Kitobni o'qish: «Дым над Биркенау. Страшная правда об Освенциме», sahifa 3

– Давайте вынесем.

Неизвестно, когда еще выдастся случай ускользнуть с работы и навестить эту больную.

Распространению дизентерии способствуют уборные – бараки с громадными цементными ямами, расположенные у самой проволоки. Длина ям около десяти метров, ширина два метра. Ямы эти с ослизлыми краями всегда полны и всегда открыты. В часы, когда у уборных больше всего народу – перед утренней и после вечерней поверки, – там совершенно темно. Тогда-то со многими больными и случаются неприятности.

Возможно ли в этих условиях остановить эпидемию дизентерии? Можно ли побороть сыпной тиф? К этому прибавьте, что еврейки – а они составляют большинство узниц Биркенау – не имеют права пользоваться больницей. Это тоже способствует эпидемии. Еврейкам доступны два барака: барак живых и барак мертвых – двадцать пятый. Часто видишь, как еврейки несут через весь лагерь своих умирающих товарок. Тащат их в покрытых заскорузлыми пятнами одеялах. Остановятся, опустят свою ношу в грязь и, передохнув, идут дальше. На одеялах и одежде кровь и выделения перемешиваются с грязью.

Барак двадцать пять огражден стеной, ворота в ней всегда заперты. За этими воротами исчезают больные. Им уже не выйти оттуда, лишь их останки вывезут темной ночью. Зато одеяла, белье и одежда умирающих без промедления поступают обратно и вскоре распределяются среди здоровых. Белье окунают в воду и просушивают, одеяла положено пропустить через газовую камеру, но чаще всего обходятся без этого, ими будет укрываться очередная партия прибывших в Биркенау узниц.

Умирающим безразлично, несут ли их в барак двадцать пять, официальный барак смерти, или в амбулаторию, откуда направляют в барак двадцать четыре – там смерть собирает урожай не менее обильный, чем в двадцать пятом.

«Осмотр» в амбулатории упрощен до предела. Торопливо меряют температуру. У кого высокая – оставляют в больнице. Больные без температуры (дизентерия) услышат неизменное: «Аb! In den Block!»²⁰ – и неизвестно еще, кому удастся избежать смерти: тем, кто перешагнул порог больницы, или тем, кто, «увиливая» от поверки, часами лежит на земле перед бараком.

Вереница тяжелобольных расходится в двух направлениях. И те и другие еле волокут ноги. И тем и другим безразлично, куда идти, лишь бы поскорее приклонить голову, дать отдых измученному телу. Оставленные в больнице идут за женщиной в белом халате. Сестра вводит больных в ближний барак, велит им раздеться, а сама уходит. Опадают лохмотья, обнажая тела, грязные и почище, испещренные точечками укусов, расчесанные, разодранные ногтями до крови. Есть и такие – их немного, – у которых на коже живота и рук проступают красные тифозные пятна. Кругом тихо и пусто – такое в лагере редкость. Правда, сквозь щели в деревянных стенах барака врывается ледяными дуновениями ноябрьский ветер, но холод в лагере настолько привычен, что на это никто не обращает внимания, хотя бледные тела больных постепенно синеют. Голые фигуры склоняются над одеждой и, пользуясь свободной минутой, поспешно осматривают все швы и складки. Время идет. Самая что ни на есть завшивевшая женщина успела уже просмотреть все белье, платье, даже свитер. Осеннее солнце теперь высоко в небе и чуть прогревает южную стену барака. Больные, скорчившись, сели на землю. Что-то из одежды подстелили под себя, остальным кое-как прикрыли спины и ждут. Наконец снаружи раздаются громкие шаги:

– Alles raus!²¹

Начинается осмотр. Нужно подойти голой к двери барака. Там стоит эсэсовец в зеленой форме (якобы врач) и издали разглядывает каждую больную. Все они уже больны сыпным тифом, но не знают об этом, так как не у всех еще появились типичные признаки. Женщинам без пятен на теле эсэсовец ставит скоропалительный диагноз: Grippe. Сестра заносит диагноз в карточку больной. Этих женщин отправят в барак двадцать четыре.

А куда отправят тех, у кого на теле уже выступили тифозные пятна? Получат ли они «укрепляющую инъекцию», после которой любое человеческое сердце перестает биться, или же поедут на машинах прямо в газовую камеру? Неизвестно. Покрыто тайной. Как прикажет эсэсовец, проводящий в этот день осмотр, так и будет. Как бы то ни было, единственный метод, применяемый лагерной комендатурой в Освенциме для борьбы с сыпным тифом, – это умерщвление людей, у которых обнаружены симптомы этой болезни.

Барак двадцать четыре перенаселен. Нужно исключительное везение, чтобы получить место на двоих. Иные лежат даже по четверо. В больничном бараке холодно, дует. Печки еще нет, ветер, проникающий сквозь щели, гуляет по бараку, но воздух здесь спертый. Под потолком вдоль всего барака тянется щель, шириной в две ладони, оттуда несет холодом. В бараке можно встретить давно уже попавших сюда женщин, о которых неизвестно было, живы ли они; можно здесь разузнать и об умерших. Вон там, вместе с тифозной больной, у которой наступил кризис, лежит доктор Гарлицкая. Она раньше переболела тифом и теперь надеется, когда у нее пройдет грипп, не подвергаясь опасности, оказывать помощь другим. Откуда ей знать, что три недели спустя ее, вместе с другими умершими, вынесут на носилках из барака. Умрет она от возвратного тифа.

Рядом с доктором Гарлицкой помощь больным оказывает доктор Костюшко. Эту маленькую женщину с седыми волосами и худым, осунувшимся лицом можно видеть среди тяжелобольных. При ее появлении глаза больных теплеют, светятся доверием, надеждой. Все движения ее, манера держаться, выражение лица говорят о том, что здесь она выполняет свою священную миссию. Она велела будить ее, когда это необходимо, в любое время ночи.

Больные знают это. И чувствуют себя в безопасности, окруженные ее сердечной заботой. Услышав в ночи крик, доктор Костюшко немедленно спешит на помощь. Несмотря на свой возраст, она взбирается на высокие нары под потолком и, упираясь в них ногами и животом, принимается за свое дело.

Доктор Костюшко знает, как раздобыть лекарства. У нее всегда припасено что-нибудь на всякий случай. И помогает она не только добрым советом, но и лекарством. Насколько легче болеть, насколько легче умирать, когда к тебе прикасаются заботливые руки такого врача. Наступает, однако, день, когда лавина смерти уносит и доктора Костюшко, оставляя сотни, тысячи напрасно ожидающих ее больных.

Тому, кто знает, что такое сыпной тиф, хорошо известно, какой невероятной жаждой сопровождается эта болезнь. Верные ее признаки – сухость во рту и язык до того окостеневший, что порой теряется дар речи. Часто видишь во сне полные кружки горячего или холодного молока, миски с освежающим компотом, шипучую газированную воду и фрукты – сочные, вожделенные, живительные фрукты! И каким горьким бывает пробуждение после такой ночи! В то время не разрешалось отправлять в Освенцим посылки, и не скоро еще удастся утолить болезненную жажду. Ночью хочется заснуть как можно крепче, чтобы побыстрее прошло время до утра. Утром, когда по бараку расходится наконец приторный запах отвара из трав, со всех постелей протягиваются руки с кружками. Грязная штубовая, только что выносившая ночные сосуды, протирает ладонью кружку и погружает ее в желанную жидкость. По ее давно не мытым рукам отвар стекает обратно в котел. Нет, на это лучше не смотреть. Зачем портить себе вкус напитка, который кажется вкуснейшим в мире чаем. Каждая больная получает не больше четверти, в особо счастливых случаях – одной трети стакана жидкости. Собирая всю силу воли, ты лишь смачиваешь губы отваром, а затем благоразумно ставишь кружку в изголовье – порции отвара должно хватить до вечера. Однако бывают дни, когда рассудок глохнет, умолкают любые доводы, и все внутренности надрываются в крике: пить, пить, пить!

Тогда дрожащие руки хватают кружку и как безумные выливают ее содержимое в рот. Хоть раз смочить весь рот, хоть раз глотнуть всем горлом! Один, два, самое большее три неполных глотка – и конец. Начинается день без капли жидкости. Рядом лежит немка-уголовница, она уже не так мучается жаждой, и ее можно уговорить продать несколько глотков из своей порции. Ты готова отдать все на свете за каплю воды и охотно соглашаешься, когда немка, у которой после тифа разыгрался аппетит, предлагает:

– Gib mir dein Brot und Wurst²².

Полькам, работающим на кухне, иногда удается прошмыгнуть мимо охранниц, стерегущих вход в больницу, и принести несколько кувшинов черного кофе. Такие случаи редки, но удивительно поднимают настроение. Ханя Левандович – одна из таких тайных санитарок. Она появляется в больнице каждый вечер, подвергаясь риску быть избитой, если в картофелехранилище заметят ее отсутствие. В последний раз Ханя приходит раздать кофе накануне своей смерти.

Ночью будит ощущение сухости во рту. Губы и язык пересохли и с трудом шевелятся. Помутненная мысль, тусклый взгляд лихорадочно ищут поблизости хоть какое-нибудь питье. Темно. Кто-то стонет, кто-то хрипит в агонии, кто-то ровно дышит. Из тьмы выступают очертания балок, поддерживающих крышу, контуры соседних нар и удлиненный предмет на одной из них. Бутылка! Там спит немка-полицайка, каждый вечер она получает от штубовой полную миску кофе и разливает ее в три бутылки. Искушение борется со страхом. Немка спит крепко, слышно ее громкое ровное дыхание. В мыслях возникает звук: бульканье обильной водяной струи. И тут же – отчаяние и ужас – я хочу украсть! Но это ощущение сразу исчезает. Воды! Кофе! Пить! Тело медленно поднимается, тяжело опираясь на согнутые в локтях руки. Дрожит. Буду красть, буду красть. Прости! Прости! Нет сил. Бутылка стоит на расстоянии метра. Насколько же слаб организм, если даже при таком ничтожном усилии никак не уймешь дрожь в руках и во всем теле. В груди прокатилась волна иссушающего жара, на лбу выступают капли пота, голова кружится, кружится, – приходится плашмя лечь на нары, чтобы не упасть. И вдруг рука натыкается на предмет, втиснутый между досок. Кружка! Кружка с какой-то жидкостью, совсем рядом, у самого изголовья, в щели койки. Отдает вином. На вкус совсем как холодное вино. Ее очень мало на дне. Хватит. Один глоток – и ночь видит радостную улыбку больной. «Теперь засну», – заключенная натягивает на себя одеяло все еще дрожащими руками и засыпает, зная, что сможет напиться, когда захочет. Снова пробуждение. Глядя в темноту барака, больная шепчет:

– Разреши мне напиться еще раз, только один глоточек.

– Пей, – отвечает ночь, – это принесли специально для тебя.

Заключенная осторожно смачивает губы. Холодная, кисловатая жидкость приносит ощущение счастья. Женщина осторожно ставит кружку на место, заботливые руки ночи помогают ей. Потом эти руки ласково прикрывают веки больной. И так до самого утра. Малая толика жидкости спасает больную; просыпаясь с пересохшим ртом, она выпивает по нескольку капель.

Вместе с утренним светом возвращается сознание, рука нащупывает в щели лагерную кружку с остатком давно прокисшего кофе. Несколько дней назад ее запрятала сюда та, что раньше лежала на этой постели. Она отпивала глоток за глотком, пока смерть не отняла у нее кружку от рта.

Вот уже три дня подряд идет первый снег. Это настоящая благодать. Пусть от сильных порывов ветра белая пороша сыплется через щели прямо на головы больным на верхних нарах, пусть приходится стряхивать снег с нар и придерживать одеяло, чтобы ветер не сдул его, зато можно упросить выздоравливающих собрать за порогом горстку снега и подать тебе. Такой снежный комочек, хранимый в кружке, – запас на целый день. Используй его как тебе угодно! Когда пересыхают и трескаются губы, можно смочить их снегом. Можно, растопив его, сделать компресс, можно ополоснуть водою рот или даже умыть лицо.

Представьте себе больницу без воды. Барак с трехъярусными нарами, расположенными в шахматном порядке. На каждом месте не меньше двух больных. Все они были приняты в больницу почти с сорокаградусной температурой. На койке тюфяк и темные от грязи ветхие одеяла. При малейшем движении с одеял сыплется пыль, слоями оседая на давно не мытом теле. Некоторые больные с величайшим трудом добывают воду на кухне, рискуя подвергнуться самым разнообразным издевкам со стороны эсэсовцев. Персонал больничного барака предпочитает не ходить за водой. Порой, однако, можно увидеть, как привилегированные немки, занимающие высокие должности в лагере, получают тазик воды, моются в нем по нескольку раз, вызывая у остальных больных отвращение, смешанное с завистью.

Бывает, что совсем еще слабая больная поднимается вечером с нар, медленно отдыхая после каждого движения, одевается и встает на пол, притворяясь, будто учится ходить. Все ближе, ближе подходит она к двери и наконец выскальзывает из барака в поисках воды (в то время у больных еще не отнимали одежду, и потому легче было отлучаться из барака). Прижавшись в темноте к стене барака, она дожидается тех, с кем договорилась заранее. Одной не одолеть тяжелую дорогу по растекшейся грязи, по лужам, когда всюду подстерегает опасность. Вот уже целая группа пробирается к кухне за водой. От притаившихся в тени больных отделилась одна – ей невмоготу терпеть жажду. В ярко освещенной кухне на полу лежит резиновый шланг, прикрепленный к водопроводному крану. Струя чистой свежей воды из него заливает цементный пол. Взад и вперед снуют разгоряченные поварихи, дежурного эсэсовца не видно, он зашел в склад. Больной удалось добежать до шланга и, опустившись на колени, наполнить миску водой. Но в этот самый момент ее заметил эсэсовец. Своими зоркими глазами он тотчас же отличил тощую грязную фигуру от работающих на кухне поварих. Одним прыжком он оказывается рядом, хватает с полу шланг, бросается к крану и, открыв его до отказа, направляет струю прямо в лицо больной. Женщина поднимается с колен. В первый момент она теряет дыхание, захлебывается, но тут же выпрямляется и, открыв рот, жадно ловит губами вожделенную воду. Кажется, будто она всем телом с наслаждением впитывает в себя стремительный душ, которого так долго была лишена. Озверевший эсэсовец поливает женщину сверху донизу, а она все пьет, пьет, словно в беспамятстве. И хотя заморозки этой ночью не очень сильные, вся одежда больной, пока она тащилась обратно в больничный барак, покрылась ледяной коркой.

Особенно трудно ходить вечерами в дождь и слякоть, когда звезды и луна закрыты тучами. Издалека, от проволочных заграждений, льется тусклый свет электрических лампочек, не столько освещая темноту, сколько слепя глаза. В одну из таких дождливых ночей принесли больную, подобранную в немецкой уборной. Она оказалась полькой. Пробираясь к кухне, женщина провалилась в ров с нечистотами. Выбравшись оттуда по осклизлой стене, она дотащилась до немецкой уборной, где из черной трубы непрерывно льется вода, смывая сточный канал. Женщина ополоснула руки и одежду, но, ощутив водяную струю, напрочь забыла, что у нее жар, что ей грозит опасность. Зачерпнув обеими руками воду, она уже не могла оторваться от нее, только жадно пила, покуда не свалилась без сил на землю. Спустя несколько дней она заболела воспалением легких и дизентерией.

Часто те, кто отправляется за водой, по пути теряют рассудок. Иной раз больная в горячечном бреду блуждает по лагерю, зовет кого-то, рвется к кому-то за ворота, убеждает немцев-часовых, что ей необходимо туда выйти. Если она знает номер своего больничного барака, ее отведут обратно и жестоко изобьют, иногда даже насмерть. Но случается, забредет такая больная в чужой барак, где как раз распределяют места между вновь прибывшими. Смешавшись с толпой незнакомых друг с другом женщин, она покорно плетется вместе с ними на поверку, и тогда блоковая напрасно гадает, почему не сходится счет, напрасно ищет ошибку. В таких случаях весь женский лагерь часами простаивает на поверке, дожидаясь, пока не найдут несчастную, пока не приволокут ее, обезумевшую или лишившуюся чувств, нещадно избивая при этом. Такого рода «преступниц» обвиняют в том, что они пытались скрыться от поверки, и немедленно отправляют в двадцать пятый барак.

Нe у всех больных хватает сил выйти из барака или хотя бы спуститься с нар. Это возможно лишь на третьей или на четвертой неделе болезни, то есть перед самой выпиской. Большинство лежит неподвижно, тихо и безучастно перенося самый сильный жар. Больные эти совершенно беспомощны. Ими никто не интересуется, никто их не посещает и не ухаживает за ними. Их день окутан туманом, ночь полна видений. Исподволь тают силы в истощенном теле. Отрешиться, забыться, уйти – что может быть желаннее, когда кругом одни страдания и унижения?

Медленно склоняется смерть над женщиной, не спеша тянется к еле бьющемуся сердцу. Ее умиротворяющая рука застывает над живым еще человеческим сердцем, не знающим, не угадывающим даже, что через мгновение от одного легкого прикосновения этой руки оно и весь организм, благодаря ему живущий, замрут навсегда. Тень от руки смерти уже легла на человеческое сердце, а тем временем над головой умирающей с лучезарной улыбкой склоняется жизнь, чтобы запечатлеть поцелуй на ее устах. Одним своим присутствием она превращает грязное логово в белую постель отчего дома. Затем беззаботно усаживается в изголовье и, закинув за голову свои прекрасные руки, начинает рассказывать прощальную сказку. Порой это только музыка, тихая, нежная, затерявшаяся в памяти мелодия – ее когда-то в далекие времена напевало самое близкое существо – мать; старость пригнула ее к земле, убелила сединой, и вот она опять тихо поет своему ребенку.

Иногда это только зов. Сквозь гомон в переполненном бараке, сквозь его деревянные стены, минуя лагеря, непроходимые заграждения, опустелые окрестности, преодолев сотни километров и сотни неведомых событий, доносится до ушей умирающей знакомый голос, называет над самым ухом ее имя, выводя из оцепенения.

Иногда это бывают картины – взору являются пахнущие сеном луга, залитые солнцем косогоры, песок на морском берегу, оживленном веселым говором. Возвращается воспоминание о былом, чтобы оживить стынущее сердце. Иногда жизнь разрешает, будто в волшебный калейдоскоп, заглянуть в будущее. День за днем, шаг за шагом открывается все, что могло быть, что будет, ради чего непременно нужно хотеть жить. Если больная устало отворачивает лицо от всех этих картин, если не хочет их видеть, желая только одного – погрузиться в небытие, тогда смерть тихо опускает руку на слабеющее сердце и останавливает его бег. Потом проводит пальцами по лицу умирающей, придавая его чертам неподвижность.

Иногда, однако, рассказ, который ведет жизнь, вызывает у страдающей такую боль, смятение, протест, настолько переполняет ее сердце слезами отчаяния и скорби по самому дорогому, что заставляет ее протянуть руки в неудержимой тоске и воскликнуть:

– Хочу жить!

Заставляет ее потрескавшимися от жажды губами шептать единственную просьбу:

– Хочу жить! Хочу жить!

Заставляет собрать всю волю, напрячь все силы, заставляет ухватиться за жизнь и удержать ее нечеловеческим напряжением. Смерть в это время не убирает невидимую руку, но и не приближает ее. А жизнь исподволь наполняет угасающее человеческое сердце своим собственным теплом. Первое, что начинает осознавать больная, – это страдание. Она еще не очнулась от изнурительных лихорадочных видений, но уже чувствует боль, – здесь, глубоко, у самого сердца. Как будто чья-то добрая, любящая рука нежно сжимала бедное сердце, позабыв, что может этим причинить боль.

Когда тело стало легким и маленьким, как у ребенка, когда руки и ноги превратились в палки, когда рот пересох от тифозного жара, а каждый кусок еды снова вызывает дизентерию, когда мутит от одного запаха лагерной похлебки, когда нет ни помощи, ни ухода, ни лекарств, – откуда берется, где зарождается, в каком уголке организма пускает ростки и расцветает волшебное желание жить, способное победить многоликую смерть? Откуда берется эта неистребимая сила воли, мобилизующая все средства самозащиты?

Ноябрьский день. Ни одна из соседок еще не настолько здорова, чтобы думать, знать, помнить, какое сегодня число. Невероятно трудно сосредоточиться на чем-либо, все снова и снова превращается в хаос. Думать нельзя – голову сковывает болью, темнота застилает глаза, мысли, поглощает все. И голова – тяжелая, громадная, чужая – медленно падает, упирается в подушку – сверток из башмаков на деревянной подошве и одежды. И сразу под черепом пульсирует боль, начинает подступать тошнота. Напрасно руки бессознательно комкают одеяло в огромный клубок и засовывают под голову. Это не помогает и не освобождает от галлюцинаций: пылающая голова по-прежнему как бы на полметра ниже всего тела, а ноги, должно быть, где-то очень высоко, недаром так отчетливо чувствуешь, как вся кровь приливает к мозгу. С каждым ударом пульса голова наливается все больше, уже нельзя ни думать, ни говорить, ни смотреть, кровь стучит в висках. Странное темное облако окутывает мысли, принося облегчение и в то же время причиняя сердцу боль. Неизвестно, как долго это будет длиться. Спустя некоторое время веки вздрагивают от резкого света. Последним усилием воли раскрываются потревоженные глаза. Свет проникает в щель между стеной и потолком, шириной почти с человеческое лицо. Сквозь эту щель, если сесть на постели, можно увидеть часть лагеря с соседними бараками. Но теперь там только залитая солнцем лазурь зимнего неба. Глаза щурятся, не в состоянии вместить это изобилие света, изобилие радости, расточаемой солнечным утром. Тонкие ниточки зарождающихся мыслей тотчас же рвутся. Вот на краю крыши, хорошо видная в просвет, сверкает на солнце ледяная сосулька. Солнце делает ее прекрасной, а для глаз она желанная, и они не в силах оторваться от нее. Течет, уходит время, а здесь разыгрывается странная борьба. Немощь сковала руки и ноги, запрокинула назад голову так, что ее никак не поднять. И все же какая-то неодолимая сила велит глазам смотреть на сверкающую в солнечной синеве прозрачную сосульку, велит смотреть так долго, покуда рука соберется с силами, приподнимется и высунется в щель наружу. Холодное прикосновение живительным током пронзает раскаленное тело, рука бережно подносит свою добычу ко лбу, глазам, вискам. Снова сжалось сердце, снова боль, а затем полностью возвращается сознание. Воспаленные от жара глаза замечают красноватые пятнышки на плечах. Понимающая улыбка: «грипп» все-таки оказался сыпным тифом.

Приходит доктор Збожень – заключенный поляк. Он ежедневно приходит сюда из лагеря в Освенциме и должен прежде всего заниматься немками, но доктор Збожень – человек разумный и не формалист.

– Да, конечно, у вас грипп, грипп.

– Доктор, скажите мне, пожалуйста, правду.

– Для чего вам это нужно?

– Чтобы не попасть в крематорий. Я хочу жить.

Врач перелистывает записную книжку.

– Видите? Что тут написано?

– Grippe и рядом моя фамилия.

– Правильно. У меня записано, что вы больны гриппом. А этого, – он прикрывает испещренные пятнами плечи больной, – этого никто не должен видеть. Может быть, вам повезет и в ближайшее время не будет селекции. Но долго лежать не советую. Как только чуть окрепнете, советую убираться отсюда.

…Окрепнете. Сознание, что сыпной тиф миновал, вызывает радость, весьма, впрочем, обманчивую и преждевременную, так как нередко период выздоравливания переносится труднее, чем сама болезнь. Бывает, что сердце, выдержав тифозный жар, перестает биться от незначительной простуды. Но теперь все существо переполнено радостью.

Тело исподволь обретает способность ощущать: чешутся ноги, живот, спина. Неуклюжие пальцы доискиваются причины зуда. Нащупывают крохотные корочки на месте расчесов. Внезапно грудь будто обжигает что-то, зуд сосредотачивается в одном месте. Рука быстро приподнимает рубашку, и перед глазами – вошь в странной позе. Впившись в тело, она стоит с задранным кверху брюшком. Ее нужно немедленно поймать – платяные вши настоящие бегуны-скоростники. Вошь светлая, сквозь ее кожу просвечивает пищевод, наполненный человеческой кровью. Момент – и придавленная ногтем вошь гибнет, брызнув капелькой крови.

Больная поднимает глаза, полные смущения. Но вокруг, особенно если день выдался солнечный, повсюду видны исхудалые руки, подносящие к свету над обессиленной головой части одежды или грязные одеяла. Истребление вшей – единственное занятие выздоравливающих. Они берутся за дело на рассвете, в сероватых сумерках, когда еще плохо видно. Но вши кусаются с таким остервенением, что медлить нельзя. Лучше всего снять с себя все, плотно обернуться одеялом и по очереди, одна за другой, осматривать вещи. Правда, так очень холодно – из щели под потолком дует ледяной ветер, одеяло от любого движения сползает, тем более что ослабевшему телу трудно пребывать в неподвижности. И все-таки любой согласился бы сбросить с себя все и сидеть голым много часов подряд, лишь бы избавиться от этого нашествия кровопийц. Голод и холод ничто в сравнении со вшами.

Изо дня в день повторяется одно и то же. Вечером на рубашке не было ни единой вши. И откуда только взялись эти крупные толстые твари, быстро убегающие от твоих пальцев или сидящие по две среди свежих гнид и экскрементов. До чего же быстро они размножаются! Вчера не оставалось ни одной гниды, а сегодня на рубахе уже копошится великое множество микроскопических красных точечек. Этакие крохи, а уже наполнены кровью. Они-то и кусают сильнее всех. Потому рубашка так жгла тело, что в ней завелось множество маленьких вшей. Обычно вши любят держаться поближе к телу, и требуется немало терпения, чтобы уничтожить их на белье. От напряжения начинают болеть глаза, а если их на миг закрыть, под веками мелькают вши, блохи, гниды. В результате – головокружение и тошнота, усиливающиеся от того, что сидеть еще очень утомительно. Большие пальцы, особенно ногти, покрыты кровью и присохшими к ним оболочками – а ведь обработана всего лишь одна рубашка. Хуже всего поддается очистке свитер, в его шерстяных ячейках вши находят себе великолепное убежище. Только в те дни, когда яркий солнечный свет проникает сквозь щели в барак, удается относительно хорошо очистить свитер, растягивая его и разглядывая на свет, не мелькнет ли в шерстяной пушистости чужеродное тело. Осмотреть нужно все, даже лежащие под головой чулки, обирать которые столь же сложно, как и свитер.

Звон металлических котлов с супом застигает обычно женщин за осмотром последних частей одежды. Разумеется, после этого занятия вымыть руки не удается, лишь вытираешь окровавленные ногти и, достав ложку из щели в крыше над головой, берешься за очистку своих пяти картофелин. После обеда очень приятно надеть только что просмотренную и очищенную от вшей одежду. Истощенный тифом и голодом организм требует сна. Но вши не спят. Из грязных одеял, из потайных щелей в нарах выползают новые тысячи. После двухчасового отдыха одежда оказывается снова усеянной вшами точно так же, как была утром, и теперь, если хочешь обеспечить себе несколько спокойных часов ночью, нужно начинать все сначала. Тщетность усилий приводит в отчаяние, к которому еще прибавляется боль в пояснице, резь в глазах и отвращение. Глубокий сон выздоравливающего – единственное его спасение от вшей и единственный перерыв в охоте на них. Но даже во сне, раздраженные укусами, нервно блуждают руки. Иногда кто-то сонно бормочет:

– Надо бы убить ту, большую, кусается, проклятая.

Немки, которым разрешается оставаться в больнице до полного выздоровления, уже совсем окрепли. Они целыми вечерами играют на губной гармошке и громко распевают сентиментальные вальсы. Измученная голова разламывается от хоровых песен, гул наполняет барак, утомляя больных.

Ежедневно в больницу поступают все новые женщины, и независимо от заболевания, вызвавшего температуру, их помещают к тифозным. Каждый вечер штубовая раздает всем одинаковые порции хлеба, большинство больных не в состоянии их съесть. Начальство экономит на больных. Хлеб в Освенциме бывал всякий, но, пожалуй, хуже, чем в ноябре 1942 года, не было. И действительно, можно еще заставить себя съесть густой, обжигающий внутренности суп или картофелину в мундире, но как бы ты ни хотел съесть хлеб – грызешь его, жуешь, – все равно проглотить не в силах. Хлеб лежит и сохнет, дожидаясь, когда к больным, которые пока что голодают, вернется аппетит. В ту пору в больнице выбрасывают груды надкусанных заплесневелых кусков хлеба.

Мужчины, приходящие иногда на разные строительные работы, как правило, голодны. Хлебного пайка, слишком скудного даже для женщин, тем более не хватает занятым физическим трудом мужчинам. Улучив момент, когда эсэсовец не смотрит, мужчины подкрадываются к носилкам и выхватывают оттуда менее заплесневелые куски.

Каждый вечер на краю нар появляется новая пайка хлеба, и каждый вечер больная засыпает голодная или корчится от болей после нескольких насильно проглоченных кусков.

Гигиенические условия в больнице хуже, чем в остальном лагере, питание более скудное. Единственное преимущество больницы: здесь можно лежать и нет поверки. Когда по всему лагерю свистки и окрики созывают на поверку, больные вздрагивают и сжимаются под одеялами. Пока это к ним не относится. Еще несколько дней, может быть несколько недель, поверка минует их.

В те времена, когда барак, переполненный людьми, ценится меньше мешка с мусором (ведь из мусора можно выбрать ворох тряпья и отправить на бумажную фабрику), разговоры о том, будто бы вскоре семьи заключенных смогут высылать в Освенцим продовольственные посылки, кажутся фантастическими сказками. Письмо и независимо от присланной суммы – боны на сорок марок в месяц – это все, что разрешается пока получить. Каково высылать деньги из генерал-губернаторства, хорошо знают те, кому доводилось это делать. Получивший боны может купить на них в лавке: рейнскую минеральную воду, искусственный сироп, бланки для писем, почтовые марки, туалетную бумагу, карандаши, самоучители немецкого языка – иногда улиток, реже овощной салат или суп. Однако большинство не получает бон, и письмо – единственное, что поступает с «воли».

Воля – это некая удивительно прекрасная страна или планета, где каждый из заключенных жил когда-то. Они рассказывают друг другу про нее, вспоминают. Лежа долгие часы без сна, они вызывают прошлое и, заново переживая его, ведут воображаемые разговоры с людьми, которые остались там; просят дождаться их возвращения. Каждый носит в своем сердце эту утерянную страну. Каждый в своей светлой лаборатории мысли перебирает некогда пережитые им события. И они, эти события, овеянные сиянием, кажутся более прекрасными, чем были когда-то, и настолько непохожими на все окружающее, что при одной мысли о возвращении на волю замирает сердце. Нет, трудно поверить, что сбудется когда-либо мечта-тоска по далекой планете. Когда ночью над бараками склоняются Орион, Большая Медведица, Полярная звезда и другие звезды, когда тишину спящего лагеря прорезает свисток паровоза – долгий, протяжный, убегающий вдаль, – глаза ищут среди звезд ту, утерянную планету. И, пожалуй, можно бы поверить, что это всего лишь человеческая фантазия создала сказку о том, что где-то цветут деревья, звенят трамваи, смеются дети и люди плачут от боли. Можно бы поверить, но… время от времени с далекой планеты пocтyпaeт сигнал. Приходит письмо. Маленький клочок бумаги – весть оттуда. Кто-то пишет, что существует тот самый дом, та самая улица, тот же пол в комнате… Читая письмо (даже если по нескольку раз), ты словно держишь телефонную трубку возле уха и слышишь голос далекой воли. Поэтому так охотно читаешь его и про себя, и вслух, и в одиночестве, и вместе со всеми. Поверх этих слов сердце возводит свои сооружения, перекидывает арки домыслов и догадок. И ты впитываешь удивительный витамин, исходящий от этих листков.