Kitobni o'qish: «Мягкая тара»

Глава

Дома пахло остывшим смальцем, сырыми обоями и тем особым душком лежачего больного, который въедается в штукатурку так, что проще сжечь квартиру, чем переклеить стены.

Семён сидел на табурете, не снимая замызганной куртки из кожзама. Руки лежали на коленях – тяжелые, широкие, с въевшейся под ногти соляркой и черной смазкой ШРУС. В углу, под календарем за двенадцатый год, тикал будильник на батарейке. Раз в три минуты тонкая стрелка застревала на шестерке, дергалась, издавая сухое клик-клик, словно жук бился о донышко банки, а потом с натугой переваливала дальше.

В соседней комнате спала мать.

Точнее, лежала. После второго удара по осени она уже не вставала. Семён мыл ее губкой, ворочал, чтобы не пошли пролежни, вливал через край щербатой кружки овсяный кисель, вытирал серую пену с угла рта. Это был весь его круг: шиномонтаж у железнодорожной ветки с восьми до семи, потом магазин «Ермак», две банки крепкого «Охоты», вонючая двушка в хрущевке и гулкая тишина, в которой слышно было только хриплое, клокочущее дыхание за фанерной перегородкой.

Но сегодня мать не клокотала.

Семён прислушался. В комнате стояла тишина, но какая-то не пустая. Пустая тишина плоская. А здесь будто воздух осел, сделался плотным, сырым.