Kitobni o'qish: «Шанс его жизни»
Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова
Заместитель главного редактора: Дарья Башкова
Арт-директор: Юрий Буга
Руководитель проекта: Елена Холодова
Литературный редактор: Анна Синицына
Корректоры: Зоя Колеченко, Евгений Яблоков
Дизайнер: Денис Изотов
Верстка: Кирилл Свищёв
Фотография на обложке: Ulas&Merve / stocksy.com
Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®
Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.
Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.
© Flammarion, 2024
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026
⁂


Моей маме, самой ценной случайности в моей жизни
Сам по себе человек ничто. Он всего лишь бесконечная возможность. Но он несет бесконечную ответственность за эту возможность.
АЛЬБЕР КАМЮ. Записки бунтаря1
Марсель, 2024
Небольшая площадка в конце тупика. Двое детей сидят на земле, вытянув ноги на асфальте и прислонившись спиной к дереву. Им по восемь лет, и кажется, что они знают друг друга целую вечность. Это не удивительно: они встретились в пространстве памяти, которая обо всем забывает.
Июль только начался, но скука и жара уже донимали их. Особенно ее, Помм, для которой все всегда идет слишком медленно. Ее другу пришла в голову идея устроить эти гонки улиток. Как всегда, она быстро втянулась в игру, начала кричать для поддержки, размахивать руками, пока он не напомнил ей, что у улиток нет слуха.
– Но тогда в чем смысл? – спросила она. – Раз мы никак не можем повлиять…
Не дожидаясь его ответа, она отошла в тень и в конце концов задремала.
– Помм! Помм, смотри!
Он толкнул ее локтем, чтобы она проснулась. К «гоночной трассе» стремительно приближался дрозд. Дети со всех ног бросились туда, но птица уже ухватила за хвост одного из моллюсков и улетела с добычей в клюве.
Уперев руки в бока, Помм смотрела на оставшуюся улитку с точкой синего лака на раковине, на ту, за которую болела.
– Получается, я выиграла, – сказала она с улыбкой.
– Тебе просто повезло, – проворчал он.
– Глупости! Везения не существует.
Станислас
1
2015
Если бы он был местом, то, скорее всего, это был бы тупик.
Так он думал, слушая радиопередачу, на которую случайно наткнулся: «Если бы вы были местом, Франсуа-Ксавье Рошуар…»
Ведущий задал этот вопрос своему гостю, писателю лет сорока, который в ответ улыбнулся радиоулыбкой. Его рот произвел едва уловимый звук.
– Я был бы… Знаете, в Сиене есть площадь, Пьяцца-дель-Кампо, которая своей формой напоминает раковину большого гребешка, а наклоном – амфитеатр. Она, кстати, вдохновила на роман Мишеля…
– Конечно! Настоящий шедевр! – восторженно перебил журналист.
– Однажды летом я поехал туда с родителями, чтобы увидеть знаменитое Сиенское Палио2.
– Замечательно…
– И я верю, что я – та часть детства, которая пытается существовать в бесконечной великой Истории, в этом музее жизни, которым является наша…
Станислас закатил к небу глаза и выключил радио. Тупик. Мы все – тупики. И ничего более. А тех, кто воображает себя сиенской площадью, он просто терпеть не может.
Он припарковался перед оштукатуренным домом, стоявшим в ряду других точно таких же домов, выстроившихся как по линейке на окраине города. Его родители живут здесь с тех пор, как съехались сразу после свадьбы.
Три года назад его мать покрасила ставни в лавандовый цвет, что придало этому кубу из шлакоблоков немного провансальский вид. Станислас не знает, чего в этом жесте больше: надежды на перемены или отчаянья от жизни, проведенной на окраине. Как бы то ни было, сегодня идет дождь.
Калитка не заперта. Проходя через нее, Станислас произносит: «Это я», и нет никаких сомнений в том, что это действительно он. У Синтии и Давида лишь один ребенок. Но, как всегда, все намного сложнее, чем кажется.
Его отец носит старый спортивный костюм темно-синего цвета и комнатные тапочки, с которыми не расстается целый день. Иногда он встает, выходит за дверь и достает почту из ящика. В остальное время он сидит в своем кресле, поглаживая подлокотник. Давид и это кресло похожи на дуэт французской эстрады. Два разных существа, которые в конечном итоге сливаются воедино. Кстати, Станислас прозвал это кресло Джонатаном.
Его мать – маленькая энергичная женщина ростом около полутора метров. У нее высокие скулы, загнутые ресницы и заметные бицепсы, оставшиеся от прошлой жизни, в которой руки вечно были заняты завивкой клиенток. Сорок лет назад ее не звали Синтией. Так назывался салон-парикмахерская, который она выкупила у своей начальницы, ушедшей на пенсию. Поначалу она поправляла людей: Синтия – это не ее имя. Ее зовут Франсуаза. Но скоро сдалась. Даже муж стал называть ее Синтией.
В маленькой гостиной, как всегда, включен телевизор. «Так я обозначаю свое присутствие дома», – объясняет мать, как будто представляется ему, а отец вообще никак не реагирует. Воскресенье с родителями – это то, что ни в коем случае не ставится под вопрос. Это форма преданности, которая выдерживает все испытания. Главным образом испытание скукой.
– Курица еще не готова.
Станислас бросает украдкой взгляд на часы над духовкой, и правая бровь сама собой приподнимается от удивления. Без четверти час, а курица не готова. Эта информация сбивает его с толку, но он ничего не говорит. За свои почти сорок лет он повидал всякое. Всякое – да, но такого – никогда.
Пока обед готовится, он решает пройти в свою бывшую спальню – ту комнату, в которую он больше никогда не заходит. За двадцать лет здесь ничего не изменилось. Время ничего не щадит, за исключением комнат детей, покинувших родительский дом. Он открывает дверь, и плакат с изображением сборной Франции по футболу восемьдесят четвертого года срывается со стены и падает к его ногам. Он перешагивает через него и садится на кровать, чтобы осмотреть музей своей юности, который не интересен никому, даже ему самому.
Узор на его пододеяльнике вполне мог бы быть воспроизведен на скатерти или же на кухонном полотенце. Он говорит себе, что, пожалуй, это лучше всего описывает вырождение того, что считается хорошим вкусом. Некий оптимизм, который не знает, что его ждет впереди. Гитара прислонена к стене, а стопка кассет покрыта пылью. Его увлечение музыкой длилось неделю. Ровно столько времени ему потребовалось, чтобы понять, что он не сможет таким образом произвести впечатление на Магалли. С двумя «л». Затем были Корина через «о», Ана с одним «н» и Сандринна с двумя «н». Интересно, стоит ли делать какие-то выводы из этой тяги к нетипичной орфографии обычных имен?
Он слышит, как мать зовет его из кухни, встает, делает несколько шагов по старому ковровому покрытию и наступает на плакат, который тут же прилипает к ботинку. Он пытается отодрать его, но желтая липучка крепко держится за подошву, и бумага рвется. Тогда он и замечает, что на тыльной стороне плаката скотчем приклеена фотография девочки.
Он не думал о ней уже много лет. А ведь в юности ему казалось, что он никогда не сможет ее забыть.
2
Ее звали Сарра. С двумя «р». В первый день занятий они оба, опоздав на двадцать минут, оказались перед списком классов, вывешенным на воротах школы. Их пальцы даже на мгновение соприкоснулись, когда они нашли свои имена. Сарра Герель и Станислас Желен. 3 «С»3. Затем они шли бок о бок, не показывая вида, что торопятся, к классу, где остальные ученики уже сидели, не сводя глаз с классного руководителя. Она постучала в дверь, извинилась за то, что они оба опоздали. Она, опять же, заняла место в первом ряду, за партой, стоявшей впритык к столу месье Маршана. Станислас сел там, где смог. От его соседа сильно пахло по́том, и это послужило Станисласу назиданием о пользе пунктуальности.
Сарра была высокой, тонкой и стройной. Смуглая кожа и густые черные волосы. Плоское тело в том возрасте, кода весь мир крутится вокруг появления первых округлостей. Глаза несуществующего цвета. Золотисто-серые. Самое ценное сокровище. Она часто оставалась одна. Читала книгу на скамейке. Она редко улыбалась, убегала, как только звенел звонок, чтобы успеть на автобус. Номер пятнадцать. Станислас изучал линию, прикидывая, на какой остановке она может выходить. Но это было потом. А пока он, как и все мальчики из 3 «С», смотрел только на Мелоди, на ее белую кожу, голубые глаза, светлые волосы. И ее грудь третьего размера.
Станислас думает о Сарре и о фотографии, которую сунул в карман брюк.
– А ты в курсе, что сын Женевьевы уехал жить в Колумбию?
– Клеман?
– Жан-Батист.
– Нет, не в курсе.
– Это все-таки Колумбия, мне было бы неспокойно…
– Я не собираюсь переезжать в Колумбию, мама.
Мать громко смеется, и он задумывается: смеялась бы она так, если бы ей не приходилось в течение сорока лет перекрывать шум фена?
– Я знаю, дорогой.
Она отложила столовые приборы и взяла сына за руку. Медленно наклонив голову набок, она улыбнулась.
– Я даже не помню, когда ты в последний раз уезжал из города.
Целуя ее на прощание, Станислас делает глубокий вдох. Несмотря на то что она уже много лет не работает, от матери до сих пор пахнет лаком для волос, перекисью водорода и косметическими средствами. Этот запах напоминает ему о детстве, которое прошло в салоне красоты, узком, как коридор, зажатом между табачной лавкой и прачечной. Он слушал разговоры женщин, их доверительные беседы – тогда не принято было ходить по психологам. Нужно было продержаться от укладки до укладки.
«Красота – это наша тюрьма и наша свобода одновременно», – сказала ему однажды Синтия. Он не нашелся что ответить. Вечером, придя домой, он заперся в ванной и долго смотрел на себя в зеркало. Ему вдруг показалось, что быть мальчиком – ужасная трагедия. Мужчины таковы, каковы они есть. Ничего не поделаешь, сказал он тогда своему отражению, а затем повторил это своей матери. Мать посчитала его не по годам развитым юным философом.
Мужчины таковы, каковы они есть. Но, возможно, в конце концов это открытие его успокоило. Можно прожить любую жизнь, какую захочешь, имея на то веское оправдание.
3
Он толкает дверь своей пустой квартиры. Раньше собака встречала его прыжками, но она умерла три месяца назад, и Станислас решил, что мертвых не заменяют. Поэтому он завел себе золотую рыбку, которую из желания быть верным действительности назвал Оранж. Ключи он кладет в миску для мелких карманных вещей. Это предмет, на который он всегда обращает внимание, когда приходит к людям в гости. Место для хранения интересует его не меньше, чем его содержимое. Под его обманчивой небрежностью всегда скрывается послание, которое нужно передать. С тех пор как он это понял, это стало его способом узнавать других людей. Тех, кто привез «вещицу» с другого конца света, тех, кто нашел красивое блюдо на блошином рынке, или тех, кто пустил в дело старую миску, которую с таким же успехом можно было бы использовать для завтрака.
Он достал фотографию Сарры и несколько секунд рассматривал ее, а потом прикрепил магнитом к дверце холодильника. Он вдруг почувствовал себя смешным из-за меланхолии, которая нахлынула на него и которую он пытался продлить как можно дольше. Сарра была его единственной любовью. И случилась она более двадцати лет назад. С тех пор он встречался с женщинами, проводил с ними время, но никогда не вступал в серьезные отношения. Именно поэтому все они в конце концов уходили от него. Ему было все равно. Станислас испытывал ощущения, а не чувства.
В конце концов он взял фотографию и сунул ее в бумажник.
Скоро ему исполнится сорок, и, хотя он утверждал обратное, этот факт его беспокоил. Конечно, имело значение и то, что он находится в середине своей жизни, но он уже давно понял, что настоящее – это автобус, который проезжает мимо нас не останавливаясь. Нет, здесь было что-то другое. Слова, давным-давно брошенные незнакомкой и подкатившиеся прямо к его ногам на сороковом году жизни.
4
Когда ему было восемь лет, Станислас вместе с матерью отправился к гадалке. Синтия посещала ее регулярно, что ни для кого не было секретом. Но обычно она старалась ходить туда одна. Это было ее законное время для себя, как она говорила. «А куда прикажете мне идти? Я же не пойду в парикмахерскую!» Отец лишь пожимал плечами.
На этот раз ей пришлось взять сына с собой.
Станислас сидел в углу украшенного гирляндой автодома, стоявшего на парковке торгового центра. Мать сначала хотела оставить его дожидаться снаружи, но потом передумала. Вот уже несколько месяцев, как история с похищением и убийством мальчика Грегори свела на нет частную жизнь матерей. Слова «неизвестно, что может случиться» разрушили целый мир привычек.
Помнится, он подумал, что эта женщина не похожа на гадалку, но, с другой стороны, он впервые видел гадалку. Он просто достал из кармана пальто кубик Рубика и постарался стать незаметным.
Когда сеанс закончился, гадалка, стоя на железных ступеньках, соединяющих фургон с асфальтом, задала вопрос матери:
– Вы уже рассказали ему?
– Нет еще. Ему только семь лет.
– А пора бы. Не то скоро это превратится в семейную тайну.
– Да… вы правы.
Гадалка несколько секунд наблюдала за Станисласом, а затем заявила:
– В сорок лет его жизнь изменится.
– К лучшему или к худшему? – забеспокоилась Синтия.
– Если я скажу вам, это может изменить ход событий. Наша судьба определена, но мы вольны выбирать путь.
⁂
Вернувшись домой, Синтия усадила его за кухонный стол. Он помнит звук часов, гул холодильника и биение сердца матери, отдающееся у него в груди.
– Есть кое-что, что я должна тебе сказать, что я хочу тебе сказать, – поправила она себя. – Я предпочла бы дождаться лучшего момента, но кто его знает, когда он наступит, этот момент… Ясно одно: я так долго ждала только потому, что не хотела тебя расстраивать. И еще, ты должен знать, что мне было очень больно.
Она водила ладонью по столу, разглаживала скатерть, ловила кончиком указательного пальца невидимые крошки.
– Мне было очень грустно, грустно, как…
Ее взгляд упал на корзинку с фруктами.
– …как банану.
Она схватила один банан и поднесла его к лицу, изобразив перевернутую улыбку.
– До твоего рождения у нас с твоим папой был еще один мальчик. Он родился и… сразу… умер.
Она затаила дыхание, но Станислас ничего не сказал.
– Сепсис, инфекция, – продолжила она. – Все произошло очень быстро. Он был, а потом его не стало. За одни сутки. Твой отец только успел зарегистрировать его рождение в мэрии.
Она встала, сделала несколько шагов по кухне и снова села.
– А три месяца спустя я снова забеременела. Тобой. Я до смерти боялась, но в кои-то веки твой отец не сомневался. Ты родился, и ему пришла в голову эта идея. В память о малыше… В то время так часто делали. То есть раньше, давно. Я не думала об этом. Я просто была счастлива, что ты есть, что ты здоров, и мне было наплевать на все остальное.
Она замолчала. Станислас поднял голову и уставился на нее, нахмурив брови.
– Я не понимаю, мама.
– Тот мальчик, твой старший брат. Его тоже звали Станислас.
Он почувствовал, как что-то внутри него разбилось. Звук посуды, которую берут двумя руками и изо всех сил бросают на пол.
С тех пор он больше не ел бананов.
⁂
Станисласу никогда не нравилось его имя. Оно казалось ему слишком оригинальным, слишком пафосным, слишком славянским. Он бы предпочел быть Себастьяном, как половина его одноклассников в средней школе, но родители назвали его Станисласом, бросая вызов французскому языку. Неудобная оригинальность, которая, впрочем, не оправдала себя: все звали его Стан.
Но с того дня он возненавидел свое имя, чувствуя себя за это виноватым. Он ненавидел тот факт, что это имя, которое он всегда находил слишком «уникальным», на самом деле таковым не являлось.
5
По вечерам Станислас часто встречается с Лораном в баре по соседству. Лорана зовут, как его собственного отца. Все свое детство он через раз поднимал голову напрасно. Они работают со Станисласом в одном банке, и они почти одного возраста. Но Лоран женат, и у него двое детей, мальчик и девочка, а еще у него кокер-спаниель по кличке Лаки, что по-английски значит «везунчик». Такая же кличка у более чем тридцати четырех тысяч животных, родившихся в том же году, что и Лоранов Лаки. Станислас уже не помнил, где ему попалась эта статистика, но она произвела на него впечатление. Несмотря на бесконечное число возможных вариантов, пять процентов собак в том году были названы «везунчиками».
Лоран изменяет жене, и это не является секретом ни для кого, кроме самой Валери. Станислас долго думал, стоит ли ему продолжать отделять Лорана-друга от Лорана-мужа, особенно когда его приглашали на семейный ужин. Но порвать с тем, кто с годами стал его лучшим другом, для него было невозможно. Вместо этого он установил правило: Лоран должен был рассказывать о своих похождениях в прошедшем времени, как будто это дела минувших дней. Согласование времен как согласие между ним и его чистой совестью, которое устраивало всех.
Итак, этим вечером оба приятеля сидят в баре. Они заказали пиво и пьют, время от времени поглядывая на футбольный матч, который без звука показывают на одном из телевизионных экранов. Станислас достает фотографию Сарры и кладет ее на стол. Глаза Лорана расширяются.
– Ты что, серьезно, Стан? Ей же лет пятнадцать, совсем девчонка.
– Это девочка из моего класса, я нашел эту фотографию в доме родителей.
– И что?
– И ничего.
– Ладно.
Лоран берет фотографию и, сделав глоток пива, долго смотрит на нее.
– Вообще-то не ахти.
Станислас ничего не отвечает. Он привык не показывать своих чувств, особенно когда его действительно что-то трогает.
– И каков план? Ты хочешь найти ее?
– Пока не знаю.
– Как ее зовут?
– Герель. Сарра Герель.
Лоран достает телефон и начинает судорожно набирать текст.
– Что ты делаешь?
– Ищу в интернете. Это она? – спрашивает он, показывая Станисласу фотографию неизвестной девушки.
– Нет.
– А это?
– Тоже нет.
– Короче, я ее не нахожу. Наверное, она вышла замуж и сменила фамилию. Но, честно говоря, она была так себе.
Лоран делает еще один глоток пива и поворачивается к телевизору.
– Я познакомился с девушкой в приложении для знакомств. Я имею в виду давно. Очень, очень давно.
В глазах Лорана загорается огонек, по лицу расплывается улыбка.
– Ты только посмотри, – говорит он, протягивая свой телефон. – Прямо истребитель. Ну или… бомбардировщик времен Второй мировой.
Станислас полистал фотографии. Позы девушки были весьма недвусмысленными. Губы уточкой, спина выгнута, руки под подбородком, всегда один и тот же профиль повернут к камере. Он читает описание: «Жюстина. 31 год. Люблю бегать и обожаю кошек. Могу приготовить каннеллони». Он смотрит на Лорана.
– Что? – говорит тот, пожимая плечами. – Я люблю каннеллони.
Станислас подождал, пока его друг свернет за угол, и схватил свой телефон. Набрал в строке поиска Сарру с двумя «р», Герель с одним «р» и с одним «л». На экране появился результат. Он сразу же ее узнал. Она не очень изменилась, у нее все тот же строгий взгляд, но он знает: просто она так смотрит на жизнь, строго. Она уже год работает в дижонском университете, и эта информация его удивила; значит, она тоже живет здесь. Преподает социальные науки.
Он чувствует, как в груди нарастает тяжесть, одновременно мимолетная и непреходящая, и понимает, что у него намечаются проблемы: в одном предложении он использует слово и его противоположность.
6
Три дня спустя он проснулся ночью без видимых причин. Будильник на прикроватной тумбочке показывал 3:21. Ему не потребовалось и секунды, чтобы осознать время. Цифры показались ему обратным отсчетом.
С тех пор как он стал взрослым, Станислас никогда не просыпался по ночам. Ни сам по себе, ни по внешним причинам. Он спит этим тяжелым, свинцовым сном уже много лет. Его тело совершенно бесшумно, неподвижно. Он просыпается в том же положении, в каком засыпал. Как будто его ночи длятся всего секунду.
Но не в эту ночь.
Он встает и выглядывает в окно. Он настолько не привык к ночному пробуждению, что пытается найти ему объяснение. Но на улице никого нет, все тихо. Он наливает стакан воды, выпивает его залпом и возвращается в постель. Лежит с широко открытыми глазами и теряется в черноте ночи, как в бесконечности. Внезапно комната освещается и тут же снова погружается во тьму. Он дотрагивается пальцем до экрана своего смартфона и видит, что на нем появилось два уведомления. Оба они пришли от контактов профессиональной социальной сети, в которой он наспех заполнил профиль несколько лет назад.
Последнее уведомление отображается в первую очередь.
Надеюсь, ты в порядке. Напиши.
Подпись: Сарра.
7
С тех пор как он помнит себя, Станислас всегда считал. Слова в предложениях, людей в комнатах, ступеньки на лестницах, секунды тишины. Он полюбил числа с того самого дня, как возненавидел слова. Это было в первом классе начальной школы, и учительница попросила их придумать рифму к своему имени. Когда подошла его очередь, он не смог придумать ничего лучше, чем «матрас». Тогда один из учеников спросил: «А как насчет свинопаса?» Весь класс засмеялся, а он подумал, что это довольно наглое замечание. Но ничего не сказал, потому что мама научила его вежливости.
Позже он обнаружил, что слова часто бывают неустойчивыми, изменчивыми, двусмысленными. Они могут иметь разные значения, разное написание и иногда даже означать прямо противоположное тому, что можно было бы предположить. В то время как цифры не причиняют вреда.
Так он размышлял еще несколько минут, пока не обнаружил второе сообщение от Сарры. То, которое пришло за несколько секунд до ее «Надеюсь, ты в порядке» и в котором была фотография газетной вырезки. Маленькая вставка в несколько строк, от которых у него по спине пробежали мурашки.
С прискорбием сообщаем о смерти
месье Станисласа Желена,
скончавшегося 23 сентября 2015 года в возрасте 39 лет.
Прощание пройдет
в кафедральном соборе Святого Венигна в Дижоне,
в среду 27 сентября, в 14:30.
Похороны состоятся на кладбище Дижона
в узком кругу семьи.
Слова захватывают и буквально расплющивают нас, подумал он. Но иногда и числа тоже.
8
Станислас нарезает круги по квартире. Точнее, квадраты. Сто шагов. На самом деле он считает до ста, а потом начинает снова. Он не знает, сколько раз это проделал, когда наконец останавливается, чтобы собраться с мыслями.
То, что эта девушка связалась с ним всего через несколько дней после того, как он нашел ее фотографию в доме родителей, – это одно. Но то, что второй раз он узнает о смерти человека с точно таким же именем, как у него, жившем в том же городе и почти его ровеснике… Станислас никогда не думал, что однажды произнесет эту фразу. Но он был потрясен.
Он схватил телефон и отправил Сарре сообщение: Я жив.
Он ответил быстро, не раздумывая. Он буквально жив, и именно это он хотел сказать, но теперь он чувствует себя глупо. Хочется удалить сообщение, начать заново, написать что-нибудь менее высокопарное. Но уже нельзя. Поэтому он несколько раз перечитывает эту реплику из американского фильма, в надежде, что она со временем немного сгладится.
Но уже приходит ответ: Что ж, тем лучше.
Станислас замирает на несколько долгих секунд. Его тело кажется тяжелым как камень, но ему удается дотащить себя до кровати, где он засыпает, повторяя следующий диалог:
– Я жив.
– Что ж, тем лучше.
9
Его мать была парикмахером, а отец «неудачником». Так тот назвал себя однажды вечером, когда они вместе смотрели телевизор. Станислас был не вполне уверен, что отец говорит именно с ним, тем более что произнес он это именно так, не отрывая глаз от женщины на экране, которая только что повернула разноцветное колесо удачи и чей белый шарик остановился на миллионе франков. «Сто миллионов сантимов», – прокричал ведущий Филипп Ризоли, подбрасывая в воздух микрофон.
Затем отец встал и пошел прокатиться на машине. Потому что помимо того, что он был неудачником, у Давида была профессия. Он был водителем такси.
Мать заглянула в гостиную и пожала плечами.
– Как он собирается выиграть? Он же никогда не играет.
В тридцать девять лет у отца случился сердечный приступ. Вместо того чтобы заняться спортом, он начал вышивать крестиком, и до сих пор никто не может понять хода его мыслей. Он стал таксистом, который вышивает крестиком, и фантастические слухи о нем разнеслись по всему городу. В конце концов он повесил один из вышитых им холстов на приборную панель.
Вероятно, именно тогда отношения его родителей перешли от супружества к сожительству. Тело матери все дальше огибало тело отца, и Станислас наблюдал за этими новыми траекториями, как зритель на велодроме. Однажды он услышал, как Синтия шепчет кому-то по телефону:
– Я его не выношу. Жду, чтобы он ушел, даже когда его здесь нет.
Он не знает, почему думает сейчас об этом. О своем отце, о его зыбком взгляде, когда матери не было дома и они сидели лицом к лицу за обеденным столом. Они никогда не знали, что сказать друг другу, и ни один из них не делал попыток ответить что-то более содержательное, чем «да» или «нет».
Возможно, смерть его полного тезки что-то в нем пробудила. Возможно, вопросы, которые он старался похоронить глубоко в себе, поднимаются на поверхность. Как в пруду, который рано или поздно выталкивает на поверхность все, что в нем скрыто. С тех пор как Станисласу исполнилось восемь лет, он задавался вопросом, не думает ли его отец каждый раз, когда смотрит на него, о другом своем сыне. О том, кто мог бы оправдать все его ожидания. О том, кто не позволил бы ему стать неудачником.
10
1992–1993
Сарра была не в его вкусе, и, по правде говоря, так было всегда. Он влюбился в нее нечаянно, как спотыкаются о ступеньку лестницы, по которой ходят каждый день. Он где-то читал, что несчастные случаи чаще всего происходят на привычных маршрутах, так оно и случилось. Проучившись с ней три года в одном классе, Станислас «споткнулся» о Сарру на вечеринке, на которую сначала даже не собирался идти.
Он пошел открывать дверь, а там была она, скрытая за букетом гортензий, которые, должно быть, только что нарвала в городском парке.
– Это для твоей мамы, – сказала она, протягивая букет.
Станислас пробормотал, что это не его дом, но она была уже далеко в гостиной и ничего не слышала. В тот вечер он ее больше не видел, поглощенный вечеринкой, которая вышла из-под контроля, как все вечеринки, организованные без разрешения. Но когда он уже собирался уходить, он увидел, что она стоит перед книжным шкафом, задумчиво положив палец на подбородок.
– Поможешь мне? – спросила она, не отрываясь от книжных полок.
– Чем?
– Говорят, что те, у кого в библиотеке есть одновременно Библия, «Парфюмер» Зюскинда, «Превращение» Кафки и «Шум и ярость» Фолкнера, – потенциальные серийные убийцы.
У него вырвался смешок, но серьезное выражение лица Сарры тут же остановило его. Темный взгляд, исходящий из глубины ее глаз, не нуждался в нахмуренных бровях. Спустя годы он все еще помнил его.
Станислас принялся помогать ей. После нескольких минут поисков им пришлось признать, что родители Гийома вне подозрений.
– И тем не менее. Я думаю, не стоит доверять людям, имеющих так много книг, которые, кажется, никогда не открывали.
Они вместе ушли с вечеринки и молча шли бок о бок до перекрестка. Затем она произнесла тираду, которая возникла непонятно откуда, и, вероятно, именно тогда началось его падение:
– Есть одна вещь, которая не дает мне покоя и о которой я часто думаю. Среди всех дней в году, среди всех этих дат, через которые мы проходим, есть одна, которую мы проживаем, не зная по своей наивности, что через пять, десять или более лет это будет дата нашей смерти. Что однажды она будет написана рядом с датой нашего рождения, что она закроет скобку. Завершит историю нашей жизни. А мы ничего об этом не знаем. В течение многих лет этот день будет для нас лишь одним из многих. День, когда мы, возможно, ходили и извинялись по поводу и без повода. Или день, когда мы были невероятно счастливы. И вдруг он становится роковым днем нашей жизни.
Станислас прекрасно помнил. Это было двадцать девятое октября. Ему очень хотелось ее поцеловать. Но ему не хватило времени. По крайней мере, он бы так сказал, если бы его спросили. На самом деле ему просто не хватило смелости.
– Назови число от нуля до десяти.
– Семь.
– Пошли обратно.
– Что? Зачем?
– Мы возвращаемся к Боссару.
– Почему? Потому что я сказал «семь»?
Сарра уже направилась в сторону дома, в котором они находились полчаса назад. Это был огромный, помпезный особняк в стиле восемнадцатого века, но построенный в конце восьмидесятых годов. Сарре стало интересно, кричат ли родители Гийома: «Здесь вам не Версаль!», когда их дети забывают выключить свет. Наверное, нет, потому что самолюбие для них должно быть важнее, чем счет за электричество.
Сад размером с футбольное поле был огорожен деревянным забором, через который Сарра перемахнула в считаные секунды. Оказавшись на другой стороне, она спросила Станисласа, чего он ждет. Тот нехотя полез на забор и рухнул всем своим весом на землю, чуть не раздавив куст гортензии. Изрядно оборванной гортензии. Сарра пожала плечами.
– Они все равно не продержались бы больше недели. Ну что, пошли?
Она повела его в глубину сада, к большому вольеру, спрятанному среди деревьев.
– Да уж, на электричестве здесь явно не экономят.
Она несколько секунд смотрела на него с изумлением, а потом повернулась к вольеру.
– Они спят, но я не думаю, что они будут возражать.
– Подожди, что ты собираешься делать?
– Мне не очень нравится, когда под свитером задираются рукава. А еще я не люблю свеклу. Но что касается птиц в клетке, пусть мне кто-нибудь объяснит, кому вообще могла прийти в голову такая глупость. Думаю, именно тогда человечество споткнулось и покатилось. С тех пор мы так и катимся под откос, но началось все с этого, с птиц за решеткой. Это точно.
Дверь вольера была заперта на замок. Сарра покрутила его туда-сюда, пытаясь сорвать, но в итоге лишь тяжело вздохнула.
– Думаю, ключ должен быть где-то здесь, – сказал он.
– Откуда ты знаешь?
– Я не знаю, но думаю, что кто-то приходит кормить их каждый день. А мадам Броссар, похоже, слишком любит бежевый цвет, чтобы позволить садовнику в грязных сапогах каждый день ходить в дом за ключом.
– Неглупо, – одобрила она.
Она подняла несколько вазочек, передвинула тачку, уронила несколько леек, и тут Станислас услышал ее возглас: «Нашла». По вольеру пронесся шорох крыльев и перьев.
Дальше все происходило очень быстро. Открылся висячий замок, Сарра внутри вольера разговаривала с птицами: «Не волнуйтесь, у меня есть план». Птицы, похоже, не поняли плана, и Сарра начала бегать то в одну сторону, то в другую, словно пыталась увести стадо с горного пастбища, а потом произошло своего рода чудо. В дверь вылетела первая птица, затем вторая, и вскоре в небе кружилось целое облако, а Сарра смеялось тем смехом, который до сих пор, двадцать лет спустя, отдается в его ушах.
Сарра закрыла замок и положила ключ на место. Она улыбнулась, а затем мигающий синий свет поочередно осветил фасады соседних домов, и ее улыбка исчезла. Приехала полиция, и музыка прекратилась. Почти все на вечеринке были младше восемнадцати, лишь некоторые едва переступили эту возрастную черту. «Моя мама убила бы меня и за меньшее», – сказала Сарра и одним движением перемахнула через забор на законную сторону. Они побежали, больше для того, чтобы выплеснуть адреналин, чем по реальной необходимости. Станислас почувствовал, как прохладный ночной воздух обжигает его легкие. В ту ночь ему казалось, что он дышит за двоих.
Он никогда не чувствовал себя таким живым.
11
2015
Станислас открывает переписку с Саррой на своем телефоне, перечитывает ее последнюю фразу и пишет:
Выбери число от нуля до десяти.
Ответ приходит незамедлительно: Семь.
12
Станислас пришел первым. Он всегда приходит первым, с тех пор как узнал, что был вторым. Попытка изменить порядок вещей, даже если он единственный, кто осознает эту тонкость. Сарра приходит через десять минут. Она не изменилась. То есть изменилась, и довольно сильно, но он знает, что узнал бы ее и со спины. Он всегда находил в ней что-то уникальное и считал своим преимуществом видеть то, чего другие никогда не замечали.
Она садится, кладет руки на стол.
– Обычно я не читаю сообщений о смерти, – заявляет она.
– Возможно. Но, очевидно, у меня не получится умереть незаметно.
Он замечает в ее взгляде то, что она всегда пыталась скрыть под маской самоуверенности: юмор, утонченность и уязвимость. Она кивает и поднимает руку, подзывая официанта.
Она задает Станисласу несколько вопросов: женат ли он, есть ли у него дети. Тот отвечает, что нет.
– Ну а ты как, замужем?
– Нет, – говорит она и кивает в сторону бара. – Нет, я хочу иногда делать ошибки и чтобы никто мне на них не указывал, – добавляет она, пристально глядя на него.
Прежде чем Станислас успел что-то сказать, подошел официант. Через минуту он поставил на стол два бокала – с белым вином и с красным. Станислас сделал глоток, заметив про себя, что у алкоголя есть свои часы. Утром пить нельзя, но в обед – пожалуйста, после обеда опять нельзя, но можно после пяти часов, разрешено также вечером, ночью и даже утром, если вы не ложились спать. А если ложились, то нет. Утром никак нельзя.
– Странно, наверное, узнать о смерти полного тезки, да?
Она продолжила, не дав ему времени ответить.
– Я имею в виду нашего ровесника. Конечно, глупо так думать, но невозможно не задаваться вопросом: «Почему он, а не я? Какой была его жизнь? Какой выбор привел его к этому концу?» Ну, я не знаю, мне так кажется, – прибавила она.
– Ты ведь помнишь мою историю, да? Ты была единственной, кому я тогда об этом рассказал.
Она кивнула.
– Мне было лет десять, – продолжил Станислас, – когда я спросил свою тетю: «Почему я?» И по сей день я помню каждое слово ее ответа: «До твоего отца у матери был другой мужчина. Она должна была выйти за него замуж, но он погиб. Упал с высоты нескольких метров при попытке взобраться на гору. Так что почему ты – да, это хороший вопрос. Но на самом деле – почему мы все?»
Сарра ничего не говорит, просто сводит брови, как она всегда делала. Не поддающееся определению выражение лица, где-то между размышлением и бунтом.
– А ты знаешь, откуда взялось слово «шанс»? – спрашивает она и не дожидается ответа. – Оно происходит от латинского cadere – «падать». Общий корень с французским словом chute – «падение».
Она делает последний глоток вина, ставит бокал на стол и встает.
– Я всегда считала, что ты слишком легко миришься с обстоятельствами.
13
Станислас идет домой. По дороге он хочет пнуть мусорные баки, но вместо этого послушно переставляет ноги и идет вперед. Отец все детство повторял ему: «иди вперед», и эта мысль напоминает Станисласу о том, как постарел этот человек. Как тает авторитет отцов вместе с их физическим превосходством.
Он останавливается из духа противоречия. Возвращается на несколько шагов назад, передумывает. Снова идет вперед. Он вспоминает встречу с Саррой. Ему кажется, что пережитое разочарование сродни тому, что бывает, когда возвращаешься в места своего детства, а там вместо школы стоит супермаркет.
Как бы ему хотелось на самом деле так думать!
Сарра осталась верной себе. Она не говорила чего-нибудь только ради того, чтобы понравиться другим. Она высказывала то, что думает, но не так, как те люди, которые путают откровенность с грубостью. Она была извилистой дорогой, опасной, но честной. Нужно было сосредоточиться, чтобы избежать худшего, но эта дорога всегда была такой. Она не менялась. Не обманывала.
Станислас продолжает идти, пока под ноги ему не попадается пустая банка из-под пива, в десятке метров от мусорного бака. Он загадывает: «Если я смогу одним ударом закинуть эту банку в бак, я позвоню Сарре».
Он делает два шага в сторону и пару шагов назад, как это делают игроки в регби. Несколько секунд он не отрывает взгляда от цели, а затем срывается с места и бьет тыльной стороной ноги по банке. Та отлетает и приземляется на край мусорного бака. Она больше не двигается. Лежит горизонтально на боку, в том странном равновесии, которое не может быть окончательным. Наполовину снаружи, наполовину внутри.
Станислас ждет. Что-то должно произойти. Так или иначе, она упадет, она не может оставаться в таком положении.
Но она лежит неподвижно. Как будто бросает вызов законам природы.
Он остается наедине со сплющенной банкой, рассматривая ее со всех сторон, пока кружит вокруг мусорного бака. Если бы его кто-нибудь увидел, он, наверное, принял бы Станисласа за сумасшедшего.
Он никогда не верил в Бога, но сейчас говорит себе, что, возможно, Бог не выносит равновесия. Кончиком пальца Станислас толкает банку, и она падает в помойку.
14
Среда, 27 сентября, 14:30, кафедральный собор Святого Венигна, – пишет он и нажимает «отправить». Станислас уже собирается убрать телефон в карман, но передумывает и добавляет: Не приходи в своем оранжевом пончо. Этими словами он надеется разрядить обстановку.
Во втором классе4, в день общего фотографирования, Сарра пришла в оранжевом шерстяном пончо. Слишком большое, не по фигуре и не по моде, это одеяние вызвало массу насмешек. Похоже, она сама его не выдерживала: на шее возле выреза появились красные пятна. Но она не обращала внимания на насмешки, держала голову поднятой и сохраняла высокомерный вид, который парадоксальным образом полностью выражал саму ее суть и в то же время совсем ей не подходил. Она стала надевать пончо каждый день.
И сняла только тогда, когда никто уже ничего не мог добавить.
Она не ответила на его сообщение, но в 14:30 стояла на ступеньках собора, одетая в строгий, но элегантный черный костюм, в солнечных очках и шляпе поверх стянутых в пучок волос. Она была неузнаваема, и эта мысль заставила Станисласа улыбнуться. Чтобы узнать ее, нужно было действительно знать ее. Даже в детстве она была сплошным противоречием. Неописуемая и потому неуловимая.
Сарра кивает, здороваясь с незнакомыми людьми, когда направляется к Станисласу. Она точно знает, где он находится, хотя ни разу не встретилась с ним взглядом.
– Дождемся, пока все войдут внутрь? – спрашивает она, подавая ему согнутую в локте руку, как будто собралась помочь старушке перейти улицу.
Станислас думает, что хотя она не надела свое пончо, но вид у нее все равно такой, словно она говорит всем: «Что не так?» Он берет ее под руку, и они медленно продвигаются вперед, вслед за другими скорбящими.
– Где мы с ним познакомились? – шепчет он.
– В лицее.
– В каком?
– Имени Шарля де Голля. Я выяснила.
Перед самым входом в церковь она прошептала ему на ухо:
– Не волнуйся, я всегда очень хорошо играла в игру «Семь семей»5. Умею отгадывать, кто есть кто.
Именно в эту секунду Станислас задал себе вопрос, какого черта он тут делает.
15
Они сидят в глубине нефа, в последнем ряду, выпрямив спины и уставившись перед собой неподвижным взглядом. Чуть ранее Станислас открыл траурный буклет, лежавший на скамье. Он увидел фотографию того, другого Станисласа Желена, который был на него совсем не похож, и почувствовал что-то вроде облегчения. Зато дата его рождения настораживала. Между ними ровно месяц разницы. Он никак не мог отделаться от абсурдной мысли, засевшей у него в голове: неужели ему осталось жить всего один месяц?
Он протягивает буклет Сарре, и та кивает. Она шепчет: «Похож на тебя» – и поворачивается в сторону хоров.
Церемония вполне классическая, но участники молодые, а значит, их много. Печаль на этих гладких молодых лицах делает все происходящее еще более тяжким. Разные оттенки волос. Пары, идущие под руку. Глаза встречаются и понимают друг друга без слов. Станислас злится на себя за то, что он здесь, за то, что вторгся в чужое горе. Больше всего он винит себя в том, что он зритель, который ничего не чувствует. Он собирается встать и уйти, но Сарра, словно прочитав его мысли, кладет руку ему на колено.
– Подумай о своей бабушке.
И Станислас думает о ее картофельной запеканке. Наверное, ему в голову могло бы прийти что-нибудь получше, если бы не эта рука, на долю секунды коснувшаяся его колена.
Каждый раз, когда кто-нибудь поднимается на кафедру, чтобы произнести прощальную речь, Сарра объявляет его предполагаемое родство с умершим. Она говорит: «мать», «отец», «брат», «лучший друг… э-э-э, нет, скорее двоюродный брат». Она почти не сомневается, говорит, что это все равно мало что меняет, и продолжает. Она анализирует ситуацию хладнокровно и прагматично. В какой-то момент она поворачивается к Станисласу и, словно понимая, что начинает пугать его, заявляет:
– У меня докторская степень по социологии. Я долго изучала людей.
Затем она прибавляет:
– К тому же я много, очень много играла в игру «Семь семей».
Внезапно встает женщина, и на этот раз Сарра ничего не говорит. Каблуки женщины стучат по каменным плитам и эхом отзываются в огромном здании, наполненном тишиной и скорбью. Она занимает место за кафедрой и порывистым движением разглаживает стопку мятых листов. Потом она делает глубокий вдох, резко выдыхает, как человек, который собирается прыгнуть с обрыва, и начинает говорить.
– Я хотела что-нибудь написать… Стан, наверное, посмеялся бы надо мной. Мне никогда не удавалось написать ни строчки. Он писал за меня сочинения, а я делала за него домашние задания по математике в лицее.
Она останавливается, делает небольшую паузу, переводит дыхание.
– Согласитесь, надо быть полным нулем в математике, чтобы умереть еще до того, как тебе исполнилось сорок лет.
Ее голос срывается, а глаза теряются среди росписей на потолке нефа.
– Умереть от сердечного приступа, когда у тебя такое сильное сердце, сердце, которое так любит биться и становится больше с каждой новой встречей, нет, тут что-то не так с расчетами, Стан. Надо было заставить тебя хорошенько потрудиться над этими вероятностями. Ты бы сам увидел, что у тебя ничего не сходится. То, что, вопреки всякой логике, выпало тебе, должно было случиться с кем-то другим. Простите, я не это хотела сказать… я… мне не хватает слов, чтобы описать боль, которую я чувствую сегодня, и мои мысли, конечно же, с Эмили. Она решила не приходить сегодня, и я полностью понимаю ее, учитывая ее положение. Мы всегда будем рядом с ней и с ее малышом, который появится на свет в ближайшие недели.
Станислас поворачивается к Сарре, чтобы убедиться, что она услышала то же самое, что и он. Но она, кажется, отсутствует, погрузившись в разговор, который ведется на скамье прямо перед ней. Мужчина только что произнес несколько слов на ухо своей спутнице. Это был шепот, чтобы никто другой не услышал, но Сарра все равно уловила его: «По правде говоря, он не хотел этого ребенка. Это она настояла».
16
Они не последовали за процессией на кладбище. Сели на террасе ресторана. Она заказала два кофе, – тебе американо, правильно? – и Станислас кивнул, немного удивленный. Они никогда не пили кофе вместе.
Она объясняет, что в жизни нет волшебства, есть только информация, которую нужно уметь считывать. Бóльшую часть ее можно найти на лицах людей, в интонации их голоса, ритме дыхания, в напряженности взгляда. Также нужно учитывать манеру одеваться, жесты, слова, которые они используют, акцент. Она всегда чувствовала такие вещи. Уже в школе она могла определить, кому накануне подарили велосипед, а у кого бабушку только что положили в больницу. Это едва заметно, и она могла бы не обращать на это внимания. Но она ничего не могла с собой поделать, ей нравилось выигрывать, и она заметила, что именно наблюдательность часто приводит к победе.
– Знаменитая игра в «Семь семей», – бросает он насмешливо.
– Именно. Когда просишь у кого-то карту из семьи кроликов, а у него нет ни одного кролика… Понимаешь?
– Э-э-э… да.
– Сначала на долю секунды возникает непонимание, а потом человек осознает, что его реальность – это вовсе не реальность.
Она замолкает и молча помешивает кофе.
– В жизни нужно уметь отличать тех, у кого есть карты кроличьей семьи, от тех, у кого их нет.
Станислас неожиданно для себя разражается громким смехом.
– Это и есть твоя философия жизни?
– Нет, моя философия жизни заключается в том, чтобы вообще не иметь никаких карт.
Она ставит свою пустую чашку на стол.
– Ну что, пошли?
– Куда?
– К твоему тезке.
– К кому?!
– Сейчас все у его родителей. Там организовали поминальный обед. Они живут на улице Луи Брайля. Я слышала, как его мать говорила об этом.
– А у него какой адрес?
– На другом конце города.
– Как ты узнала?
– Я прислушивалась.
Он смотрит на нее несколько секунд, она не отводит глаз и не моргает.
– Врешь.
Он сам не знает, почему так сказал. На самом деле он так не думает, по крайней мере не знает, он просто не задавал себе этот вопрос. Это слово само вырвалось наружу. Он не контролирует того, что происходит, того, что он слышит, и того, что влияет на него помимо его воли. Ему всегда нравилось вычислять вероятность. Неужели это и спасало его? Все это время? Возможно. Но до каких пор? Он понятия не имеет. Как и не имеет понятия, лжет ли Сарра. Сначала она никак не реагирует, потом ее бровь приподнимается, а на правой щеке появляется ямочка. Она глубоко вздыхает.
– Я вспомнила парочку грабителей, которые несколько лет назад попали в заголовки газет. Они орудовали во время похорон. Читали некрологи, а потом искали в телефонной книге адрес умершего. Они были уверены, что в это время никто не явится к нему домой.
Он хочет что-то сказать, но она прерывает его.
– Я знала, что, если скажу это тебе, ты не согласишься.
– Я и не соглашаюсь.
– Ну вот.
Сарра делает небольшую паузу и продолжает.
– Мы не собираемся ничего брать или трогать. Мы просто посмотрим.
– Но зачем тебе это?
– Ты знаешь Шарля Пеги?
– Нет.
– Шарль Пеги сказал: «Сорок лет – ужасный возраст. Это возраст, когда мы становимся теми, кто мы есть».
Она не дает ему времени на ответ, просто встает и уходит.
17
Старенький «Твинго» цвета зеленого яблока припаркован в нескольких метрах, одним колесом на тротуаре, а бампером вплотную к знаку «Стоянка запрещена». На правой дверце вмятина, с обеих сторон кузова видны следы повреждений. Засунув руки в карманы, Станислас изучает общее состояние автомобиля.
– Я перестала пользоваться стоянками, – говорит она, вытаскивая штрафную квитанцию из-под щетки дворника. – Мне надоели протоколы, вранье и споры, которые всегда заканчиваются разделением ответственности. Я не люблю делить ответственность.
Центральный замок не работает, поэтому Сарра открывает переднюю дверь ключом, садится на место водителя и тянется через весь салон, чтобы открыть дверь Станисласу изнутри. На сиденья навалена куча вещей: одежда, бумажные пакеты, пустые бутылки из-под воды, книги, журналы, начатая пачка печенья. Есть даже фигурка королевы Англии, которая покачивает головой и машет рукой на панели управления.
– Ты здесь живешь?
– Тут где-то должен быть большой конверт, – говорит она, запуская двигатель. – Возможно, под твоим креслом. Можешь посмотреть?
Станислас осторожно проводит рукой по полу машины.
– Этот? – говорит он, показывая свою находку.
– Да.
– Что мне с ним делать?
– Засунь его в мою сумку. Всё? Ты пристегнулся?
Не дожидаясь ответа, она трогается с места.
⁂
Сарра паркуется перед небольшим трехэтажным зданием, расположенным за квадратом травы с несколькими выжившими цветами. Ступеньки ведут к старой деревянной двери, возле которой висит домофон с тремя табличками. На одной из них указано имя – Станислас Желен.
Здание узкое и кажется зажатым между двумя большими домами, которые вот-вот проглотят его. Улица пустынна. Поблизости никого, не слышно даже шума машин.
– Давай перейдем на ту сторону улицы, – говорит Сарра.
Она прислоняется к невысокой стене, скрещивает руки и поднимает лицо к небу, чтобы поймать солнечный луч.
– И что дальше?
– Ждем.
Помедлив несколько секунд, Станислас прислоняется рядом с ней.
– Что заставило тебя вернуться в Дижон?
– Жизнь, – отвечает она, не открывая глаз.
– Сарра…
– Я расскажу тебе. Но не сейчас. Я… я не готова, – вздыхает она.
Их разговор прерывает металлический лязг. Из-за угла появляется старушка с сумкой-тележкой. Сарра мигом выпрямляется и бросается к ней.
– Подождите, я вам помогу!
Станислас наблюдает, как она одной рукой хватает тележку, взбегает по ступенькам, оставляет покупки перед дверью, возвращается, подбирает выпавший лук-порей, снова поднимается, опять спускается, протягивает руку женщине, поддерживает ее на каждой ступеньке, заставляет себя притормозить, улыбается, дает ей вставить ключ в замочную скважину, ждет, улыбается, придерживает дверь, пропускает ее, входит вслед за ней, выглядывает, машет Станисласу, беззвучно выговаривает «давай быстрее» и «третий этаж», указывает пальцем наверх и исчезает.
Он подчиняется – не знает почему, но подчиняется. С тех пор как он снова увидел эту девушку, он делает все, что она скажет. Он поднимается по лестнице, считая ступеньки. Его это успокаивает. Поэтому он считает. У входной двери в квартиру к нему присоединяется Сарра.
– Ну, и что теперь? Что будем делать? – спрашивает он.
– Я видела один ролик, – говорит она.
Она проводит рукой по двери и думает.
– Это дверь с трехточечной системой запирания. Дверной блок с защитой от отжимов и бронированной ручкой.
– И?
– Дверь просто захлопнули, – добавляет она с уверенностью человека, который на самом деле ничего не знает.
Она тут же достает из сумки тот самый большой конверт. Движения ее стремительны, но Станислас успевает заметить, что в нем лежат рентгеновские снимки. Сарра делает глубокий вдох и вставляет один из снимков в дверной косяк, одновременно надавливая на дверь. После нескольких беспорядочных манипуляций дверь открывается.
⁂
– А если бы ее не просто захлопнули? Что бы мы делали?
– Не знаю. Я никогда не составляю списков из «если».
Станислас смотрит на нее. Он сам только этим и занимается. Списки. У него даже есть список списков, которые он хотел бы составить, и в том числе список «если». Эти «если», кстати, сводят его с ума, а порой мешают принимать решения. А что, если? А что, если он пойдет по этой дороге, а не по другой и ветка дерева упадет ему на голову? Что, если он попросит мать забрать для него посылку, а по дороге ее собьет машина? Что, если он в последнюю минуту согласится пойти на концерт, а там какой-нибудь сумасшедший захочет всех убить? Он иногда так рассуждает. Часто.
Они стоят на пороге, но никто из них не осмеливается ступить внутрь. Паркет может скрипнуть, и шум напомнит им, что они оскверняют это место. Но в тишине их нерешительности слышится тиканье часов, и Станислас наконец делает шаг вперед. Он ненавидит этот звук, который погружает его в скуку воскресных дней его детства, в эти бесконечные часы ожидания, когда пройдет время. Механизм маятника или двигатель болида «Формулы-1», который часами крутится по трассе, – стоит ему подумать об этом, и у него появляются признаки панической атаки.
– Ничего не трогаем, хорошо?
– Конечно, – отвечает она, осторожно ставя на место деревянную коробку.
Небольшая гостиная, красный диван, синее кресло, желтые подушки. Грань между хорошим и плохим вкусом, узкая граница, созданная теми, кто принимает решения за других. На белом деревянном столике брошено несколько журналов, полки заставлены безделушками. Всем тем, что Станислас всегда считал бесполезным хламом.
– Наверное, он был не очень разговорчивым, – говорит Сарра.
– Почему ты так решила?
– Вон, смотри. Саксофон.
– И что?
– Не знаю, но часто ли тебе доводилось беседовать с саксофонным мундштуком во рту?
– Нет, но я и не играю на саксофоне, – отвечает Станислас. – Было бы глупо специально засовывать мундштук в рот, чтобы разговаривать с людьми.
Она долго смотрит на него, потом отворачивается.
Станислас продолжает осмотр и направляется к холодильнику. Он разглядывает карточки, прижатые магнитами: рождение, свадьба, открытка из Таиланда, еще одна – из французских Ландов. Четыре фотографии из фотобудки: мужчина и женщина, она с коротким каре и длинной линией подводки глаз. Должно быть, это Эмили.
– Недавно вместе, – говорит Сарра, глядя через плечо на четыре фотографии. – Меньше года.
– Сомневаюсь.
– Точно, точно. Вот дата. Семь месяцев назад. Видишь, как он смотрит на нее на последнем снимке? И потом, они целуются на самой первой фотографии. Если люди целуются с первой вспышкой, значит, они влюблены настолько, что забыли, как глупо они выглядят. А если они целуются на последнем снимке, это говорит о том, что они подошли к концу съемки и только тогда вспомнили: «А что, давай на этот раз поцелуемся». Разум напоминает, что нужно сделать.
– Она беременна…
– Не обязательно быть вместе целую вечность, чтобы решить завести ребенка.
Она открывает дверцу холодильника.
– Холодное шампанское. Тысяча поводов для праздника. Точно, отношениям меньше года.
⁂
В углу гостиной Станислас замечает на полке стеклянный графин. Внутри десятки и десятки кусочков бумаги одинакового размера. С большой осторожностью, стараясь не коснуться края, Станислас достает кончиками пальцев один из них. Это прошлогодний лотерейный билет, на котором нет ничего, кроме одной строки из шести чисел. Он снова запускает руку в кувшин – на этот раз это билет от субботы четырнадцатого сентября тринадцатого года, и снова одна строка из тех же чисел. Он делает это снова и снова.
– Сарра, иди посмотри.
Она подходит к нему сзади.
– Я думала, что нельзя ничего трогать.
– Каждую субботу всю свою жизнь этот человек играл в лотерею, – говорит он, не обращая внимания на замечание. – Всегда на одни и те же номера.
Она берет один билет и читает вслух.
– Шесть, восемнадцать, девятнадцать, тридцать, сорок три, два.
– Ты думаешь, это что-нибудь значит?
– Дата рождения, свадьба, ребенок, второй ребенок, э-э-э… размер обуви и количество рук.
Станислас улыбается, но в глубине души эта находка его удручает.
– Что такое? – спрашивает она.
– Жизнь – всего лишь список из шести хороших воспоминаний.
Он обводит глазами комнату, и его взгляд натыкается на корзину с фруктами, в которой лежат яблоки, груши, бананы.
– Шесть хороших воспоминаний, затерянных среди бесконечного множества плохих, – заключает он.
⁂
– Ты просто зануда и нытик, – говорит она.
Они бок о бок идут к машине.
– Ерунда.
– Еще какой нытик.
– А чему радоваться, Сарра?
– Каждую секунду в мире умирает один целый и восемьдесят одна сотая человека. Это сто девять в минуту и почти сто пятьдесят семь тысяч в день. А если сложить за год, то получается примерно пятьдесят семь целых и три десятых миллиона смертей.
– Это я-то нытик?
Она пожимает плечами.
– Рождается больше.
Она открывает дверь машины и перед тем, как сесть, добавляет:
– И мне кажется, что смертность Станисласов Желенов довольно высока, а у тебя все очень даже неплохо.
18
1992–1993
Сарра выросла с матерью в маленькой квартире площадью в двадцать восемь квадратных метров на окраине Дижона. Автобус номер пятнадцать останавливался у самого подъезда их дома, и его маршрут в немалой степени определил большинство решений в ее жизни. Ее среднюю школу, гимнастику, а не гандбол, Манон, а не Люси. Это тоже было поле возможностей. Автобусный маршрут.
Тем не менее Сарра ни в чем не нуждалась: ее мать между отдыхом и покупкой мебели всегда выбирала отдых. Журнальным столиком им служила картонная коробка, но зато каждый год они вдвоем проводили лето в кемпинге у небольшой деревушки, менее чем в пятидесяти километрах от дома. Они сменяли обстановку, и этого было вполне достаточно.
У них было много воспоминаний, но не было ничего, на чем они могли бы их хранить и демонстрировать. Мать говорила: «Информацию надо хранить в памяти», и это было правдой: шум ветра, треплющего их оранжево-голубую палатку, запах надувного матраса и ощущение спального мешка на коже – все это нельзя было вставить в фоторамку.
Память была навязчивой идеей матери. Чтобы тренировать ее, она регулярно переставляла вещи, так что им обеим приходилось заново привыкать. Однажды сахара не оказывалось на месте, и это означало, что его там больше никогда не будет. Всю свою жизнь Сарра практически на любой свой вопрос получала от матери ответ «ищи». И, возможно, сегодня это то, что она умеет делать лучше всего. Искать.
Поэтому, когда ее мир рушился, когда она не знала, на что ориентироваться, она так и делала. Искала. В своей памяти, в памяти других.
Иногда она находила. Но с трудом понимала, что именно.
Этажом ниже, почти под их квартирой, жила женщина примерно того же возраста, что и ее мать. Кларисса. Кларисса Белькур. Она жила одна, работала в большом стеклянном здании неподалеку, в шести автобусных остановках, и каждое утро аромат ее духов, как запах горячего хлеба, поднимался по лестнице и добирался до их двери. Сарра часто встречала эту женщину с грустной улыбкой или счастливой грустью, и они обменивались несколькими словами. Кларисса всегда находила время, чтобы спросить, все ли у нее хорошо и как идут дела в школе.
Однажды одна из соседок позвонила в их дверь, в руках у нее была формочка со свежеиспеченными кексами. В их доме было принято иногда готовить несколько больше, чтобы иметь хороший повод поболтать с соседями. Сарра вполуха слушала разговор, делая домашнее задание.
– Вы знаете мадам Белькур, которая живет этажом ниже? Ту, чей муж выпрыгнул из окна.
– Я очень хорошо знаю, кто такая мадам Белькур, – ответила мать тихим, но твердым голосом.
Закрыв дверь, она подошла и села рядом с Саррой. Она ничего не упомянула о самой драме, а просто сказала дочери:
– Я знаю, что отныне каждый раз, как ты будешь встречаться с мадам Белькур, этот образ будет заслонять все прочее в твоей голове. Он перекроет все – ее новую одежду, ее хорошее настроение, то, что она тебе говорит. Драмы стирают людей. Вот почему, Сарра, никогда не забывай… Самые страшные вещи всегда нужно говорить последними.
Она помолчала, подумала и прибавила:
– А если есть возможность, не говорить вообще.
19
2015
Станисласу часто приходила в голову мысль: стареть – значит встречать все больше и больше людей моложе себя. На прошлой неделе он наткнулся на статью, в которой говорилось, что медианный возраст мужчин во Франции, то есть возраст, при котором людей моложе столько же, сколько и людей старше, составляет тридцать девять целых и девять десятых лет.
Через три недели он перешагнет этот рубеж.
Лоран уже три года находится на той стороне. Ему наплевать. Достаточно не менять число тридцать девять в приложении для знакомств, и дело в шляпе. Кстати, «дело в шляпе» – его любимое выражение.
– Я виделся с Саррой.
– Да? Ну и как? Не ахти, правда? – спрашивает Лоран.
– Ты веришь в удачу?
– Трудно сказать. По-моему, это похоже на веру в Бога, если честно.
– То есть?
– В него верят, когда он нужен. А мне в данный момент удача не очень нужна.
Лоран сгибает руку под прямым углом и целует свой бицепс.
Иногда, глядя на него, Станислас вспоминает Патрика Бейтмана, персонажа фильма «Американский психопат». Зачесанные назад набриолиненные волосы, квадратный подбородок, тонкие губы. Лоран даже носит, как герой фильма, майки-безрукавки, которые просвечивают сквозь его идеально отглаженные рубашки. Он ходит в спортзал три раза в неделю, следит за тем, что ест, и чуть меньше – за тем, что пьет. Станислас знает, что его друг посещает косметолога, чтобы удалять мешающие ему волоски, но никогда в этом не признается. Его самоуверенность на первый взгляд может показаться чрезмерной. Он легко, с первых же минут знакомства, выкладывает полный список своих успехов и вполне может объяснить кардиологу, где находится сердце. Чтобы разобраться в этом персонаже, нужно запастись терпением, и зачастую терпение людей имеет свои пределы. Для Станисласа это не проблема. Терпение и наблюдательность всегда были его качествами. Прежде всего, он понимает, что детство Лорана прошло под гнетом крайне строгого, даже жестокого отца, а если что и накладывает отпечаток на жизнь человека, так это детство. Поэтому он оправдывает друга.
– Ты не ответил насчет Сарры. Как она? – настаивает Лоран.
Станислас вспоминает, как прошлым вечером, перед тем как расстаться, он задал Сарре вопрос, который весь день не давал ему покоя:
– А если бы не появилась та старушка с тележкой? Если бы она не открыла нам первую дверь?
– Ну, это и есть удача. Ты веришь в удачу?
– Не знаю.
– Всегда нужно верить в удачу. Только так можно заставить ее существовать.
Станислас делает глоток пива. Он всегда думал, что нужно быть удачливым, чтобы поверить в везение, но с тех пор, как снова увидел Сарру, больше в этом не уверен.
– Она… она особенная, – наконец произносит он.
Он всегда это знал.
20
1992–1993
После вечеринки у Гийома Боссара ничего особенного не произошло. По крайней мере, не сразу. Половина класса была под домашним арестом на три месяца, и в любом случае ни один из родителей больше не разрешал устраивать вечеринки под своей крышей. Эрика нашли полуголым и без сознания на одном из шезлонгов у бассейна. Его и признали виновным в безобразии с вольером. А поскольку он ничего не помнил об этом вечере, его слабой защиты – «может, это был я, а может, и нет» – оказалось недостаточно.
Bepul matn qismi tugad.