Kitobni o'qish: «Не могу остановиться: Откуда берутся навязчивые состояния и как от них избавиться»

Name: Не могу остановиться: Откуда берутся навязчивые состояния и как от них избавиться
Author: Шэрон Бегли
ISBN: 978-5-9614-5092-7

Шэрон Бегли

Shrift:

Переводчик Наталья Кияченко

Научный редактор Яков Кочетков

Редактор Ксения Чистопольская

Руководитель проекта Д. Петушкова

Корректоры М. Савина, М. Миловидова

Компьютерная верстка А. Фоминов

Дизайн обложки Ю. Буга

Иллюстрация на обложке Ikon Images / Alamy Stock Photo

First Simon & Schuster hardcover edition February 2017.

Все права защищены. Произведение предназначено исключительно для частного использования. Никакая часть электронного экземпляра данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для публичного или коллективного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. За нарушение авторских прав законодательством предусмотрена выплата компенсации правообладателя в размере до 5 млн. рублей (ст. 49 ЗОАП), а также уголовная ответственность в виде лишения свободы на срок до 6 лет (ст. 146 УК РФ).

* * *

Введение

Джон Мильтон писал «Потерянный рай», преследуя «скромную» цель – «оправдать перед людьми пути Господни». Работа над эпической поэмой продолжалась с 1658 по 1667 г., и бо́льшую часть этого времени автор был слеп. Каждое утро к нему по очереди приходил кто-то из близких – одна из трех дочерей, иногда племянник – и записывал под диктовку следующие 10 000 стихотворных строк о грехопадении человечества. Эти строки Мильтон шлифовал всю ночь и до рассвета держал в памяти. (На картине Михая Мункачи «Слепой Мильтон, диктующий поэму "Потерянный рай" дочерям» (1877), украшающей главное здание Нью-Йоркской публичной библиотеки, изображены Мэри, Дебора и Анна за столом напротив отца, готовые помочь одному из шедевров западной литературы появиться на свет.) В те дни, когда стенографистка запаздывала, сообщает анонимный биограф, поэт «сетовал, что ему невмоготу дожидаться дойки». Смысл этой сельскохозяйственной метафоры очевиден: словно корова, которую тяготит скопившееся молоко, Мильтон испытывал физическую потребность освободиться от обременяющих память стихов и не ведал покоя, пока они не лягут на бумагу.

У Хемингуэя потребность писать, судя по всему, проистекала из того же источника. С присущим ему лаконизмом, вдохновлявшим участников многочисленных конкурсов подражателей, он сформулировал это на свой лад: «Мне дерьмово, когда я не пишу».

Сочинения обоих порождены не только и не столько творческим импульсом, гением, не имеющим других способов самовыражения, кроме литературного текста. За ними стоит что-то еще – глубинное, темное и мучительное. Оба были вынуждены писать, обречены изливать слова на бумагу, чтобы терзающая их физическая боль оставалась переносимой. Впрочем, эта одержимость творчеством отнюдь не была для них изнурительной или даже разрушительной, а, напротив, принесла им литературное бессмертие. Нам это тоже пошло на пользу: поколения читателей обретают душевный покой в поэтическом повествовании о грехопадении и грядущем воскрешении человечества или вдохновляются самопожертвованием Роберта Джордана, останавливающего наступление франкистов.

Поведение людей вызывается великим множеством мотивов – от базовых влечений к пище и сексу до более сложных потребностей в повышении собственной значимости, заботе о репутации, альтруизме, сострадании, в таких проявлениях, как зависть, гнев, чувство долга, да и просто стремление к удовольствию. Однако ничто из этого не объясняет навязчивых состояний, при которых мы словно бы вынуждены – а то и обречены – вести себя определенным образом. Навязчивость, или компульсия, порождается настолько отчаянной, настоятельной, мучительной нуждой, что превращает человека в перегретый паровой котел: это напряжение, которое жизненно необходимо немедленно сбросить. Компульсия – это предохранительный клапан, выход для тревожности, аналог аварийной арматуры, защищающей трубопровод от разрыва при замерзании жидкости. Однако навязчивые состояния, хотя и дают облегчение, сами по себе очень некомфортны, и какая-то часть нашего существа страстно желает от них освободиться, тогда как другая столь же отчаянно этого боится.

Мы лихорадочно проверяем сообщения в смартфоне, едва окажемся в зоне доступа, лихорадочно пытаемся пройти уровень в видеоигре, безостановочно покупаем барахло, хотя его уже некуда класть и все предыдущие приобретения вызывают лишь разочарование… Мы не в состоянии от этого удержаться, поскольку, если этого не делаем, то испытываем беспокойство, вынуждавшее Мильтона механически твердить сложенные в уме строфы, а Хемингуэя – чувствовать себя дерьмово.

Термин «компульсивное поведение»¹ точно характеризует это состояние. Мы считаем «компульсивным», или навязчивым, поведение человека, который читает, пишет твиты, ворует, наводит чистоту, наблюдает за птицами, лжет, ведет блог, делает покупки, проверяет ленту в Facebook, постит фотографии в Instagram, ест или отправляет сообщения не просто часто, но с лихорадочностью, свидетельствующей, что он собой не владеет. По тому же принципу мы называем навязчивыми книги, причины и мотивы наших поступков, ТВ-шоу, мысли, споры, рекламу, мелодрамы, выступления политиков, которые создают что-то вроде черной дыры для нашего самоконтроля.

Их воздействие настолько мощно, что при попытке ему противостоять или отказаться от его источника мы испытываем тревожную дрожь (или что похлеще), унять которую возможно лишь одним способом – уступив принуждению. Навязанное действие диктуется внешним давлением или даже силой, зачастую против нашей воли. Навязчивое поведение порождается неодолимым влечением или неотложной нуждой, которые не утрачивают своей власти при столкновении с сознательными намерениями, желаниями и даже глубинными устремлениями. Наши компульсии порождаются болью настолько мучительной, что мы пойдем на любые крайности, лишь бы ее облегчить.

«Безумцы», которых мы заслуживаем

Британский историк Рой Портер (1946–2002) в эссе 1991 г. «Разум, помешательство и Французская революция» (Reason, Madness, and the French Revolution) заметил, что «каждая эпоха получает безумцев, которых заслуживает». С 1947 г., когда увидела свет поэма У. Х. Одена «Век тревоги», наша эпоха определяется страхами – экзистенциальными и бытовыми, социальными и личными. Оден писал под непосредственным впечатлением от трагедии Хиросимы и Нагасаки, однако в XXI в. источники тревоги далеко не исчерпываются угрозой ядерного армагеддона.

К ней прибавилось глобальное потепление и другие факторы, разрушающие окружающую среду. В этом отношении человечество, уподобив себя божеству, заместило «стихию» в понятии «стихийное бедствие» и само порождает наводнения, лесные пожары, ураганы, засухи и даже неуклонное повышение уровня океана. Прибавился терроризм, угрожающий в любой момент превратить в кровавый ад безоблачное сентябрьское небо или любое самое обычное место: зону регистрации в аэропорту, скоростное шоссе, концертный зал, финишную прямую марафона. Порождает тревогу и безудержное технологическое развитие, за которым человеческий разум попросту не успевает, утопая в каждодневных дилеммах – от мелкотравчатых (где мне зарегистрироваться – в Snapchat или в WhatsApp, или в обоих, или…) до жизненно важных (в каком онкоцентре, у какого врача и по какой методике лечить маму?) Ежеминутно проверяя свою популярность в сети и какое количество лайков собрал умный пост в Facebook, мы рискуем пробудить в себе жгучую тревогу и превратиться в ходячий вулкан, где клокочет лава в поисках самого доступного выхода на поверхность. Каких-то два поколения назад родителей не одолевали мысли об устройстве отпрысков в «правильный» детский сад, а подростков и молодежь, едва окончившую школу, не сводил с ума вопрос – еще недавно тривиальный, – на какую именно летнюю подработку устроиться или в какой внеучебной деятельности участвовать. И принятие решения о покупке до появления Google Shopping и FareCompare не сопровождалось мучительными раздумьями: «Вдруг я найду то же самое, только лучше и дешевле, на следующей странице или на другом сайте?» Стоит ли удивляться, что иные покупатели одержимо просматривают сотни пар ботинок в интернет-магазинах, прежде чем взяться за кредитку.

Одни тревоги затрагивают лишь тонкую прослойку американского общества, другие распространены повсеместно. Для тех, кто пережил или хотя бы наблюдал столь мощные обрушения экономики, как финансовый кризис 2008–2009 гг. или многократные волны сокращений, прокатывающиеся по американскому рынку труда с начала 1980-х гг., работа и устойчивое финансовое положение, не говоря уже о стабильном карьерном росте, превратились в нечто иллюзорное, преходящее, оставшееся в прошлом. Пожизненная занятость, будь то на конвейере или в офисе, ныне такой же анахронизм, как таксофон. Нестабильность – неотъемлемое свойство глобального капитализма XXI в. – проникает во все сферы нашего существования, и, кажется, сама жизнь выходит из-под контроля. Можно играть по правилам, вести себя ответственно и все равно остаться без работы, без пары и без самореализации. Мыслимо ли сознавать это и не испытывать беспокойства?

Неудивительно, что к 2015 г. от тревожности страдало больше студентов американских университетов, чем от депрессии, долгое время являвшейся самым распространенным душевным недугом в этой среде. Естественно и то, что тревожность одолевает и взрослых. По данным Национального института психического здоровья, в любой 12-месячный период 18,1 % совершеннолетних американцев испытывают достаточно серьезный психологический дискомфорт, чтобы его можно было квалифицировать как патологию, тогда как в глубокой депрессии находятся 6,9 % взрослых. Сервис Google Ngram Viewer, оценивающий частотность употребления слов в англоязычных текстах, свидетельствует, что с 1930 г. до рубежа тысячелетий слово «компульсивный» стало употребляться в восемь раз чаще.

Это позволяет логически продолжить изречение Портера: «Если каждая эпоха получает "безумцев", которых заслуживает, значит, наша эпоха тревожности – это время "безумцев", задыхающихся в мертвой хватке компульсии».

Дело в том, что растущий массив научных данных свидетельствует: навязчивые состояния являются реакцией на тревожность. Одолеваемые тревожностью, мы хватаемся за любое действие, дарующее нам облегчение благодаря хотя бы иллюзорному контролю над происходящим. Мы не в состоянии помешать частной инвестиционной компании повесить на фирму, где работаем, такой долг, что ей придется уволить половину персонала, а партнеру по онлайновому флирту – ценить нас не больше песчинки в куче песка. Не в силах запретить китайским электростанциям сжигать столько угля, что возникающий парниковый эффект превращает небольшой шторм в ураган, разносящий наш город в щепки, или перевозящему споры сибирской язвы фанатику из Карачи сесть на самолет до Нью-Йорка. Поэтому мы делаем, что можем, и контролируем, что можем: маниакально наводим чистоту или проверяем почту, скопидомничаем или делаем покупки, бродим по интернету или стираем пальцы об игровой джойстик. Мы хватаемся за навязчивость как за соломинку, потому что лишь навязчивым поведением можем настолько облегчить тревожность, чтобы сохранить дееспособность. Могущественные социальные и экономические силы кажутся нам столь же неуправляемыми, что и морские волны, неподвластные – как свидетельствует легенда о Кнуде Могучем – даже королям. Перед лицом этих сил мы цепляемся за что угодно, лишь бы вновь почувствовать, что от нас что-то зависит. Компульсивность сродни скольжению со срывом в занос: парадоксально, поначалу страшно, но в итоге (по крайней мере, для некоторых) эффективно.

При выраженных компульсиях наблюдается нелепое, иррациональное, жалкое и даже саморазрушительное поведение, являющееся, однако, реакцией на тревожность настолько сильную, что иначе она была бы невыносимой и парализовала бы всякую жизнедеятельность. Согласно новому, формирующемуся пониманию этого состояния, даже самые дикие внешние проявления навязчивости представляют собой адаптивное поведение, прагматичное и свойственное человеческой природе. Компульсия – наше биологическое благословение и вместе с тем проклятие, придающее человеку видимость безумца (по крайней мере, чудака), но облегчающее внутреннее бремя.

Рассмотрим компульсивные занятия спортом, свойственные почти половине лиц с расстройствами пищевого поведения. В конце концов, что может быть естественнее чувства, что уж собственное тело должно быть под полным нашим контролем?

Кэрри Арнольд² была в этом убеждена. Первокурсница-перфекционистка, она начала регулярно заниматься спортом не только для того, чтобы быть в форме, но и, по собственному признанию, из-за «одуряющей» учебной нагрузки и первой в жизни разлуки с родным домом. Как только тревога усиливалась, она «натягивала кроссовки и неслась в тренажерный зал». Впрочем, тренировочный режим поначалу не был изматывающим: четыре или пять раз в неделю по полчаса.

Однако через несколько месяцев разумные нагрузки превратились в запредельные. «Я стала тренироваться поздно вечером и совсем перестала выходить на люди, – вспоминает она. – И все это ради того, чтобы снять стресс». Ежедневно по четыре часа, несмотря на полную учебную занятость, в спортзале, ставшем для нее вторым домом, она выбивалась из сил на степпере и выжимала максимум из велотренажера. Ночной сон свелся к четырем часам в сутки.

Кэрри заметила, что тренировки гасят волны тревоги, грозившие ее захлестнуть. Без ежедневных посещений спортзала ей становилось не по себе. К концу первого курса компульсия вышла из-под контроля. Кэрри получала в день больше тренировочной нагрузки, чем рекомендовано большинству людей на неделю, и так исхудала, что мать, впервые увидев ее на каникулах, заметила, что та похожа на скелет. «Я чувствовала, что обязана сжечь столько-то калорий или сделать столько-то приседаний, и, если сжигала меньше или кто-то мешал мне доделать упражнение, меня это совершенно выбивало из колеи, – продолжает Кэрри, описавшая свою одержимость фитнесом в изданной в 2004 г. книге³. – Мне обязательно нужно было заниматься на определенном тренажере, иначе я выходила из себя». Врачи потребовали резко снизить физические нагрузки, однако «я просто не могла остановиться». Навязчивая потребность шагать на степпере была сродни сильнейшему зуду, облегчить который позволяло лишь движение – интенсивное, на износ, маниакальное движение.

Окончив университет, Кэрри ухватилась за тренировки, как утопающий за спасательный круг. Она просыпалась среди ночи с настоятельной потребностью в упражнениях и делала приседания в ванной или бегала до рассвета, миля за милей. «Ужасающая тревога выливалась в неотвязное «нужно потренироваться», – рассказывает она. – Спорт стал для меня средством управления собственной жизнью. Чем хуже я себя чувствовала, тем больше должна была пробежать. Все мое существование было этому подчинено. У меня не было ни друзей, ни общения. Лишь одно имело значение – сколько калорий я сожгла, сколько шагов сделала или миль пробежала». Она пыталась сбавить обороты, но «всякий раз оказывалась на полу, дрожа и всхлипывая. Уровень тревоги зашкаливал, и казалось, снизить его могут только тренировки».

* * *

В начале работы над этой книгой компульсии, изменяющие течение всей жизни, казались мне чем-то чужеродным и даже пугающим. Неодолимая потребность снова и снова мыть руки, проводить столько времени за видеоиграми, что сводит пальцы, покупать и покупать, доводя себя до разорения… Однако, изучая этот вопрос и опрашивая больных, я выяснила два обстоятельства.

Во-первых, оказалось, что компульсивное поведение «ненормальных», на первый взгляд, людей никоим образом не является иррациональным. Наоборот, их навязчивые состояния – это объяснимая реакция на экзистенциальную тревогу, которая в противном случае сгрызла бы их изнутри. Это не «психи» и далеко не всегда психологически надломленные люди. Они справляются с ситуацией, держатся на плаву и едва ли были бы более дееспособными, если бы позволили тревоге взять над собой верх. Слушая особенно тронувшую меня исповедь человека с синдромом патологического накопительства, я думала: «Если бы мне пришлось все это пережить, мой дом тоже ломился бы от барахла, ставшего единственным барьером между мной и бездонным отчаянием». Испытывать навязчивую потребность в чем-то – еще не значит сойти с ума.

Второе мое озарение: люди с крайними проявлениями навязчивого поведения кажутся исключениями, но тревога, толкающая их к крайностям, универсальна. Умеренные и экстремальные проявления компульсии имеют одну и ту же причину. Снимать тревожность активными действиями – наш глубокий и древний инстинкт. Осознание этого изменило мое отношение к себе самой и к окружающим. Поступки, представлявшиеся бессмысленными, эгоистичными, манипулятивными или вредными, оказались обоснованной реакцией на страх и беспокойство. Слабовыраженная навязчивость у людей, которым далеко до психиатрического диагноза, порождается теми же страхами, что и сильная. Все компульсии выполняют одну задачу, но ослабить глубинную и острую тревогу удается лишь маргинальным, подчас саморазрушительным навязчивым поведением, а тревожность средней силы вынуждает нас разве что не расставаться с телефоном, организовывать стирку по особым, только нам понятным правилам и строго определенным образом раскладывать предметы на столе.

* * *

Проявления навязчивого поведения настолько причудливы и разнообразны, что превосходят любую фантазию.

Несколько лет назад внимание врачей психиатрической клиники в Амстердаме привлек 65-летний мужчина, испытывавший непреодолимую потребность насвистывать карнавальные песни. Его жена обратилась в клинику в состоянии, «близком к отчаянию, поскольку почти 16 лет была вынуждена слушать свист на мотив одной и той же песенки», – сообщалось в статье голландских психиатров в журнале BMC Psychiatry за 2012 г. «Это продолжалось по 5–8 часов ежедневно» и даже больше, если пациент чувствовал усталость. Господина Э., как называли его врачи, лечили антидепрессантом кломипрамином, сократившим продолжительность художественного свиста до 3–4 часов в день, но ценой неприемлемых побочных эффектов. Придя к нему домой, психиатры «сразу же стали свидетелями четкого и безупречно чистого насвистывания одной песни, повторяющегося почти без перерыва». Врачи заподозрили обсессивно-компульсивное расстройство, но господин Э. заверил их, что никаких навязчивых мыслей за его неконтролируемым свистом не стоит. Однако «просьбы перестать свистеть вызывали у него раздражение и тревогу».

Если возможно неодолимое желание свистеть, почему не быть неодолимому желанию копать? Британский «человек-крот» Уильям Литтл испытывал неконтролируемую потребность выкапывать под своим домом в Восточном Лондоне глубокие извилистые туннели. Дом он унаследовал от родителей, а 20-метровые туннели, уходящие на глубину до 8 метров, вырыл сам. «Сначала я попробовал выкопать винный погреб, затем увеличил его вдвое», – рассказал он журналистам незадолго до смерти в 2010 г. После того как местные власти, опасаясь обрушения, выселили Литтла, из туннелей было убрано 33 тонны мусора, в том числе три автомобиля и лодка.

Когда узнаешь о подобных крайних нарушениях поведения, поневоле думаешь, что компульсивность – удел немногих, что это психическое расстройство, которое лично тебе не угрожает. Но статистика утверждает обратное. Целых 16 % совершеннолетних американцев (38 млн человек) совершают компульсивные покупки, заявили ученые Стэнфордского университета, проанализировав данные за 2006 г. Патологическое накопительство наблюдается у 2–4 % населения (до 9 млн человек). В любой 12-месячный период 1 % американцев страдает обсессивно-компульсивным расстройством (ОКР, неврозом навязчивых состояний) – «королем» тревожных расстройств.

Еще больше тех, кто испытывает не настолько тяжелые навязчивые состояния, чтобы диагностировать у них психическое расстройство. Некоторые компульсии – это адаптивное поведение в чистом виде, помогающее более эффективно и результативно жить или работать (во всяком случае, так мы это объясняем самим себе). Вряд ли кто-нибудь из ваших знакомых безостановочно насвистывает карнавальные песенки, роет туннели под домом или бегает на компьютерную томографию. Но вы наверняка знаете многих, кто не может не схватиться за смартфон, едва проснувшись. Один влиятельный литагент потребовал смартфон сразу, как только очнулся после операции на открытом сердце. Компульсивное поведение порой принимает безобидные формы, и никто, кроме самых близких и наблюдательных, его не заметит.

Возможно, вам знакомы люди вроде Эми, старшекурсницы, изучающей нейронауки, и организатора группы поддержки для людей с различными видами компульсивного поведения. Мы с ней встретились в кафе. Подъезжая, я не задержала взгляда на молодой женщине, стоявшей на углу 73-й улицы. Эта брюнетка с роскошной гривой никак не могла быть человеком, согласившимся поведать мне о навязчивом стремлении избавиться от своих волос.

Однако именно она неуверенно обратилась ко мне:

– Вы Шэрон?

– Эми?

За едой Эми рассказала, что начала выдергивать у себя волосы в двенадцать лет. «Так я справлялась с тревожностью», – пояснила она. В частности, с необходимостью блестяще учиться и прорваться в одну из лучших нью-йоркских старших школ с научной специализацией. Проплешины пришлось прикрывать шапочками. Десять лет она избегала плавания, поскольку головой дело не ограничивалось, руки и ноги Эми тоже ощипывала, и в результате волос у нее на теле было не больше, чем у змеи. Трихотилломания – влечение к выдергиванию собственных волос, столь навязчивое, что больной может облысеть – превратила ее в посмешище, но в то же время стала подспорьем, облегчая неотступную тревогу. «Тревога неотделима от меня, – рассказывала Эми. – Она копится и копится, наконец, я выдергиваю волосок и, ах, какое же это облегчение! Снова чувствуешь себя нормально, словно вернулся на твердую землю с верхней ступени стресса».

В ее группе поддержки для страдающих трихотилломанией состоит офицер полиции, который когда-то увлекался гольфом, но был вынужден от него отказаться. «Всякий раз, глядя на свои руки, сжимавшие клюшку, он должен был выдернуть волос с запястья и тыльной стороны кисти», – объяснила Эми. Другого участника, раввина, одолевает вина – не за то, что он рвет у себя волосы, а за то, что работает (выдергивание волос тоже считается работой) в шаббат, день отдохновения от трудов, когда правоверный иудей самое большее щелкнет выключателем.

Изучать крайности человеческого поведения очень увлекательно (хотя бы потому, что понимаешь, как тебе самому повезло), но оказалось, что в примерах тяжелой компульсии всякий раз угадываются знакомые черты – собственные, родственников, друзей и коллег. Пусть мы сами не впадаем в такие крайности, но они помогают нам увидеть обширную зону нормы в спектре человеческого поведения, в которую вписывается большинство. За годы исследований и опросов в ходе работы над этой книгой я осознала, сколь многие наши поступки, даже не доходящие до патологии и психиатрического диагноза, диктуются не стремлением к радости и не любопытством, не чувством долга и даже не эго, а необходимостью справиться с тревогой. Один копит старые книги и газеты, потому что без них чувствует себя беззащитным, словно стены спальни вдруг испарились. Другой с головой уходит в работу, чтобы отвлечься от мучительного предчувствия бедствий, угрожающих ему самому, близким или всему миру. Третий требует от бакалейщика хирургической точности при нарезке колбасы, строго соблюдает схему развешивания полотенец или пытается превратить работу по дому в хореографически выверенное действо, достойное самого Джорджа Баланчина.

Возможно, все мы слегка ненормальные?

Всецело отдаваясь чему бы то ни было, рискуешь начать воспринимать мир через призму своего опыта и повсюду находить его подтверждения. Например, усматривать признаки патологии в поведении, прежде казавшемся нормальным. Закончив беседовать с людьми для этой книги, я всякий раз, оказываясь в лифте с коллегами, сжимающими смартфоны (как будто невозможно пережить несколько секунд пути из отдела новостей на 19-м этаже в кафетерий на 16-м, не проверив почту), думала: вот она, компульсия. Собственное решение автостопом добираться на работу после урагана Сэнди в октябре 2012 г. (когда встал весь общественный транспорт) тоже предстало симптомом не самой слабой одержимости. Библиотека, собранная мужем, стала вызывать подозрения в патологическом накопительстве, тем более что мои собственные представления об идеальной субботе выражаются фразой: «Давай-ка избавимся от части этих старых книг!» (Может быть, от захватывающего 1966-страничного фолианта «Экология и биология полевых культур», неоткрывавшегося несколько десятилетий?) Тревога (не забыть бы о деловом письме!), тревога (что будет, если я задержу проект?) и снова тревога (мне страшно расстаться с частью своего прошлого…) – всюду одна тревога!

Иными словами, многие наши поступки, на беду или на счастье, имеют те же корни, что и патологические компульсии. Стоит взглянуть на поведение, собственное и окружающих, с этой точки зрения, и становится понятным многое из того, что казалось необъяснимым, озадачивающим, саморазрушительным или попросту идиотским. (Обязательно поднимать шум до небес из-за того, как я загружаю посудомоечную машину? Почему она не приступит к работе, пока все не переложит на столе? Он действительно не может не стащить красный бант с рождественского венка, который соседи каждый год вывешивают перед домом?) Главное, что я поняла: компульсивное поведение само по себе не является психическим расстройством. Оно может принимать болезненные формы, и люди, попавшие в тиски тяжелого навязчивого состояния, жестоко страдают и нуждаются в постановке диагноза и лечении. Но очень многие «компульсии» – это проявления самых обычных психологических особенностей, таких как потребность в любви и социальных связях, в активной роли и собственной значимости.

Вероятно, многие из нас говорили себе, что смогут избавиться от компульсий, как только захотят. Сумеют обойтись без смартфона бо́льшую часть дня, не съесть в один присест упаковку помадных лепешек или хладнокровно пройти мимо объявления «Громадные скидки» в витрине любимого магазина, не дрогнув ни единым мускулом. Но внутренний голосок всякий раз шепчет: «В самом деле?» Узнав, что творится в голове и в жизни людей с навязчивыми состояниями, мы не только избавимся от неоправданного чувства превосходства, которое нередко испытываем при виде крайностей чужого поведения. Мы еще и поймем, как много в нас общего.

Глава 1
Что такое компульсия

Лет тридцать назад любые чрезмерности в поведении стали называть аддикциями, или зависимостями. Этим термином обозначается чрезвычайно сильная потребность в определенных действиях или занятиях, будь то шопинг – «я шопоголик!» – рукоделие, йога, работа, медитация, обогащение (бывает и аддикция к богатству, как утверждается в одноименной – Wealth Addiction – книге 1980 г.). Это может быть даже игра с кубиком Рубика, названным в статье в New York Times за 1981 г. «изобретением, вызывающим зависимость». Однажды нейробиологи обнаружили, что нейронные сети, «отвечающие» за никотиновую, опиатную и прочие виды наркотической зависимости, активизируются, к примеру, у страстного любителя шоколада – и социологические теории любительского уровня полились как из рога изобилия. Все мы моментально оказались жертвами аддикций: к электронной почте и работе, игре Angry Birds и записям в Facebook… Буквально все, чему некоторые люди предаются с излишним пылом, стало считаться аддикцией. Единственное серьезное препятствие на пути этой тенденции наука выставила в 2013 г., заявив, что никакое поведение не является зависимостью в строгом понимании этого термина. Весной того года Американская ассоциация психиатров опубликовала действующую редакцию «Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам» (Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders, DSM) – библии врачей-психиатров, где впервые была признана одна-единственная поведенческая аддикция – игромания.

Для игромании было сделано исключение, поскольку она отвечала трем критериям, десятилетиями являвшимся определяющими характеристиками аддикции. Первый критерий: поведение (или вещество) доставляет огромное удовольствие, по крайней мере поначалу, зависимость начинает формироваться с первого опыта знакомства или применения. Второй: продолжающееся зависимое поведение вызывает привыкание, требуя все большей «дозы» для получения прежнего наслаждения. Наконец, третий критерий: отказ от зависимого поведения провоцирует мучительные проявления синдрома отмены сродни ломке героиновых наркоманов, пытающихся «соскочить».

По этим критериям «аддикции» к электронным «наркотикам» XXI в. таковыми не являются, в том числе и на субъективном уровне, поскольку отсутствует определяющее качество – наслаждение. По крайней мере на мой взгляд, навязчивая проверка ящика входящей корреспонденции сопровождается ощущениями, гораздо больше напоминающими давление, которое испытывает человек с обсессивно-компульсивным расстройством, бросающийся мыть руки или выравнивать картину на стене, либо способный идти по тротуару, лишь наступая на каждую четвертую трещину в асфальте (потому что иначе умрет его мать). По ощущениям это вовсе не желанное, а обязательное действие – действие, облегчающее тревогу. (Вдруг пришло письмо того самого, неуловимого и долгожданного клиента, который наконец решил обратиться к нам, но уйдет к конкуренту, если я не отвечу в течение пяти секунд?) Такие действия редко доставляют удовольствие.

Это компульсии, а не аддикции.

В чем заключается разница? В быту эти два термина зачастую используются как синонимы (компульсивный шопинг может называться шопоголией по аналогии с алкогольной зависимостью), еще и с добавлением характеристики «импульсивный» для большего эффекта. Однако эта книга посвящена компульсиям, а не аддикциям, поэтому позвольте мне объяснить, какой смысл вкладывают в эти понятия специалисты.

К примеру, «озадачивающий», «беспокоящий», «разочаровывающий» и «до крайности удручающий» – далеко не одно и то же.

Терминологический экскурс

Я не брошу тень на моих великодушных и терпеливых собеседников, если признаюсь, что их ответы не убедили меня в вескости научных основ понимания компульсивности. «Ну, поведенческие аддикции обусловлены нейронами и гормонами, – туманно начал один из них. – Компульсивное поведение имеет психологическую природу, но управляет им физиологический механизм». Не странно ли? Эту путаницу ярко, хотя и непреднамеренно, отразили авторы одной статьи 2008 г., измыслившие нечто под названием «импульсивно-компульсивное сексуальное поведение», которое объявили «одним из типов зависимого поведения». Трехликий феномен: поведение, одновременно являющееся импульсивным, компульсивным и зависимым!

Судя по всему, границы между понятиями компульсивного, зависимого и импульсивного поведения не менее подвижны, чем модные тренды, а их взаимозаменяемость фактически закреплена во множестве текстов Американской психиатрической ассоциации (APA), в частности в «Диагностическом и статистическом руководстве». Десятки лет очередные его издания использовали эти слова как синонимы в определениях различных синдромов, в том числе нарушений пищевого поведения и тревожных расстройств. Даже не были четко очерчены границы обсессивно-компульсивного расстройства – казалось бы, очевидно компульсивного нарушения хотя бы в силу названия. Но нет, в первых изданиях руководства утверждалось, что оно характеризуется повторяющимися и стойкими импульсами к совершению того или иного действия. Когда эксперты АРА начали работать над пятым изданием, то дали патологическому пользованию интернетом и патологическому шопингу рабочие названия «К-И интернет-пользование» и «К-И шопинг», где аббревиатура «К-И» обозначала «компульсивно-импульсивный». Они полагали, что чрезмерно выраженное поведение имеет признаки обоих нарушений: импульсивность является непосредственной причиной, а компульсивная потребность обеспечивает повторяемость.

Чтобы понять, насколько размытой была классификация, рассмотрим пример трихотилломании – проблему Эми, с которой мы познакомились в предисловии. В издании DSM за 1987 г. (редакция III-R) она была отнесена к группе нарушений импульсивного контроля наряду, например, с клептоманией, пироманией и синдромом эпизодического нарушения контроля. Здесь проявлялось общепринятое понимание импульсивности как склонности к «неожиданным необдуманным поступкам с неспособностью предвидеть или оценить их негативные последствия» – такое определение дал психиатр Йельского университета Марк Потенца при нашем разговоре в его приемной в Нью-Хейвене (Коннектикут). Однако в редакции 1994 г., DSM-IV, добавляется два диагностических критерия трихотилломании: «растущее внутреннее напряжение непосредственно перед выдергиванием волоса или при попытке удержаться от этого действия» и «удовольствие, удовлетворение или облегчение при выдергивании волоса». И то и другое характерно для компульсии. Тем не менее трихотилломания относилась к расстройствам контроля над импульсами до 2013 г., когда вышло руководство DSM-5 (в том году произошел переход от римских цифр в нумерации редакций к арабским), где трихотилломания оказалась в конце главы, посвященной обсессивно-компульсивному расстройству, в качестве «сопутствующего расстройства». Причем DSM-5 уже не требует, чтобы выдергиванию волос предшествовало напряжение с последующим облегчением, однако помещает трихотилломанию в главу о расстройстве, отличительными признаками которого является именно тревога, провоцирующая действие, которое ее снимает.

Блуждание трихотилломании в дебрях психиатрических диагнозов – ничто в сравнении с «приключениями» патологической игровой зависимости. В 1994 г. DSM помещает компульсивную игроманию (курсив мой. – Авт.) в категорию «Расстройства контроля над импульсами, не классифицированные в других рубриках», где собрана всякая всячина, наряду с клептоманией, пироманией и прочим. Здесь опять-таки отражено представление, что человек может принять импульсивное решение сделать ставку, а затем вследствие действия некоего малопонятного механизма скатиться к навязчивой игре на тотализаторе. В 2013 г. игромания также стала единой в трех лицах: ранее названная компульсивной и отнесенная к категории импульсивных нарушений, она стала первым расстройством поведения, классифицированным как аддикция.

По крайней мере новая классификация была обоснованной, поскольку исходила из традиционного, сложившегося в контексте наркомании понимания аддикции, объединяющего три элемента (первоначальный гедонистический кайф, провоцирующий острое влечение к определенному веществу или в данном случае опыту; привыкание; синдром отмены). Начать с того, что игроманы испытывают столь же мощную тягу к игре, что и наркоманы к героину. Столь субъективное переживание, как влечение, разумеется, трудно оценить количественно, но результаты ряда экспериментов свидетельствуют: мозговые механизмы, лежащие в основе зависимости от игры, частично совпадают с теми, что поддерживают зависимость от алкоголя, никотина, болеутоляющих и наркотических веществ. Когда игроманы смотрят видеозапись игры в кости, рулетку и прочее из арсенала казино, у них в лобных долях головного мозга и в лимбической системе активируются практически те же области, что и у кокаинистов, просматривающих видео с людьми, нюхающими кокс. Кроме того, у них развивается привыкание к игре, аналогичное привыканию алкоголиков к выпивке и наркоманов к наркотику. Чтобы получить от игры прежний кайф, им приходится делать все более крупные ставки. Наконец, игроманы испытывают психологическую ломку, когда пытаются «завязать» или хотя бы играть меньше, – совершенно как наркозависимые. Влечение, привыкание, ломка: патологическая склонность к азартным играм квалифицируется как аддикция.

Особенно характерно смешение зависимости и навязчивости, поскольку оба слова используются не только в медицине, но и в обиходной речи. Это подметил Том Стаффорд, британский специалист в области когнитивных наук из Шеффилдского университета, изучающий компульсивную игру в видеоигры. «Многие люди злоупотребляют термином "зависимость", говоря о своей спортивной зависимости, пристрастии к шопингу или iPhone, – объяснил он. – Отсутствует четкая грань между зависимостью, например, от алкоголя, и действиями, которые просто очень привлекают некоторых людей, но я склонен характеризовать их поведение как компульсивное».

К путанице приводит не только расхожее словоупотребление. «Среди ученых наблюдается серьезное противостояние по вопросу о том, чем аддикции похожи и чем не похожи на компульсивное поведение», – заметил в беседе со мной Джеймс Ханселл, профессор, клинический психолог Университета им. Джорджа Вашингтона и один из авторов известного учебника по патопсихологии. Затем он задумался, словно подбирая аккуратную формулировку: «Это незрелый подход – пытаться дать определение, что есть компульсия и что есть аддикция»⁴.

Многие исследователи чувствуют, что не только классификация, но и понимание гипертрофированного поведения «не имеют под собой надежной основы», по словам психолога Кэролайн Родригес, с которой мы разговаривали в ее кабинете в Медицинском центре Колумбийского университета. «Термины, которыми мы пользуемся: аддикция, компульсия и контроль над импульсами – теперь понимаются иначе», – заметила она. Можно ли получить кайф от совершения компульсивного действия? Родригес мысленно перебирает список пациентов и отвечает: «Судя по их рассказам, они не испытывают наслаждения. Лишь снижение тревоги». Снятие тревожности, возможно, и приятно, но такое удовольствие принципиально отличается от связанного с той или иной зависимостью. С совершением навязчивого действия страх и тоска отступают – это все равно что взболтать бутылку газировки и сорвать крышку, чтобы пена могла перелиться через край. Люди с навязчивым влечением испытывают зуд как от занозы – отравляющей разум ментальной занозы, которую необходимо вытащить. Родригес рассказала, что один из ее пациентов «имеет навязчивые мысли в связи с именем "Джеймс". Оно вызывает такую тревогу, что если он хотя бы увидит это имя, например в газете, то должен написать "Эдвард", чтобы перечеркнуть впечатление, и закапать "Визин", смывая воздействие, оказанное "Джеймсом" на его глаза». После паузы Родригес добавила: «Такие люди по-настоящему страдают».

К счастью, все больше специалистов начинает работать над вопросом четкого разграничения между аддикциями, компульсиями и нарушениями контроля импульсов. И не только из стремления к порядку, чтобы верно классифицировать поведение пациентов. Есть и практический стимул: если врач не знает, чем является поведение, разрушающее вашу жизнь: компульсией, аддикцией или следствием неумения совладать со своими импульсами, то он не сможет подобрать эффективное лечение. Программа помощи в первом случае совершенно не похожа на терапию во втором, которая, в свою очередь, не годится для третьего. «Чтобы назначить верное лечение, нужно понимать, что происходит с человеком», – подчеркнул Потенца.

В итоге сложилась следующая трехчастная классификация.

Аддикция начинается с удовольствия, которому сопутствует тяга к опасности: делать ставки или пить – приятно, но также рискованно (вы рискуете потерять взятые в долг деньги или выставить себя идиотом). Вам нравится ощущение выигрыша или опьянения. Будущий зависимый затягивается сигаретой и чувствует, что доза никотина стимулирует его физически или умственно. Постепенно, однако, принимаемое вещество или совершаемое действие перестает доставлять удовольствие, причем не только в прежней дозировке, но и в запредельно высокой, что является характерным признаком аддикции. Курильщики со стажем жалуются, что и сорок третья сигарета за день не дает того наслаждения, как когда-то третья. То, что прежде приносило кайф, уже не действует, вынуждая наркозависимого снова и снова увеличивать дозу, а игромана – повышать ставки. Хотя «отдача» неуклонно снижается, отказ от аддиктивного действия оборачивается тяжелыми психологическими, а зачастую и физиологическими проявлениями абстинентного синдрома, например похмельной дрожью, раздражительностью или угрюмостью. Удовольствие, привыкание, синдром отмены – вот три кита аддикции.

Импульсивное поведение характеризуется действиями, которые человек совершает спонтанно, порой не успев подумать, в стремлении к удовольствию и немедленному вознаграждению. Здесь присутствует элемент азарта в расчете на эмоциональную отдачу от риска (А круто будет нырнуть ласточкой с этого обрыва!). Пиромания и клептомания – классические примеры импульсивного поведения, поскольку их суть заключается в поиске удовольствия и эмоционального подъема. Вследствие этого импульсивность может стать первым шагом к поведенческой или наркотической зависимости. Некий стимул провоцирует реакцию, причем путь от стимула к реакции не затрагивает ни когнитивной, ни даже эмоциональной области мозга, во всяком случае, на сознательном уровне. Настоятельная потребность передается от самого примитивного нервного центра головного мозга в двигательную зону его коры (Присвой эту чудесную кушетку, которую кто-то оставил на тротуаре! Умыкни пирожное с витрины – смотри, какая вишенка!), практически не задерживаясь в областях, управляющих более высокоорганизованными когнитивными функциями (Черт возьми, зачем тебе эта кушетка? Ее даже поставить некуда, и ты прекрасно знаешь, что после будешь казниться!). Действие совершается рефлекторно. Подобно аддикциям, импульсивное поведение «окрашено гедонизмом», как объяснил Джефф Шимански, исполнительный директор Международного фонда изучения обсессивно-компульсивного расстройства (International OCD Foundation, IOCDF), с которым мы встретились в 2013 г. во время ежегодного собрания организации: «Вот что за этим стоит. "Я украл и вышел сухим из воды", "Я устроил пожар, и вон какая поднялась суматоха, сколько съехалось пожарных машин", "Я сделал ставку и сорвал куш". Причина вовсе не в стремлении избавиться от тревожности». Мы уступаем импульсам, поскольку рассчитываем на вознаграждение в виде удовольствия, наслаждения или восторга. Импульсы заставляют нас хватать калорийный кекс, хотя мы были уверены, что идем в кафетерий всего лишь выпить чашечку черного кофе. Подобно зависимому поведению, импульсивное искушает нас чем-то приятным. Импульсивное поведение может перейти в расстройство контроля над импульсами, если снова и снова уступать своим прихотям со всеми их пагубными последствиями.

Смысл компульсивного поведения, в отличие от зависимого и импульсивного, – исключительно в том, чтобы избежать нежелательных последствий. Они порождены тревогой и не приносят радости. Эти повторяющиеся действия мы совершаем с целью унять страх, вызываемый возможностью негативного исхода. Но сам по себе этот поступок зачастую неприятен – во всяком случае, не доставляет удовольствия, особенно после множества повторов. Попросту говоря, тревога воплощается в мысли: «Если я этого не сделаю, случится нечто ужасное». Если не проверять ежеминутно электронную почту, я не узнаю о новом письме в тот же миг, как оно придет, и не смогу вовремя ответить на срочный вызов или поручение начальника, а может, просто буду мучиться неизвестностью. Если не отслеживать, на какие сайты ходит партнер, нельзя быть уверенным, что мне он не изменяет. Если хоть на йоту отклониться от порядка развешивания вещей в гардеробе, весь дом погрузится в хаос. Если не заниматься шопингом, это будет означать, что сегодня я не могу себе позволить красивые вещи, а завтра стану нищим бродягой. Если я перестану ревностно хранить любую памятную безделушку и поддамся уговорам близких очистить дом от хлама, то буду чувствовать себя уязвимым, буквально голым, ведь самые светлые мои воспоминания превратятся в мусор.

В основе любой компульсии лежит потребность избежать того, что причиняет боль или вызывает страх. «Компульсивными являются действия, совершаемые с целью облегчения переполняющей человека тревоги», – пояснил Шимански, который, прежде чем возглавить в 2008 г. IOCDF, был лечащим врачом в Институте обсессивно-компульсивных расстройств при психиатрической больнице Маклина. По его словам, в отличие от аддикций с их тягой к риску, «компульсивное поведение направлено на избегание риска», оно порождается стремлением уклониться от опасности и совершается ради снижения тревожности, вызываемой мыслями об этой опасности. Я должен это сделать, чтобы ослабить страх и тревогу. Источник компульсии находится в нейронной сети, отвечающей за обнаружение угроз. Эта сеть, получив от зрительной зоны коры головного мозга информацию о незнакомце, виднеющемся в темном проеме двери в пустынном переулке, по которому вы идете совсем одни, кричит: «Опасность!» «Вот что такое тревога, – объяснил Шимански. – Это ощущение, что вокруг не все благополучно и что вам, возможно, что-то угрожает. И вы буквально раздавлены пониманием того, что готовы на все, лишь бы избежать угрозы».

Вскоре после беседы с Шимански я отправилась в Бронкс, чтобы встретиться с Саймоном Рего, психологом медицинского центра Монтефиоре, специализирующимся в области обсессивно-компульсивных расстройств. «Если действие совершается с целью снизить стресс, уменьшить тревогу или предотвратить катастрофу, которая в противном случае кажется неизбежной, оно является компульсивным, – сказал он. – Компульсивное действие совершается до тех пор, пока человек не почувствует, что "все в норме". Компульсия порождает ощущение, что, если этого не делать, произойдет нечто ужасное. Избавление от стресса может быть приятным – если вы считаете, что биться головой о каменную стену приятно, – но это удовольствие совершенно иного рода, чем доставляемое аддиктивным поведением».

Итак, компульсивными являются поступки, совершаемые ради снижения тревожности. Особенно наглядно это проявляется в обсессивно-компульсивном расстройстве, в котором компульсии предшествует обсессия, навязчивая идея – вызывающая тревогу мысль, от которой невозможно избавиться. Это может быть мысль о том, что у вас грязные руки – и вы их компульсивно моете – или что вы забыли выключить духовку (и вам приходится многократно возвращаться и проверять), а может, убеждение, что нельзя наступать на трещины в асфальте, иначе в семье случится трагедия, и, чтобы этого избежать, вы при каждом шаге внимательно следите, куда ставите ногу.

Примерам саморазрушительных ритуалов, соблюдаемых жертвами обсессивно-компульсивного расстройства с целью ослабить тревогу, нет числа. Натан, с которым я общалась в Бруклине, извинился, что не принял душ перед моим приходом. Он объяснил, что, принимая душ, чувствует неодолимое желание тщательнейшим образом отмыть каждый миллиметр кожи, ничего не пропустив. Это длится часами, так что он неизбежно опоздал бы к назначенному времени. И это меньшее из зол. Зимой Натан тратит на свое бесконечное омовение горячую воду всего дома и рискует получить переохлаждение, поскольку не может остановиться, даже когда поток становится ледяным.

Свой экскурс в классификацию я завершила следующим выводом. Компульсия отличается от аддикции тем, что толчком к ней служит стремление уменьшить тревогу, а не получить удовольствие. Кроме того, объем компульсивных действий не приходится наращивать для достижения прежнего эффекта, как это имеет место в случае аддикции. Компульсивность – это вынужденное поведение, эмоциональным стимулом которого является физически ощущаемое беспокойство, чувство угнетенности и даже дурное предчувствие, усиливающееся, если вы пытаетесь с ним бороться. «Компульсивное действие – это форма самолечения, – сказал Джеймс Ханселл. – Оно призвано облегчить или нейтрализовать болезненные переживания. В его основе лежит тревожность». Компульсивное поведение помогает держать боль под контролем. Это своеобразное самовнушение: «Теперь все хорошо. Я проверил почту в лифте – через пятнадцать секунд после того, как проверял ее в офисе. Какое облегчение! Хотя, подождите-ка, вдруг уже пришло новое письмо?» Компульсивные действия становятся привычными именно потому, что они эффективны. Страх отстать от жизни, не прочитав сообщение, едва оно будет получено, ослабевает, если вы компульсивно проверяете свой ящик. Поэтому вы и продолжаете это делать.

Сопутствующие сложности

Едва я уверилась, что выстроила стройную систему, психолог Делаверского университета Скотт Каплан, изучающий зависимость от онлайновых игр и интернета, предупредил меня: «Помните, "аддикция" и "компульсия" – просто слова, придуманные людьми. Не факт, что они в точности описывают реальность».

Вот одно из отклонений от идеальной схемы: аддикция может превратиться в компульсию в моем понимании этого нарушения. Со временем аддиктивное поведение, начавшееся с погони за азартом и удовольствием и диктуемое непреодолимой страстью к риску и выигрышу, может трансформироваться, так что единственной его целью станет ослабление тревоги, взвинченности и эмоционального упадка вследствие привыкания и синдрома отмены. Тогда употребление наркотических веществ или совершение аддиктивных действий становится компульсивным, хотя единственный выигрыш сравним с удовольствием, которое испытываешь, перестав бить себя молотком по голове. При серьезных аддикциях, по словам психолога Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе Николь Проуз, «состояние довольства превращается в свою противоположность, в неудовлетворенность, и вы принимаете наркотик или совершаете аддиктивное действие, чтобы сгладить негативный аффект. Вы этого не хотите, но вынуждены так поступать, чтобы вернуться к норме, эмоциональной и психологической». Бывшая аддикция переходит в компульсию.

Еще одна накладка: поведение, у одного человека являющееся компульсивным, может быть следствием нарушения контроля над импульсами у другого и аддикции у третьего. Один шопоголик опустошает прилавки, поскольку не может совладать со своими импульсами – не может устоять против соблазна заехать по дороге домой на магазинную парковку, чтобы «просто взглянуть одним глазком, нет ли скидки на что-нибудь полезное», и скупить все. В другом случае такое же поведение оказывается компульсивным: если не покупать, тревога усиливается до непереносимой, а покупка ее снимает.

Компульсивные занятия спортом показывают, как трудно уложить сложное и неоднозначное человеческое поведение в строгие рамки умозрительной схемы. Исследования чрезмерных тренировок начались в 1970-х гг., когда США охватило повальное увлечение бегом трусцой, и ученым пришлось поломать голову, чтобы понять, что именно они изучают. Некоторые считали этот феномен «спортивной аддикцией», другие – «облигатными тренировками», «компульсивными тренировками» и даже пользовались благообразным обозначением «приверженность спорту», приводя в качестве объяснения состязательность характера, огромное желание хорошо выглядеть и чувствовать себя или стремление преодолевать трудности⁵.

Терминологическая многоголосица свидетельствовала, что ученые не знают, с чем имеют дело: с аддикцией (мотивацией которой является удовольствие), с компульсией (движимой страхом, от которого спасает только спорт) или с чем-то третьим. В 2002 г. обзор 88 исследований по этой теме, опубликованных за предшествующие 29 лет, выявил общие проблемы: «Непоследовательность в использовании или отсутствие контрольных групп, противоречивые критерии оценки зависимости от тренировок и / или несостоятельные или неподходящие параметры этой зависимости» (по заключению ученых Флоридского университета, приведенному в журнале Psychology of Sport and Exercise). Иными словами, попытки изучать перетренированность имели настолько шаткую методологическую основу, что фактически не представляли научной ценности.

Однако проблемные исследования, в ходе которых людям предлагалось объяснить, почему они тренируются, создали по крайней мере фундамент классификации, выработанной практическим путем. Оказалось, что причиной самоистязания физическими упражнениями могут быть самые разные психологические проблемы. Одним людям важно чувствовать, что они управляют своей судьбой хотя бы отчасти – в том, что касается физической формы и физиологии. Другими движет стремление возвыситься над естественными физическими потребностями («отдых – для слабаков») или силой воли одолеть низменные желания (например, позволить себе предаться лени). Третьи, упражняющиеся ради лучшей формы, начинают удлинять и учащать пробежки, поскольку получают от этого удовольствие, – это гедонистическая модель аддикции. Четвертые жаждут вознаграждения извне, например медалей или поклонения болельщиков. Ни в одном из этих случаев, однако, поклоннику тренировок не кажется, что у него взорвется мозг, если потренироваться не удастся.

Напротив, компульсивные спортсмены занимаются по внутренним причинам, чтобы выровнять настроение или прийти в норму. Тренировки для них – главное в жизни. Это единственный способ облегчить невыносимый гнет тревоги, от которой они страдают, когда не имеют возможности потренироваться. Изначально мотивом для таких людей могло быть стремление обрести форму, но постепенно выяснилось, что спорт не столько источник радости, сколько отдушина для сброса напряжения, которую ничем нельзя заменить. «Мы знаем, что мотивы заняться спортом бывают разные, – сказал Дэниел Саймонс Даунс, кинезиолог Университета штата Пенсильвания, разработавший шкалу оценки спортивной зависимости для врачей и неспециалистов. – Есть также множество причин выхода за пределы разумного, и избавление от непереносимой тревоги – одно из вероятных объяснений». Это относится к компульсивным людям, таким как Кэрри Арнольд.

Разумеется, между аддикцией и компульсией нет четкой границы, поскольку невозможность заниматься желанным делом, доставляющим огромную радость, также может стать источником беспокойства. Важно, однако, что аддикция порождается радостью и удовольствием, а компульсия – тревогой. Компульсивные любители спорта испытывают «более сильную тревогу в отсутствии упражнений, чем бегуны, свободные от внутреннего принуждения», – утверждается в обзоре 2002 г. Они чувствуют себя в лучшем случае не в своей тарелке, пропустив тренировку. Их целью, в соответствии с сутью любой компульсии, является «ослабление отрицательных эмоций», как сказано в исследовании группы английских ученых из Университета Лафборо во главе с Кэролайн Мейер, опубликованном в 2011 г. в International Journal of Eating Disorders: «Отличительный признак компульсивных тренировок – это угнетенное состояние духа, например ощущение беспокойства, депрессии и вины при воздержании от упражнений».

Из-за чего это происходит? Психологические и личностные черты, формирующие предрасположенность к «развитию компульсивности в отношении физических упражнений», по словам Мейер, – это перфекционизм и другие элементы обсессивно-компульсивного расстройства личности. Особенно характерно для компульсивных спортсменов намного более болезненное в сравнении с окружающими отношение к своим ошибкам, чрезвычайно высокие личные критерии успеха и нравственности и хроническое чувство вины за свои поступки. Все это проявления крайней добросовестности, отличающей людей с мягкими формами компульсии⁶.

«Перфекционизм оказался одним из самых надежных прогностических факторов компульсивных тренировок», – сообщила Мейер. Неизбежное несоответствие идеалу порождает тревогу, с которой способны справиться только упражнения. В результате развивается компульсия, вынуждающая любителя спорта тренироваться на износ.

* * *

Человек с молотком видит вокруг только гвозди. Журналист, захваченный научной и феноменологической проблематикой компульсии, за каждым действием окружающих усматривает тревожность, а любую странность в поведении считает проявлением компульсивности. При оценке распространенности различных форм компульсий я опиралась на самые надежные доступные мне данные, обычно из таких источников, как Национальный институт психического здоровья. Однако вопрос о том, как трактовать наблюдающееся разрастание списка психиатрических диагнозов, неоднозначен хотя бы по той причине, что психиатры и прочие специалисты упорно проталкивают мысль, что наше общество поражено массовой эпидемией недиагностированных психических отклонений. Вследствие этого давления миллионы людей уверовали, что больны, и обращаются к врачам за подтверждением. Размыванием диагностических критериев, возможно, объясняется и повышение частоты заболеваемости психическими расстройствами. С годами психиатры сокращали промежуток времени, в течение которого у вас должны наблюдаться определенные симптомы, чтобы диагностировать заболевание, – скажем, с шести месяцев до трех, – или от девяти обязательных симптомов переходили к шести. «Эпидемия», о которой трубит отрасль психического здоровья, – это результат «изменения традиций диагностики», по убеждению психиатра Аллена Фрэнсиса, возглавлявшего специальную группу по разработке DSM – IV. «Это не значит, что увеличилось число психически больных, изменилось представление о том, что считать болезнью». Следует также помнить, что у психических нарушений нет объективных биомаркеров, выявляемых сканированием мозга, анализом крови и другими методами. Психиатры и психологи ставят диагноз практически только на основании того, как пациенты описывают свое самочувствие. Нетрудно найти в этих описаниях совпадения с тем или иным диагнозом из DSM, тем более что специалисты, разрабатывающие эти критерии, скорее, боятся упустить болезнь, чем навесить ярлык «психа» на нормального человека. Пожалуй, можно сказать, что все мы психически больны в той мере, в какой считаем себя больными.

При общении с людьми, страдающими от тяжелых компульсий, у меня часто возникало ощущение сродни тому, что испытываешь, глядя на солнечный свет, настолько яркий, что он застилает свет планет и звезд. Хотя я понимала, что крайне выраженная компульсивность, разрушающая судьбы, отношения и карьеру, порождена отчаянной потребностью держать тревожность под контролем, мне было трудно относиться к ней как к гипертрофированной форме обычных человеческих причуд. Это поведение было слишком обескураживающим, слишком режущим глаз. Однако звезды светят днем точно так же, как и ночью, и мягкие проявления компульсивного поведения окружают нас везде и всюду. Присмотревшись к самим себе, мы, вероятно, тоже их обнаружим. Очень многое из того, что мы делаем, хорошее или дурное, проистекает из того же источника, что и компульсии. Стоит взглянуть на свое и чужое поведение в этом свете, и многое из того, что казалось необъяснимым, становится понятным. Главное, что поняла я: компульсивное поведение необязательно свидетельствует о психическом расстройстве. Когда это происходит, несчастные больные нуждаются в диагностике и профессиональной помощи. Но очень многие компульсии являются проявлением совершенно нормальных психологических потребностей – в душевном покое и контроле над собственной жизнью, в социальных связях и личной значимости. Если это психическое отклонение… Что ж, тогда все мы безумны!

Глава 2
Обсессивно-компульсивное расстройство, или Фред в холодильнике

Ежегодное собрание Международной организации по изучению обсессивно-компульсивного расстройства неизменно встречает гостей форменным столпотворением на входе. Сегодняшнее июльское утро в Atlanta Hyatt не исключение. Кажется, что все 1100 участников бросились регистрироваться одновременно, однако, рассеявшись по залу с рядами складных стульев, потеряли интерес к происходящему. Чествование пожилой четы, открывшей группу для страдающих ОКР в Нью-Джерси… Премия ученым за революционное исследование патологического накопительства… Присутствующие больше интересуются соседями и собственными телефонами, чем ораторами.

Но вот к трибуне стремительно проходит Шэла Найсли и электризует зал, приковывая к себе всеобщее внимание. «Я вспоминаю знойный день лета 1975 г., – начинает Шэла, расхаживая по сцене, как ягуар в клетке. – Мне четыре года. Мы с мамой стоим у края тротуара, собираясь перейти улицу. Я надеюсь, что мы идем покормить уток». А дальше… Будто материализовавшаяся из воздуха машина, страшный удар. Искалеченные ноги Шэлы, буквально размазанные по асфальту. «В тот день мы чуть не погибли, – продолжает она, – и мой мозг запомнил, что мир – это очень, очень опасное место. Мозг решил, что должен обращать мое внимание на все окружающие угрозы, чтобы меня защитить».

Вскоре ей начали сниться кошмары. Ее родители лежали на гильотине под готовым сорваться лезвием, и, просыпаясь, Шэла знала – именно знала! – что лишь она может их спасти. Для этого нужно сконцентрироваться на образе, достаточно ярком, чтобы прогнать образ гильотины. И она представляла всадника, несущегося во весь опор на выручку. Случалось, однако, что и после явления всадника Шэла чувствовала: родителям по-прежнему грозит опасность. Наверное, столь же острый и неотступный ужас испытываешь, если в дом врываются террористы, наставляют ствол на твоего ребенка или родителя, сестру или брата и кричат: «Делай то-то или им конец!» «Обжигающий, липкий, тошнотворный ужас разрастается и заполняет тебя целиком, – вспоминает она. – Вы сделаете все, что он прикажет». В данном случае «он» – это собственный мозг, предупреждающий, что родителей постигнет нечто ужасное, если она… Требование, что именно она должна сделать, менялось с течением лет. Неизменной оставалась убежденность, что об этом никому нельзя рассказывать: «Ты молчишь о том, что видишь у себя в голове, потому что, если проговоришься, это случится на самом деле. Я все держала в тайне».

Лишь в двадцать с лишним, обратившись, наконец, к психотерапевту, Шэла узнала, что происходящее с ней называется обсессивно-компульсивным расстройством. Оно заставляло ее выполнять ритуалы, внешне совершенно бессмысленные, от которых, однако, невозможно было удержаться. Ритуалы крутились вокруг цифры «четыре». Шэла считала до четырех, делила все что можно на четыре части, рассаживала игрушки и расставляла книги по четыре, чтобы поставить заслон несчастьям, грозившим ее родителям. Когда тревога становилась невыносимой, переходила к оружию крупного калибра. Шестнадцать. Даже тридцать два.

Шэла работала торговым представителем и менеджером по продажам по 13–15 часов в сутки. Только работа на износ помогала заглушить тяжелые мысли: пока ее ум был занят, он не мог повсюду искать опасности. Психотерапевты оказались бессильны. В поиске избавления она рассказала о своей зацикленности на четверке сначала одному, затем второму, третьему и череде других, но все, что обрела в этом эпическом странствии, – «совет просто перестать об этом думать». (Люди с обсессивно-компульсивным расстройством страдают от него в среднем 14–17 лет, прежде чем будет поставлен верный диагноз, и обращаются как минимум к двум психотерапевтам, пока не найдут того, кто умеет его лечить. Об этом свидетельствуют данные IOCDF.)

«Просто перестать!» – именно это чаще всего слышат жертвы компульсии. Ответ «ты псих» стоит на втором месте. Но перестать – последнее, что Шэла была в состоянии сделать. Пока она ехала на работу, мозг постоянно спрашивал ее, уверена ли она – абсолютно, железобетонно уверена, – что машину тряхнуло на банальной рытвине. Что, если она кого-то переехала? Нужно вернуться и проверить, хотя это чушь, конечно, однако, если развернуться сейчас же, жертву еще можно будет спасти. Ладно, едем назад. Проклятье! Где это место? В результате Шэла опаздывала. Компульсия, словно ядовитое облако из фильма ужасов, разрушала ее жизнь.

Однажды, когда ей было почти сорок, Шэла услышала новый шепот компульсии: «Кажется, твой кот Фред закрыт в холодильнике и вот-вот замерзнет насмерть». Чепуха, возразила свободная от ОКР часть ее разума. Как мог Фред оказаться в холодильнике? Хотя, конечно, проверить ничего не стоит. Маленькое дело для большого ума! Разумеется, ни следа Фреда. Распахнув дверцу, Шэла вглядывалась в нутро холодильника, пока не убедилась, что Фред не прячется ни в контейнере для овощей, ни за упаковкой апельсинового сока, – а затем компульсивно проверяла снова и снова, как это свойственно заложникам ОКР. Как-то раз Фред прошествовал мимо нее и скрылся в гостиной. У Шэлы мелькнула дикая мысль: что, если кот каким-то образом телепортировался в холодильник, как только пропал из вида! Она проверила еще раз. «Я сама понимала, как это глупо, – впоследствии рассказывала Шэла. – Я знала, что Фреда нет в холодильнике. Но просто не могла отойти от дверцы».

Навязчивые мысли, непреодолимое желание действовать

До 1980-х гг. распространенность обсессивно-компульсивного расстройства оценивалась в 0,005–0,5 %. В 20-тысячной толпе, заполняющей Таймс-сквер в утренний час пик, нашлось бы от одного до десяти человек с этим заболеванием, то есть оно считались одним из самых редких психических нарушений. Но в последующие тридцать лет распространенность вроде бы выросла. Причина этого (диагноз ставится неоправданно часто или прежде выявляемость была слишком низкой?) является предметом яростных споров. Как бы то ни было, по оценкам Национального института психического здоровья, ныне у 1,6 % американцев в течение жизни разовьется это психоневрологическое расстройство, а 1 % взрослого населения, то есть от двух до трех миллионов человек, страдают им в каждый отдельно взятый год. Мужчинам и женщинам оно угрожает в равной степени. Дети болеют в два раза реже: среди лиц моложе 18 лет ОКР поражен один из двухсот. Наибольший риск развития обсессивно-компульсивного расстройства наблюдается в возрасте 10–12 лет, а также в старшем подростковом и раннем юношеском возрасте. В эти периоды мозг переживает бурный рост количества нейронов и связей между ними, а затем удаляет лишние связи, освобождая кору от необязательных синапсов. Это сложный процесс, в котором возможны сбои.

Базовое описание обсессивно-компульсивного расстройства весьма просто. Чтобы соответствовать диагностическим критериям Американской психиатрической ассоциации, нужно иметь угнетающие, повторяющиеся, неотступные мысли или мысленные образы – обсессии, – ощущающиеся как навязчивые и (почти всегда) эгодистонные. Последнее определение обозначает мысли, воспринимающиеся не как естественная часть подлинного «Я», а словно бы внедренные извне неким жестоким кукловодом, дергающим за нейронные ниточки вашего мозга. Они сталкиваются с вашими представлениями о самом себе и о том, что есть истина. При эгодистонности человек отчасти понимает, что навязчивые мысли (что он покрыт микробами, что что-то не так или что с близкими вот-вот случится какое-то несчастье) имеют самую призрачную связь с действительностью⁷. Уступив воображаемым требованиям и освободившись от тревоги, человек не испытывает ни радости, ни особого удовлетворения, поскольку он словно исполнил приказание кукловода. Битва за контроль над собственным мозгом была проиграна.

Ощущение, что навязчивые мысли рождаются вне той части разума, которая делает вас вами, не лишает их могущества и не ослабляет тиски болезни. Можно ли вообразить худшее состояние, чем, например, на начальной стадии болезни Альцгеймера, когда человек понимает, что теряет память и рассудок, но ничего не может сделать? Обсессивно-компульсивное расстройство в этом отношении аналогично: пациенты знают, что их мысли – сущее безумие, но это осознание не позволяет справиться с ними. Большинство людей с ОКР отдают себе отчет в том, что кот, только что скрывшийся из виду, не может оказаться в холодильнике, что духовка – выключенная, в чем они убедились пять минут назад, – не может быть включенной и что они не заболеют СПИДом, перестав скрести руки до крови. Вероятность, что их опасения справедливы, бесконечно мала, однако они чувствуют: бесконечно малый не значит невероятный. В результате возникает давящий страх, облегчить который можно лишь повторением действия, и больные сдаются этой потребности – сдаются снова и снова, причем здравая часть их рассудка наблюдает за этим безумием с беспомощным ужасом водителя, утратившего контроль над сорвавшейся в пропасть машиной.

Это второй элемент ОКР – компульсии, повторяющиеся и зачастую ритуализованные действия, которые больной чувствует себя вынужденным выполнять, поскольку подозревает, считает или боится, что в противном случае его навязчивый страх воплотится в жизнь. Люди компульсивно подчиняются приказам обсессии, потому что, если и пока этого не сделать, тревога не даст им дышать, а гормон стресса кортизол будет отравлять мозг, словно разлив токсичных отходов. Спектр компульсивных действий, вынужденно совершаемых больными ОКР, превосходит самые дикие выдумки больной фантазии. Судя по данным специализированных медклиник, наиболее распространенными являются компульсии чистоты (провоцируемая навязчивой мыслью о микробах и других источниках загрязнения) и контроля (следствие навязчивого убеждения в каком-то опасном упущении, например забытой включенной духовке).

Американцы старшего возраста сразу вспомнят самую знаменитую жертву обсессивно-компульсивного расстройства – Говарда Хьюза, промышленника, кинопродюсера, ставшего на склоне лет отшельником. У него развился невыносимый страх микробов и вследствие этого – контактов с людьми, и миллиардное состояние было спущено на выполнение требований компульсии. Например, его инструкция для обслуги по «приготовлению консервированных фруктов» включала девять безумных шагов. На третьем следовало вымыть невскрытую банку, дождаться, когда отмокнет этикетка, и удалить ее, цилиндрическую часть банки тереть «многократно, пока все частицы пыли, остатки этикетки и вообще любые источники загрязнения не будут удалены», а затем обработать «мелкие выемки по периметру» обильной мыльной пеной. Шаг пятый: «Перекладывая фрукты из банки на стерильную тарелку, следите за тем, чтобы ни в какой момент времени никакая часть тела, включая кисти рук, не находилась непосредственно над банкой или тарелкой. По возможности, держите голову, верхнюю часть тела, руки и прочее на расстоянии как минимум 30 см»⁸.

Компульсия чистоты – это нормальное поведение, принимающее гипертрофированные формы у человека, мучимого ОКР. Вероятно, поэтому оно настолько распространено. Компульсивный контроль также отражает нормальные мотивы, раздутые обсессивно-компульсивным расстройством до иррациональной степени. Навязчивая мысль – «что-то не так» – терзает жертву, пока не будет выполнено определенное действие (убедиться, что заперта дверь или выключена духовка, сдать назад и удостовериться, что машина подпрыгнула ни на чем ином, как на «лежачем полицейском»). Совершение действия дарит чувство облегчения, поскольку опасности удалось избежать. На многих из нас в момент засыпания порой накатывает тревога: «Дверь действительно заперта?» В разум Тома Сомяка эта мысль многократно вторгается каждую ночь. Это началось, когда ему было около двадцати и он впервые стал жить один. Он чувствовал себя обязанным встать с кровати, спуститься по лестнице в прихожую и проверить замки и защелки на внешней и внутренней дверях – и так многократно, пока усталость не угомонит овладевших им демонов.

Каждое утро, когда Сомяк отправлялся на работу, его снова одолевала отчаянная необходимость удостовериться, что он запер дверь, вынуждая возвращаться и проверять. Как и ночная компульсия, дневная не ограничивалась однократной проверкой. Иногда он восемь раз разворачивался на полпути. Почти двадцать лет спустя Сомяк поделился со мной воспоминаниями об этом периоде жизни: «У меня было чувство, что что-то не в порядке. Я и не пытался с ним бороться. Просто сдавался и проверял». А потом проверял еще раз. И еще раз.

Рождение сына не просто изменило жизнь Сомяка. Это было событие как раз такого рода, которое могло убедить его разум, что в мире куда больше опасностей, чем представлялось ему в начале развития ОКР. Однажды утром он готовил ребенку ланч в детский сад, как вдруг его пронзила ужасная мысль: «Я только что прикасался к двери холодильника, а теперь у меня в руках ломтики хлеба для сандвича. Что, если на них попали микробы?» Он вымыл руки. Но затем ему понадобилась посуда, а кто знает, достаточно ли она чистая! И он снова вымыл руки. Прикоснулся к пакетику сока, который до этого неизвестно кто трогал в магазине, – опять мытье, лишь бы уберечь пищу своего малыша от смертельной заразы. «Мной овладела всепоглощающая навязчивая мысль, что все его вещи должны быть чистыми, – рассказывал Сомяк. – Я знал, что он ползает по полу, собирая всякую грязь и микробы, и все равно я должен был так поступать, чтобы его защитить». Приготовление завтрака заняло час. «Я понимал, что со мной что-то не так, но решил, что это пройдет», – вспоминал он.

Симптомы ослабли на несколько лет – для обсессивно-компульсивного расстройства это вполне обычно. Обычно и то, что, вернувшись, заболевание приняло другую форму. В 2001 г. неизвестный разослал споры сибирской язвы нескольким деятелям СМИ и политикам в Нью-Йорке и Вашингтоне. Это была самая страшная акция с применением биологического оружия в истории США. Пятеро получателей умерли, еще семнадцать перенесли тяжелое заболевание. Сомяк в это время находился в Остине, в штате Техас, где вел группу поддержки для больных ОКР, и, разумеется, не имел ни одной причины считать, что находится в списке адресатов у отравителей. Однако дело почти десять лет оставалось нераскрытым⁹. Кто знает, что еще планирует террорист и где?

Сомяк сделал то, что должен был: запретил кому бы то ни было, кроме него самого, забирать почту из ящика у подъездной дороги к дому. Сам он, чтобы сходить за ней, совершал сложный 90-минутный ритуал: переодевался в старую одежду и обувь, обрабатывал дезинфицирующим средством каждую поверхность, с которой соприкасалась почта, помещал конверты в особые пакеты… «Что, если бы мы получили письмо, прошедшее через тот же сортировочный аппарат [что и письма со спорами сибирской язвы]?» – заметил он при нашем разговоре. В этом есть рациональное зерно. Действительно, 94-летний житель Коннектикута Оттили Лундгрен каким-то образом получил смертельную дозу возбудителей болезни, и еще несколько человек заболели. Но тревога Сомяка приняла гипертрофированные формы. «Представьте, что вы ночной сторож на складе, – пояснил он. – Вдруг звучит сигнал тревоги. Вы идете посмотреть, что случилось. То же самое с теми, кто страдает ОКР. Чувствуешь, как тебя переполняет тревога, и ищешь причину».

* * *

Компульсивное стремление к порядку также проистекает из чувства некоего упущения или неправильности. Большинство людей, однако, согласятся, что компульсивный контроль направлен на устранение теоретически возможной угрозы (оставленная включенной духовка или незапертая дверь), тогда как объекты компульсивного стремления к порядку требуют исправления исключительно в глазах больных ОКР. Иррациональные ритуалы пожирают их, словно мистический костер, заставляя пересчитывать двери по дороге на работу, расставлять по алфавиту посуду на кухне, в магической последовательности прикасаться к определенным предметам, прежде чем выйти из дому.

Ощущение «что-то не в порядке» в таких случаях менее артикулировано, чем при навязчивых мыслях о микробах, однако оно порождает веру, что неправильный способ идти, разговаривать или мыслить приводит к чудовищной трагедии. Страх Шэлы Найсли, что ее кот заперт в холодильнике, представляет собой проявление именно этой разновидности обсессии с развитым воображаемым элементом. Чувство какого-то упущения завладевает умом, и щупальца тревоги прорастают буквально в каждую клеточку, в каждый нейрон, так, что дыхание перехватывает от невыносимого ожидания катастрофы, которая неминуемо разразится, если не выполнить требования внутреннего голоса. В более мягких формах компульсивное стремление к порядку возникает вследствие воспринимаемой неправильности в расстановке предметов, причем «неправильной» она является лишь в глазах больного.

У Меган компульсивная страсть к порядку впервые проявилась в четырехлетнем возрасте. Когда нужно было убирать игрушки, особенно конструкторы и наборы Lego, она не ограничивалась тем, чтобы просто побросать их в ящик. Она делала глубокий вдох, обводила взглядом спальню, пестревшую множеством цветов и форм, и для начала брала, скажем, красную деталь Lego с четырьмя выступами, которую клала в строго определенное место как основание башни. Дальше брала синюю деталь с четырьмя выступами – и задумывалась. Где ей место – рядом с такой же по форме красной или среди других синих? Не в силах понять, какое место в пространстве предназначено именно для этой детали и для любой другой игрушки, Меган лишалась возможности действовать. Она пробовала то один, то другой принцип систематизации и без конца меняла порядок под неотступное жужжание в голове: «Постой, ты уверена, что все правильно? Вдруг нет?»

«Если место не казалось совершенно правильным, я не клала туда игрушку, – рассказывает Меган. – Родители считали это упрямством. Но нет, это была всемогущая компульсия стремления к порядку. Лучше было оставить игрушки разбросанными как попало, чем сложить их неправильно. Всю жизнь, сколько себя помню, меня терзала эта тревога».

Сейчас Меган, сотрудница биологической лаборатории крупного университета на Среднем Западе, борется с компульсией методом «один предмет – один выбор». Он предназначается для людей с навязчивой потребностью класть вещи «правильно» и заключается в том, чтобы относить каждый предмет к одной из обширных категорий и сразу переходить к следующему. Если кто-то другой решает убрать оборудование в конце рабочего дня, Меган способна это вынести. Она знает, что у сослуживца есть свой принцип организации пространства, и это помогает держать тревогу по поводу порядка в узде.

* * *

ОКР является самой известной формой компульсивного поведения, но известный – не значит понятный. В массовой культуре это расстройство нередко изображается милой странностью, очаровательной эксцентричностью – как, например, в образе детектива Эдриена Монка из сериала «Монк», неизменно выравнивающего криво висящие картины, выстраивающего в линеечку письменные принадлежности и складывающего журналы симметричными стопками, чтобы все было «как надо». Однако все опрошенные мною больные c ОКР фактически повторяли слова Шэлы Найсли: «Со стороны не видно, что творится в душе у другого человека, поэтому вам не понять всей меры этого страха, этой тревоги, выпивающей все соки и скручивающей в узел внутренности. Большинство людей судят об ОКР лишь по внешним проявлениям. Тот, кто заявляет, что чуточку компульсивен, не имеет ни малейшего представления, о чем он говорит».

Если мысль не вызывает у вас ужаса, который вы ощутили бы, увидев пистолетное дуло, приставленное к виску вашего ребенка, это не ОКР. Если сердце от нее не готово выскочить из груди, это не ОКР. Если она не парализует вас, не позволяя делать ничего, пока вы не устраните источник тревоги, это не ОКР. «Это настолько подавляющее, частое и властное переживание, что оно лишает вас дееспособности, и настолько сокрушительное, что вы готовы на все, лишь бы от него избавиться», – пояснил глава IOCDF Джефф Шимански.

В соответствии с одним из диагностических критериев компульсивное поведение должно «приводить к клинически значимому стрессу или нарушению функционирования» в общении или на работе и «отнимать время». Таким образом, «чуточку компульсивен» – терминологический нонсенс сродни «немного беременна», оскорбляющий настоящих пациентов с ОКР. Это, однако, не отменяет того факта, что обсессивно-компульсивное расстройство, как и любое другое психическое нарушение, имеет спектр проявлений от слабо выраженных до тяжелых.

Психиатры долгое время были убеждены, что компульсивная составляющая ОКР является следствием обсессивной – вы моете руки, потому что считаете, что они кишат микробами, – но недавние исследования свидетельствуют, что возможно иное. Во всяком случае, у некоторых больных навязчивая потребность, к примеру, мыть руки предшествует обсессивным мыслям о загрязнении, а не является их следствием. Первопричина этой навязчивой потребности не ясна – возможно, это гипертрофированная привычка. Далее мозг пытается обосновать постоянное мытье и находит самое логичное объяснение – грязь и зараза: «Я мою руки каждые пять минут, должно быть, потому что они покрыты микробами». В подобных случаях не обсессия, а компульсия является главным проявлением и источником ОКР.

Небольшая плата за избавление от большой беды

За беспокойство отвечает эволюционно древняя система головного мозга, созданная естественным отбором по той же причине, по которой формируется и закрепляется любая наша способность: тревожность повышает шансы особи выжить и продолжить род, передав полезное свойство череде последующих поколений. Нутряное, чисто эмоциональное ощущение, что упущено нечто важное, появляющееся задолго до того, как рациональная, осознающая часть мозга сумеет его проанализировать, очень пригодилось нашим предкам. Те из наших палеолитических предков, кто не испытывал беспокойства при звуке крадущихся шагов и не реагировал на него, оказывались в эволюционном тупике. Не успев оставить потомства, они становились добычей хищников. Те же, кто испытывал тревогу и отвечал на нее поиском причины, имели шанс дожить до продолжения рода. Вследствие этого у нас, их отдаленных потомков, мозг «настроен» сначала подчиняться приказам тревожности, а лишь затем (и то не обязательно) обдумывать их обоснованность.

У Найсли и других больных обсессивно-компульсивным расстройством эта реакция по непонятным причинам выражена необыкновенно сильно. Связанная с ОКР нейронная сеть изучена намного лучше, чем сети, поддерживающие любую другую разновидность компульсивного поведения, но эти данные отвечают на вопрос «как», а не «почему». Почему эта сеть формируется, до сих пор остается загадкой, и максимум, что могут предложить ученые, – это туманные рассуждения о жизненном опыте и наследственности.

У тревоги есть одна особенность: если она становится по-настоящему сильной, непереносимой, мы пойдем на все, чтобы ее облегчить. Если это «все» является чем-то несущественным, но приносит огромное облегчение, ум накрепко усваивает урок, проведя своего рода анализ издержек и выгод. Когда Шэла Найсли подчинилась приказу своего мозга открыть холодильник, это казалось незначительной издержкой в сравнении с выгодой – уверенностью, что Фред не превращается в сосульку. Ведь эта мысль терзала ее, словно ядовитые когти тасманийского дьявола! Правда, стоило закрыть дверцу холодильника, страшное подозрение вернулось, и «стоимость» многократного освобождения от него неуклонно возрастала, пока потерянное время и отчаяние не поставили Шэлу на грань недееспособности. Однако было уже поздно. Обсессивно-компульсивный мозг запомнил, что выполнение навязчивого действия помогает. Если выполнение приказов террориста, приставившего дуло к виску вашей дочери (пользуясь сравнением Найсли), всякий раз помогает спасти ей жизнь, вы, разумеется, будете подчиняться.

В случае Дэйва Атласа анализ издержек и выгод очевиден. Его регулярно одолевает мысль, что семье грозит опасность. Он делает то, что должен, чтобы не допустить превращения кошмара в реальность.

«У меня много обсессивных мыслей, – рассказал Атлас. – И все они о том, как уберечь близких или самого себя от беды. Я вижу в интернете изображение акулы и, поскольку она представляет угрозу, должен трижды постучать по дереву и два раза произнести «с моей семьей будет все в порядке». Или, допустим, я иду по улице и вдруг понимаю, что с близкими вот-вот случится что-то дурное, – это происходит со мной двадцать или тридцать раз на дню. Тогда нужно трижды ударить себя по голове, чтобы избавиться от этого чувства. Когда я слышу, как кто-то восклицает "О, Боже!", то тоже боюсь, что с родными что-нибудь произойдет, и должен сложить ладони и обратить лицо к небу [словно заклиная злое божество]».

Мы разговаривали за столиком «Старбакс» под открытым небом в финансовом районе Манхэттена. Обсессивно-компульсивное расстройство не парализовало Атласа – он айтишник в сфере здравоохранения. Однако навязчивые мысли, словно избалованный двухлетка, постоянно требуют его внимания, мешают сосредоточиться и отвлекают от работы. Когда он описывал свои ощущения – тревогу, от которой перехватывает горло, – такси в резком рывке обогнало ползущую в плотном потоке машину и со скрежетом затормозило на красный свет впритирку к тротуару. Я невольно воскликнула: «О, Боже!» И Атлас проделал то, что должен был, чтобы обеспечить безопасность семьи. Он поднял лицо к небу, свел ладони вместе, а затем трижды быстро стукнул себя по голове.

* * *

После разговора с Атласом я направилась в северную часть Манхэттена на встречу с Ли. Она только что окончила колледж и собиралась выйти на работу в детском саду. Идя рядом с ней через 42-ю улицу в сторону штаб-квартиры компании Altria, я обратила внимание, что Ли необыкновенно тщательно выбирает дорогу, разглядывая мраморный пол Центрального вокзала, а затем асфальт улицы, словно боится попасть в ловушку, и приволакивает ноги. Когда мы нашли столик и сели, она объяснила свое поведение.

«Я все должна делать поровну, – сказала Ли. – Если я наступаю на что-то, например на клочок бумаги, то должна наступить на другой клочок такой же формы и величины. Наступив на трещину, должна шагнуть на другую, чтобы все уравновесить. Иначе на моего отца нападут».

Однажды, сидя в кафе, она почувствовала запах дыма. Примчавшиеся пожарные велели всем срочно покинуть помещение. В общей суете Ли побежала, не разбирая дороги, по трещинам и всевозможному сору, ничего не делая «поровну». И что же? Взлетела на воздух крышка канализационного люка. «Отчасти я знала, что это не из-за меня, не от того, что я нарушала равновесие. Но, знаете, лучше перестраховаться, чем потом жалеть, – вспоминала Ли. – Ведь мне это ничего не стоит». Просто немного внимания, когда идешь, и странноватая походка. Но разве это такая уж высокая плата за то, чтобы отвести беду?

Подобная компульсия у нее связана с метро. Когда поезд вползает на станцию и машинист объявляет ее название, Ли ощущает, как по телу поднимается волна тревоги и стискивает горло. Она вынуждена взяться за ближайшие поручни, прежде чем выйти, «за один левой рукой и за другой правой», – сказала она, как нечто само собой разумеющееся: «Одна мысль о том, чтобы этого не сделать, приводит в ужас. Если не сделаю, со мной и дорогими мне людьми случится что-то ужасное».

Тревожность во всех ее проявлениях

Американская психиатрическая ассоциация годами бьется над систематикой обсессивно-компульсивных расстройств, сталкиваясь с теми же сложностями, что и музыковеды, не знающие, считать ли Боба Дилана фолк-исполнителем или рокером. В третьем издании «Диагностического и статистического руководства», изданном в 1980 г., ОКР объединено в одну группу с тревожными расстройствами, такими как генерализованное тревожное и паническое расстройства, поскольку тоже характеризуется невыносимым страхом и дурными предчувствиями и часто сопровождается потением, повышением артериального давления и учащением сердцебиения. В DSM IV, опубликованном в 1994 г., ОКР формально осталось тревожным расстройством.

Однако в начале нового тысячелетия, когда группы экспертов работали над пятым изданием DSM (вышедшим в 2013 г.), некоторые психиатры стали оспаривать эту классификацию. Споры приняли несколько отвлеченный характер, но отправной точкой этого бунта ревизионистов стал резонный вопрос, действительно ли тревожность является определяющей при обсессивно-компульсивных расстройствах. Одна сторона считала тревожность причиной обсессивных мыслей и компульсивного поведения. Противоборствующая – симптомом обсессий, эмоциональным мостиком между навязчивыми мыслями и компульсиями: представление о том, что вокруг полно микробов, провоцирует тревожность, которая, в свою очередь, заставляет мозг любым способом пытаться нейтрализовать пугающую мысль, а именно выполнять компульсивные действия. Вторая сторона победила. Тревожность была признана не первопричиной ОКР, а промежуточным фактором, вытекающим из обсессии и порождающим компульсии. Вследствие этого обсессивно-компульсивные расстройства были выделены из категории «тревожные расстройства» в самостоятельную категорию.

Сомнения комиссии также вызывал тот факт, что тревожные расстройства и ОКР поддерживаются разными нейронными сетями. Большинство тревожных расстройств активизируют миндалевидное тело, где рождается чувство страха, и соответствующие нейронные пути. Напротив, при ОКР наблюдается повышенная активность в так называемой «сети тревоги» (я более подробно расскажу о ней в главе 11). Она включает лобные доли коры и полосатое тело – структуры, которые в здоровом мозге отвечают за ритуалы и обнаружение ошибок. Принципиально, что повышенная активность этой цепи не наблюдается ни при каком другом психическом нарушении. Благодаря этим данным новейших исследований психиатрическая ассоциация исключила ОКР из группы тревожных расстройств и классифицировала его как отдельное психическое заболевание.

При компульсиях чистоты и контроля содержание тревожных мыслей (Фред, возможно, коченеет за пачкой мороженого!) логическим образом порождает способ снижения тревоги (открыть дверцу морозильника). Но при других компульсивных действиях, особенно исполняемых для того, чтобы все было в порядке и близким не грозила смерть, эта логика отсутствует. Это странные ритуалы: например, прикосновение к предметам, или особый способ ходьбы, или компульсивные математические расчеты, необходимые, в чем вас убедил собственный мозг, для предотвращения катастрофы. Подобные «магические» компульсии часто остаются незаметными для окружающих. Мысли вызывают невыносимую тревогу, и только мысли способны с ней справиться. Об этом неврологическом реслинге мне рассказала Карли.

Мысленные компульсии

Карли написала мне, что будет единственной в обрезанных джинсах и футболке с роботом, поэтому мы легко найдем друг друга в толпе у входа в Брайант-парк, где условились встретиться в июльский пятничный вечер. Пока мы поднимались по лестнице к киоску с едой, я спросила: «Что Вы будете пить?» – заставив ее подумать: «Пятнадцать». Через несколько секунд она смогла попросить минеральную воду, я уточнила: «Негазированную или с газом?» – и ей пришлось подумать о числе двадцать три. Когда же я заметила, что мы наверняка сможем найти свободные места, она мысленно произнесла: «Тридцать шесть».

Все это количество букв в словах, с которыми я к ней обращалась.

Писательница и редактор Карли живет с диагнозом «обсессивно-компульсивное расстройство» с шестнадцати лет, но болезнь завладела ее разумом задолго до этого. По ее словам, в четвертом классе она начала считать слова в предложениях, которые ей адресовались, производя вычисления с автоматизмом пианиста, играющего с листа. Вскоре она перешла к подсчету букв. В припеве «I'll Be There for You» Джона Бон Джови, оказывается, девяносто три знака, включая апострофы. Незачем говорить, что в такого рода вещах есть свои правила.

Ее также тянуло составлять списки «всего»: всех штатов, всех кампусов Калифорнийского университета (Беркли, Ирвин и т. д.), всех публичных колледжей Огайо, всех серий телесериала (она может перечислить названия 117 серий «Семейки Брейди»), всех комнат общежития Массачусетского технологического института и всех его специализаций, каждая из которых имеет свой номер, – и Карли начала их мне перечислять (организация природоохранной деятельности – это один, машиностроение – два, материаловедение – три…). Забывая какой-то элемент, она чувствует такую тревогу из-за этой неполноты, что наводит справки. Что, если рядом нет компьютера и неоткуда получить информацию? Это ее парализует. «Однажды я не могла вспомнить седьмую из "Семи сестер"¹⁰ и полчаса пролежала в постели, не в силах ничем заняться, пока меня не озарило. Колледж имени Вассара! – рассказывала Карли, пока мы шли, уворачиваясь от попрошаек, возникших из сумрака словно светляки. – Если я не буду об этом думать, моя кошка умрет».

Насколько она помнит, очевидного провоцирующего события не было. Ее мысленные компульсии выросли из убеждения, что на нее или на родных обрушится страшная беда, если она не будет считать слова, а затем буквы в произносимых предложениях или предметы в списке. «Это было нечто вроде неотвязного зуда в мозгу», – описывает она тревогу, достигавшую максимума, если не выполнять навязчивых действий. Из-за подсчета слов и букв в речи учителей изучать математику, историю и другие предметы было столь же трудно, что и плавать, одновременно играя на барабане. Карли окончила колледж благодаря писательскому дарованию и силе воли.

Счетом дело не ограничивается. Услышанное или прочитанное слово «рак» вызывает страх, что кто-то из близких заболеет, провоцирующий неодолимую потребность противопоставить силе дурного слова магический «ластик». Так, набрав в поисковике «рак щитовидной железы», которым заболела подруга, Карли должна была сразу же забить в поисковую строку «ревматизм суставов». Менее страшное заболевание нейтрализует мощь рака (все верно, его название также должно начинаться на «р»). Когда розовый цвет стал символом распространения информации о раке груди, для Карли стало обязательным всякий раз, как нечто розовое попадется на глаза, переключиться на любой другой цвет, чтобы смыть розовый. «Октябрь, месяц пропаганды профилактики рака молочной железы, когда все вокруг становится розовым, будто жевательная резинка, как нетрудно догадаться, тяжелое время для меня, – сказала она. – Стоит увидеть розовый, приходится тут же "нырять" в ревматизм».

По причинам, необъяснимым для специалистов, у людей, страдающих ОКР, появляются новые компульсии и исчезают некоторые старые. Вопрос о том, почему больной чувствует себя обязанным выполнять одно компульсивное действие, а не другое, практически не исследован. Обычно ОКР связано с чем-то реальным, что присутствует в жизни человека или с чем он мимолетно столкнулся. Для Марка Генри такой зацепкой стало кино.

В одиннадцатилетнем возрасте, вскоре после переезда в другой штат, Марк увидел фильм 1973 г. «Экзорцист». После этого у него появилось ощущение, что незнакомый скрипучий дом, где они теперь жили, населен призраками. Однако он знал способ держать демонов под контролем – нужно было особым образом смотреть в зеркало всякий раз, проходя мимо. Если он забывал об этом, спеша освободить ванную, то тревога поднималась до самого горла, проникала, казалось, в каждую молекулу его тела, и приходилось мчаться обратно и выполнять ритуал с зеркалом.

Вскоре зеркала стало недостаточно, и Марк был вынужден добавить ритуалы изгнания демонов: определенное количество раз пройти через дверной проем, пока не почувствуешь, что все в порядке; определенным образом раскладывать одежду, пока не возникнет ощущение, что вмешательство сверхъестественного перенесено на другой день. Это было гораздо обременительнее, чем ритуалы с зеркалами и дверями, часто Марку приходилось вынимать из шкафа школьную форму, белье и всю остальную одежду, чтобы выполнить действия правильно. Одеваясь, нужно было «думать о хорошем», если же в голову закрадывалась хотя бы тень плохой мысли, приходилось все начинать сначала. «Я испытывал неопределенное, но реальное чувство ужаса, – вспоминает он. – Сердце бухало, я вынужден был бродить взад-вперед».

Однажды утром Марк не смог завершить ритуал одевания. Он буквально примерз к полу гардеробной. На следующий день он был в психиатрической больнице, обезумевшие родители не могли понять, что за напасть обрушилась на их сына. Марк пролежал в больнице, пока не кончилась семейная страховка, но никакой помощи, кроме обычного ухода, не получил. Лечение обсессивно-компульсивного расстройства требует интенсивных сеансов когнитивно-поведенческой терапии, доступной лишь в немногих клиниках.

В возрасте тридцати пяти лет Марка стали одолевать новые компульсии. Он чистил канал теплотрассы в новой квартире, как вдруг нежданно-негаданно ощутил навязчивую потребность продезинфицировать все вокруг. Он преисполнился уверенности, что его одежда непоправимо загрязнена частицами оргстекла, и выбросил абсолютно все вплоть до последней рубашки, последних носков, трусов и джинсов. Чувство, что волосяные фолликулы забиты пылью от пластика, было настолько давящим, что Марк побрился наголо, лишь бы не оставить загрязнению ни одного шанса. Он не мог смотреть на свои простыни и одеяла: перед глазами плясали микроскопические асбестовые пылинки, и постельное белье также отправилось на помойку. Машина тоже была вся грязная, и он ее продал. Даже квартира казалась переполненной загрязнителями, так что Марку пришлось перебраться в отель и менять номер, едва почувствовав, что уровень загрязненности слишком высок. Единственной тканью, прикосновение которой к коже он мог переносить, оказался шелк – он почему-то казался не таким грязным. «Меня несло, как потерявший управление товарный поезд, – вспоминает он об этом периоде жизни. – Одна компульсия наслаивалась на другую».

Марк, ведущий занятия в группе поддержки для людей с ОКР, подкован в теории: что вызывает болезнь, какова вероятность, что наследственность и травмирующий опыт толкнут предрасположенного человека в бездну обсессивно-компульсивного расстройства. Столкновение Шэлы Найсли со смертью внедрило в ее разум мысль, что мир полон опасностей и что она должна замечать угрозы повсюду, чтобы выжить. Мозг Марка несколько иначе интерпретировал опасность. Как-то вечером, когда ему было семь лет, он захотел посмотреть мультфильм о Розовой пантере как раз в то время, когда старший родственник расположился перед телевизором ради выпуска новостей. Не ограничившись резким окриком, тот схватил Марка за щиколотку, отволок, словно оленью тушу, в спальню и выпорол ремнем. «Ребенок не в состоянии понять, что с ним происходит, – замечает Марк. – Благодаря ОКР чувствуешь, что можешь чем-то управлять. Когда я выполнял свой ритуал с зеркалом или с одеждой, то на краткие моменты ощущал, что, вот, я проделал все это и тем самым сумел оградить дом от призраков. Тревога, которая меня одолевала и заставляла выполнять ритуал, по ощущениям ничем не отличалась от реальной, зримой физической угрозы, такой как страх, что меня снова могут выпороть. Я не мог устранить реальные угрозы, но мог прогнать ужас, который внушали другие люди».

Подобно Марку, большинство больных ОКР годами ждут постановки верного диагноза. Это кажется странным. Разве трудно обнаружить отчаянную потребность каждые несколько минут мыть руки или ежечасно проверять, заперта ли дверь, как это бывает при ОКР? Однако картина не всегда столь очевидна. Как врачи-терапевты, так и клинические психологи довольно надежно выявляют компульсии, основанные на страхе загрязнения и тяге к симметрии, но если заболевание принимает иные формы – особенно навязчивой потребности делать все правильно, – то доля ошибочных диагнозов у терапевтов может достигать 50 %. У клинических психологов результаты не намного лучше. В 2013 г. Йешива-университет в Нью-Йорке провел следующее исследование. Случайным образом выбранным 2550 членам Американской психиатрической ассоциации дали описания случаев обсессивно-компульсивного расстройства и предложили ответить, какой диагноз они бы поставили человеку с такими симптомами. В результате 39 % участников не смогли узнать ОКР.

Религиозная скрупулезность

Представьте, какие испытываешь страдания при мысли о частицах оргстекла, проникающих под кожу головы, как в случае Марка, какая пытка думать, что одна несосчитанная буква отделяет твою мать от рака, как Карли, а весь мир от катастрофы – один поручень в метро, который ты забыл потрогать, как Ли. Но все эти страхи меркнут по сравнению с угрозой адских мук на веки вечные. При религиозной направленности обсессивно-компульсивного расстройства тревожность, служащая спусковым крючком навязчивости, затрагивает религиозные или нравственные убеждения, и формирующаяся вследствие этого компульсия погружает жертвы в совсем уж непроглядную пучину. Ведь им грозят не раздражающие неприятности вроде незапертой двери, а уверенность, что, если именно это компульсивное действие не будет выполнено совершенно правильно, они будут обречены на Геенну огненную.

На собрании больных ОКР в Атланте Тед Уитциг, пастор и клинический психолог Службы психологического и семейного консультирования христиан веры апостольской в Мортоне (штат Иллинойс), проводит неформальное занятие по религиозной скрупулезности. Он спрашивает тридцать участников, севших в круг, что их сюда привело. Один мужчина вспоминает, как ему пришлось проехать двадцать миль до дома в разгар рабочего дня, чтобы попросить прощения у жены: он сказал ей, что прогноз обещал ясную погоду, но только что заметил в небе белое облачко. Мысль о том, что он солгал жене, – он был убежден, что солгал! – причиняла страдания, «самые реальные и самые неотвязные, какие только можно представить». Молодой человек, сидящий рядом с ним, был убежден, что, если не ходить к мессе каждое воскресенье и не выполнять абсолютно все предписания католической церкви, попадешь в ад, причем в не самом отдаленном будущем. Женщину средних лет душил страх «сделать что-нибудь противное Библии и церковному учению», поэтому она читала и перечитывала Писание, чтобы не забыть, к примеру, повторить «Аве Мария» положенное число раз.

Религиозная скрупулезность – это демон, терзающий людей любой конфессии. Последняя определяет лишь облик, который он принимает. Католика может мучить страх, что он неправильно причастился или неверное число раз произнес «Аве Мария», иудей до смерти боится прочесть не тот раздел Торы в субботнее утро, а мусульманин – на ничтожную долю градуса отклониться от направления на Мекку, совершая намаз. В отличие от людей, исполняющих ритуалы в силу веры (или привычки), больные религиозной скрупулезностью делают это с целью избавиться от тревоги и угнетенности, которые в противном случае ощущают. Все внимание узко фокусируется на том, чтобы все сделать правильно.

Некоторых пациентов Уитцига терзает ужас, что они молятся не Господу, а Сатане. Другие волнуются, что не раскаиваются «должным образом», не постятся, как надо, или слишком часто сталкиваются с дурными числами, например сатанинским 666, чтобы это было случайностью. Кто-то усматривает лукавство в своих самых невинных поступках вроде пересказа неточного прогноза погоды или считает малейшую неискренность смертным грехом. (Некоторые даже считают нужным прочесть и понять каждое слово в бесконечно длинных онлайновых соглашениях, прежде чем кликнуть «Я согласен»!) Люди, которых консультирует Уитциг, утверждают, что посвятили себя Иисусу и ничего другого в жизни не хотят, кроме как следовать воле Господа, – а в результате лишь запутываются в тенетах разума и перестают понимать, в чем заключается эта воля. Им нужен знак, несокрушимо достоверное свидетельство Господней воли, но обсессивно-компульсивное расстройство умеет этому противостоять. Что бы они ни увидели и ни услышали, ОКР шепчет: «Постой-ка, ты уверен, что молния, вспыхнувшая, когда ты взял трубку, чтобы позвонить невесте, была знамением Божьим?» – точно так же, как шепчет другим своим жертвам: «Ты совершенно уверен, что выключил духовку?»

Послушаем рассказ Джейн. Если бы вы имели возможность видеть ее идущей в школу в середине 1980-х гг., когда ей было семь-восемь лет, то почти наверняка решили бы, что это крайне безалаберная девочка, то и дело возвращающаяся, словно что-то выронила. А может, она любопытна сверх меры и назад ее гонит желание рассмотреть забавного жука на земле. На самом деле маленькую девочку преследовали «жуткие-прежуткие» образы пентаграмм и могильных камней с ее именем, видения пожирающего ее адского пламени, богохульства и кощунства, которые неизбежно ускорят ее водворение в ад.

Джейн прекрасно знала, как не допустить, чтобы сатанинские видения материализовались, а богохульства достигли слуха Господня (и не сыграли бы против нее), – проделать в обратном порядке то, что делала, когда они возникли перед ее мысленным взором или слухом, – и возвращалась по собственным следам, словно вор-домушник, уничтожающий улики. Следы не всегда были видны, но Джейн знала, где они находятся, – она шагала назад ровно пять, девять или двенадцать раз, в зависимости от того, сколько успевала пройти за то время, когда ее воображением владела нечестивая картина или мысль. Она считала необходимым идти след в след и проходила собственный путь повторно, словно отматывая время назад и возобновляя жизнь с момента, предшествовавшего кощунству.

После нескольких невразумительных попыток описать взрослым яркие пугающие картины и мысли, вспыхивающие в мозгу, Джейн поклялась себе молчать о видениях, вынуждавших ее выполнять ритуалы. Так безопасней! «Я действительно считала себя дурным человеком, и это не позволяло мне откровенничать», – пояснила она. Она смирилась с необходимостью выполнять действия, которые, как подсказывал внутренний голос, были единственным препятствием для воплощения видений в жизнь. «С одной стороны, каких-то пять или десять секунд вашего времени, с другой – адово пламя на веки вечные, – заметила Джейн. – Какая-то часть моего разума знала, что все это неправда, но это нутряное чувство – тревога, заставляющая действовать компульсивно». Как она поступала, если мысль или образ, которые требовалось стереть, возникали, когда она сидела или лежала? «Следовало принять другое положение, – ответила Джейн. – Таково было правило. Тогда все стиралось».

Скоро, однако, Джейн угодила в западню: «Пока я возвращалась по своим следам, дурная мысль тоже могла вернуться, и мне приходилось стирать уже эти шаги, но при этом я снова видела, что горю в аду, и стирала еще раз, и еще, так что на это уходило уже не пять секунд, а пять минут, а то и двадцать. Бывало, мне не удавалось остановить мысли».

С возрастом мысли и образы, навеянные религией, уступили место земным. Стоило Джейн хотя бы мимолетно подумать, что она провалит тест по математике, как нужно было стереть шаги, пройденные за эти секунды, чтобы опасение не оправдалось. Если «дурная» мысль приходила во время теста, она считала необходимым стереть написанное перед этим, что в условиях ограниченного времени становилось катастрофой. Она опаздывала на уроки, свидания и встречи, лишь бы только не оставить видения нестертыми. Лишь на втором курсе колледжа Джейн узнала, что у нее обсессивно-компульсивное расстройство, и стала ходить к психотерапевту. К моменту нашей встречи она успела посетить пять сеансов. Это в какой-то мере помогло. Она узнала: когда начинают одолевать дурные мысли, нужно сделать паузу, вместо того чтобы кидаться стирать пройденные шаги. Иногда ей удается продержаться хотя бы несколько секунд, и этого порой бывает достаточно, чтобы полностью занять ум мыслями о чем-то безопасном и суметь продолжить путь. «Я испытываю потребность в компульсивных действиях, должно быть, каждый час каждого дня», – призналась Джейн. Тем не менее ей удалось окончить университет, стать магистром в области сохранения биоразнообразия и устроиться на работу в лабораторию эволюционной генетики при крупном государственном университете. «Что-то продолжает происходить в моей голове, и это не часть меня, – сказала она. – Мне страшно остаться один на один с собственным мозгом».

Как ни странно, чем безумнее идея, толкающая больного на компульсивные действия, тем легче она поддается терапии. Два самых успешных метода лечения ОКР задействуют способность мозга к самооздоровлению, а, возможно, и самоисцелению. (Оба – когнитивно-поведенческая терапия и методика внимательности (осознанности) – будут подробно рассмотрены в главе 3.) Если любой из них помогает ослабить или устранить компульсии при ОКР, это происходит благодаря осознанию больного, что убеждение, порождающее компульсию, ошибочно, и это можно доказать и наглядно продемонстрировать. Умные и успешные люди, подобные Джейн, отчасти понимают, что «стирание своих шагов» не отменяет мысль и не переписывает будущее, точно так же как Дейв Атлас сознает, что обращенное к небу лицо не отгоняет старуху с косой от родного порога. Эгодистонный характер ОКР можно обратить на борьбу с болезнью.

Сложность, однако, заключается в том, что предпосылки мягких форм компульсии не являются столь очевидно ложными. Вследствие этого избавить человека от навязчивой потребности определенным образом устраивать стирку, развешивать кухонные полотенца, сервировать стол или шагать за порог труднее, чем от тяжелых состояний. В каком-то смысле мягкие проявления компульсии еще более обременительны для близких, домочадцев и сослуживцев человека с ОКР, чем тяжелые. Они защищены броней обоснованности и логики, вследствие чего борьба с ними кажется делом неблагодарным и неразумным. Мое общение с людьми, имеющими легкую форму ОКР, показало, насколько плохо удается психиатрам и психологам провести четкую грань между психическим расстройством и эксцентричностью.

Глава 3
Лечение как путь к успеху: из сугроба в Голливуд

Первыми словами Итана Смита стали «муха» и «жук», но не потому, что его родители были энтомологами. Дело в том, что с самых ранних лет он испытывал давящий страх проглотить какую-нибудь шестиногую тварь, поскольку из своего детского понимания физиологии вынес убеждение, что у него от этого взорвется голова. Случались у него и типичнейшие проявления обсессивно-компульсивного расстройства. К примеру, он верил, что его непременно начнет тошнить во сне, если не моргать в такт со вспыхивающим двоеточием, разделяющим часы и минуты на экране электронных часов (точки зажглись – зажмуриться, погасли – открыть глаза). Это оказалось идеальным способом часами мучиться бессонницей. Однако в начале 1980-х гг., к шестилетнему возрасту, Итан окончательно остановился на собственном варианте мучительной компульсии – бесконечном поиске у себя симптомов серьезных заболеваний.

Сначала он подозревал опухоль головного мозга при каждой головной боли и менингит при малейшем повышении температуры. В средней школе он уже не расставался с тремя термометрами (один может разбиться, два тоже, отсюда эта страховка подстраховки) и мерил температуру так же часто, как сверстники разглядывали подбородки в надежде обнаружить первые признаки оволосения.

Примерно с двадцати лет Смит успешно занимался актерской работой в Южной Флориде: снимался в рекламе национального уровня и играл роли второго плана на телевидении и в кино. Но, когда ему минуло тридцать, ОКР окончательно его одолело. «Моей компульсией стала компьютерная томография», – пояснил он. У него по-прежнему перехватывало дыхание при мысли, что он, возможно, ударился головой или еще как-то спровоцировал внутричерепное кровотечение. Он был на 99 % уверен в этом, и 1 % сомнений от его рассудка были бессильны эту уверенность поколебать. Опасность казалась настолько реальной, что Итан стал являться в приемные отделения больниц с жалобами, что действительно ударился головой, лишь бы добиться направления на КТ. В какой-то момент ситуация настолько ухудшилась, что по окончании сканирования, приняв сидячее положение, он подумал, что мог – ведь мог же, никто не поручится в обратном! – стукнуться головой о сам томограф. Эта мысль вызвала такую панику, что он закричал: «Мне немедленно нужно обследоваться еще раз!»

Ученые в точности не знают, откуда берется компульсивная потребность требовать медицинского лечения отсутствующих заболеваний. Некоторые симптомы, например страх головокружения, вызванный убежденностью человека, что он тяжело болен, наблюдаются и при паническом расстройстве. Другие, скажем, обсессивный поиск симптомов и компульсивная потребность лечиться, характерны для ОКР. Однако в последние годы результаты исследований вывели на первый план теорию, согласно которой компульсивное прохождение медицинских обследований и курсов лечения является самостоятельным расстройством. Американская психиатрическая ассоциация назвала его синдромом тревоги о здоровье. Расстройство характеризуется поглощенностью мыслями о тяжелом заболевании, симптомы которого в действительности отсутствуют. По оценкам Ассоциации, в любой момент времени оно наблюдается по меньшей мере у 1,3 % совершеннолетних американцев, причем его распространенность растет. Тревога по поводу здоровья в какие-то моменты охватывает каждого из нас, и в исследовании 2015 г., опубликованном в журнале Mindfulness, утверждается, что клинически значимые проявления этой тревожности могут единовременно демонстрировать до 5 % всего населения США.

Ученые установили, что лишь малая часть (около 8 %) пациентов с тревогой о здоровье (раньше известной как ипохондрия) также имеют ОКР. Хотя у них ОКР наблюдается чаще, чем в среднем в популяции, очевидно, что ипохондрическая тревожность – это самостоятельная компульсия, а не проявление обсессивно-компульсивного расстройства. Наоборот, люди с ипохондрической тревожностью подвержены большему риску развития генерализованного тревожного расстройства (73 %, как сообщалось в 2000 г. в журнале Psychiatric Clinics of North America), большой депрессии (47 %, в два раза выше среднего уровня) или фобий (38 % в сравнении с 23 % у остальных людей). Но почему компульсивная потребность обращаться за медицинской помощью не считается разновидностью обсессивно-компульсивного расстройства? Прежде всего из-за разницы в самоощущении тех и других больных. Пациенты с ОКР обычно считают свои тревоги нереалистичными (в этом проявляется эгодистонный характер обсессии) и пытаются с ними бороться, ипохондрики чаще всего убеждены, что тяжело больны. Итан, безусловно, разделял это убеждение, и чувство, диктующее его поведение, было, со всей определенностью, компульсивным. Отчаянный страх заставлял его проходить обследования и диагностические тесты, например КТ, и только это снижало тревогу – что характерно для всех компульсий, лишь на время.

Я спросила Смита, была ли у его навязчивого обращения за медицинской помощью первопричина в виде травмировавшей психику болезни или несчастного случая в раннем возрасте. Он ответил принужденным смешком. Нет, единственное, что он помнит, – это жуткий страх проглотить жука и лишиться головы из-за взрыва. Это согласуется с новейшими исследованиями данного типа компульсивного поведения. В предшествующие десятилетия психиатры считали, что оно восходит к предшествующему опыту – болезни, если не собственной, то кого-то из родных, наблюдаемой вблизи и пугающей. Однако, как дипломатично сформулировали в статье 2014 г. немецкие психологи, «эмпирические свидетельства [в пользу этого представления] недостаточны». Они опросили 240 добровольцев (около трети были здоровы, треть страдала ипохондрической тревожностью и еще одна треть другим тревожным расстройством). О перенесенном в детстве тяжелом заболевании или другом травмирующем опыте вспомнили больше респондентов-ипохондриков, чем здоровых из контрольной группы, но разницы между пациентами с ипохондрической и с другими формами тревожности не наблюдалось. Иными словами, детская болезнь и травма повышают риск развития тревожного расстройства, но оно не обязательно окажется ипохондрическим.

Смит не задавался вопросом о причинах своего компульсивного поведения. Врачи сказали его родителям, что кладут их сына в психиатрическую клинику – возможно, на всю жизнь, – и он очутился в Институте обсессивно-компульсивных расстройств при психиатрической больнице Маклина в пригороде Бостона, где провел два месяца. Во время одного из сеансов психотерапии в январе 2011 г. доктор Джейсон Элиас предложил Смиту изо всех сил ударить самого себя по голове. Он решил применить метод экспозиции и предотвращения реакции, или экспозиционную терапию (ЭТ), – стандарт в лечении обсессивно-компульсивного расстройства. Метод заключается в столкновении пациента с тем, что провоцирует его компульсии (если это микробы, нужно, например, прикоснуться к дверной ручке в общественном здании), причем провокация становится все более сильной (сладив с дверными ручками, пациент пытается потрогать унитаз в общественном туалете), а совершение компульсивного действия (вымыть руки) запрещается. Поскольку компульсия Смита проявлялась в обращении за медицинской помощью, его лечение заключалось в том, чтобы получить слабенький, совершенно безопасный шлепок по голове, а затем попытаться – просто попытаться! – не бежать в приемный покой, требуя компьютерную томографию.

«Я отказался бить себя, и мне сказали, что вызовут охрану, если я не подчинюсь», – вспоминает Смит. В отчаянии он, наконец, шлепнул себя по голове, и психотерапевт восхитился его «прогрессом». Смита, однако, переполняло отчаяние, какого он никогда не испытывал. Шатаясь, он выбрался из кабинета на выстуженные бостонские улицы.

Не подчинившийся

Саймон Рего наклоняется и хлопает ладонью по напольному ковру в том месте, где оказывается дверь его кабинета, распахнутая настежь. «Как вам это место? – спрашивает он. – Можете вы прикоснуться здесь, где никто никогда не ходил?» Стремительно разогнувшись, он трогает выключатель на стене: «А здесь? Или к обратной стороне этого сиденья? А к самому сиденью, куда люди помещают свои зады? Что вы думаете о двери со стороны кабинета? Я единственный, кто ее трогал? А снаружи? Не кажется ли она более грязной, поскольку выходит в приемную?»

Рего, клинический психолог, только что завершил прием очередного пациента и теперь расхаживает по своему кабинету в медицинском центре Монтефиоре в Бронксе, убеждая меня в том, что экспозиционная терапия вовсе не тот кошмар, каким воспринял ее Итан. ЭТ возникла в 1960-х гг., когда британский психолог Виктор Мейер применил к людям метод, помогавший испуганным животным. Если крыс долгое время вынуждали сталкиваться с предметом их страха, не давая возможности убежать, страх ослабевал. Во время Второй мировой войны Мейер, служивший военным летчиком, был сбит над Францией и оказался в немецком плену. Экспозиционную терапию он впервые использовал в 1966 г. в Мидлсексской больнице в Лондоне при лечении пациентки, испытывавшей ужасный страх перед загрязнениями и посвящавшей большую часть времени мытью. После неудачи шоковой, медикаментозной и психотерапии Мейер и его медсестра вынудили больную контактировать с предметами, вызывавшими у нее тревогу, а главное, не позволяли ей мыть вещи или руки, попросту перекрыв подачу воды в ее палату. Через четыре недели такого режима тревожность пациентки начала спадать. Через восемь недель мытье все еще оставалось компульсивным, но уже не поглощало ее целиком, хотя назвать ее здоровой было, конечно, нельзя. ЭТ и сегодня является наиболее часто используемым методом лечения обсессивно-компульсивного расстройства.

Психологический фундамент ЭТ заключается в том, что обсессии убеждают больных ОКР в неминуемости катастрофы и в том, что избежать ее позволяет лишь выполнение определенного действия (проверка, что дверь заперта, прикосновение к поручню в вагоне метро, смывание болезнетворной городской грязи с рук…). Поскольку выполнение компульсивного действия снимает тревогу, мозг усваивает, что это единственное эффективное средство против невыносимого страха, и приучается совершать компульсивное действие столь же быстро, как действовал бы любой из нас при виде маленького ребенка, балансирующего на краешке лестничной площадки.

Экспозиционная терапия заставляет вас наблюдать за малышом, не вмешиваясь, достаточно долго, пока вы, наконец, не увидите, как проказник благополучно отползает на безопасное расстояние от края. Видите? Вы не послушались своей компульсии, но все обошлось. Разумеется, терапевты в действительности не рискуют жизнями маленьких детей, но в представлении пациента происходящее не менее драматично. ЭТ постепенно подвергает больного воздействию ситуаций или предметов, провоцирующих тревожность. Предполагается, однако, что человек сопротивляется побуждению выполнить компульсивное действие и теоретически ждет, когда тревога уляжется сама собой. Это учит его, что тревога может пройти и проходит. Когда имеет место обсессивная ситуация, а компульсивная реакция на нее невозможна, уровень тревоги растет, но ничего ужасного не происходит, замечает мозг. «Вы встречаетесь лицом к лицу с опасностью, которую ваш ум считает неотвратимой и смертельной, но ничего не предпринимаете, чтобы себя защитить, – разъяснил Джефф Шимански. – Проявляя силу воли, чтобы узнать, что при этом случится или не случится (у вас не начинается болезнь, после того как вы потрогали дверную ручку и не вымыли руки), вы постепенно заставляете свой разум осознать, что все эти ужасы крайне маловероятны».

Терапевты, использующие метод ЭТ, разработали шкалу ужаса. Если больного одолевает страх перед вездесущими микробами, ему предлагается потрогать предмет, контакт с которым наверняка заставил бы его мыть руки где угодно и в каких угодно условиях. Затем пациент оценивает тревогу, которую испытывает при прикосновении, скажем, к ручке двери в кабинете врача, в баллах: «10» (я умираю), «9» (я на грани смерти), «8» (возможно, на этот раз я не умру, но…), «7» (это ужасно!), «6» (это неприятно), «5» (мне не нравится это ощущение) и так далее до «1» (я не чувствую дискомфорта) и «0» (я совершенно спокоен). Психотерапевт не убеждает и не подбадривает больного – никаких «успокойтесь, вы же знаете, что здесь нет смертельных микробов». Пациент должен испытывать убийственную тревогу, поскольку это единственный способ снизить восприимчивость и добиться привыкания. Аналогично, температура в доме на уровне 10 ºС (пример из личного опыта) приучает вас к холоду.

Поэтому Рего вихрем носится по кабинету, трогая выключатели, пятна на ковре и дверные панели – делая то, что предложил бы пациенту. «Нужно подняться достаточно высоко по десятибалльной шкале, чтобы чему-то научиться, – замечает он. – Итак, сиденье этого стула пугает вас на четыре балла? Отлично, когда будете готовы, положите на него ладонь. Задержите ее там. Что вы чувствуете? Как опишете свои ощущения? Держите ладонь прижатой достаточно долго, чтобы почувствовать, как нарастает и спадает тревога. Если вы отдернули руку, скажите, что заставило вас ее отдернуть? Что вы ощущали за мгновение до этого?»

Обычный курс лечения – это 16 еженедельных сеансов примерно по 45 минут плюс домашняя работа: пациент должен практиковать ЭТ дома, в идеале ежедневно. Желательно при этом менять воздействия, которым себя подвергаешь. Больная с навязчивым страхом сбить пешехода должна ездить по переулкам и автотрассам поздним вечером и в течение дня, в пасмурную и в солнечную погоду, с пассажирами и одна – всякий раз переезжая, к примеру, «лежачих полицейских» и не позволяя себе вернуться и проверить, не человек ли то был. «Вариативность помогает мозгу обобщить опыт», – объяснил Шимански: постепенно мозг учится снижать тревогу, вызванную обсессией, и пресекать стремление выполнять компульсивное действие.

Шэле Найсли этот метод помог. С помощью психотерапевта она научилась смотреть на холодильник, чувствуя, как неумолимо нарастает страх за Фреда, но не уступая побуждению открыть дверцу. Она прибегла и к разновидности ЭТ, которую можно было бы назвать экстремальной, принуждая себя браться за дверные ручки в общественных местах, даже если ей не нужно было открыть дверь, и есть с пола несколько раз в неделю, чтобы совладать с навязчивым страхом загрязнения. По словам Найсли, «это стоит риска подхватить простуду или другой пустяк» из-за намеренного контакта с микробами, главное – «что ОКР теперь под контролем». «Я все еще больна обсессивно-компульсивным расстройством, – сказала она. – Но хотя временами оно меня беспокоит, теперь это малость».

В среднем больные ОКР обращаются к трем психотерапевтам, прежде чем найдут компетентного, и получают эффективное лечение лет через четырнадцать после того, как обсессивно-компульсивное расстройство пустит первые корни у них в мозгу. Ни один из специалистов по ОКР, к которым обращалась Карли (с навязчивой потребностью считать буквы наряду с прочим), не владел методом экспозиционной терапии. И это в Нью-Йорке, где не наблюдается недостатка в психиатрах! Один применял гипноз, доказательства эффективности которого отсутствуют. Я пообщалась со случайно выбранными психотерапевтами на собрании IOCDF в Атланте, и добрая половина из них – в том числе утверждавшие, что лечили или хотели бы лечить обсессивно-компульсивные расстройства – не имели ни малейшего представления об ЭТ, тем более не знали, как ее проводить. «Сертификационных испытаний по лечению ОКР не существует, – сказал психолог Джерри Бабрик, специалист из Нью-Йоркского Института детской психики. – Врачи-клиницисты берут руководство по лечению ОКР, пролистывают его и заявляют, что умеют лечить эту болезнь. Нет ни стандартизации, ни фактически ответственности». Тем более что многие пациенты, состояние которых не улучшилось, винят в этом себя, а не врача.

Даже встреча с компетентным психотерапевтом еще не гарантия выздоровления. От четверти до половины людей с обсессивно-компульсивным расстройством отвергают экспозиционную терапию, порой еще до ее начала, поскольку просто не могут выдержать такое испытание. Как показывают исследования, у пациентов, реагирующих на ЭТ, выраженность симптомов заболевания снижается на 60–80 %. Заметим, что эти цифры относятся только к тем, кто реагирует на терапию, и исключают больных, не сумевших вынести ни одного сеанса. Возникает подозрение, что экспозиционная терапия помогает в самых благоприятных для лечения случаях и что больные, которым она идет на пользу, – это люди, в принципе способные выдержать тиранию обсессивно-компульсивного расстройства.

Как же остальные? При отсутствии квалифицированных специалистов многие жертвы ОКР оказываются на попечении обычных терапевтов, способных разве что выписать рецепт на пароксетин, золофт, прозак и другие селективные ингибиторы обратного захвата серотонина. Любой пациент скажет, что банальное подсаживание на антидепрессанты оборачивается тяжелыми последствиями, нередко вызывая апатию, нервозность, тошноту, бессонницу и утрату сексуального влечения, испаряющегося быстрее, чем вода с раскаленной жестяной крыши.

У лекарств и экспозиционной терапии есть альтернатива, которая многим больным ОКР кажется как более эффективной, так и более переносимой. Это когнитивная терапия, основанная на осознанности. Изначально техника медитации, осознанность предлагает вам мысленно выйти за пределы своей личности и со стороны наблюдать содержание своего сознания без нетерпения, осуждения и эмоциональной вовлеченности. Определение «когнитивная» означает, что осознанность должна быть направлена на оценку ваших мыслей. Прием осознанности в терапии обсессивно-компульсивного расстройства впервые применил психоневролог Джеффри Шварц из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. К примеру, пациенты учатся объяснять себе, что их обсессия – всего лишь ложный сигнал мозга, а не индикатор реальной опасности. «Осознанность задействует эгодистонный характер обсессии», – сказал Шимански из IOCDF. Поскольку примерно для 97 % больных ОКР сообщение мозга «что-то не в порядке» противоречит тому, что они считают истинным, они получают преимущество при отслеживании своих мыслей – им проще увидеть в источнике тревоги обычные помехи, аберрацию сознания, нейронный шум. Поэтому применение техник осознанности представляется простым делом, хотя простота эта кажущаяся. Шварц и другие специалисты накопили свидетельства того, что этот метод вносит в работу мозга изменения, сопоставимые с результатами занятий медитацией: снижается активность гиперактивных зон, вероятно, являющихся источником ОКР. Детальные сравнения когнитивной терапии и ЭТ как методов лечения тревоги о здоровье (именно от нее страдал Итан Смит) – например, группой психолога Флориана Века из Майнцского университета в Германии – показали, что при применении обоих методов в течение 12 месяцев достигается ремиссия в 55 % случаев. (Результаты исследования опубликованы в 2015 г. в Journal of Nervous and Mental Disease.)

Сегодня, в эпоху повальной киберхондрии – когда люди выискивают в интернете свои симптомы и утверждаются в мысли, что больны страшным неизлечимым недугом, – это благая весть. Когнитивная терапия, основанная на осознанности, продемонстрировала огромную эффективность в борьбе с тревогами, навязчивыми мыслями и сверхнастороженным отношением к ощущениям в теле, которые очень легко вызвать, просто заметив покраснение, до ужаса похожее на поражение кожи при лихорадке Зика. Психиатры Оксфордского университета описывают следующий случай. Женатый мужчина немного за сорок перенес серьезную операцию на сердце и с тех пор в течение десяти лет страдал от тревоги по поводу здоровья. Он постоянно измерял параметры дыхательной деятельности и любую мелочь, включая небольшую одышку, считал признаком приближающегося инфаркта или другой беды, предотвратить которую могла только экстренная медицинская помощь. Когнитивная терапия, основанная на осознанности, помогла ему понять, что «его ум создает сценарии катастроф» (как было сказано в статье 2015 г. в журнале Mindfulness), однако он может научиться видеть в этих сценариях безосновательные выдумки, а в провоцирующих тревогу ощущениях – всего лишь небольшую боль или дискомфорт. После восьми двухчасовых еженедельных сеансов он начал понимать, «что мысли, приходящие ему в голову, – это "просто мысли" и что он может, "не сходя с ума", принять их и впустить в свой разум», писали далее исследователи, благодаря чему «теперь он физически находился в "здесь и сейчас", а не в этих сценариях». Через восемь недель его ипохондрическая тревога в значительной мере развеялась.

Вернемся к Итану Смиту, сбежавшему с сеанса экспозиционной терапии.

1.От лат. compello – «принуждаю». – Прим. пер.

2.Все люди, описанные в этой книге, реальны и не являются собирательными или вымышленными образами. Те из них, кто назван по имени и фамилии, выведены под своими подлинными именами. Если опрошенный желал сохранить анонимность, я указывала только имя (реальное или псевдоним). – Прим. авт.

3.«Бег на самоуничтожение: дневник излечившейся от анорексии» (Running on Empty: A Diary of Anorexia and Recovery). – Прим. пер.

4.Вскоре после этого разговора, в 2013 г., Ханселл внезапно скончался в возрасте 57 лет.

5.Перетренированность, как ее ни называй, значительно менее распространена, чем может показаться при взгляде на переполненные спортзалы. Даже среди физически активных людей, из числа которых обычно набираются респонденты для исследований, чрезмерно тренируются около 3 %.

6.Мягкие формы компульсии типичны для обсессивно-компульсивного расстройства личности, которое само по себе зачастую развивается вследствие перфекционизма. Я расскажу об этом в главе 2.

7.Примерно 2–4 % людей с обсессивно-компульсивным расстройством не осознают нелогичности или иррациональности своих мыслей. Вследствие этого они терпят компульсию из убеждения, что провоцирующая ее мысль истинна. В таких случаях эгодистонность отсутствует.

8.Психиатр Йэн Осборн описал компульсии Хьюза в книге 1998 г. «Мучительные мысли и тайные ритуалы» (Tormenting Thoughts and Secret Rituals).

9.Возможно, и дольше, в зависимости от того, верите ли вы, что ФБР вышло на нужного человека. Подозреваемый покончил с собой, прежде чем его вина была доказана.

10.Семь престижных женских колледжей США. – Прим. пер.

Bepul matn qismi tugad.