Kitobni o'qish: «В шаге от рая. Правдивая история путешествия тибетского ламы в Страну Бессмертия»

Переводчик Евгений Пивоваров

Редактор Татьяна Королева

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта А. Василенко

Корректоры Е. Аксёнова, О. Улантикова

Компьютерная верстка К. Свищёв

Художественное оформление и макет Ю. Буга

© Thomas K. Shor, 2017

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2021

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

⁂

Книга посвящается тем, кто решился

Никого не слушайте. Решайте сами за себя и практикуйте безумие. Развивайте отвагу на благо всех разумных существ. Это освободит вас от пут привязанностей. Так постепенно вы утвердитесь в своем бесстрашии, и у вас появится шанс открыть Великую Дверь в Потаенное Место.

Тулшук Лингпа

Предисловие
Джетсунма Тензин Палмо¹

«В шаге от рая» – это захватывающая история, полная приключений, загадок и веры. Это невероятная биография Тулшука Лингпы, тибетского ламы, жившего не так давно, которому были ниспосланы откровения о Потаенной Долине, скрытой на склонах горы Канченджанга в Сиккиме. Согласно тибетскому преданию, она существует в иной реальности, где нет смерти, болезней и страданий, – но при этом она расположена здесь, в нашем мире, и не нужно умирать, чтобы попасть туда.

Лично меня – впрочем, как и всех, кто читал рукопись, – крайне увлекла эта история. Томас К. Шор потратил годы на тщательные исследования, чтобы поведать об удивительной судьбе Тулшука Лингпы – современного ламы, искавшего вместе с тремя сотнями преданных последователей истинную Шангри-Ла². Автор приложил немало усилий, сделав свое исследование не только точным, но и легким для восприятия. Эта по-настоящему увлекательная книга рассказывает о новейшей политической истории Тибета и Гималаев, а также о малоизвестных особенностях тибетского буддизма. Томас К. Шор не только замечательный писатель – у него уже выходила одна книга «Облака, которые гонит ветер» (Windblown Clouds) про его первые поездки по Индии, – но и замечательный рассказчик. Мне посчастливилось попасть на презентацию «В шаге от рая» и послушать его выступление, люди в зале были очарованы рассказом Шора и потрясены, что подобные события могли происходить совсем недавно.

«В шаге от рая» касается таких аспектов тибетского буддизма, которые во многих отношениях гораздо лучше отражают истинный дух Тибета, чем большинство книг об этом учении. Я не сомневаюсь, что книга будет интересна многим читателям. Это увлекательная история о не слишком известном человеке, обладавшем невероятной харизмой, тронет сердца даже самых закоренелых скептиков и заставит под новым углом посмотреть на то, что мы привыкли считать реальностью.

Пожалуй, «В шаге от рая» – наиболее самобытная и увлекательная книга из тех, что мне довелось прочесть. Рекомендую.

Введение

Сможете ли вы представить, что Льюис Кэрролл объявил бы, что Страна чудес, в которую попала Алиса, существует на самом деле? И что случилось бы, если бы он собрал преданных последователей и отправился бы с ними в экспедицию?

Шла осень 1962 года.

Карибский кризис грозил положить конец привычному миру. Кеннеди и Хрущев ходили по самому краю, с пугающей ясностью мы осознали не только, что наши технологические достижения приблизят конец света, но и то, что он будет неотвратим для всех. Угроза, которую представляли советские ядерные ракеты, внушала такой ужас, что школьники по всей Америке тренировались прятаться от взрывной волны под партами, а их родители рыли бункеры в надежде, что смогут пережить в них апокалипсис.

Именно в те напряженные октябрьские дни 1962 года на другом конце Земли харизматичный тибетский лама, обладавший даром предвидения, вел за собой три сотни последователей через снега и ледники гималайских вершин, чтобы «открыть проход» в потаенную долину бессмертия, которую тибетские писания XII века описывают как место невообразимого покоя и изобилия, попасть в которое возможно лишь во времена крайней нужды, когда мир подвергнется ужасному катаклизму и не останется других мест для спасения.

В этой книге – правдивая история тех людей.

Глава 1
Трещина в мироздании

Во всем найдется трещина,

Так свет попадает внутрь.

Леонард Коэн

– Ты ведь писатель, значит, тебя интересуют всякие истории, да? Моя теща может рассказать тебе кое-что из своей молодости. О походе к гималайским ледникам. Ты, наверное, решишь, что это все выдумки, старушечьи байки, – но, клянусь, история абсолютно правдива. Хотя, возможно, она слегка пошатнет твои представления о реальности.

С этих слов моего друга Тинли началась книга, которую вы держите в руках. Тинли занимается танка – тибетской иконографической живописью на пергаменте, где обычно изображаются тантрические божества и различные будды в их бесчисленных формах.

Мы сидели в его студии в Гангтоке, столице индийского штата Сикким, бывшего когда-то независимым гималайским королевством. Тинли работал скрестив ноги на коврике, а я наблюдал за ним, прислонившись к стене. Перед Тинли на деревянной раме была растянута древняя танка, которую он реставрировал по заказу сиккимской королевской семьи. Он измельчал в ступке привезенный из Тибета голубой полудрагоценный камень, чтобы подкрасить кусочек неба.

Детство Тинли прошло в дарджилингском Центре взаимопомощи тибетских беженцев, так как его семья была из Тибета. Когда мы познакомились, ему было около сорока, он жил в центре Гангтока, на верхнем этаже здания под названием «Свет Сиккима», с женой, сыном и тещей. Зарабатывал он живописью, у него были ученики, а также они вместе с женой держали небольшое интернет-кафе.

Я был знаком с тещей Тинли, ей было около семидесяти пяти лет, обычно она стояла на балконе, облокотившись на длинные перила, крутила молитвенный барабан и читала мантры, глядя с высоты последнего этажа на город и горы за ним. За три года до нашего с ней знакомства она обрила голову, облачилась в мантию и стала монахиней, полностью посвятив себя религии. Когда я заходил проведать Тинли, то часто поднимался к ней и, оперевшись на перила, любовался городом и заснеженными вершинами, а ее тихое присутствие успокаивало меня. Этим наше знакомство и ограничивалось, поскольку она не знала ни слова по-английски, а я не говорил ни на тибетском, ни на одном из бутанских диалектов.

– Как история о ее походе в горы может пошатнуть мое представление о реальности? – спросил я.

Тинли рассмеялся.

– Вот пусть она тебе и расскажет, – ответил он.

– Но…

– Поверь мне, – сказал Тинли, поднимая взгляд от пестика и ступки, в которой камень уже превратился в порошок такого же голубого цвета, как бездонное тибетское небо. Он посмотрел мне в глаза: – Говорю тебе, эта история изменит твои представления о том, что возможно, а что нет. Наверняка ты подумаешь, что она все выдумала. Но это чистая правда.

– Что именно?

– Она сама тебе все расскажет! – Он снова рассмеялся. – Сейчас она в ретрите в монастыре на западе Сиккима, но как раз завтра вернется. Почему бы тебе не заглянуть к нам послезавтра вечером?

В назначенное время я был у них дома со своим диктофоном.

Тинли позвал тещу.

Она вошла в комнату, одетая в монашескую мантию. Одной рукой она перебирала бусины своих мала – тибетских четок, второй провела по ежику обритых волос и улыбнулась мне. Я давно не был в Сиккиме и не видел ее почти целый год. Она что-то сказала по-тибетски, а Тинли перевел:

– Она говорит, что, раз вы снова встречаетесь, спустя столь долгое время, значит, у вас по-прежнему осталась общая карма. Иначе бы ваши пути не пересеклись.

– Наверное, все дело в этой истории, – усмехнулся я.

– Эта история изменила судьбы многих людей, – сказал Тинли, а в его глазах мелькнул загадочный огонек. – Посмотрим, что произойдет с тобой.

Тинли приготовил чай. Мы все втроем уселись на полу, и женщина с помощью Тинли рассказала мне историю, которая, вне всяких сомнений, изменила течение моей жизни на следующие четыре года. Она говорила кратко, но при этом ее повествование было насыщено подробными описаниями суровых пейзажей с глубокими расселинами, бурными ручьями и горными вершинами. Было удивительно, что спустя сорок лет она так хорошо помнила все эти детали. Однако больше всего меня потрясла глубина и страстность ее веры.

Начала она с рассказа о себе: родом из Бутана, вместе с мужем держала скромное хозяйство – несколько коров и кур да небольшое злаковое поле. Еще в детстве она узнала про место под названием беюл Демошонг – потаенную долину в горах Сиккима, которую она описала как рай на земле. Туда можно попасть через проход в скале, и каждый обретет там бессмертие. Долина эта находится на склонах горы Канченджанга. Как бы между делом, словно сообщая мне, что у нее под матрасом спрятана сотня рупий, она сказала, что внутри этой горы сокрыта половина всего мирового богатства и громадные объемы того, что она назвала духовным знанием.

– Как ты думаешь, почему здесь, в Сиккиме, так умиротворенно? Почему здесь столько счастья? – спросила она, внимательно посмотрев на меня своими ясными глазами. – Все дело в том, что мы живем очень близко к Канченджанге.

Так она потягивала чай, крутила молитвенный барабан и вспоминала о своем детстве. Ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, мимо меня.

– В Бутане наш деревенский лама, да и мои родители тоже рассказывали нам, что есть пещера в скалах и есть люди, которые сделали ее. Один человек однажды отправился из Тибета в Сикким. Высоко в горах его застал буран, и он заблудился. Человек укрылся в пещере. Она оказалась настолько прекрасной, что он не мог описать ее словами. Он провел внутри не больше двадцати минут, но, когда вышел наружу, обнаружил, что прошло уже много лет. Вжик – и он уже старик. Состарился за несколько минут!

Дордже Вангмо рассмеялась, но не из-за фантастичности своего рассказа, а из-за недоверчивой гримасы, которую заметила на моем лице.

– Я не знаю того человека, – сказала она. – Я знаю лишь его историю.

Не прекращая старательно крутить молитвенную мельницу, она объяснила, что случившееся с тем мужчиной весьма необычно и, скорее всего, связано с тем, что у него была особая карма.

– Вообще-то нельзя вот так запросто попасть туда, – сказала она. – Проход должен быть «открыт» особым тибетским ламой.

Тинли пояснил, что таких лам называют тертонами или открывателями кладов. Несколько таких тертонов пытались открыть вход в тайную страну, но у них оказалась неподходящая карма. На их пути возникли всевозможные препятствия, и все попытки закончились неудачно.

Когда Дордже Вангмо было тридцать шесть лет, до нее дошли слухи, что появился лама, у которого есть все необходимые признаки. Звали его Тулшук Лингпа. Хотя он был родом из Тибета, жил он в монастыре Ташидинг, который считался священным центром королевства Сикким. Именно там, согласно предсказаниям, должен был появиться тот самый лама.

Она стала вспоминать, как отправилась в поход:

– Мой брат – он не был моим братом по крови, но все последователи дхармы – братья и сестры – так вот, мой брат собирался в Сикким, чтобы быть рядом с ламой, когда тот откроет проход. Когда он сказал мне об этом, я вдруг почувствовала страстное желание отправиться вместе с ним. Я не хотела упускать такой шанс. Поэтому я сказала мужу: «Если хочешь пойти со мной, то давай. А если не хочешь – я уйду одна». – «Что? Ты, должно быть, сошла с ума!»

Дордже Вангмо ухмыльнулась, вспоминая этот эпизод, и закрутила свой молитвенный барабан немного быстрее. В ее старческих глазах вспыхнул огонек.

– «Мне все равно, – ответила я ему. – Я ухожу – с тобой или без тебя». – «Тогда я тоже пойду», – сказал он. Мы отдали наш дом и землю. Мы продали столько вещей, чтобы вырученных денег хватило на путешествие, а остальное просто раздали. Нам ни к чему были лишние деньги. В беюле у нас всегда было бы достаточно еды, так что о деньгах можно забыть. Тот, кому удастся попасть в беюл, никогда не вернется назад. Да и кто захотел бы покинуть такое место? Мы взяли билеты в один конец. Все билеты в беюл – в один конец.

Дордже Вангмо рассмеялась и хохотала так долго и заразительно, что мы невольно присоединились к ней.

Когда они добрались до Ташидинга – тогда дорога туда занимала более двух недель, тот лама уже покинул монастырь и вместе с несколькими сотнями последователей отправился открывать вход в Страну Бессмертия. Так что, не задерживаясь, Дордже с мужем повернули к северу, в направлении Канченджанги. В Юксоме, последней деревне на своем пути, они закупились провизией для длительного восхождения: по мешку молотой кукурузы, пшеничной муки и цампы – жареной ячменной муки, постоянной составляющей рациона жителей Гималаев. Они смешивают эту муку с горячим чаем и маслом, а иногда просто разводят водой, скатывают в шарики и отправляют в рот.

Оба мужчины, которых Дордже Вангмо «выбрала» в качестве своих спутников, – ее муж и брат-монах – были не вполне готовы для горных переходов. Они быстро уставали, поскольку им приходилось тащить на себе мешки с провиантом, постель и все остальное. Вера их была не так крепка, как ее.

– Какая разница, сколько весят ваши одеяла, – спрашивала она, – если вы идете в Потаенную Страну? Не одно поколение наших предков ждало этого шанса.

Наконец они добрались до заснеженных вершин. Когда они утопали в снегу по пояс, именно Дордже, несмотря на то, что она женщина, отправлялась вперед и прокладывала дорогу мужчинам. Она даже протаптывала для них в снегу ступеньки для восхождения.

Они не знали, какие тайные знаки помогают ламе отыскать верный путь на этой огромной горе, простирающейся на территориях Сиккима, Непала и Тибета. Но иногда они замечали пирамидки из камней, поставленных друг на друга. Они решили, что это лама оставил их, чтобы пометить свой путь. Каждый раз, когда они видели такую пирамидку, то шли в ее направлении, поднимаясь все выше по глубоком снегу, продуваемые жестокими ветрами.

Спустя несколько дней ее брат-монах сдался и отправился обратно в Юксом. Его охватил страх высоты, сознание начало путаться, а в его сердце закрались сомнения. Теперь Дордже с мужем были вынуждены нести весь груз вдвоем. Они протаскивали два мешка на километр вперед, прятали их в пещере или под большим валуном, а затем возвращались за третьим. Кроме муки, у них был мешочек сушеной рыбы. Но они не могли ее пожарить, потому что дым от костра мог разгневать горных духов. Так что к рыбе они не притрагивались, сохраняя ее на случай крайней нужды.

На следующий день, после ухода монаха, они повстречали семью из Сиккима. Супруги пытались свалить дерево, чтобы сделать переправу через бурную реку. У женщины на спине сидел маленький ребенок. Они тоже искали того ламу. У них был осел, а вот еды почти не было. Это невероятно потрясло Дордже Вангмо – только тот, чья вера непоколебима, рискнет забраться так высоко в горы без провизии. Именно поэтому она согласилась продолжить восхождение вместе с ними. Дордже с мужем поделились с сиккимцами едой. Они погрузили свои мешки на осла, и идти стало значительно легче, к тому же встречные кочевники рассказали, что видели ламу на непальской стороне. Чтобы попасть туда, им нужно было пересечь заснеженный высокогорный перевал, по которому проходит граница между Сиккимом и Непалом. Вскоре им стали встречаться и другие путники, идущие по следу ламы. Их отряд вырос до двенадцати человек: четырех женщин, пятерых мужчин и трех детей.

На подъеме к перевалу им пришлось совершить невероятно опасный переход по леднику. Под свежим снегом скрывались глубокие трещины. Если люди понимали, по каким приметам их отличить, то осел, к сожалению, этого не умел. Животное провалилось сквозь тонкий слой смерзшегося снега в очень глубокую трещину. Повиснув на поводьях, он раскачивался над пропастью, истошно вопя. Два мешка сорвались с его спины и исчезли в бездне – звук падения никто так и не услышал. Третий мешок удалось вытащить. В нем была цампа. Затем трое путешественников принялись тянуть за веревку, а еще двое ухватились за шею и передние ноги осла. Ценой неимоверных усилий им удалось его вытащить.

В ту ночь поднялась жуткая вьюга, ветер свирепствовал, но укрыться путникам было негде, и они заснули, прижавшись друг к другу, под защитой лишь курток и одеял. Из еды осталась только цампа, а воды не было вовсе. Они набирали в рот снег, чтобы его растопить, а затем размачивали в нем цампу. Цампа и снег – только этим они питались.

На следующее утро путники разделились и отправились в разные стороны на поиски укрытия. Отойдя на расстояние километра, Дордже Вангмо нашла пещеру, достаточно просторную, чтобы все могли в ней разместиться. Они провели там два дня, питаясь цампой и снегом, пока снаружи бушевала метель. Дордже объяснила мне, что погода в горах управляется местными духами и они были явно недовольны тем, что в их владения вторглись люди. Путники все два дня делали простирания³, молились и воскуривали благовония.

На третий день они проснулись от яркого солнечного света. Но снега намело столько, что пройти было невозможно, особенно с маленькими детьми. К тому же они с трудом представляли себе, в каком направлении нужно двигаться дальше. Поскольку запасы цампы были уже на исходе, Дордже Вангмо приняла решение, что несколько человек должны отправиться на поиски ламы с последователями или хотя бы местных кочевников, у которых можно раздобыть немного еды. Она решила, что пойдет сама, и взяла с собой двух крепких мужчин. Все трещины, кроме самых крупных, были скрыты под толстым слоем снега, и каждый их шаг мог стать последним. Они отправились в путь до восхода солнца, чтобы снег не успел подтаять – оставалась надежда, что он удержит их вес. Направление движения определяла Дордже, она же прокладывала путь.

Прервав свой почти синхронный перевод, Тинли вставил небольшой комментарий.

– У меня железная теща, – сказал он с ухмылкой. – Настоящий боец. Даже ее имя Вангмо означает «могучая».

Добравшись до первого непальского поселения, они узнали, что лама со своими последователями находится в монастыре, стоящем ниже по склону, и что он еще не открыл вход в Потаенную Долину. Они нарвали травы для осла, набили мешок печеным картофелем и вернулись к остальным. На следующий день Дордже провела всю группу по тропе, которую проложила накануне. Еще через два дня они встретились с ламой.

В последующие несколько месяцев лама беспрерывно совершал различные пуджи⁴, или ритуалы, чтобы задобрить местных духов. После чего он повел своих последователей (а их было несколько сотен) выше в горы, чтобы открыть то, что Дордже назвала «Небесные врата».

На этом она закончила свой рассказ и поднялась на ноги. Посмотрев время, я, к своему удивлению, обнаружил, что прошло три часа и уже наступила ночь.

– Вот так все и было, – сказала она. – Будь я моложе, показала бы тебе дорогу туда. Но мне уже тяжеловато ходить. Ноги болят, и стопы распухают. – Она наклонилась и потерла левое колено, глядя на свои босые ноги, изуродованные артритом. – Ты только посмотри на мои стопы! Что с ними сделало время! Можешь представить, что я прокладывала своим спутникам проход через снега! Теперь я способна лишь возносить молитвы.

Она завертела своим молитвенным барабаном и, бормоча под нос мантру Падмасамбхавы, вышла из комнаты.

Глава 2
Вниз по кроличьей норе

Я – один из счастливчиков,

Я добрался до своей недостижимой земли.

Карл Густав Юнг

Необычайно воодушевленный, я вышел в гангктогские сумерки. И рассказ Дордже Вангмо, и она сама заставили меня почувствовать пронизывающие ветры и снежные бури, словно пробудили меня ото сна, я чувствовал далекий манящий зов.

Знакомство с человеком, у которого хватило решимости не просто поверить в существование волшебной страны, но и пожертвовать всем ради того, чтобы попасть туда, невероятно восхитило меня.

«В беюл может попасть только тот, – сказала Дордже мне, – кто готов отказаться от всего, что у него есть».

Дордже Вангмо покинула свой родной Бутан и больше никогда туда не возвращалась. Она не только с радостью раздала все свое имущество, но и с легким сердцем распрощалась со всеми, кого знала, потому что место, в которое она собиралась, было лучше всего на свете.

Размышляя об этом, я забрел на самую верхнюю точку в городе. Не знаю, может, дело в большой высоте или просто облака в тот вечер плыли особенно низко, но мне показалось, что прямо над моей головой начинается небо. Нас ничто не разделяло. Звезды сияли так близко, словно до них можно было дотянуться рукой.

Ясный лунный свет лился сквозь быстро плывущие, клубящиеся облака. Передо мной простиралась глубокая и широкая долина, по краю которой поднимались лесистые холмы. За ними вздымались белые вершины Канченджанги. Именно там, под этим же лунным светом, лежали заснеженные склоны, о которых так живо говорила Дордже Вангмо.

Возможно, подробность ее рассказа заставила меня поверить не только в правдивость событий, но и в существование того места, которое она искала. Я чувствовал, что обязан больше узнать об этой истории.

На следующее утро я снова навестил Дордже Вангмо и спросил, знает ли она еще кого-нибудь, кто пытался попасть в беюл вместе с Тулшуком Лингпой. Она назвала мне двоих людей, те рассказали о еще нескольких, так в поисках участников того путешествия я побывал в деревнях, монастырях и горных ретритах от Дарджилинга и Сиккима в восточных Гималаях до западных Гималаев и Непала. Мне удалось встретиться с большинством доживших до наших дней участников той экспедиции, все они были уже глубокими стариками. Кроме того, я познакомился с членами семьи Тулшука Лингпы. Эти удивительные люди, когда-то без колебаний оставившие все, что у них было, чтобы последовать за своей мечтой, проявили участие и уделили мне время, чтобы рассказать о событиях, ставших для многих из них самым невероятным приключением в жизни.

Моим наиболее ценным собеседником стал единственный сын Тулшука Лингпы Кунсанг. С его помощью мне удалось сплести воедино историю самого Тулшука Лингпы и его фантастической экспедиции. Кунсангу было восемнадцать лет, когда его отец отправился в беюл, поэтому от него я мог из первых уст узнать то, что другие пересказывали с чужих слов. К тому же отец сам рассказывал Кунсангу историю своей юности.

Вполне естественно ожидать, что сын будет преувеличивать подвиги своего отца – и в этом нет ничего зазорного. Но, какими бы невероятными ни казались некоторые детали его рассказов, я всегда получал подтверждения его словам в разговорах с другими людьми, и это поражало меня куда больше, чем сами байки. Уважение и восхищение отцом были продиктованы глубокими познаниями Кунсанга в тибетском буддизме. Но почтительное отношение не мешало ему видеть, что в его историях было много комичного и того, что можно назвать божественно вдохновленным безумием.

Я записал почти пятьдесят часов интервью с ним. Расшифровывая записи, я с удивлением обнаружил огромное количество мест, которые просто невозможно разобрать из-за смеха.

Зачастую я не мог понять, где проходит граница между вымыслом и реальностью в историях Кунсанга. У меня возникало чувство, будто я иду по узкой доске, балансируя над глубокими водами, а он увлекает меня все дальше и дальше, заставляя терять контроль и забывать о законах логики.

Обычно его рассказ имел вполне надежное основание, но по ходу сюжета события становились все более фантастичными, и я вдруг ловил себя на том, что продолжаю слушать, веря каждому слову, хотя уже давно должен был усомниться. И я даже верил в реальность таких его утверждений, которые сами по себе никто бы не воспринял всерьез. Но каждый раз я находил подтверждения его словам в рассказах других людей. А иногда наоборот – я перепроверял у него факты, которые услышал от других, и, к своему удивлению, обнаруживал, что даже самые немыслимые подробности совпадали.

По рассказам Кунсанга оказалось легко представить, каким был его отец: он воплощал в реальность то, что мы привыкли относить к миру фантазии. Нет, он не путал факты и домыслы, однако в своих рассказах ловко объединял их, создавая нечто совсем иное.

С самого раннего детства нас учили разделять истину и фантазию. Мы можем читать «Алису в Стране чудес» и мысленно переноситься в мир волшебства. Но, находясь там, мы осознаем, что все это понарошку. Представляя Страну чудес, мы попадаем в тайное королевство чудес, созданное фантазией автора, однако при этом сохраняем чувство реальности. Мы не пересматриваем границы между реальностью и вымыслом, а забавы ради отменяем их на время. Такой подход весьма благоразумен. Можно предположить, что и Льюис Кэрролл придерживался его. Он мог сочинять истории о Стране чудес, оставаясь уважаемым оксфордским преподавателем.

Представьте, что случилось бы, если бы Льюис Кэрролл объявил, что Страна чудес – реальна, и начал бы собирать экспедицию. Безусловно, в Оксфорде того времени, да и в сегодняшнем тоже он прослыл бы Безумным Шляпником. Граница между правдой и вымыслом тонка, но прочна – как и граница между здоровым человеком и сумасшедшим. Пересекая одну, неизбежно пересекаешь и другую.

Когда я встретился с Кунсангом в первый раз, то спросил, что означает имя его отца.

Кунсанг ответил, что для понимания значения имени Тулшука Лингпы мы должны вернуться во времена Падмасамбхавы – провидца, обладавшего магическими силами, жившего в VIII веке, его называют основоположником дхармы, или буддизма, в Тибете. Падмасамбхава странствовал по Центральной Азии и проповедовал буддизм, подчиняя себе бонских божеств (древней религии тибетцев, имеющей много элементов шаманизма) и превращая их в защитников дхармы.

Кунсанг рассказал мне, что Падмасамбхава не только хорошо знал прошлое и разбирался в настоящем, но и мог заглядывать в будущее. Он проповедовал лишь то, что было необходимо для закрепления буддизма в этом глухом в те времена месте. Остальные знания, которыми владел Падмасамбхава, должны были быть открыты в более поздние времена, сотни и тысячи лет спустя – и он спрятал их. Эти спрятанные знания в Тибете известны под названием тер или терма, что означает «сокровище». Тех, кто способен найти терма, называют тертонами, открывателями сокровищ.

Терма, спрятанные Падмасамбхавой, представляли собой тантрические писания. Кроме того, он спрятал определенные ритуальные предметы, которые давали невероятную силу нашедшему их. Также он сокрыл великие духовные откровения. Но самыми важными, по словам Кунсанга, были потаенные долины, подобные той, что находится в Сиккиме и называется беюл Демошонг. Эти долины – драгоценнейшие сокровища Падмасамбхавы, и отыскать их труднее всего. Кунсанг рассказывал о великих откровениях Падмасамбхавы с большой верой и страстью. Падмасамбхава знал, что учению Будды в Тибете будет грозить опасность, и предвидел, что и когда потребуется людям. Некоторые важнейшие писания тибетского буддизма на протяжении многих веков были надежно спрятаны в сознании тертонов, на уровне, который неподвластен изменениям. Терма остаются скрытыми, пока не приходит нужное время, не появляется очередная инкарнация какого-то тертона и не «открывает» их.

Я сказал Кунсангу, что могу представить, как Падмасамбхава прятал тексты или даже дордже – двухконечный медный инструмент в виде молнии, который ламы используют в своих ритуалах, но не понимаю, как можно спрятать откровение, тем более духовное, и он расхохотался.

– Тебе лишь кажется, что ты понимаешь, как Падмасамбхава прятал тексты. Чтобы тебе было ясно, он не просто закапывал текст в какой-нибудь пещере или засовывал его в трещину в скале. Это выглядело совершенно иначе.

Он объяснил, что Падмасамбхава прятал терма в пяти разных областях. Некоторые он сокрыл в земле, они известны как са-тер, а некоторые – в горах, их называют ри-тер. Другие, чу-тер, он спрятал в воде, а еще одни, нам-тер, – в небе. И последние, гонг-тер, Падмасамбхава сокрыл в самой ткани сознания.

Одно дело – спрятать терма, и совсем другое – найти их. Спрятав терма, Падмасамбхава оставлял одного из только что прирученных «защитников дхармы» охранять его и следить, чтобы никто не открыл терма, пока это конкретное писание, магический предмет или откровение действительно не потребуется.

Он не только прятал терма во внешнем мире, но и помещал его в мир внутренний – в сознание одного из своих учеников. Но не в изменчивый, поверхностный слой сознания, в котором хранятся воспоминания и который стирается с каждой инкарнацией, а в глубинный, неизменчивый слой, где оно хранилось под надежной защитой.

Дальше все происходит следующим образом: когда время приходит и возникает нужда в определенном терма, рождается инкарнация соответствующего ученика. Он слегка безумен и способен переживать религиозный опыт, в котором при посредстве защитника дхармы или дакини (женского духа-вестника или проводника) получает знания или силу непосредственно от Падмасамбхавы.

Когда тертон получает писания, они не выглядят как книга. По крайней мере сначала. Иногда то, что открывает тертон, лишь несколько царапин на камне. В других случаях он вводит руку внутрь камня и вынимает оттуда туго скрученный пожелтевший свиток, на нем начертаны несколько «букв» алфавита, который способен прочесть только тертон. После этого он проводит многие часы или даже несколько суток без сна, расшифровывая информацию, скрытую в этих нескольких символах, как однажды сказал Тулшук Лингпа, переводя их с языка небес на тибетский.

Тулшук Лингпа был тертоном. Тертоны славятся своим безумным характером, их поведение предугадать абсолютно невозможно. Они неординарны, иррациональны и по природе своей абсолютно непостижимы. Их сила – алогичное поведение. Люди ждут, что они пошатнут основы трезвомыслия, которое всех нас сдерживает. В конце концов, они призваны открывать скрытые сокровища, и поэтому тибетцы относятся к ним с особым почтением. Подобно драгоценным камням, они появляются на земле крайне редко.

Этому искусству нельзя обучиться. Либо эти способности даны тебе от рождения, либо нет. Как бы усердно ты ни работал, пытаясь стать тертоном, без врожденного дара это невозможно. А если такой дар у тебя есть, слишком упорно развивая его, ты рискуешь его потерять. Как писал Уильям Блейк в «Бракосочетании Рая и Ада», «прогресс проторяет прямые дороги, но гений выбирает непроторенные пути»⁵.

Кунсанг объяснил мне значение имени его отца. Лингпы – кто-то вроде тертонской элиты.

– Они находят особые вещи, – сказал он. – И поэтому они особенно безумны.

– А имя Тулшук, – спросил я, – оно что-то значит?

Кунсанг сказал: чтобы понять это, мы должны мысленно перенестись в прошлое, в Голок, селение к северу от Кама в восточном Тибете. Там родился его отец. При рождении он получил имя Сенге Дордже, что означает «львиная молния».

С самого раннего детства Сенге Дордже был невероятно сообразительным мальчиком, остроумным и охочим до шалостей. Его образованием никто не занимался, но он научился всему сам. Как часто бывает в Тибете, когда маленькие мальчики демонстрируют выдающиеся способности, окружающие стали подозревать, что он – инкарнация. Еще в совсем юном возрасте его отправили учиться в Доманг Гомпа, монастырь, находящийся в его родном Голоке. Это случилось в начале или середине 1920-х годов.

В том монастыре жил великий лама, известный как Доманг Тулку («тулку» означает «реинкарнация») – так звучал его титул. Этот человек неоднократно перерождался ламой и служил в Доманг Гомпа жизнь за жизнью, с каждой инкарнацией увеличивая свое духовное знание. Имя этого ламы было Дордже Дечен Лингпа. Поскольку он сам принадлежал к лингпам, избранным и редким открывателям сокровищ, то смог распознать этот дар и в мальчике. Он заметил, что Сенге Дордже проявляет и к учебе, и к проказам одинаковый интерес. Лама также узнал, что, несмотря на то, что мальчик прогулял почти все занятия, одноклассники ему завидовали, потому что Сенге Дордже с легкостью повторял наизусть древние писания, лишь вскользь пробежав их глазами. Тогда он начал подозревать, что мальчику предначертано великое будущее.

Когда Сенге Дордже достиг возраста, в котором выпадают молочные зубы, лама решил испытать его. Он взял мальчика и еще полдюжины юных послушников в поход через пустынную равнину за монастырем. Там цепь голых холмов неожиданно упиралась в огромную скалистую гору. Он выстроил их друг за другом и повел по извилистой тропе прямо по отвесному, осыпающемуся склону над крутым обрывом.

В конце восхождения они пришли к трещине в скале, которая оказалась пещерой. Там, в полумраке, он усадил их в кружок и достал ритуальные предметы ламы: дордже – медный двусторонний жезл, символизирующий молнию, дамару – небольшой барабан, сделанный из черепа ребенка, и дилбу – ритуальный колокольчик. Из старой кожаной сумки он высыпал немного риса в маленькую медную миску и поставил ее в центр их тесного круга.

Тибетские ламы поют священные мантры таким низким голосом, что можно почувствовать, как вибрирует воздух. Представьте, насколько усилится вибрация, если дело происходит в пещере и звук резонирует в толще древних скал. Если вам семь лет и вы воспитанник монастыря, в котором изучаете мир духов и способы общения с ним, то распевающий мантры лама будет казаться вам волшебником, чьи удары в барабан доносятся до других миров, а звуки колокольчика призывают невидимых существ. Вы сидите и чувствуете, как страх ползет по позвонкам, вас охватывает благоговейный трепет, и вы ощущаете, как воздух в пещере становится плотным и обретает форму.

В тот день Дордже Дечен Лингпа провел церемонию, заставившую юных послушников замереть, широко распахнув глаза, в ожидании явления сверхъестественного. Когда он добился необходимой атмосферы, в которой казалось возможным любое необъяснимое событие, лама взял из миски горсть риса. Монотонно повторяя заклинание, перемежавшееся паузами, наполненными оглушающей тишиной, он подбросил рис в воздух.

В наступившей тишине раздались изумленные детские крики – зерна риса превратились в пурбы, тибетские ритуальные кинжалы, которые стали кружиться в воздухе.

Лица мальчиков исказил ужас, они отпрянули назад – все, кроме одного, Сенге Дордже. Его лицо стало сосредоточенным, он поднял руку, впился взглядом в ближайшую пурбу и с уверенностью, которая возможна, если в сердце не закрался страх, схватил ее и крепко сжал.

Послушники начали громко радоваться удаче своего товарища, который смог проникнуть в видение и вынуть из него предмет. Дордже Дечен Лингпа просто улыбнулся.

Такую историю поведал мне Кунсанг. Конечно, ни он сам, ни я не были там. Но, как и во многих его байках, в этом рассказе среди очевидного вымысла была доля правды, которая размывала границу между реальностью и выдумкой. Он будто специально добавлял в свой рассказ реальные факты, чтобы сбить собеседника с толку. В данном случае такой деталью была сама пурба. Кунсанг сказал мне, что с тех пор его отец всегда носил ее с собой – либо в полотняной сумке, либо за поясом.

Когда Кунсангу было около десяти лет, он с друзьями часто пробирался в комнату отца во время грозы. На ночь отец всегда клал пурбу в миску с рисом рядом с кроватью, и, когда приближалась гроза, кончик кинжала начинал светиться в кромешной темноте, ярко вспыхивая за мгновение до каждой молнии, расчерчивавшей небо. Это приводило друзей Кунсанга в такой ужас, что они еле сдерживали крик и пытались сбежать. Но он удерживал их и заставлял сидеть молча и смотреть, на светящуюся пурбу рядом со спящим отцом.

На следующий день после того, как Тулшук Лингпа вытащил пурбу, Дордже Дечен Лингпа взял его с собой на долгую прогулку.

– Простите, что я взял ту пурбу, – сказал мальчик, как только они остались одни. Он думал, что его будут отчитывать.

Дордже Дечен Лингпа улыбнулся про себя.

– Ничего страшного, – сказал лама. – На самом деле это очень хорошо, что ты взял ее. Вчера была проверка, и ты единственный, кто прошел ее. Я могу сделать так, чтобы пурбы появились в воздухе, но ни одну не могу перенести в наш мир. Пурба, которую ты взял, это нам-тер, небесное сокровище, клад, спрятанный много лет назад на небе. Раз ты смог забрать ее, значит, ты – тертон. Дай-ка мне посмотреть на нее.

Пурба была заткнута за пояс Тулшука Лингпы. Он почтительно протянул ее ламе, который внимательно осмотрел кинжал и сказал Тулшуку бережно хранить его, потому что тот даст ему большую силу.

Дордже Дечен Лингпа вернул пурбу мальчику и доверительно сказал:

– Я скоро уеду. Я собираюсь в Сикким, где попытаюсь открыть проход в беюл Демошонг, Потаенную Долину, где еще никто никогда не был. Со мной идут тридцать человек. Но путь туда не прост: нам предстоит пересечь тибетские степи, встретиться с разбойниками, преодолеть гималайские перевалы на юге Сиккима и затем взобраться на гору Пяти Райских Сокровищ – Канченджангу. Если я достигну своей цели, то уже никогда не вернусь и мы больше никогда не увидимся. Я хочу, чтобы ты знал кое-что: тебя ждет выдающаяся жизнь. Ты не задержишься здесь, а отправишься в далекие земли. Твое имя будет известно далеко за пределами страны. Если у меня не выйдет открыть проход, то это сделаешь ты.

Перед тем как Дордже Дечен Лингпа ушел в свой последний поход (его попытка открыть проход не удалась, и он умер на обратном пути в Голок), он руководил коронацией мальчика в Доманг Гомпа. Лама объявил его лингпой и даровал имя – Тулшук Лингпа.

Тулшук означает «сумасшедший».

Почти каждый вечер я приходил в квартиру Кунсанга в Дарджилинге, чтобы побеседовать о его отце. Кунсанг со своей семьей жил в районе рынка, над пивнушкой, в которой обычно почти нет посетителей, лишь пара-тройка мужчин, потягивающих чанг за столиком с одинокой свечой посреди единственного зала. На верхнем этаже располагается квартира Кунсанга, к которой ведет длинный и неосвещенный коридор. Был сезон дождей, и я наощупь пробирался через темноту, стряхивая капли воды со своего зонта, пока наконец не натыкался на едва различимую дверь.

Обычно мы беседовали с Кунсангом в его спальне, которая также выполняла функции гостиной, в ней же находился и семейный алтарь. На стене висели изображения тибетских буддийских божеств и портреты важных лам школы ньингма в церемониальных шарфах. В одном углу стоял телевизор, а в противоположном – семейный алтарь, блестевший в полутьме комнаты, освещенной единственной масляной лампой. Эта лампа да рассеянный свет из окон зачастую были единственными источниками света во время наших встреч, поскольку из-за муссонов в Дарджилинге постоянно случались перебои с электричеством.

Обычно я заставал Кунсанга сидящим на кровати скрестив ноги, с разложенными тибетскими священными писаниями. Он читал мантры и, когда я входил, лишь на мгновение поднимал взгляд, указывая на скамью с подушками напротив себя, которую я давно облюбовал. Закончив с чтением, он вставал, продолжая распевать мантры, поджигал немного бумаги и щепок в сковородке, на которой, должно быть, когда-то жарили лепешки чапати. Затем он принимался дуть на огонь через короткую трубку, чтобы угольки раскалились докрасна, и клал туда сосновое благовоние, санг. Комнату сразу наполнял ароматный дым. Открыв окно, Кунсанг ставил чашу с тлеющим сангом на жестяную крышу соседнего дома, которая начиналась прямо под окном, а крыша нашего дома защищала чашу от дождя – в такой тесноте ютились дома на дарджилингском рынке. Кунсанг не переставал читать мантры до тех пор, пока белый дым не растворялся в низких облаках, стоявших над городом уже много дней подряд.

Завершив ритуал, Кунсанг аккуратно заворачивал писания в кусок ткани, обвязывал ее разноцветной лентой и забирался на кровать, чтобы поставить книгу на полку. Потом он садился с широкой улыбкой на лице и, шевеля своими гномьими ушами, принимался смеяться еще до того, как кто-нибудь из нас произнесет хоть слово.

– Итак, и что же случилось дальше? – воодушевленно говорил он.

За эти бесчисленные вечера Кунсанг поведал мне историю своего отца от начала до конца, иногда начиная рассказ с финальной части. Он раскручивал сюжет в обратном направлении, ведя меня через вереницу фантастических эпизодов до тех пор, пока ко мне каким-то чудом не возвращалось чувство реальности.

Обычно сразу после моего прихода к нам присоединялась его дочь Еше, а чаще сын Вангчук. Им было по двадцать с небольшим, они хорошо говорили по-английски и по очереди выступали в качестве переводчика, параллельно изучая биографию деда и необычайные обстоятельства детства отца.

Затем жена Кунсанга приносила чай – она присаживалась на кровать и слушала мужа, не произнося ни слова, – не считая тех случаев, когда история становилась настолько смешной, что мы не могли удержаться от хохота.

Иногда чай нам приносил Таманг Тулку, мальчик лет восьми-девяти. Таманги – народ, исповедующий буддизм, живущий в непальских Гималаях, рядом с тибетской границей. Мальчик был тулку, то есть реинкарнацией ламы, но, вероятно, не очень высокопоставленного. Поскольку Таманг Тулку родился в семье настолько бедной, что его родители не смогли позволить себе отдать сына в монастырь для надлежащего обучения, Кунсанг согласился взять его к себе. Мальчик жил в доме, одновременно выполняя функции привилегированного слуги, сына и служащего двух одежных лавок, которые семья Кунсанга держала в маленьком кирпичном торговом комплексе под нескромной вывеской «Продовольственный рай». В обмен на такую загруженность Кунсанг учил мальчишку писать и читать, а также был его наставником на пути дхармы. Лишь спустя очень долгое время Кунсанг сообщил мне, что на самом деле паренек не был тулку. Собственно, он и раньше не производил на меня такого впечатления. После этого я стал называть его Таманг Не-тулку.

Кунсанг – мирянин. Он не бреет голову и не носит мантию, за исключением особых случаев, когда надевает белую накидку тантриков-мирян, или нагпа. При этом многие считают его ринпоче. Ринпоче означает «драгоценный». Это титул тибетских высокопоставленных лам. Кунсанга называют Дангси Ринпоче – это звание носят сыновья лам высшего ранга.

Особая сверхъестественная способность лингп, позволяющая им проникать в пространство безвременья и возвращаться оттуда не с пустыми руками – будь это учение в форме терма, сокровище или план прохода в потаенную долину, зачастую передается по наследству, от отца к сыну. Первым в династии эту способность обрел отец Тулшука Лингпы Кьечок Лингпа, и была высокая вероятность, что и Кунсанг наследует ее. Будучи сыном Тулшука Лингпы, он, безусловно, обладает знанием, опытом и образованием, но утверждает, что судьба не наделила его тем редким и необычным даром, по которому можно распознать истинного лингпу.

Хотя Кунсанг и не является лингпой, его познания в дхарме, или тибетском буддизме, весьма обширны и глубоки. Благодаря этому и потому, что он сын Тулшука Лингпы, Кунсанг много общался с самыми высокопоставленными ламами нашего времени и получил от них посвящение. Хотя очень большую часть своей жизни Кунсанг посвятил дхарме, многие годы он еще и управлял собственным бизнесом. Теперь, когда одежными лавками занимаются в основном его дети и Таманг Тулку, он стал больше времени уделять дхарме. Основную часть дня он проводит сидя на кровати со скрещенными ногами, разложив перед собой печа, или писания. Белые клубы санга улетают в небеса из его окна, и он беспрестанно совершает ритуалы для себя, своей семьи и других.

Множество людей обращаются к нему за наставлением или с просьбой совершить ритуалы для исцеления больных. Кроме того, он раздает освященную воду и прочие вещества, над которыми совершил соответствующие церемонии. Часто, когда я приходил к Кунсангу, то заставал у него людей, слушающих его толкования определенных вопросов дхармы или приносивших ему подношения для того, чтобы он провел ритуал для их близких. Бывало, они приводили с собой больных родственников, он выслушивал их жалобы, сверялся с астрологическими календарями, давал им тибетские лекарства и травяные сборы, а также, опираясь на их веру в него, наделял людей силой, необходимой для исцеления.

Однажды, когда из комнаты вышел сын старого и очень больного тибетца, унося с собой фиал с освященной водой, Кунсанг пожаловался:

– А что мне остается делать? Они приходят ко мне, и нужно что-то им отвечать. Хотя иногда я занят, очень занят! Моему отцу предлагали стать главой нескольких монастырей. Мне тоже. Но меня это не интересует. Если ты настоятель монастыря, то, когда кто-нибудь умирает, тебе приходится бросать все и целый день совершать пуджу. А иногда и несколько дней. Когда кто-то заболевает, все кричат: «Ринпоче, скорее! Скорее!» И что поделаешь, приходится идти.

В другой раз Кунсанг сказал мне:

– Таманги говорили мне: «Ты хорошо образован, и у тебя доброе сердце. Ты сын ламы очень высокого ранга. Мы предлагаем тебе монастырь». Но я сказал: «Нет-нет-нет». Такая работа не по мне. Тогда они сказали: «Ринпоче, если у тебя будет большой монастырь, ты станешь великим ламой с кучей учеников». Вот что сказали таманги. Но в месяце только тридцать дней. Если у меня будет свой монастырь, то у меня не останется ни одного свободного дня, ни одной свободной секунды. Такая работа мне кажется очень скучной.

Глава 3
Побег через горный перевал

Несмотря на то, что Тибет отмечен на всех картах мира, его принято считать тайной страной духовного знания. И хотя этот образ чрезмерно идеализирован в народном представлении, у него есть свои основания: на протяжении многих веков Тибет сохранял изоляцию и ни в одном другом месте нет такого количества духовных учителей, имеющих репутацию самых просветленных в мире. Где же еще искать предания о скрытых мирах, как не в стране, которая сама была до недавнего времени скрыта от остального мира? Оставаясь до 1959 года, пожалуй, самой закрытой страной на Земле, Тибет смог сберечь драгоценные жемчужины древней мудрости.

В тибетской традиции существует два типа скрытых миров. Один из них известен как царство Шамбала, и, как и у любого царства, у него есть история, царские династии и даже свои литературные памятники. Хотя Калачакра-тантра, одно из основополагающих писаний тибетского буддизма, пришло в Тибет из Индии, считается, что оно было создано именно в этом потаенном царстве. Говорят, что некоторые люди, в том числе русский художник и писатель Николай Рерих и его жена Елена Ивановна, умели общаться с Тайными Учителями Шамбалы. Учителя следят за духовным развитием планеты из своего царства, местоположение которого никто точно не знает. Согласно большинству источников, оно спрятано внутри кольца снежных вершин где-то на севере западного Тибета. Люди верят, что царство Шамбала должно сыграть важную роль в будущем человечества.

Когда силы тьмы, хаоса и разрушения будут угрожать нашему миру, царь Шамбалы поведет за собой свое могучее войско, чтобы уничтожить врага и основать здесь царство мира и духовного процветания. Хотя многие последователи Тулшука Лингпы думали, что он ведет их в Шамбалу (или даже в рай, на небеса или в Шангри-Ла⁶), строго говоря, он проповедовал не о Шамбале или каком-то из этих мест.

В VIII веке Падмасамбхава предвидел, что настанут времена чудовищной тьмы, когда алчность будет править миром, а учению мудрости и сострадания будет грозить забвение, планету охватят войны, а почва, вода и небо будут отравлены – все это весьма напоминает время, в котором мы живем. Он предсказывал, что Тибетом будут править чужеземцы, несущие смерть и разрушение. Из чувства сострадания к народу Тибета он создал долины мира и спокойствия, куда не сможет проникнуть зло, заразившее остальную землю, и спрятал их в лабиринтах высоких гималайских гор. В отличие от королевства Шамбала эти места существовали в нашем мире, необитаемые долины потрясающей красоты – своего рода прорехи в паутине, сплетенной расчетливыми китайскими коммунистами и индустриалистами с их военной мощью. Туда никогда не смогут проникнуть гудящие печи геноцидов и холокостов. Говорят, что эти долины могут быть открыты только тогда, когда бежать уже будет некуда. Некоторые долины были «открыты», но многие до сих пор не найдены. Именно таким был беюл Демошонг – Потаенная Долина Сиккима.

Существуют различные толкования концепции потаенных долин, даже в среде ученых лам. Некоторые говорят, что человек с недостаточным духовным развитием, то есть тот, чья карма не позволяет найти долину или попасть в нее, может забраться высоко в горы, наткнуться там на одну из этих долин и даже не осознать этого. Он может просто пройти по местам, в которых человек духовного знания сразу же распознал бы страну чудес, и ничего не заметить. Как говорил Уильям Блейк, «если бы двери восприятия были чисты, все предстало бы человеку таким, как оно есть, – бесконечным»⁷.

Начиная с XI века встречаются упоминания о беюле Демошонге, Потаенной Долине Сиккима, и рассказы тибетских лам о попытках попасть туда. И эти описания вполне конкретны. Когда речь идет о Потаенной Долине, то это не метафора, не символ и не следствие измененного состояния сознания.

Когда в разговоре с Гешипой из Сиккима, одним из ближайших учеников Тулшука Лингпы, я предположил, что Потаенная Долина находится не в нашем мире, а сокрыта в человеческом сердце, он смерил меня скептическим взглядом, свидетельствовавшим о громадных различиях в нашем мировосприятии:

– Хочешь сказать, что, если сюда заявятся китайские солдаты и выстрелят мне в сердце, они уничтожат и Потаенную Долину?

Стоит пояснить еще раз: история Тулшука Лингпы и его экспедиции в Потаенную Долину не выдумка и не метафора. Тулшук Лингпа не был оксфордским преподавателем, рассказывавшим сказки о Стране чудес, не рискуя потерять репутацию. Он объявил, что в реальности существует трещина, а затем действительно отправился туда. Вы скажете, что он был сумасшедшим, но это и так совершенно очевидно из его имени Тулшук Лингпа – Безумный Открыватель Кладов. Он получил его в юном возрасте совсем не случайно, особенно если учесть, что ему также были предсказаны далекие путешествия и великие свершения.

Когда я второй раз пришел к Кунсангу, дверь открыл Таманг Тулку и пригласил меня внутрь, а сам побежал в лавку за Вангчуком, чтобы тот помог с переводом. Когда они вернулись, Таманг Тулку ушел на кухню заваривать чай, а Вангчук сел рядом и стал переводить.

Было видно, что Кунсанг раздумывает о том, что мне рассказать.

– Ты, конечно, хочешь узнать больше о путешествии моего отца в Потаенную Долину, – сказал он. – Но, чтобы проникнуть в саму суть произошедшего, надо сперва понять, каким человеком был мой отец. Почему именно он возглавил этот поход, почему люди охотно шли за ним. Для этого ты должен узнать историю его жизни. Нам придется начать с самого начала.

Кунсанг сидел на своей кровати со скрещенными ногами, спиной к окну. Резкий порыв ветра на улице разорвал ткань густого тумана, образовавшегося после дождя. Стекла в раме задрожали. Кунсанг прикрыл колени одеялом, устроился поуютнее и начал свой рассказ.

– Мой отец родился в Тибете в 1916 году. Это был год Огненного Дракона. Если тебе нужны фотографии или какие-то другие свидетельства того времени, то тебя ждет разочарование. Мира, в котором он провел детство, больше не существует.

Это была правда.

– В наш век развитой транспортной системы на земном шаре нет двух точек настолько далеких друг от друга, как современный Тибет и Тибет тех дней. Чтобы добраться из Голока, родного городка Тулшука Лингпы, до ближайшего населенного пункта, имевшего связь с миром за границами Тибета, в те времена нужно было провести не одну неделю в пути. Сейчас, чтобы попасть в Голок из Нью-Йорка, потребуется всего несколько дней – но сегодняшний Голок ничем не напоминает городок, в котором рос мой отец.

Здесь все было разрушено во время китайского вторжения в 1950-х годах. Люди ушли из этих мест. Мало кому из тех, кто знал моего отца в юности, удалось пережить вторжение – среди них было много камцев, прославившихся свирепым сопротивлением, которое они оказали китайцам. Те, кто выжил, спаслись бегством на юг – через гималайские хребты, где они разбрелись по разным уголкам Индии и других стран.

– Откуда еще черпать информацию о Тибете 20-х годов прошлого века, – сказал Кунсанг, – как не из рассказов наших стариков? Все, что мне известно о юности отца, я услышал либо от него самого, либо от его отца Кьечока Лингпы. Как ясно из имени, мой дед также был лингпой. Он жил в Доманг Гомпа, том же монастыре в Голоке, где Дордже Дечен Лингпа устроил моему отцу проверку и признал в нем лингпу.

Таманг Тулку принес чай, открыл банку печенья и уселся со скрещенными ногами на полу, с нетерпением ожидая продолжения истории.

– Я хорошо знал своего отца, – вновь заговорил Кунсанг, – поэтому мне сложно представить, сколько усилий нужно было приложить, чтобы заставить его сконцентрироваться на учебе. Иногда он прогуливал уроки, а вместо них приходил в храм и распевал мантры, которые знал наизусть. Его учителя сначала не могли понять, как это возможно, но затем до них стало доходить то, что Дордже Дечен Лингпа понял сразу, – Тулшуку Лингпе была уготована удивительная судьба.

У моего деда Кьечока Лингпы было две жены. Его первую жену звали Кило. Имя второй жены я не знаю. Первая жена никогда не покидала пределов Тибета, и, скорее всего, ее убили китайские захватчики.

Лингпы часто имеют двух жен. На тибетском вторая жена называется кхандро, а на санскрите – дакини, это означает «ходящая по небу». К ней относятся как к ангелу и как к любовнице одновременно. Кхандро связывают лингп со скрытыми областями реальности, с которыми у них свои, особые отношения.

Тулшук Лингпа был единственным ребенком первой жены моего деда. У него была сводная сестра и три сводных брата – дети второй жены. Одного из братьев убили разбойники где-то на безлюдных просторах Тибетского нагорья. Как и многие мужчины из области Кам, двое других братьев Тулшука Лингпы были отчаянными бойцами. Когда в 1951 году в страну вторглись китайцы, они вступили в ряды партизан. Скорее всего, их постигла печальная участь большинства камских солдат: они попали к китайцам в плен и так из него и не вернулись. В тщетных попытках выгнать китайцев из Тибета американское ЦРУ принялось обучать суровых камцев искусству партизанской войны. Сводная сестра Тулшука Лингпы Таши Лхамо вышла замуж за тибетца, который прошел такую подготовку. Они сбежали в Непал, а потом получили убежище во Франции. Они жили на несколько городов: Париж, Нью-Йорк и Катманду.

Тулшук Лингпа покинул отчий дом, когда был подростком. Нам известно, что он отправился в Лхасу. К тому времени многие уже признали в нем выдающегося человека, и у Тулшука появились покровители. Поскольку большинство лам не имеют постоянного дохода, они нуждаются в благодетелях. Тулшук Лингпа имел таких людей в Лхасе среди ближайшего окружения Далай-ламы.

Когда Тулшуку Лингпа было около восемнадцати лет, он отправился в центральный Тибет, в монастырь, где служили и монахи, и монахини. Фунцок Чойден, тогда еще совсем юная девушка, не была послушницей, но жила неподалеку, в городке Чонгей. До нее дошли слухи, что в монастырь приехал высокопоставленный лама, который собирается два или три месяца учить всех желающих буддизму. Тулшук Лингпа был красивым и обаятельным юношей, от которого буквально веяло мистицизмом. Она стала умолять родителей отпустить ее в монастырь, чтобы послушать лекции этого удивительного ламы из Голока. Родители согласились, и она провела в монастыре три месяца. За это время она влюбилась в Тулшука Лингпу и в учение, которое он проповедовал. Когда он уже собирался уезжать, Фунцок Чойден подошла к нему и сказала, что хотела бы стать монахиней.

– Тебе необязательно становиться монахиней, – сказал он, обратив свой пламенный взор на прекрасную молодую женщину, которой предстояло стать матерью Кунсанга. – Пойдем со мной. Продолжим наш путь вместе!

Эта история о побеге двух влюбленных не обошлась без обычной в таких случаях семейной драмы. Чтобы понять, в чем суть, нужно знать, что тибетский буддизм подразделяется на четыре ветви. Самая старая, наиболее близкая к традиционной тибетской религии бон, называется ньингма. Именно ее исповедовал Тулшук Лингпа. Другие называются кагью, сакья и гелуг. Далай-лама, например, приверженец школы гелуг, как и юная девушка по имени Фунцок Чойден. Ее братья были ламами высокого ранга в монастыре Намгьял, которым руководит сам Далай-лама.

– У них возникли сложности из-за религиозных расхождений? – спросил я.

Чтобы вам было легче понять, что значило для последовательницы гелуг вступить в связь с проповедующим ньингма, представьте, что значит для девушки из строгой католической семьи связаться с протестантом – скажем, с баптистом.

– Для моего отца все это не имело никакого значения, – сказал Кунсанг. – Подобные условности его не трогали. Но их родные никогда не примирились бы с таким раскладом. Семья отца была за тридевять земель, а мамина – совсем рядом. Как бы она объяснила им, что хочет уехать с этим сумасшедшим ламой-ньингма? Об этом не могло быть и речи! Им оставался только побег. Ни слова не сказав своим родственникам, они отправились в Индию, совершив пеший переход через горы. Потом, много лет спустя, они как-то встретили в Индии лам из Лхасы, из монастыря Далай-ламы, и спросили, как дела у братьев моей матери. Ламы воскликнули: «Ты их сестра? А они думают, что ты погибла много лет назад».

Влюбленные пошли на юг, где за высокими гималайскими перевалами раскинулись раскаленные степи британской Индии. Это было в конце 1930-х годов. Они двигались с востока на запад, совершая паломничество к главным буддийским святыням. Например, посетили Бодхгаю, где Будда прекратил поиски какого-либо учителя или учения, сел под деревом, и принялся изучать свое собственное сознание, и просидел так до тех пор, пока не обрел просветление. Они побывали в Сарнатхе, где Будда прочел свою первую проповедь в оленьем заповеднике. Затем они отправились в западные Гималаи. В то время, наверное, самым важным местом в Индии, особенно для тибетских буддистов, было священное озеро Ревалсар, которое тибетцы называют Цо Пема. Сейчас оно располагается в индийском штате Химачал-Прадеш, а тогда принадлежало Пенджабу.

Цо Пема обязано своим священным статусом Падмасамбхаве. Перед тем как отправиться в Тибет, он побывал в Манди, находившемся неподалеку от Цо Пема и называвшемся тогда Царство Захор. У местного царя была дочь – настолько прекрасная, что махараджи со всех концов Индии сватали к ней своих сыновей. Ее звали царевна Мандарава. Пока царь старался подобрать для дочери лучшего мужа, царевна была целиком увлечена духовностью и вела аскетичную жизнь. Ни один из женихов не вызывал в ней интереса. Падмасамбхава был странствующим аскетом – очевидно, не самая подходящая партия для царевны. Но, когда он посетил Захор, они встретились с Мандаравой и влюбились. Она стала одной из его двух основных спутниц. Когда царь прознал про это, то разгневался. Он велел бросить обнаженную и скованную цепями дочь в яму на берегу реки, а Падмасамбхаву приказал схватить и сжечь на огромном костре, сложенным из бревен посреди большой поляны. Но предать Падмасамбхаву огню не удалось: на глазах у всех он превратил огонь в озеро, в середине которого распустился лотос, а на его цветке восседали Падмасамбхава и царевна Мандарава. Это произвело на царя такое сильное впечатление, что он не только благославил их союз, но и согласился утвердить буддизм в своем царстве. После этого Падмасамбхава отправился в Тибет.

Тулшуку Лингпе было около двадцати лет, когда они пришли на Цо Пема. Несмотря на то, что он был совсем юн, он имел большой авторитет. Его слова находили отклик и в сердцах паломников-тибетцев, многие из которых пришли из высокогорных областей индийского Ладакха, и у послушников монастырей, расположенных рядом со священным озером. Куда бы он ни шел, вокруг собирались люди, чтобы послушать его проповедь.

Он отлично знал буддийских божеств⁸ и все их проявления и хорошо обращался с кистью, поэтому с легкостью овладел искусством танка. Вскоре он начал обучать этому мастерству некоторых своих последователей. По просьбе лам из старого монастыря ньингма у берегов Цо Пема Тулшук Лингпа расписал стены их храма сценами из жизни Падмасамбхавы. На эту работу у него ушло два года.

Он знал тибетскую медицину: умел ставить диагноз по пульсу, знал целительные свойства трав. У него было специальное выпуклое зеркало, сделанное из отполированной до блеска меди, в котором он мог увидеть то, что скрыто от глаз простых смертных, а потом использовать эту информацию, чтобы помочь больному. Он исцелял даже больных эпилепсией. Куда бы он ни шел, слава о его талантах обгоняла его, и все новые и новые люди просили у него помощи. Чтобы исцелить больного, тертонам и ламам высокого ранга необходимо многократно совершать пуджи, но Тулшуку Лингпе было достаточно провести ритуал лишь один раз. Говорили, что, когда Тулшук Лингпа проводит ритуал, исцеляются даже те, кто просто находится неподалеку. Такая у него была энергетика.

Будучи посвященным во многие тантрические учения, он знал, как управлять силами тонкого мира: божествами и демонами. Он умел снимать проклятия, предсказывать будущее и даже вызывать или прекращать дождь. Миряне приходили к нему за советом, ламы желали учиться у него.

Кунсанг объяснил мне, что Цо Пема было местом паломничества не только для тибетских буддистов, но и для людей, исповедовавших эту религию и живших в высокогорных долинах Химачал-Прадеша – в Чамбе, Лахуле и Спити, которые расположены на границе Ладакха и тибетского плато. Чтобы попасть в эти долины, нужно преодолеть опасные перевалы, большую часть года заваленные снегом. Это одно из самых труднодоступных мест Индии, в прямом смысле отрезанное от остального мира, – а в те времена и подавно. Постепенно на Цо Пема стали приходить посланцы из высокогорных деревень – одна глуше другой – и обращаться к Тулшуку Лингпе с просьбой возглавить их монастыри. Отказавшись от многих предложений, в конце концов он согласился отправиться в деревню, находившуюся в долине Панги, что в округе Чамба, – там он стал настоятелем своего первого монастыря.

– Мои родители прожили в долине Панги пятнадцать лет, – закончил Кунсанг, – там родилась моя сестра Камала, да и я тоже. Это первое место, которое я помню.

Окно за спиной Кунсанга задрожало. Удары огромных капель по стеклу звучали так, словно кто-то стучит костяшками пальцев по оконной раме. В окно глухо врезалось облако, и оно распахнулось. Кунсанг, сидевший до этого со скрещенными ногами, вскочил и захлопнул его.

Затем он сел обратно, вытер руки старым полотенцем и налил чая из металлического чайника. Пар от горячего напитка поднимался в воздух и растворялся в тумане, который теперь наполнял комнату.

– В такую погоду сложно представить себе, какой пейзаж окружал меня, когда я был ребенком, – сказал он. – Ничего похожего на всю эту зелень, укутанную облаками. В долине, где мы жили, было непросто найти хоть какое-то растение – лишь каменные пустоши, валуны и отвесные скалы, вздымающиеся вверх, к ледникам и горным пикам, покрытым снегом. Река Чинаб, бравшая исток в высокогорных ледниках Спити, с ревом неслась по долине, вздымаясь пеной на порогах. В горах над деревней бродили снежные барсы, высматривая голубых баранов, или бхаралов.

Панги была одним из самых отдаленных районов индийских Гималаев. Попасть туда можно было либо пешком, либо верхом на лошади. Местность эта достаточно обширная и находится на высоте более 3000 метров, так что зимы там суровые. Там совсем мало селений, да и те на протяжении длинной зимы совершенно отрезаны друг от друга, не говоря уже об остальном мире. Уклад жизни в долине не менялся столетиями. Вне зависимости от того, кто управлял этой территорией – местные царьки, британцы или чиновники независимой Индии, по-настоящему всем в долине Панги во времена юности Кунсанга заправляли лавины, многометровые сугробы и каменистые пустоши, засеянные ячменем.

– И для меня, – сказал он, – этот пейзаж всегда будет пропитан волшебством моего отца, с его познаниями в древней тантре и мистицизме. В современном мире этих вещей больше не осталось.

Неожиданно порыв ветра вновь распахнул окно, задув в комнату ливень и вернув меня обратно в реальность. За окном виднелось нагромождение крыш оживленного дарджилингского рынка, затянутых туманом. На город опустились сумерки.

Когда Кунсанг рассказывал свои истории, я часто ощущал, словно действительно переношусь на склон горы или плато, которые он описывал. День за днем я обувал свои резиновые сапоги, пробирался в потемках по коридору, раскрывал зонт и под проливным дождем спускался по широким каменным ступеням к аллее, сплошь покрытой зеленым мхом, выросшим за сезон дождей, вливаясь в поток суетливых зонтиков, медленно ползущий по узким улочкам. И каждый раз мне казалось, будто я возвращаюсь из далекого путешествия.

Меня не покидало чувство, что я движусь одновременно по двум мирам.

Глава 4
Позади сердца будды Сострадания

Однажды Кунсанг сказал мне:

– Моего отца окружали не только последователи, но и те, кто считал его безумцем.

Тулшук значит «сумасшедший», но это слово также означает «непостоянный», «переменчивый». Поэтому человек с «тулшукской» натурой постоянно меняет свое мнение – с утра говорит одно, днем – нечто совершенно другое, а вечером противоречит всему тому, что сказал за день. Не выпив ни капли алкоголя, ведет себя как пьяный, а когда напивается, выглядит трезвым. Оставаясь ламой, имеет любовниц, но с ними ведет себя как лама. Будучи святым, поступает непочтительно по отношению к окружающим, однако при этом не теряет святости.

Однажды, когда Тулшук Лингпа был в Панги, его позвал к себе джинда – то есть благодетель – из деревни Трилокнатх, также известной как Каршапапа. Она знаменита своим храмом, в котором хранится статуя Ченрезига, будды Сострадания, имеющая большую историческую ценность.

Деревня находилась вверх по реке Чинаб, в одном конном переходе от монастыря Тулшука Лингпы. Ламы зарабатывают на жизнь проведением пудж, религиозных ритуалов – зачастую у людей дома. Это был богатый джинда, и пуджа должна была длиться не один день. Тулшук Лингпа собрал большую делегацию, взяв своих послушников и лам, которые примкнули к нему и поселились в его монастыре в Панги.

Во время подобных домашних пудж лам угощали не только хорошей едой, но и выпивкой. Курение сигарет буддийским монахам строго запрещено, а вот к бутылке прикладываются многие. За Тулшуком Лингпой закрепилась слава человека, способного выпить больше всех, но при этом остаться в сознании.

– Однажды послушники моего отца решили устроить ему проверку, – рассказывал Кунсанг. – Они влили в него столько выпивки, что любой другой уже отключился бы. Затем усадили его на пол, сунули в руку перо, а на колени положили листок бумаги. Хотя отец толком ничего перед собой не видел, он стал по памяти записывать слова важного писания, выводя буквы тибетского алфавита ровно и изящно. Каждый раз, когда его рука соскальзывала с бумаги, а перо вываливалось из пальцев, ученики возвращали перо на место и подносили руку туда, где отец прервался. Но он даже не замечал этого и продолжал писать. К всеобщему удивлению, в том числе и моему, он не пропустил ни единой буквы или значка. Все строки на листе были написаны идеально ровно.

Кунсанг очень часто упоминал отцовское пьянство и сопутствующее ему безумие. Хотя я ни разу не видел, чтобы Кунсанг прикасался к алкоголю, подвиги отца по части выпивки были для него неиссякаемым источником шуток.

– Намдрол и Сукшен, два ближайших ученика Тулшука Лингпы, были с ним в доме джинды в Трилокнатхе, – продолжал Кунсанг свою историю. – В ту ночь джинда угощал их мясом и выпивкой, и Тулшук Лингпа порядочно набрался. В какой-то момент он отозвал Намдрола и Сукшена в сторонку.

«Сегодня ночью нам предстоит важное дело, – сказал он им. – На самом деле важное, но о нем никто не должен знать. Встать придется затемно, так что сейчас вам необходимо поспать». Он достал бутылку из запасов джинды и так напоил своих учеников, что они свернулись калачиком в ближайшем углу и заснули мертвым сном.

В два часа ночи, когда все еще спали, Тулшук Лингпа встал с кровати. Он попробовал разбудить учеников, но в их крови было слишком много алкоголя, поэтому они даже не пошевельнулись. Как он ни старался, он не мог растолкать ни того, ни другого.

Произнеся эти слова, Кунсанг вскочил с кровати и повалился на пол. Он свернулся калачиком, изображая пьяных учеников своего отца, только притвориться спящим у него не получалось, потому что он трясся от смеха. Свой рассказ он продолжил из этого положения, для наглядности колошматя себе по голове.

– Отец сжал кулаки и стал наносить удары своим ученикам, стуча в их головы как в закрытые двери. Их черепа звенели как пустые кокосы.

«Вот так», – сказал он и принялся таким же манером долбить по своей черепушке. Этот прием сработал, и уже через пару секунд ученики приняли сидячее положение. Тулшук Лингпа прижал к своим губам палец в знак секретности их миссии, ради которой вынужден был столь грубо их разбудить.

Кунсанг очень любил рассказывать эту историю. Я видел его лежащим на полу, молотящим себя кулаком по голове и корчащимся от смеха раз десять, если не больше. Он кривлялся, шутил, а потом становился невероятно серьезным, переходя от одной стадии к другой за считаные секунды.

Кунсанг вскочил на ноги – и вот он уже сидит на кровати в своей обычной позе и продолжает рассказ:

– Стараясь не разбудить деревенских собак, они прокрались к храму. Вокруг тибетских буддийских храмов и святых мест есть тропинки, по которым верующие совершают обход – всегда по часовой стрелке, – повторяя мантры. Этот ритуал называется кора и является важной частью как повседневной жизни буддистов, так и духовной. Вслед за Тулшуком Лингпой ученики совершили кору вокруг древнего храма, поминутно спотыкаясь в ночной тьме. Тулшук Лингпа все время разглядывал стену храма. Они обошли его один раз, затем второй. На третий раз Тулшук Лингпа остановился у задней стены и стал осматривать ее.

«Я пьян, – сказал он своим ученикам. – Так что вам придется мне помочь. Прошлой ночью ко мне во сне явилась дакини. Она сказала, что я должен искать позади сердца Ченрезига».

Что означали таинственные слова дакини и как выполнить ее указание, мог понять только его «тулшукский» ум. В этом и заключалась его безумная гениальность.

«Как вы думаете, где находится сердце Ченрезига?» – спросил он у послушников. Тулшук Лингпа имел в виду будду Сострадания, статуя которого находилась внутри храма, на алтаре, расположенном по ту сторону каменной стены, у которой они стояли.

Намдрол сказал: «Ну, учитывая, что статуя стоит в центре алтаря и она очень большая, сердце должно быть где-то здесь», – и указал на середину стены.

Сукшен сказал: «Нет, я думаю, статуя немного побольше. Сердце находится где-то здесь», – и показал чуть-чуть повыше.

«Вы оба ошибаетесь, – сказал Тулшук Лингпа, поднимая камень с земли. – Сердце находится здесь, – и он нацарапал круг на сухой глиняной стене. – Принесите молоток или что-нибудь, чем мы можем разбить стену!»

«Но, учитель! – воскликнул Сукшен. – Это же чужой храм! Мы не можем просто взять и разбить стену!»

«Принесите мне что-нибудь, чем я разобью стену!»

«Но, учитель, где мы сейчас найдем молоток? На дворе глубокая ночь».

Пока Сукшен спорил с Тулшуком Лингпой, Намдрол понял, что надо делать. Он пробыл подле Тулшука Лингпы немного дольше и знал, что, если тертон просит тебя о чем-то, надо выполнять. Не стоит задавать вопросы – даже если в его словах нет никакой логики, даже если они кажутся абсолютно неразумными. Он обошел храм и нашел толстый металлический прут, который использовали как засов для дверей храма.

Когда он вернулся, Тулшук Лингпа приказал ему разбить стену, что он и сделал. Намдрол нанес удар сокрушительной силы в центр круга, который Тулшук Лингпа нацарапал камнем, и на землю выпал большой кусок стены. Намдрол со звоном выронил железный прут, потрясенный тем, какой урон причинил одним единственным ударом. Сукшен стал оглядываться по сторонам в надежде, что никто не заметил совершенный ими акт вандализма.

Тулшук Лингпа смотрел в образовавшуюся дыру так, будто этот разлом был не в глиняной стене, а в самой ткани реальности. Его взгляд вновь стал таким же живым и бесстрашным, как тогда в тибетской пещере, когда он еще ребенком достал свою пурбу. Он засунул в отверстие руку и вытащил оттуда маленький клочок пожелтевшей бумаги, скрученный в трубочку. Он был размером с кончик мизинца.

«Терма!» – воскликнули Намдрол и Сукшен.

Тулшук Лингпа развернул бумажку – на ней были несколько «букв» из алфавита, который мог понять только тертон.

«Теперь мне нужно кое-что сделать, – сказал Тулшук Лингпа. – А вы заделайте дыру. У вас есть время до рассвета. Никто не должен узнать о том, что здесь произошло», – сказав это, Тулшук Лингпа ушел.

Намдрол и Сукшен смешали немного земли с водой из ручья неподалеку и получившейся смесью заделали дыру. Затем разгладили поверхность стены и присыпали ее пылью, чтобы никто не заметил следы их работы. Когда солнце окрасило небо в розовый цвет, они повалились на землю и заснули прямо на заднем дворе храма, где их и нашли жители деревни, совершавшие утреннюю кору.

В ту ночь мой отец не сомкнул глаз. Даже когда наступил день, он не погасил свет в комнате, потому что едва ли заметил рассвет, все его внимание поглотили загадочные буквы не ведомого никому, кроме него, языка. Ему потребовалось несколько дней, чтобы записать то, что было сказано в том крошечном древнем свитке. Итогом его работы стали два печа, то есть писания, – по триста страниц каждое. Они были получены непосредственно от Ченрезига, обладающего великим и лучезарным сердцем. В них говорилось о прекращении страданий.

– Что произошло с этой книгой? – спросил я. – У вас сохранилась копия?

– Нет, у меня ее нет, – ответил Кунсанг. – Оригинальный текст, написанный моим отцом, был очень неразборчивым. Поэтому он отдал Намдролу первый том, чтобы тот переписал его на правильном тибетском языке. Когда Намдрол закончил с ней, отец передал ему второй. Но прошел месяц или два, а Намдрол все переписывал его, и как-то отец не выдержал и очень разозлился – я это хорошо помню.

Хотя я тогда был ребенком, мне все равно стало любопытно, что произошло. Я отправился к Намдролу и застал его сидящим со скрещенными ногами на подушке. Перед ним стоял низкий столик, и он был занят переписыванием текста. Со всей детской непосредственностью я спросил, над чем он работает. «Мне запрещено об этом говорить, – ответил он. – Но, поскольку ты сын учителя, тебе я расскажу. Это очень важное терма, которое нашел твой отец», – и он поведал эту историю.

Он не объяснил, почему переписывание второго тома заняло так много времени, но в конце концов правда всплыла на поверхность. После того как Намдрол начал работу над второй книгой, к нему пришли несколько лам родом из Кама, живших в Дхарамсале, у которых водились деньги. Они хотели заполучить терма, найденное моим отцом. Ламы сказали Намдролу: «Тулшук Лингпа так много времени провел здесь, наверняка он нашел какое-нибудь терма. Расскажи нам о нем». Намдрол ответил: «Я слышал, что он открыл какое-то терма в Тибете, но больше ничего не знаю – меня там не было». «Брось, – сказали они. – Тулшук Лингпа – великий тертон, он обязательно должен был найти здесь терма. Покажи нам, что у тебя есть!»

Только когда они дали понять, что готовы подкрепить свою просьбу деньгами, Намдрол рассказал им про терма, которое отец достал из стены храма, но показать его отказался.

Ламы не отставали. «Намдрол, ну же, пожалуйста…» – твердили они. Но он не хотел предавать своего учителя и раскрывать секретный текст. Но, когда ламы предложили ему 35 000 рупий – в то время это было целое состояние, он не смог отказаться. Он согласился не только показать им терма Ченрезига, но и сделать его копию. Именно из-за того, что он делал не одну копию, а две, работа заняла так много времени. Когда он вернул отцу оригинал и готовую копию, то попытался снова получить у него первый том, но отец отказал. Поэтому ламы-камцы так никогда и не увидели первую книгу.

– Что случилось с теми копиями, которые Намдрол отдал Тулшуку Лингпе?

– Они находятся в его монастыре в Лахуле, – сказал Кунсанг.

– А оригиналы, написанные самим Тулшуком Лингпой?

– Оригиналы были помещены внутрь статуи Ченрезига, которую установили в ступе (мемориале с реликвиями) высоко в заснеженных горах Лахула, где они и покоятся по сей день.

Зазвонил телефон. Кунсанг поднял трубку, это оказалась родственница его жены из Сиккима, он отвлекся на разговор с ней. А у меня образовалось немного времени поразмыслить над услышанной историей. Когда он повесил трубку и накрыл ее вышитой салфеткой, я задал ему вопрос. Я понимал, что тема весьма щекотливая, но просто не мог не спросить. Я тщательно подбирал слова.

– Терма, которое ваш отец нашел в стене храма, было спрятано там Падмасамбхавой в VIII веке, верно?

– Да, – сказал Кунсанг. – Уму непостижимо, просто безумие!

– Монастырь в Трилокнатхе, безусловно, очень старый, – не сдавался я. – Но не настолько же. Буддизм не сразу проник в такие отдаленные области, как Лахул. Читатели моей книги, особенно на Западе, наверняка зададутся вопросом, как терма, спрятанное Падмасамбхавой в VIII веке, могло оказаться в стене храма, который был построен значительно позже, спустя много лет после смерти Падмасамбхавы.

– Монастырь в Трилокнатхе невероятно древний, – сказал он неожиданно серьезным голосом, которого я раньше от него не слышал. Он внимательно посмотрел мне в глаза, словно засомневался, можно ли мне доверять.

– Но что мне отвечать читателям?..

По его взгляду и интонации было ясно, что он понимает, к чему я веду, и его собственный ответ не удовлетворяет его. Гипотетическим западным читателям было нужно то, в чем он совершенно не нуждался, – внешняя мера истины, способная выдержать проверку логикой.

– Существует сто восемь тертонов, – отрывисто произнес Кунсанг. – Все они обладают теми же силами, что и Падмасамбхава. Один из них, должно быть, поместил терма в стену.

Словно желая положить конец этому разговору и провозгласить превосходство сумасшествия над разумом, Кунсанг спрыгнул с кровати, повалился на пол и принялся колотить себя кулаком по голове с такой силой, что она зазвенела как пустой кокос.

Глава 5
О вторжениях и инкарнациях

Каждый вечер, когда я приходил к Кунсангу со своим диктофоном, блокнотом и ручкой, он хитро улыбался, а затем с хохотом говорил: «И что же случилось дальше?» Но его вопрос был абсолютно риторическим. Было видно, что свои истории он готовил заранее. Рассказы Кунсанга не всегда шли в хронологической последовательности, но все повествование пронизывала нить, которая, зачастую нарушая законы логики, связывала события друг с другом, объединяя их в цельную историю. Поскольку все эти рассказы из жизни Тулшука Лингпы так или иначе вели к тому моменту, когда он решил отправиться в Страну Бессмертия, казалось, что они были специально придуманы, чтобы расшатать фундамент рационального сознания.

Кунсанг говорил, что со временем Тулшук Лингпа в Панги стал больше, чем главой монастыря. Из-за его положения к нему обращались за советом или с просьбами предсказать будущее, излечить от болезни, избавить от одержимости духами, узнать имя новорожденного или обучить рисованию и письму. Но помимо этого люди со всех концов долины стали просить его выступить в роли судьи во всевозможных конфликтах и спорах. Они излагали ему суть проблемы и просили вынести решение. В нем видели человека, умеющего проникать в таинственные, скрытые земли, где обитали духи, и получать от них наставления. Поэтому его решения воспринимались как ответы оракула и не подвергались сомнениям.

Как мне сказала Пензом, младшая сестра Кунсанга, живущая в Катманду: «В воинской табели о рангах высшее звание носит генерал. Аналогично самыми высокопоставленными ламами у нас считаются лингпы».

Однажды Тулшуку Лингпе пришлось взять на себя еще одну роль. К ним в деревню на взмыленном коне примчался человек из Клаатха, селения ниже по течению реки Чинаб, где она по узким каньонам втекает в Кашмир, местность там была еще более суровая и безлюдная.

– Мусульмане перешли границу! – объявил он, спрыгнув с коня. – Они прошли через перевал Сач. Мы должны собрать армию, пойти в Клаатх и прогнать их. Если мы не остановим их, они придут в Панги. Нужно хотя бы по одному мужчины от каждого дома. – Он рассказал все это нескольким жителям деревни, и они все вместе отправились к Тулшуку Лингпе.

Когда возникает необходимость сражаться с врагом, лингпам доступны иные пути – не только открытая схватка с оружием в руках. В традиции ньингма (самой древней в тибетском буддизме), к которой принадлежал Тулшук Лингпа, больше внимания уделяют Падмасамбхаве, утвердившему буддизм в этих местах, чем самому Будде. Падмасамбхава был колдуном и шаманом. Когда он пришел в Тибет, то стал обращать людей в свою религию не через проповеди, подарки, оружие, кресты, писания или страшные рассказы о внешнем аде. В первую очередь он атаковал мир духов посредством церемоний.

В древней религии бон, которую Падмасамбхава стремился вытеснить из Тибета, существуют добрые и злые духи, обладающие телом и бестелесные. Существуют миры, недоступные обычному зрению. Жрецы бон путешествуют между мирами, общаются с духами, просят у них заступничества и сражаются в битвах, происходящих в мирах, которые многие посчитают пустыми фантазиями. Падмасамбхава напоминает скорее шамана, нежели последователя Будды в нашем привычном представлении.

Для христиан примером является Иисус Христос, цель любого верующего – уподобиться Христу. Буддисты южной школы стремятся походить на Будду, практикуя медитации по его наставлениям и ведя простую жизнь без излишеств. В традиции ньингма, древнейшей ветви тибетского буддизма, таким примером для подражания является Падмасамбхава. Ламы этой школы ведут себя как шаманы, через ритуалы входя в контакт с тайными мирами. Они также ведут войну, сражаясь со злыми духами, стоящими за теми событиями, которые мы видим в нашей реальности.

Следуя своей традиции, Тулшук Лингпа нанес первый удар по мусульманским захватчикам посредством ритуалов. Он призвал своих духов, чтобы они разбили вражеских духов. Но это не сработало. Со стороны Клаатха продолжали приходить слухи о том, что новые мусульмане прибывают через перевал Сач. Наконец Тулшук Лингпа сказал:

– Я совершил ритуалы, но они не сработали. Теперь у нас не осталось выбора. Если мусульмане действительно хотят драки, то мы должны пойти и сразиться с ними!

Человек из Клаатха все это время ждал именно этих слов.

– Правильно! – сказал он. – Нам нужно по меньшей мере по одному мужчины от каждого дома!

– Нет, нам не нужно столько людей, – сказал Тулшук Лингпа. – Мы должны нанести удар, но справимся и без армии. Хватит и пяти-шести человек.

– Но как? – вскричали остальные. – Они же превосходят нас числом! А у нас даже нет оружия!

– Оружие нам не понадобится! – сказал Тулшук Лингпа. – Возьмите топоры и пилы для резки сучьев. Этого будет достаточно.

Они посчитали его сумасшедшим, и их можно понять – он предлагал выступить против целой армии вооруженных до зубов мусульман лишь с топорами и пилами. Но они пошли за ним, готовые вшестером выгнать захватчиков со своей земли.

Тропинка тянулась по каменистому дну долины вдоль берега реки. Когда долина сузилась до ущелья, в котором река и тропинка оказались зажаты двумя отвесными скалами, Тулшук Лингпа стал карабкаться наверх, где над узким проходом нависал крутой утес. Там он приказал остальным рубить старые деревья с толстыми стволами. Они обрубили сучки и распилили стволы на длинные бревна. С помощью шестов они подкатили к обрыву огромные валуны. Бревна же разложили рядом, чтобы столкнуть их вместе с камнями на захватчиков, как только те появятся на тропе.

Они разбили лагерь на вершине утеса и ждали. Но мусульмане так и не появились.

Прошло три дня, и Тулшук Лингпа сказал остальным:

– Я возвращаюсь на тропу. Найду захватчиков и заманю их сюда. Когда я свистну вот так, – и он просвистел как птица, встречающаяся только в Тибете, – сталкивайте камни и бревна вниз!

Сказав это, Тулшук Лингпа пошел вниз по долине. За сутки пути он не встретил никого, кроме местных жителей. Он вернулся к остальным, позвал их спуститься к реке и сказал:

– Должно быть, они засели в Клаатхе. Мы отправимся туда и выкурим их из деревни.

– Но, учитель, – сказали его спутники, – нас всего шестеро. Они перережут нас!

Тулшуку Лингпе страх был неведом. И, словно это была проверка их веры в него, люди отправились за ним через скалистую долину в Клаатх без какого-либо оружия. Когда они пришли туда – пять испуганных мужчин и их генерал в белой мантии, то не увидели там ни одной живой души. Деревня казалась заброшенной. Все дома были крепко заперты и выглядели нежилыми. Но вдруг они услышали плач ребенка и поняли, что все жители Клаатха прятались в своих хижинах, дрожа от страха, поскольку не знали, как защититься от мусульман. В каждой семье боялись, что враги укрылись в соседнем доме или в деревенском магазинчике, двери которого также были наглухо заперты.

Тулшук Лингпа обошел всю деревню и постучался в каждую дверь. Если ему не открывали, он вышибал дверь ударом ноги. Он взял камень и стал сбивать замки с домов тех, кто не подчинился его приказу. Таким образом вся деревня узнала, что мусульмане ушли и ее жители теперь свободны. Единственной дверью, которую Тулшуку Лингпе не удалось открыть, была дверь местного органа власти – она оказалась слишком крепкой. Чиновники, засевшие там, согласились высунуть свои носы наружу, только когда все население деревни собралось перед зданием мэрии и принялось бурно праздновать освобождение от мусульманского вторжения. Увидев, что народ собрался вокруг Тулшука Лингпы, чиновники спросили, кто это.

– Это наш гуру из Панги, остановивший войну! Это наш гуру, наш генерал!

Люди надели на шею Тулшуку Лингпе гирлянды из диких цветов. Чиновники организовали парад и промаршировали по деревенскому рынку со «спасителем» во главе, чтобы все жители Клаатха знали, что теперь они свободны. Когда парад закончился, народ обратился к Тулшуку Лингпе с просьбой остаться в их селении на несколько дней.

– Мы опасаемся, что мусульмане приходили сюда только на разведку, – сказали они. – Мы боимся, что они вернутся и их будет куда больше.

– Мы пришли сюда сражаться! – воскликнул Тулшук Лингпа, обращаясь к толпе. – Теперь, когда сражение закончилось, мы будем совершать ритуалы!

Три дня он проводил пуджи, в которых участвовали все жители деревни. Мусульмане больше не появлялись.

Принято считать, что Падмасамбхава поместил в неизменяемую за время перерождений область сознания своих избранных учеников знание об определенных терма, а также о том, где и как их отыскать. Так что естественным образом возникает вопрос: инкарнацией какого ученика Падмасамбхавы был Тулшук Лингпа?

Я задавал этот вопрос многим людям, знавшим Тулшука Лингпу, и все они уверенно высказывали свою точку зрения на этот счет, однако их мнения расходились – они по-разному смотрели даже на самые базовые вещи вроде того, сколько вообще учеников было у Падмасамбхавы, сколько из них стали тертонами и сколько вошли в элиту, называемую лингпами.

Ригзин Докхампа, старший исследователь Института тибетологии в Намгьяле, неподалеку от Гангтока, с которым я много беседовал о разных аспектах учения и который был учеником Тулшука Лингпы, рассказал мне, что лингп было всего двадцать пять, а Тулшук Лингпа был инкарнацией одного из них, носившего имя Ланг Палгьи Сенге. Когда я упомянул об этом в разговоре с Кунсангом, он, не задумываясь, заявил, что Ригзин Докхампа ошибается и инкарнацией Ланга Палгьи Сенге, вероятнее всего, был Дордже Дечен Лингпа. Еще он сказал, что Падмасамбхава предсказывал, что беюл Демошонг будет способен открыть именно Ланг Палгьи Сенге. Распространенно мнение, что общее число беюлов составляет двадцать один. Но Кунсанг сказал мне, что их всего восемь и что Дуджом Ринпоче, коренной гуру⁹ Тулшука Лингпы, должен был открыть Пемако. Пемако – это беюл, расположенный к востоку от Бутана, где река Цангпо, протекающая через весь Тибет, пересекает несколько ущелий, а затем превращается в Брахмапутру.

– Дуджом не смог открыть Пемако, – сообщил мне Кунсанг, – лишь потому, что он был слишком осторожным ламой. Он не был сумасшедшим, как мой отец. Он был его полной противоположностью.

Как я понял, выяснение количества таких вещей, как потаенные страны или ученики полумифических существ, не самое благодарное занятие. С тем же успехом можно пытаться узнать, сколько ангелов могут станцевать на булавочной головке.

Однажды Кунсанг сказал мне:

– Всего было восемь эманаций Падмасамбхавы, и последней был Ньима Одсер. Он говорил: «После меня будут сто восемь тертонов». Дуджом был одним из ста восьми. Сказано, что в конце времен, когда разразится Великая Война, Дуджом переродится в теле царя Шамбалы и встанет во главе сражения, которое возвестит о начале великой эпохи мира и спокойствия.

В другой раз, когда Кунсанг пытался объяснить мне характер своего отца и значение слова «тулшук», он сказал:

– Мой отец был как восьмая эманация Падмасамбхавы, гуру Ньима Одсер. Ньима Одсер был кем-то вроде садху, странствующего святого, никогда не задерживающегося на одном месте. У него был переменчивый характер. Он был безумным йогом, как и мой отец. И, подобно моему отцу, он много пил.

Рассказывают, что однажды Ньима Одсер ехал на коне по бескрайним просторам Тибетского нагорья и заметил вдалеке черный войлочный шатер кочевого торговца, организовавшего своего рода питейное заведение.

Ньима Одсер подъехал к шатру, слез с коня и решил выпить чанга – густого, маслянистого просяного пива молочного цвета, широко распространенного в Тибете. Когда он выпил уже достаточно, хозяин заведения начал волноваться: этот странный лама с тигриным взором, прискакавший из диких и пустынных мест, напился до неприличия и наверняка не захочет платить по счету.

Ньима Одсер потребовал налить ему еще чанга.

– Пока не заплатишь за уже выпитое, ничего не получишь, – ответил хозяин.

Солнце было еще высоко, но уже начинало клониться к горизонту, который в Тибете кажется невероятно далеким, ведь Тибетское нагорье – крыша мира.

– Налей мне чанга и не вздумай останавливаться, – сказал Ньима Одсер. – И клянусь Буддой и всеми бодхисаттвами, что, когда сядет солнце, я расплачусь с тобой.

После такой клятвы от ламы хозяину ничего не оставалось, как согласиться. Но торговец не знал, что Ньима Одсер был эманацией Падмасамбхавы и мог управлять почти всем в этом мире, в том числе и солнцем. Собственно, его имя переводится как «золотой луч солнца». Также торговец не знал, что денег у Ньимы Одсера нет. Он налил ламе еще одну большую чашку чанга. Лама выпил ее, заказал еще одну, а пока хозяин наливал ее, произнес заклинание и совершил небольшой обряд.

День тянулся бессчетное количество часов, и торговец был вынужден подливать чанг ламе, который пьянел все сильнее. Бедняга и не подозревал, что Ньима Одсер с помощью заклинания остановил движение солнца, чтобы оттянуть момент расплаты.

В тот день ночь так и не наступила. Не наступила она и на следующий день. Начали сохнуть поля. Солнце выжгло все посевы. Хозяину пивнушки стало казаться, что вся влага Тибета исчезла в глотке его гостя.

Самые высокопоставленные ламы Тибета, оракулы и предсказатели собрались вместе, чтобы выяснить причину, по которой палящее солнце зависло в небе. Они обратились к высшим силам, и те указали на Ньиму Одсера, потягивавшего чанг у шатра несчастного торговца. Ламы пришли к нему и спросили, зачем он остановил солнце.

– У меня нет денег, чтобы расплатиться за выпивку, – объяснил Ньима Одсер. – А если солнце сядет, мне придется заплатить – я дал клятву.

Они предложили ему оплатить счет. Тогда Ньима Одсер заказал напоследок еще одну чашку чанга, после чего освободил солнце, которое сразу же упало за горизонт, словно переспелая вишня, и Тибет был спасен от засухи.

– У каждого из ста восьми тертонов гуру Падмасамбхавы есть такая же сила, как у Ньимы Одсера, – заключил Кунсанг. – Но не все они были такими же сумасшедшими, как мой отец.

– Вы говорили, что ваш отец не был инкарнацией Ньимы Одсера, – заметил я. – А вам что-нибудь известно о предыдущих инкарнациях Тулшука Лингпы?

– О-о-очень хороший вопрос! – ответил Кунсанг. – О-о-очень интересный! Я рассказывал вам, что появился на свет в Панги, где мой отец возглавлял свой первый монастырь, – начал Кунсанг. – До того момента отец понятия не имел о Беюле Демошонг. Да, он был тертоном и знал, как отыскивать сокрытые сокровища. Он мог проникнуть в видение и достать оттуда магический кинжал. Во сне ему мог открыться путь к спрятанному свитку. Но, помимо всего этого, он был деревенским ламой и часто совершал пуджи в домах у людей. Иногда он брал меня с собой. Поскольку я был еще совсем мал, отец сажал меня на коня впереди себя. Я держался за лошадиную гриву, когда мы взбирались по узким тропам вдоль высоких каменистых склонов, по которым бежали талые воды. Однажды мы отправились в дом, стоявший выше по долине, по дороге в Патанам. С нами также поехали несколько лам из монастыря. Я любил эти поездки: я посещал новые места и проводил время с отцом. В его присутствии все время случалось что-то необычное, нигде больше подобного увидеть было нельзя. Поскольку я был сыном высокопоставленного ламы, меня везде встречали с большим почтением. И наши ламы тоже относились ко мне с уважением.

На обратном пути к нам присоединились несколько деревенских жителей, которым было с нами по пути. Мы остановились у берега реки, чтобы перекусить, и наслаждались теплым летним днем. Кто-то спросил у отца, помнит ли он что-то о своих прошлых инкарнациях.

«В моей последней жизни, – сказал Тулшук Лингпа, – меня звали Кьярай Лама. Мой монастырь стоял выше по долине, и жил я недолго. Один старик, живший ниже по этой дороге, заболел, и я каждый день навещал его и проводил в его доме пуджи, чтобы восстановить его ла, то есть жизненную силу. Его семья держала большое хозяйство со скотом и обширными посевами, так что они могли позволить себе вызывать меня ежедневно на протяжении месяца или даже больше. Каждое утро я ехал на лошади вниз по долине и каждый вечер возвращался назад, обычно очень сонный после сильного напряжения, требовавшегося во время пудж, и тех напитков, которыми они угощали меня перед отъездом. Но у меня была верная лошадь, которая знала дорогу. Пока я дремал на ее на спине, она всегда доставляла меня обратно в монастырь.

В одном месте долина становилась узкой, а ее склоны – крутыми. Там стоял только один дом, окруженный скудными огородами, где жила пожилая женщина. Тропа шла прямо через ее грядки, и с каждым днем она все сильнее сердилась на меня. Она трясла мне вслед кулаком и осыпала меня ругательствами. Но другого пути в долину не было. Ее не смущало даже то, что я носил одеяние ламы.

Однажды терпение старухи кончилось, и она решила меня убить. После того как утром я проехал к дому больного, она вырыла глубокую яму прямо на тропе. Прикрыла ее хворостом и сухой травой и стала поджидать меня.

Но она не догадывалась о том, что у меня было видение. Я знал, что она собирается сделать и что мне предстоит умереть. Однако я решил позволить ей совершить задуманное. Я знал, что после моей смерти ее охватит такое раскаяние, что она станет отшельницей, посвятит себя дхарме и достигнет просветления. Я решил пожертвовать собой ради нее.

Полный решимости я въехал на ее землю, когда уже совсем стемнело. Мои наниматели напоили меня чангом, и я дремал на своей кобыле. Вдруг под лошадиными копытами затрещал хворост, и мы провалились в яму. Каким-то образом лошадь умудрилась подняться на ноги и выбраться из ямы невредимой. А я погиб моментально. Старуха прикатила камень и сбросила на труп, а яму засыпала, чтобы никто не узнал, что случилось на этом месте. Затем она собрала хворост, мелко наломала его, растопила им печь и грелась у нее всю ночь».

На лице Кунсанга появилось ностальгическое выражение.

– Я очень хорошо помню тот день, – сказал он. – Вот я сижу на камне возле гремящей реки, лошади щиплют травку неподалеку, а мы с ламами слушаем, как отец рассказывает о своей прошлой инкарнации. Меня переполняло чувство восторга.

Поскольку мы возвращались из дома джинды, у нас было много выпивки, и отец с ламами изрядно набрались. Один лама спросил его:

«Учитель, смог бы ты сейчас узнать место, где это произошло? Мы могли бы отправиться туда. Мы должны совершить пуджу по Кьяраю Ламе!»

Остальным эта идея тоже понравилась, и Тулшук Лингпа согласился.

«Это место недалеко отсюда, – сказал он. – Я попробую найти его».

Мы собрали наш обед и отправились вниз по долине. Отец ехал впереди колонны, а я сидел перед ним в седле. Когда мы доехали до места, где долина сужалась, отец стал оглядываться по сторонам. Он рассказал, где были огороды и дом той женщины, как все выглядело много лет назад и как все теперь изменилось. Затем он спрыгнул с лошади и начал ходить кругами по окрестности, а мы все следили за ним.

«Вот это место! – воскликнул он, указывая на каменистый участок земли, поросший кустарником. – Здесь! Здесь стоял дом той женщины».

И действительно, там виднелись остатки каменного фундамента небольшого домика.

«Огороды были там, – сказал он. – А тропа шла вот тут».

Он пошел куда-то через кусты. Затем остановился и сел на землю со скрещенными ногами. Мы стояли в некотором отдалении, наблюдая за ним. Он закрыл глаза и несколько долгих минут оставался без движения. Затем резко встал и сделал пятнадцать широких и уверенных шагов.

«Здесь, – сказал он. – Ройте здесь».

У некоторых деревенских жителей, которые ехали с нами, к седлам были пристегнуты инструменты для работы в полях. Они достали их и принялись расчищать землю от кустарника и рыть яму.

«Ройте шире, – сказал Тулшук Лингпа, – и глубже».

Они копали полчаса, сменяя друг друга, пока не дошли до большого плоского камня, найти его края удалось, только сильно расширив яму.

Когда камень был раскопан, Тулшук Лингпа сказал: «Переверните его».

Но у них ничего не вышло – камень был слишком тяжелый. Неподалеку находилась деревня – туда был отправлен гонец на быстром коне. Через час он вернулся с полудюжиной молодых людей, прихвативших с собой железные ломы. С их помощью удалось перевернуть камень.

К нашему великому удивлению, на обратной стороне камня был отпечаток тела умершего ламы. Он скончался, держа руку на бедре, с торчащим вверх локтем – на камне это было прекрасно видно.

Камень обвязали веревками и вытащили из ямы. Затем поставили его на ребро, подперев камнями меньшего размера, воскурили сосновое благовоние, достали мала, тибетские четки, и, повторяя мантру гуру Падмасамбхавы, обошли камень, выказывая искреннее почтение моему отцу. Потому что мало кто способен вспомнить свою прошлую жизнь.

Позже мой отец приказал Лобсангу записать историю своего предыдущего рождения, жизни и смерти. Лобсанг спросил, какого объема должна быть эта книга, и отец ответил, что достаточно семи-восьми страниц.

– Что с ней случилось? – спросил я.

– Не знаю, – ответил Кунсанг. – Возможно, она хранится у Ламы Таши. Сейчас он возглавляет монастырь моего отца.

– Вы когда-нибудь возвращались на то место?

– Нет, но моя тетка, младшая сестра Тулшука Лингпы по имени Таши Лхамо, – та самая, чей муж проходил подготовку в партизанских лагерях ЦРУ и которая сейчас живет в Париже и Нью-Йорке, – несколько лет назад ездила в долину Панги, чтобы посмотреть на этот камень. Она нашла то место, но камень оттуда убрали. Монастырь Кьярая Ламы стоит выше по долине, и его монахи перенесли камень к себе. Ей рассказывали, будто он был таким тяжелым, что им пришлось разбить его на семь частей, перевезти их на лошадях, а затем собрать обратно. К сожалению, преклонный возраст моей тетки не позволил ей осилить непростую дорогу в монастырь.

Глава 6
Там, где живет пожирательница людей

Истинно духовного человека невозможно узнать по внешнему виду. Его не вычислишь по одежде или головному убору – не важно, носит ли он монашескую мантию или деловой костюм, тюрбан или бейсболку. Духовность также никак не связана с тем, насколько он сведущ в писаниях и ритуалах. Не имеет никакого значения, ест ли он мясо, отдыхает ли по субботам или воскресеньям, проводит время в офисе или посвящает его молитвам. Духовного человека определяет врожденная способность к сочувствию.

Именно сочувствия со стороны жителей соседних деревень не хватало обитателям Теллинга, чье селение прозвали Симолинг. Кунсанг пояснил мне, что Симолинг переводится с тибетского как «место, где живет пожирательница людей». Деревня эта находится в Лахуле, высокогорном регионе Гималаев. Дома ее жителей гнездятся на крутом склоне, сверху над ними нависает ледник, а внизу в каменистом русле ревет река. Свое название поселение получило из-за того, что люди, жившие там, в какой-то момент стали замечать, что пальцы их ног и рук, уши и носы медленно разлагаются и исчезают, а оставшиеся кровоточащие раны не затягиваются. Мы бы назвали это эпидемией проказы, а для населения Лахула это был результат действий неизвестного духа, неторопливо пожиравшего плоть людей за то, что они нарушили какой-то закон тонкого мира. Жители соседних деревень верили, что если провести хотя бы одну ночь в Симолинге, то наутро обнаружишь, что у тебя пропала какая-то часть тела. Люди посещали деревню лишь в случае крайней необходимости и только при свете дня.

В современном западном мире считается, что возбудители заболеваний обитают в невидимом людям царстве бактерий. Только ученые, работающие в специальных лабораториях, предназначенных для подобных исследований и оснащенных подходящим оборудованием, способны увидеть этот мир. У буддийского населения Лахула есть свои специалисты – ламы, которые, подобно докторам с их микроскопами и микробами, также утверждают, что заболевания возникают в областях, скрытых от глаз от мирян. Ученые настраивают свои приборы, чтобы изучить анализы больного, ламы же настраивают свое сознание, чтобы понять причины возникновения заболевания.

Врач, получивший западное образование, не будет принимать в расчет духов в поисках причин заболевания, но он сможет доказать ламе, что микробы играют важную роль в развитии такого недуга, как проказа. Лама же, будучи вполне способным понять роль микробов в физических проявлениях болезни, не воспринимает их как истинную причину заболевания. Ему нужно найти ответ на еще один вопрос: почему именно этот человек или сообщество поразила данная болезнь именно сейчас? С этой целью он будет вести расследование в невидимом мире, который ему хорошо знаком, – в мире духов и демонов.

В конце 1940-х и начале 1950-х годов, когда жители Симолинга обнаружили, что кто-то пожирает их конечности и лица, эта деревня была весьма глухим местом. Чтобы попасть туда, нужно было пешком или на лошади преодолеть перевал Ротанг, находящийся на высоте 4000 метров. По-тибетски Ротанг означает «поле трупов». Перевал славится своими буранами, которые всегда налетают неожиданно, – там, где только что сияло голубое небо, вдруг уже ревет пурга, оставляя после себя окоченевшие трупы людей и животных, словно дикая орда разбойников. Случиться это может в любое время года. Дороги, по которой мог бы проехать автомобиль, не было, не говоря уже хотя бы о каком-то подобии медицинского учреждения. На протяжении зимы, длившейся шесть месяцев, скалистая долина с крутыми склонами была отрезана от остального мира, даже в соседние деревни попасть было невозможно. В Лахуле люди жили настолько изолированно, что зачастую в деревнях, находившихся в километре друг от друга, говорили на разных языках. Жизнь местного населения была ближе к временам Падмасамбхавы, чем к современному миру, – горы были населены богами, а в тонких мирах разыгрывались драмы, доступные для понимания и управления «мастерам сакрального дела» – ламам.

Когда я приехал в Лахул, чтобы побольше разузнать об этой истории, то познакомился с человеком из Симолинга по имени Чокши, которому тогда было немногим больше шестидесяти лет. Он провел детство, наблюдая, как его родственников медленно пожирала страшная болезнь. До него самого зараза еще не добралась, но его дядя, тетя, двоюродные братья и сестры, а также многие другие родственники были охвачены этим недугом. Большая часть тех, кого проказа пощадила, побросали свои жилища и бежали из Симолинга. Повсюду отчаяние соперничало с опустошением. Надежда умерла первой. Даже монастырь на скалистом склоне, возвышавшемся над деревней, опустел. Ламы – единственные, кто мог помочь жителям Симолинга, – покинули его.

Чокши о бегстве из родной деревни даже не помышлял. Решив не дожидаться, когда его плоть начнет разлагаться на его же глазах, он отправился искать помощь. Он пришел в долину Карданг, рядом с районным центром Килонг, чтобы спросить совета у самого уважаемого ламы долины – Кунги Ринпоче.

Чокши так описывал мне, что произошло дальше:

– Я поднялся вверх по долине в Карданг, там я сделал подношение Кунге Ринпоче. Я рассказал ему, что многие люди в моей деревне потеряли конечности из-за болезни, что от нас все отвернулись и люди боятся даже разговаривать с нами. Лама внимательно выслушал меня и сказал, что собирается провести мо, то есть гадание, и узнать, какие меры необходимо предпринять.

Из объемистых складок своей мантии он достал кожаную сумку, в которой была деревянная шкатулка. Он снял с нее крышку, а под ней обнаружились две древние игральные кости. Лама прочитал молитву, подул на кости, потряс коробку и выбросил кости на низкий столик, стоявший перед ним. Записав результат огрызком карандаша на клочке бумаги, он снова бросил кости. Затем взял с полки завернутое в шелк печа и сверился с ним. Он записал еще что-то на бумажке, снова бросил кости, сверился с другим печа, продолжая делать пометки. Прежде чем он заговорил, прошло не меньше получаса.

«Ситуация в твоей деревне очень серьезная, – сказал он мне. – Она чревата плохими последствиями. Боюсь, я не в силах тебе помочь. Но в монастыре Панги живет один лама высокого ранга. Его зовут Тулшук Лингпа. Кости говорят, что только он может спасти вас».

Я никогда не слышал об этом ламе, да и о Панги тоже. Я спросил, где это вообще находится.

«Отсюда до Панги два дня ходу, – сказал он. – Но сейчас ты не найдешь там Тулшука Лингпы. Отправляйся к Цо Пема и ищи его там».

Я слышал об озере Цо Пема – Ревалсаре, как его называют в тех местах, – священном озере Падмасамбхавы. Но никогда там не был. На самом деле я никогда не покидал своей деревни и бывал только в маленьком городке Манали, первом селении по дороге вглубь страны после перевала Ротанг. Да и у кого в те годы было время на путешествия, даже ради паломничества? Но теперь судьба всего селения зависела от меня. Я еще не потерял своих частей тела, но понимал, что это только вопрос времени, поэтому незамедлительно двинулся в путь. Денег на автобус у меня не было, и я отправился пешком. Дорога заняла у меня пять дней.

Когда я добрался до Цо Пема, то стал спрашивать, как мне найти Тулшука Лингпу, и кто-то подсказал мне поискать в старом монастыре ньингма. Когда я вошел в него, то увидел только одинокого тибетца, сидевшего на лесах и заканчивавшего изображение Ченрезига, будды Сострадания, на стене. Одет он был в обычную одежду мирянина. Я спросил его, как мне найти Тулшука Лингпу. Я решил, что тибетец неправильно меня понял, потому что он ответил, что он и есть Тулшук Лингпа.

Мы привыкли видеть лам, облаченных в мантии, с обритыми головами. Но у него, напротив, были длинные черные волосы, стянутые в косу, перевязанную куском красной ткани и по-тибетски обернутую вокруг головы. Он был одет в черные штаны и старую рубашку, запачканные яркими красками, которыми рисовал божеств, демонов и будд на стене монастыря. Но что-то было в его глазах: они прожгли меня насквозь, словно два раскаленных угля. И я понял, что он сможет помочь моей деревне.

Я сказал ему, что пришел издалека и что к нему меня направил Кунга Ринпоче. Не дожидаясь, пока я расскажу, в чем суть дела, он опустил кисти в банку с мутной водой и повел меня в место, которое называл своим домом. Тогда у него было двое маленьких детей – Камала и Кунсанг. Ничего подобного я раньше не видел: со своей женой и детьми он жил в пещере на крутом утесе, нависающем над озером. Я слышал про лам и йогов, живущих в пещерах, но чтоб с женой и детьми… Я немного побаивался этого человека с горящим взглядом, в мирском одеянии, бывшего, похоже, великим йогом. В его присутствии возникало ощущение, что он не так прост, как кажется.

Фунцок Чойден, его жена, принесла нам чай. Тулшук Лингпа уселся прямо на каменный пол своей пещеры, к нему на колени забрались дети, и лишь тогда он спросил, зачем я пришел. Я рассказал ему об ужасном положении, в котором оказалась моя деревня, и о том, как Кунга Ринпоче провел мо и сказал, что только Тулшук сможет нам помочь. Он внимательно слушал, и я увидел в его глазах сострадание, которое поможет ему побороть страх, мешающий всем остальным сделать хотя бы шаг в сторону моей деревни. Хотя его монастырь находился в Панги, что в трех или четырех днях пути от Симолинга, он слышал о моей деревне и знал, что люди обходят селение стороной. Не колеблясь ни секунды, он согласился приехать. Его жена молчала, но я чувствовал ее тревогу. Мне очень хорошо было знакомо это молчание, оно повисает, когда собеседник слышит о смертельной болезни и из чувства такта всеми силами пытается не показать, что напуган до колик. В общем, это было нормально – мы сами через такое прошли.

В тот же день я отправился домой. Тулшук Лингпа выждал несколько дней, затем перевел семью через перевал Ротанг и отправил их в Панги.

Долгое время мы пребывали в изоляции, беспомощно наблюдая, как руки и ноги наших родителей, братьев, сестер и наконец наши собственные медленно исчезают, оставляя после себя кровоточащие раны. Появление Тулшука Лингпы вдохнуло в нас надежду, которую мы потеряли, как только в деревне появился первый больной. Его сострадание дало и нам силы проявить милосердие друг к другу.

Прокаженные презирают самих себя. Боязнь заразиться обращается против тебя самого, когда в одно прекрасное утро ты просыпаешься с дырой на месте собственного носа. Лицо без носа вызывает ужас, если это лицо соседа, но гораздо страшнее, когда оно отражается в зеркале. Мы позабыли, как любить самих себя.

И тут этот лама сделал то, на что не отваживался никто, – он приехал в нашу деревню. Мы знали, что были уродцами. Мы понимали, какое зрелище являем, собравшись все вместе вокруг него: всевозможные варианты разложения пальцев, ладоней, предплечий и локтей, ступней и ног, носов, губ и ушей, медленно исчезающих, оставляя после себя лишь гнойные раны. Мы прекрасно все осознавали и внушали ужас сами себе. Подобно доктору, прибывшему на место катастрофы, он и бровью не повел, увидев наше уродство, – напротив, сразу принялся обрабатывать наши раны и лечить их тибетскими снадобьями. Он поднялся на гору за деревней, где стоял монастырь, и обосновался в нем. Оттуда днем и ночью до нас доносились звуки барабана и тибетского ритуального рожка, изготовленного из человеческой берцовой кости. Сначала церемонии, которые он проводил, никак не влияли на проказу. Тогда он ушел в ретрит и через несколько дней вышел к нам, сказав, что ему явился Нагаракша, царь нагов – змеиных богов.

Он послал в свой монастырь в Панги за ближайшими учениками – ламой Намдролом, ламой Лобсангом и ламой Мипамом. Они были учеными людьми. Ламам потребовались некоторые материалы, которые они потом использовали для создания скульптуры. Несколько дней никто их не видел – Тулшук Лингпа делал скульптуру царя демонов, а лама Лобсанг раскрашивал ее. Когда они закончили, то сообщили всем жителям, что мы должны собраться у монастыря. Там Тулшук Лингпа рассказал нам о причине нашей болезни.

Наги, змеиные боги, как и обычные змеи, живут рядом с родниками, в болотистой местности, где растут деревья, трава и дикие цветы. В Лахауле любой родник видно издалека – это единственное место среди наших пустынных пейзажей, которое окружает зелень. Он сказал нам, что наги разгневались на деревню, потому что ее жители вырубили все деревья у местного источника для постройки домов. Так и было на самом деле. Незадолго до того, как первый человек заболел проказой, которую потом было ничем не прогнать и которая пожирала наши тела, нас охватила алчность, и мы вырубили все деревья возле нашего родника.

«Когда вырубаются деревья возле источника, – объяснил Тулшук Лингпа, – земля выходит из равновесия, а духи начинают тревожиться. Ваша разлагающаяся плоть – следствие гнева нагов. Именно поэтому теперь к нам явился сам демон – Нагаракша».

– Каждая деталь скульптуры внушала такой же ужас, как и наша болезнь, – сказал Чокши. – Когда я увидел ее, меня бросило в дрожь. Демон сидел на пьедестале в форме лотоса, а под ним кишели змеи. Вместо ног у него был закрученный змеиный хвост, обернутый в шкуру тигра. Кожа демона была синей, а вокруг его рук и шеи обвивались змеи. Девять из его 18 рук держали змей, остальные – ножи. На плечах у него висело изуродованное человеческое тело, с содранной кожей, можно было различить только ноги и ступни, свисающие по бокам. Головы Нагаракши располагались в три ряда, их украшали человеческие черепа. Отовсюду высовывались змеиные морды.

«До этого момента, – сказал Тулшук Лингпа, – проказа уничтожала вас. Теперь мы уничтожим проказу!»

После этих слов ламы приступили к церемонии, столь длительной и интенсивной, что ни один житель Симолинга не мог припомнить ничего подобного. Распевание мантр продолжалось день и ночь – ламы обращались к разгневанным духам, пытаясь успокоить их. Всю ночь гремели барабаны, грохотали тарелки и раздавались звуки гьялингов – инструментов, напоминающих кларнет. Они соорудили огромный кьилкхор – песочную мандалу. Четыре человека понадобилось, чтобы притащить платформу для нее. Тулшук Лингпа нанес на платформу изображение, а остальные ламы закончили работу, «раскрасив» рисунок песком разных оттенков. На кострах кипели большие котлы с едой для лам и жителей деревни.

Ритуал продолжался десять дней. Когда он был завершен, Тулшук Лингпа собрал нас и сказал принести любое оружие для охоты, которое у нас было. Все вместе мы направились к реке. Ламы несли песочную мандалу.

Они разложили на мандале сухую траву, намереваясь поджечь ее, но никто не успел даже высечь искру, как она вспыхнула сама. Люди были глубоко потрясены. Они говорили: «Наш лама не сумасшедший. Это не какой-то там пьяница! Он очень силен, он невероятно силен!»

Затем ламы наклонили платформу и высыпали песок в горный поток. Они палили в воздух из ружей и пронзительно свистели, прогоняя прочь демонов, пожиравших нашу плоть.

«Теперь, – объявил нам Тулшук Лингпа, – проказа никогда не вернется в деревню. Бояться больше нечего!»

Люди стали спрашивать его: «Ты прогнал демонов. Но куда они ушли?» «Я отправил их в Афганистан, – сказал он. – В Афганистане есть место, которое тоже называется Симолинг. Оно связано с жизнью Падмасамбхавы».

Так кровожадный дух Симолинга был уничтожен, и проказа, столь долгое время пожиравшая конечности его жителей, исчезла. Раны затянулись, и ни один человек больше не заболел этим страшным недугом. Когда я приехал Симолинг, чтобы собрать материалы для книги, то, по правде говоря, не очень верил, что с помощью церемоний можно вылечить проказу. Но все старики помнили эти события. Каждый из них подтвердил, что все было именно так.

Через какое-то время благодарные жители Симолинга пришли к монастырю, чтобы выразить свое почтение Тулшуку Лингпе. Вперед вышел представитель всех тридцати домов деревни.

«В нашем поселении было шестьдесят или семьдесят домов, – начал он свою речь. – Но целые семьи погибли от страшного недуга, который ты прогнал с нашей земли. Теперь домов осталось лишь тридцать. Пока ты здесь, мы верим, что демон никогда не вернется. Но, если ты уйдешь, нам снова станет страшно. Поэтому мы бы хотели отдать тебе наш монастырь Самдуп Чокорлинг».

Глава каждого семейства окунул большой палец в чернила и поставил отпечаток на официальном документе, зафиксировавшем это важное событие. Те, у кого не было большого пальца на правой руке, ставили отпечаток левой. Один человек приложил большой палец правой ноги. Это был единственный палец, который у него остался.

Тулшук Лингпа послал всадника с запасной лошадью в Панги, чтобы тот привез его семью. Больше в Панги он не возвращался, несмотря на многократные просьбы жителей селения.