Kitobni o'qish: «Дым над Биркенау. Страшная правда об Освенциме», sahifa 4

А затем наступает день ответов на письма. Это большой праздник, от которого не отказываются даже самые тяжелые больные. Вот больная тифом. В день ответов на письма она впервые решилась спуститься со своих высоких нар. Два метра отделяют ее от земли. По ее испуганным глазам, по рукам, судорожно ухватившимся за край нар, по дрожи в ногах видно, что она еще не окрепла. Женщина спускается. Вот уже пол близко, ступни касаются глины. Но сестра не любит, когда кто-то мельтешит у нее перед глазами, тем более здесь, в коридоре, где лежит окруженная заботой полицайка. Сестра подбегает к спускающейся с нар женщине и бьет ее кулаком по голове.

За хлеб с маргарином можно купить бланк для письма с почтовой маркой. Тот, кому семья высылает боны, имеет право пользоваться услугами лавки. Остальные могут выменять бланк за хлеб.

На всех ярусах видны сгорбленные фигуры. Все пишут письма домой. На колени ставят перевернутые вверх дном миски, на них кладут бланки и принимаются старательно выписывать буквы, сдерживая дрожь в руках. Вот совсем еще слабая больная пишет, улегшись на бок. Она положила письмо на донышко опрокинутой кружки и медленно выводит буквы ослабевшей рукой. По временам в изнеможении откидывается назад, отдыхает и снова возвращается к своему занятию. Больная, лежащая на высоких нарах, под самым потолком, пишет, заткнув одеялом дыру в стене. Ветер то и дело выталкивает одеяло и сдувает бланк. Женщина снова затыкает отверстие, сует в щель, кроме одеяла, еще свой сверток с хлебом. Снаружи к бараку прислонены лестницы – мужчины чинят крышу. В отверстии под потолком появляется чья-то исхудалая рука, хватает сверток и мгновенно исчезает. У одной из женщин непосильное напряжение вызывает непрерывную тошноту. Когда приступ рвоты проходит, больная продолжает письмо.

Пишут они о здоровье.

«Ich bin gesund und fühle mich gut».

«Und, Gott sei Dank, fühle ich mich sehr wohl».

«Mamo! Ich habe gute Arbeit und bin immer lustig»²³.

Иногда вдруг начинаешь гадать, что пришлют тебе в первой продовольственной посылке, если слухи о разрешении посылок окажутся правдой. Подстрекаемая голодом, фантазируешь, составляешь воображаемое меню. Но призрак голода и страх лишиться последних сил отнимают подчас всякую надежду. Наступают часы бессонницы, долгие ночные часы, когда оглашаемый стонами барак преображается. В темноте притаился страх.

С тех пор как увели Дануту Терликовскую, приговоренную к смерти политическим отделом, в остальных зародилось сомнение – стоит ли бороться с собственной немощью? Данута осилила болезнь, но еще была очень слаба. Сыпной тиф приводит к полной атрофии мышц ног, и нужно постепенно, как маленькому ребенку, учиться ходить. Когда в тот вечер выкликнули ее фамилию и имя, добавив, что вызывает политический отдел, она все поняла. За ее внешним спокойствием скрывалась душевная буря, какую переживает всякий в момент столкновения со смертью. У нее хватило сил овладеть собой, хотя она еще не могла двигаться без посторонней помощи. Лицо Дануты Терликовской осталось в памяти больных. Они не слышали ни выстрела, ни предсмертного крика приговоренной. Но знали – Данка больше не вернется. И еще знали: женщины, арестованные «за политику», в любой момент могут ожидать подобного вызова. Сознание этого стало еще одним ночным страхом.

Страх вызывают снующие повсюду крысы, которые с наступлением темноты вылезают из всевозможных щелей и канав. Они громадные и жирные, раскормленные разной едой, которую дает им лагерь. Известно, что в двадцать пятом бараке крысы отгрызают пальцы у мертвых, выедают у них нос, глаза и даже набрасываются на умирающих. Обнаглев от сознания собственной силы, они все ближе подбираются к больным. Иногда с нижних нар вдруг доносится крик: «Крыса! Крыса!» И крысы, жирные, раздобревшие, тотчас же кидаются прочь, волоча за собой длинную тень. Их так много, что измученному лихорадкой мозгу они представляются невероятно крупными бактериями одной из свирепствующих в лагере болезней. Всю ночь слышится крысиная возня, прыжки и громкий писк.

Около девяти часов вечера крысиную возню заглушает другой шум, доносящийся со стороны будки за бараком двадцать пять. Отдаленный зловещий гул перегруженного автомобиля. Это машина с покойниками. Бывает, она проедет лишь единожды, а бывает, без конца курсирует от лагерей к крематорию и обратно, лишая людей сна и наводя ужас. Женщины стремятся проспать это время, чаще всего, однако, они, не смыкая глаз, вслушиваются в темноту, где, словно злой дух, принявший личину милосердия, проносится карета «Скорой помощи» с нарисованным на ней красным крестом. Мучительный вопрос: когда же придет их черед, черед тех, кто борется здесь с тяжелым недугом, – не дает покоя, гонит сон. Ни для кого из женщин, более всего нуждающихся сейчас в помощи красного креста, не является тайной, что это за автомобиль. Ни у кого нет желания попасть в него – известно, что это было бы последнее в жизни путешествие. Когда наконец стихает гул «Скорой помощи» и от усталости клонит в сон, где-то в глубине барака начинает свой монолог безумная. Ее слова, и бормотанье, и крики громко разносятся в тишине, не давая заснуть.

Иногда среди ночи вой сирен вокруг лагеря возвещает воздушную тревогу. Тревогу встречают радостно – ведь это значит, что война не прекращается, что кто-то борется против немцев, не дает им покоя. Когда эскадрильи самолетов снижаются над вражеской территорией, сердца заключенных бьются, охваченные надеждой. Ночь светла, отблеск снега проникает сквозь крохотные слуховые оконца. Лунным светом залиты нары и деревянные стропила, поддерживающие крышу.

В голубоватом свете осенней ночи с нар поднимается исхудалая фигура. В движениях этой женщины, почерневшей и грязной, как и все тут, есть что-то необычное, отличающее ее от других. Обхватив тощими руками столб, она становится на край нар под самой крышей и, откинувшись назад, отодвигает оконную задвижку. В приоткрытом окне мерцает звездный простор, на его фоне четко вырисовывается бритая голова больной. Женщины застывают в неподвижности и молча, боясь привлечь внимание немок, наблюдают за ней. В приоткрытое окно вместе с дуновением морозного воздуха, всколыхнувшего тяжкое зловоние барака, врывается далекое пение сирен. Это Силезия предупреждает о воздушном налете. Темная фигура поднимается по стропилам, выходит на крышу. И снова тишина. И далекие вибрирующие в воздухе голоса сирен. Но вот слышится сдавленный внезапный крик больной, крик то ли торжества, то ли ужаса. В темном прямоугольнике окна, среди сияющих недвижно звезд, будто новое созвездие, появились огоньки, медленно плывущие по небу. Они плывут, минуя облака, словно летающие звезды. Это самолеты наших друзей. Все взгляды устремлены на них. Неужели пришел наконец великий день, несущий освобождение?.. Может, будет сильная бомбежка или лагерь засыплют листовками, которые вселяют бодрость и облегчают смерть? Может, на помощь нам спешат соотечественники из не оккупированных немцами государств или какой-нибудь воюющий с немцами народ?

Тем временем женщина на крыше барака движется в направлении самолетных огней и зовет громким голосом, разносящимся далеко в тишине:

– Америка! Спаси детей! Американцы! Спасите детей! Американские матери! Спасите маленьких детей, спасите польских детей!!!

Ее крик долго звучит в разных местах крыши. Тишина в бараке стала еще напряженнее, словно женщины под влиянием магической силы этого голоса ждут, не ответит ли ей вселенная. Зенитная пальба, а затем далекие взрывы бомб заглушают голос больной и отвлекают от нее внимание. Только после отбоя снова становится слышен ее громкий зов:

– Америка, спаси детей!

После отбоя наступает некоторая разрядка, то тут, то там в темноте барака раздаются приглушенные голоса:

– Америка все равно не услышит.

– Америке никогда не узнать правду.

И чей-то голос, бесконечно усталый и печальный, сдавленный хрипотой:

– А если и узнает, все равно не поверит.

Глухая ко всему, забыв об опасности, больная снова зовет на помощь. Полыхающее пламя ближайшего крематория освещает красным заревом ее фигуру. Но она ничего больше не видит, не понимает, не сознает. Безумие помутило ее сознание, отняв все, кроме веры в государство, к которому она взывает:

– Америка, спаси детей! Америка, спаси детей! Америка, спаси детей!

Каждое утро, когда раздают кофе, приходит колонна евреек, постоянно занятых уборкой трупов. В конце барака складывают на землю голые тела, и ранним утрам еврейки уносят их на носилках. Эти маленькие похоронные шествия двигаются в сторону сарая за двадцать пятым бараком.

Вши, страх селекции и боязнь новых эпидемий побуждают больных как можно скорее покинуть больницу. Иные еще очень слабы. Едва держась на ногах, они выстраиваются на выход. Многие три недели проболели сыпным тифом и еще температурят, многие не в силах стоять из-за ослабления сердечной мышцы, иные страдают дизентерией. Большинство, попав сюда в беспамятстве, потеряло свои жалкие полосатые платья, и теперь они выходят в каких-то лохмотьях.

Ослепительная белизна снега режет глаза. У барачных стен лежат умершие. Группка выздоравливающих проходит совсем рядом.

Покинувшие больницу оказываются такими же бездомными, как в первый день своего пребывания в лагере. Входя в больницу, безвозвратно теряешь свое прежнее место в бараке здоровых, свое одеяло, даже миску. Выходя, получаешь новое направление в барак. За это время полек из первого барака перевели в соседний, седьмой барак. Все, что у тебя было, что с таким трудом ты обрел до болезни – угол на нарах, заменяющий дом, ближайшие соседи – твоя единственная семья, – все смело вихрем событий. Снова придется искать место среди здоровых, вызывая их неприязнь, придется добывать одеяла и прежде всего заняться их очисткой. Условия требуют от выздоравливающих несравненно больше энергии, чем от здоровых. Неуверенной походкой, пошатываясь, бледные, все еще в каком-то полузабытьи, они идут от больничных бараков. Выходят за больничные ворота. Впервые за долгое время становятся на поверку. Осматриваются кругом. Иными глазами смотрят на мир. Они гораздо слабее и менее выносливы, чем были до тифа. Все окружающее кажется им более страшным, чем раньше.

Перед бараками стоят пятерками колонны. Напрасно глаза ищут среди них знакомые лица. Нет ни одной из тех, кто стоял тут месяц назад. Напрасно искать номера летних и осенних партий. Их не видно. Номера большинства стоящих здесь узниц уже перевалили за тридцать тысяч. Сердце щемит при виде этих ровно построенных пятерок. Кого-то здесь не хватает. Кажется, вот-вот они появятся, придут от лагерных ворот, как возвращались месяц назад, с обветренными лицами, усталые после целого дня работы. Кажется, что они должны вернуться из больничных бараков, куда загнала их эпидемия. Вот сейчас распахнутся ворота, и все они выйдут оттуда: и тридцатитысячные номера (партия из Радома, Ченстоховы, Петркова, Кельц), и восемнадцатитысячные (партия из тюрьмы Павяк), и двадцатитысячные (партия из Кракова). Вернутся, чтобы продолжать борьбу со смертью.

Ворота распахиваются. Но кто это? Медленно выступает женщина, ухватив руками палки носилок, которые поддерживает сзади другая. На носилках труп. Из ворот больницы выходят вереницей еврейки, несущие умерших. Непрерывно плывут носилки с неподвижными женскими телами. Их подсчитают в двадцать пятом бараке. Это будет последняя их поверка, последний их день в лагере.

Глава третья
Первая большая дезинсекция

Бедствие Освенцима в разнородности его заключенных. Наряду с арестованными «за политику», – а среди них и мальчишка, который шел по улице, насвистывая польский государственный гимн, и те, кто обвинялся в применении оружия, и участницы антивоенной манифестации, и подозреваемые в коммунизме женщины, противницы гитлеровского режима, – в Освенцим поступают также заключенные и вовсе другого рода. Рецидивисты-уголовники, матерые преступники, иногда с тридцатью судимостями за кражи, фальшивомонетчики, опытные воры, орудующие в отелях, бандиты, гомосексуалисты, женщины легкого поведения, владельцы публичных домов – все они приезжают вместе с политическими, вместе с ними живут в одинаковых условиях, вместе идут на работу, вместе укладываются спать.

С момента поступления в лагерь уничтожаются все внешние отличия людей. Бритые головы, одинаковая одежда, серые, невыразительные лица под слоем грязи. Люди стоят бок о бок молча – согласно приказу во время работы разговаривать нельзя – и не знают, друг рядом или враг. Они одинаково устают, одинакова их тяжкая судьба. Подобно каторжникам на галерах, они всегда должны быть рядом. Но стоит отойти надсмотрщику, как кто-нибудь вдруг грязно выругается и засмеется, заметив удивление на лице соседа. Или внезапно ударит соседа по лицу. Или презрительно плюнет ему в миску. Или вытащит ночью ботинки соседа и продаст другому заключенному, а потом скажет со смехом: да, это он сделал, жалуйтесь на здоровье! Только он тоже кое-что знает про вас и уж не упустит случая воспользоваться этим.

Грустно сознавать, что люди, весь день работающие плечом к плечу и спящие рядом ночью, разговаривают как существа с разных планет, тщетно пытаясь понять друг друга.

Внешне они схожи. Отличие составляет только «винкель» – треугольник на груди возле номера: у политических – красный, у воров, аферистов, фальшивомонетчиков – зеленый, у бандитов и женщин легкого поведения – черный.

Но преступники быстро узнают друг друга по неуловимым для окружающих признакам. Прежде чем остальные успевают опомниться, им уже противостоит сплоченная группа, где все действуют заодно. Существуют жаргонные словечки, названия, определения, заменяющие визитные карточки. Существуют и более определенные приметы.

Однажды кто-то обратил мое внимание на голубое пятнышко – кружочек диаметром миллиметра в три на лице одной женщины. Пятнышко будто только что было нанесено химическим карандашом. Однако через несколько дней стало ясно, что точка не смывается водой и мылом, не исчезает со временем. К тому же в толпе попадались еще лица, отмеченные голубыми пятнышками. Мне объяснили, что это татуировка рецидивистов, по ней воры узнают друг друга и помогают собратьям по ремеслу. Это якобы международный знак, позволяющий профессиональному вору успешно орудовать в новых для него городах, в крупных портах, среди совсем чужих людей. Лагерь для них – это новое поле деятельности. Честный человек в борьбе с преступником неизменно терпит поражение. В политическом отделе, где устанавливают цвет треугольника, многим уголовникам дали красный «винкель». Тем труднее различить их в незнакомой толпе. Но сами они узнают друг друга и сколачивают свой клан. Они быстрее других в лагере выплыли на поверхность, завладели положением, неукоснительно выполняют любые, даже самые зверские приказы эсэсовцев. В муравейнике преследуемых они стали преследователями.

Сотрудничество уголовников с эсэсовцами оказалось роковым для жизни лагеря. Они установили свою мораль и свое общественное мнение, а тот, кто не подчинялся, как правило, погибал. Они извратили знаменитое освенцимское понятие «организовать». На языке политзаключенного «организовать» значит: раздобыть нужную вещь, не нанося этим никому ущерба. Например, взять рубашку с заваленного бельем склада, где белье это грызут крысы и где оно тлеет, но из-за жадности капо, заведующей складом, заключенным не выдается, – означает «организовать». Взять же рубашку, кем-то выстиранную и сохнущую на траве, – это значит просто украсть. Когда заключенный, работающий на хлебном складе, выдает товарищам сверх нормы несколько буханок плесневеющего на складе хлеба – он «организовывает». Когда блоковая выдает заключенным в награду за оказанные ей услуги несколько буханок хлеба из пайка, предназначенного для всего барака, – это воровство. В лагере очень много складов-бараков, забитых всевозможным добром. Их содержимое время от времени отправляют в глубь Германии. Суметь незаметно урвать как можно больше этого добра и распределить его среди заключенных, облегчить жизнь товарищей, наделив их мелкими предметами первой необходимости, – это означает в Освенциме «организовать».

Увы, для многих вытащить ночью из-под головы спящего пару башмаков, украсть что-нибудь из посылки, выудить маргарин из котла с супом – тоже означает «организовать». Образ мышления рецидивистов, авантюристов, убийц не позволяет им видеть разницу между «украсть» и «организовать». Эта каста долгое время держала лагерь в своей власти и осталась непобедимой почти до самого конца, так как не колеблясь применяла самые зверские методы. Сознаться в ту пору, что ты «интеллигент», означало погибнуть. Каста узаконенных тиранов тщательно выполняет любое приказание, благодаря своему рвению удерживаясь у власти. И эсэсовцы, видя, с какой беспощадностью проводятся в жизнь их приказания, вскоре перестают вникать во многие дела. Власть эсэсовцев мало-помалу переходит к Funktionshäftlinge – полицейским из заключенных. Немка Мария Имёля из Силезии, еще за несколько лет до войны арестованная за убийство полицейского, пользуется большим доверием у эсэсовцев и безупречно исполняет все их поручения. Долгое время она была суровой блоковой и давала поблажку лишь тем, кто одаривал ее, затем получила повышение и стала ревностной старостой лагеря. В своем черном фартуке, с черной повязкой и белыми буквами LĂ (Lager-Ălteste) на рукаве, с неизменной палкой, Мария, отощавшая от множества забот, неутомимо снует между бараками, наводя страх на всех. Эсэсовцам нет надобности особенно часто наведываться в лагерь, раз у них есть такие помощницы, как Мария. Все, чего не приметит глаз эсэсовца, наверняка выследит она. В охране великолепно осведомлены обо всем происходящем в лагере. Эти снедаемые скукой пьяницы знают даже больше, чем им хотелось бы знать.

Внутренняя полиция, как это ни горько сознавать, причинила заключенным Освенцима по меньшей мере столько же зла, сколько все эсэсовцы, вместе взятые; именно она была тем слепым мечом, который наносил любой, едва лишь задуманный эсэсовцами удар. У каждого полицейского на рукаве повязка с надписью – красная, желтая, черная, смотря по выполняемой функции.

Всякому более или менее важному событию в лагере предшествует тайное совещание эсэсовцев с полицаями. Последние под угрозой сурового наказания и потери должности не имеют права сообщать своим товарищам – заключенным, что решили на этом совещании. И не сообщат, так как слишком дорожат своими преимуществами. Поздним вечером накануне дезинсекции Läuferin²⁴ созывает полицаек на совещание. На этом совещании эсэсовцы узнают о многом таком, что заключенные любой ценой хотели бы утаить. Темная ночь свидетель тому, как заключенный полицай предает рядового заключенного. Сыплются рапорты. О том, что даже в мыле, даже в хлебе заключенные ухитряются прятать всякие запрещенные вещи. О том, что надо отнять у них все их имущество. Полицайки нашептывают про больных, напоминают о делах, про которые пьяные эсэсовцы могли бы и забыть. Намечается план работы на следующий день. Когда темной ночью полицайки возвращаются к себе, лагерь спит. Бывает, что кто-нибудь, проснувшись и выйдя в уборную, случайно встретит там прислугу такой полицайки. Если к тому же они знакомы и если заключенная отважится заговорить с этой особой, стоящей неизмеримо выше ее в здешнем обществе, то она может узнать о предстоящих завтра событиях. Прислуга полицаек, как правило, болтлива, уборная же является местом встреч всех женщин: тут возникают всевозможные сплетни, тут происходит деловое и дружеское общение. В этом нет ничего удивительного: уборная – единственное место в лагере, где можно на минуту присесть и свободно поговорить; притом в ней помещается почти двести женщин одновременно. Осенним ветром сорвало крышу уборной для заключенных полек, с тех пор им часто доводится мокнуть под дождем, тем не менее в уборной всегда тесно и известие о дезинсекции, полученное здесь, еще до утра разойдется по всем баракам.

На предрассветном холоде все забылись крепким сном. За ночь никто не выходил, следы еще с вечера засыпало снегом. В тишине осторожно приоткрываются скрипучие ворота барака, темная фигура, осмотревшись, на цыпочках идет к груде кирпича за бараком. Вот женщина опускается на колени, достает из-под платья маленький сверток, разворачивает. Там все ее богатство: потрепанная фотография с загнутыми углами, несколько писем… все, что удалось сохранить. Прибыв в лагерь, она в дезинфекционном бараке передала эти мелочи незнакомой женщине, с просьбой подержать их у себя. А когда уже стояла в лагерной одежде, сдав свои вещи «на хранение», незнакомка подошла к ней, улыбаясь, и протянула сверток. С тех пор при всех обысках ей как-то удавалось утаить эти сокровища.

Теперь женщина снова заворачивает все в тряпицу, крепко завязывает узлом и наклоняется над грудой кирпичей. Осторожно, чтобы не стряхнуть с них снег, снимает кирпичи, прячет в щель сверток и прикрывает кирпичами. Едва она успела отойти от своего тайника, как опять скрипнули двери барака. С напускным безразличием, оправляя платье, проходит она мимо идущей навстречу женщины, но, войдя в барак и притаившись за дверью, следит за той в щель: только бы не подошла к кирпичам.

Та, другая, несет узелок и лопату. Остановившись возле кирпичей, она с усилием начинает рыть яму. Затем укладывает на дно свой узелок, засыпает все глиной и возвращается. От работающих на вещевом складе ей удалось получить смену белья, и она боится потерять ее во время дезинсекции.

По другую сторону барака мелькнула бегущая фигура, остановилась у стены, прячет в щель между досками ложку, нож и зубную щетку.

Вот уже все зашевелились. Кто не успел встать раньше, вскакивает теперь и прячет наиболее ценные вещи куда попало – за балку, в щель между нарами, в угол за дверью. Во дворе уже ничего не спрячешь, там эсэсовцы; поторапливая заключенных к выходу, они громко кричат:

– Raus! Alles wegschmeissen!²⁵

Положено, чтобы руки были пустые. В бараке остаются одеяла, остается все имущество заключенных.

Сегодняшнее событие пострашнее обычных лагерных происшествий. Оно таит в себе неведомую беду, тогда как в рабочие дни возможную опасность нетрудно предугадать. Правда, женщины стараются закалить себя, выработать в себе сопротивляемость, крепкую, как живая ткань, что защищает от любого удара и вновь возрождается. Но в толпе, схожей с муравейником, даже самые мужественные сердца внезапно охватывает чувство одиночества. И даже если сербка поддерживает польку, а старушка обнимает молоденькую девушку, радуясь, что ее называют бабушкой, – это не заглушает чувства одиночества, а, напротив, еще только усиливает его. Человек одинок.

Оставив в бараке одеяла, женщины взяли с собой вечерний паек хлеба и добавочную порцию колбасы, выданную вчера. Хотя предусмотреть что-либо трудно – это ведь первая дезинсекция и заключенным невдомек, как она пройдет, – одно известно наверняка: придется долго стоять. Потому-то и ели вчера очень мало, чтобы сделать запас на сегодня. И миски прихватили с собой, спрягать-то их некуда.

Но тут к шеренгам заключенных подлетает врач Кёниг в эсэсовской форме. Он выхватывает у них из рук все, что они держат, и швыряет в канаву. Со звоном покатились миски и ложки, полетел хлеб, порции маргарина и колбасы. Обернуться к канаве нельзя. Врач большой, толстый, рука у него тяжелая.

Из-за каменных бараков крадутся грязные цыганки. Сегодня дезинсекция их не касается. Проворно подбегают они к канаве, хватают то, что высмотрели, и мгновенно удирают. Врач бьет крепко, но ловкие цыганки изворачиваются. Канава опустела. То, что было собственностью стоящих пятерками женщин, стало собственностью женщин, шныряющих между бараков.

Дезинсекция будет проводиться в мужском лагере, так как дезинфекционный барак в женском лагере не приспособлен к быстрому обслуживанию такой уймы людей. К тому же в нем нет душа. Когда поступающие в лагерь новенькие проходят через этот барак, их заставляют мыться в маленькой общей ванночке. Те же, кто работает в отделе учета (так называемая Schreibstube), «купаются» еженедельно. Каждой выдают по ведру горячей воды – в нем они моют голову и тело.

Работающим вне лагеря эта привилегия недоступна.

Работницы кухни – об их гигиене заботятся особо – время от времени купаются в цементных бассейнах, где обычно моют брюкву и картофель.

Пока большинство женщин стоит, дожидаясь, когда их поведут в мужской лагерь, остальные убирают бараки. Женщинам, построенным пятерками, хорошо известно, кто занят этой уборкой. Почти уверенные в том, что все, оставленное в бараках, пропадет, они с затаенной радостью поглядывают в сторону своих тайников под кирпичами, между бетонных труб или просто в земле. Возможно, хоть это минует руки «черных и зеленых треугольников».

Усердствующие «черные треугольники» энергично приступают к делу. Груды вещей выброшены из бараков. Перетряхивая тюфяки, они вытаскивают из них все, что попадет под руку: пузырек с лекарством, обувную щетку, кусок потрепанной книги.

После инцидента с мисками лагерный врач, в сопровождении свиты полицаев, покидает лагерь. А вскоре появляются котлы с супом, и кто-то из полицаев громко объявляет: «Mittag!»²⁶ (Еще утро, но раз суп сварился, его сразу же раздают.) Ни у кого нет ни миски, ни ложки. Лишь нескольким ловкачам удалось припрятать маленькие кружки, которые они одалживают всем по очереди. Но раздача обеда длится недолго. Котлы закрывают. Содержимое, вероятно, выльют в уборную. Главное, кухня выдала положенное количество котлов. А поели люди или нет, до этого никому нет дела. Расстроенные, голодные женщины стоят пятерками между бараков, дожидаясь начала дезинсекции. Над баней в мужском лагере поднимаются струйки дыма и медленно ползут на фоне туч. Идут непонятные приготовления.

Сегодня шестое декабря, день святого Миколая. Какие-то смешные и ненужные воспоминания теснятся в голове. Тем временем эсэсовец пересчитал пятерки, стоящие далеко впереди, у самых ворот мужского лагеря. Отворилась железная решетка дверей, и первая партия женщин вошла туда. Вот они приблизились к бане, исчезли внутри. Проходит час, два, а их все нет. Из бани непрерывно валит дым. А пятерки в женском лагере разбрелись в ожидании своей очереди. Наконец около полудня появляется первая группа прошедших дезинсекцию женщин. Белые косынки на головах, съежившиеся фигуры; даже издали видно, как они озябли. На них лишь полосатые платья с длинными рукавами, и все. Эсэсовец выводит женщин на дорогу между мужским и женским лагерями и выстраивает их там. По-видимому, чтобы не соприкасались с «грязными». Сегодняшней ночью был установлен такой распорядок: партии «чистых» дожидаются, пока все не пройдут через баню и дезинсекцию, и тогда лишь женщин, всех вместе, вводят в очищенный от вшей лагерь. По этому плану вся процедура должна уложиться в один день. Но к вечеру оказывается, что дезинсекцию прошла лишь незначительная часть женщин: те, что стоят, дрожа от холода, на дороге между лагерями. Остальные все еще дожидаются своей очереди у ворот женского лагеря. В полной тьме снова, уже в который раз, отпирается железная решетчатая дверь. Капо – приземистый, с желтой повязкой на рукаве – ассистирует эсэсовцу. Предупредительный, услужливый, он не сводит с немца глаз. Не выпускает его из поля зрения, настороженный, как зверь, наблюдающий за своим укротителем. Но вот эсэсовец отвернулся, и капо ловит момент. Не поворачивая головы, взглянул он на испуганных, серых от холода женщин и быстро произнес по-польски:

– Ничего не бойтесь. Все будет хорошо.

После многочасового стояния холод особенно донимает. С наступлением сумерек он становится невыносимым. Сияющий электричеством, окутанный паром барак кажется избавлением. Что там, за его порогом, безразлично, сейчас главное – поскорее войти туда. Открывают ворота. В полосе света показывается эсэсовец:

– Zurück! 1st schon zu spät heute!²⁷

Ox, как жалко! Так бы хотелось, чтобы все это было уже позади. Но нет. Завтра снова ждать. В темноте мелькают белые косынки прошедших дезинсекцию женщин. По дороге, вдоль проволочных заграждений, они направляются к другим воротам. Их впускают в лагерь. Этой ночью они уже будут спать в обработанных газом бараках и, по слухам, прямо на дощатых нарах – без тюфяков и одеял. «Грязных» же уводят в дезинфекционный барак женского лагеря. Толпой снуют они по бараку с цементным полом и множеством отверстий для стока воды. На цемент не сядешь, холодно. Повторяется фарс раздачи кофе. Так же как и утром, ни у кого нет миски. Усталость и желание спать побеждают холод и голод. То и дело кто-нибудь в изнеможении падает на пол, поджимает ноги, головой прислоняется к стене. Мать известного актера Захаревича баюкает на коленях молодую, лишившуюся чувств женщину. Медленно течет время. И вдруг среди ночи крик:

– Raus, raus, aber schon!²⁸

Толпа бежит по темному лагерю. Куда – неизвестно. Незнакомые ворота, незнакомый барак. Даже в темноте ощущается: здесь можно будет спать. Руки ощупью находят место. Вот оно. Множество пустых деревянных нар. И тюфяки, и даже одеяла. Не все ли равно, кто спал здесь вчера. Только бы лечь и заснуть. Гора одеял. И все мягкие, словно мох, пушистые, легкие. Теперь поплотнее закутаться, чтобы ниоткуда не поддувало, и заснуть. Кто-то обнаружил в темноте котел, полный супа, и стопку мисок. Котел ставят перед бараком и при свете, струящемся от проволочных заграждений, делят холодное варево, в котором попадаются даже макароны. Суп замечательный! Женщины уговаривают друг друга поесть его. Подносят полные миски тем, кто не в силах встать. А вскоре все забываются крепким тяжелым сном. Пробуждение мучительно. В тепле усталость особенно дает себя знать. Утренний свет выхватывает из темноты часть барака. Как же отличается этот деревянный, недоступный нам «зеленый барак» от нашего каменного. Он, правда, тоже предназначался под конюшню, но здесь кое-что достроили. Посередине сложена низкая плоская печь в несколько метров длиной. Щели в крыше не протекают, так как есть потолок. Пол вымощен красным кирпичом. Тут и там поперек печки стоят столы. Нары довольно далеко друг от друга.

Этот барак принадлежит немкам обер-капо и капо. С сожалением покидают его узницы, выходя на холод декабрьского утра, – снова ждать своей очереди у ворот мужского лагеря.

На этот раз, однако, ждать приходится недолго. Первую партию впускают в баню. Сырой коридор с бетонным полом изрезан водосточными канавами. Стоят охранницы, эсэсовцы и несколько работающих здесь мужчин. Надо раздеться при них и отдать свою одежду в дезинсекцию. Женщины быстро раздеваются. Только бы не отстать, не быть последней, чтоб не привлечь к себе внимания. Каждая пытается спрятать свою наготу в толпе обнаженных. Мужчины тем временем приносят куски проволоки и раздают их женщинам, объясняя, как нужно связать одежду. Зоркие глаза эсэсовок ощупывают каждую входящую в баню голую фигуру, палка пресекает любую попытку пронести полотенце или мыло. У голого человека и руки должны быть пустые.