Kitobni o'qish: «Перо в её руке. Женские письма – женские судьбы в XVIII веке»

Name: Перо в её руке. Женские письма – женские судьбы в XVIII веке
Author: Сесиль Берли
ISBN: 978-5-389-29532-2

Сесиль Берли

Shrift:

Моей ушедшей бабушке и тебе, дорогая мама, моя Сидо.
Спасибо за то, что ты всегда учила меня не бояться быть самой собой

Писать – значит высвободиться.
Мона Озуф. Les Mots des femmes¹

Cécile Berly

ELLES ÉCRIVENT

Les plus belles lettres de femmes au XVIII^e siècle

КоЛибри^®

Введение

Женщины, о которых я расскажу в этой книге, жили с пером в руке. Переписка играла важнейшую роль в их повседневной жизни и даже задавала ей ритм, ведь каждая из них, как правило, писала не менее одного, а то и нескольких писем в день. Что бы ни побуждало их к этому – желание продолжить светскую беседу, отреагировать на политические события, упрочить свою славу, гремевшую на всю Европу, поболтать с друзьями, написать возлюбленному, потребовать отчета от дочери и как следует отчитать ее, углубить свое образование, спастись от смерти или пустить в ход свое влияние, – все они сознавали силу письменного слова. Среди этих женщин – аристократки, представительницы буржуазии, хозяйки литературных салонов, фаворитки, главы государства и принцессы, высокородные дамы и незаконнорожденные парии, сказочные богачки и бедные родственницы, интеллектуалки и (или) вертихвостки, недужные, незрячие, искалеченные оспой, курившие опиум – и все они, по желанию или необходимости, написали сотни, а то и тысячи писем.

Переписка считается типично женским литературным жанром, поскольку она изначально не предназначена для кого-либо, кроме своих прямых адресатов. Это совершенная литературная форма эго-текста. В письме, написанном, кажется, одним росчерком пера, женщины изливали неисчерпаемую палитру своих эмоций, от незначительных до трагических, от самых интимных до тех, которые вызваны политическими событиями. Переписка подстегивала мысль, учила отыскивать верное слово, позволяла расцвести чувству. С ее помощью женщины создавали себе единственно возможное свободное пространство, где могли откровенно говорить обо всем, что их волнует, хотя бы ненадолго сбросить свои оковы.

В своих книгах я часто пишу о том, что XVIII столетие проходит под знаком переписки, которую можно назвать одним из ключевых слов той эпохи. Она дает исследователю богатейший материал для понимания ее многогранности, эмоциональной жизни, а также новых для той эпохи идей и представлений. Переписка неразрывно связана с человеком, который ее ведет, и несет на себе отпечаток его уникальной личности. Она вызывает в нашем воображении эстетизированные образы. Переписку ведут в уютной тиши спальни, кабинета или будуара, где стоят изящный секретер, элегантное бюро или скромный рабочий стол; на столешнице красуются чернильница, подставка и суконка для пера, ящичек с песком – им слегка присыпа́ли свежие чернила, чтобы они поскорее просохли; там же можно заметить палочку красного сургуча и печать: расплавленный сургуч наносили на сложенное вдвое послание и ставили на нем оттиск своей личной печати. И, конечно же, там есть бумага всякого размера и вида – плотная, качественная, даже роскошная, с золотым краем, или поскромнее, не такая прочная, а порой и почти прозрачная. Добавьте к этому одну-две зажженные свечи, и вы получите настоящий натюрморт.

Женская переписка никогда не была столь обширной и выразительной, как в XVIII веке. Но заявляли ли эти женщины свои права на то, чтобы считаться писательницами? Стремились создать литературное произведение? Желали блеснуть своей ученостью до такой степени, чтобы объявить себя «женщиной-сочинителем»? Рассчитывали ли они на то, что их письма прочтет кто-то, кроме их непосредственных корреспондентов? В XVIII веке слово «сочинительница» вызывало отвращение, в первую очередь у самих пишущих женщин. Этим словом называли женщину, выставлявшую себя напоказ в общественном пространстве, как то делают проститутки. Под пером Фелисите де Жанлис, одной из самых значительных писательниц XVIII века, «женщина-сочинитель» становится антигероиней короткого романа, впервые опубликованного в 1802 году. Госпожа Жанлис предостерегала женщин от подобных дерзаний, ведь публиковаться значило опрометчиво вступать на исключительно мужскую территорию, рискуя навлечь на себя негодование как мужчин, так и женщин. Становясь автором литературного произведения, женщина подвергала себя всевозможным опасностям, навлекала на себя непроходящую, почти всеобщую ненависть. Какой нелепостью со стороны такой женщины было воображать, что созданный ею текст достоин прочтения и интереса, сможет пережить ее! Какое безумство – пытаться стереть границы между полами, жизнью публичной и частной! Такая женщина столкнется с презрением, сарказмом, насмешками и оскорблениями, станет изгоем в приличном обществе, обреченной на жизнь без любви, детей, друзей. Она пария, отклонение от нормы, которое общество вправе порицать, а то и вовсе уничтожить. Художественная литература сделала из женщины, пишущей письма, макиавеллистский архетип, чудовищный пример испорченной femme fatale². Маркиза де Мертей, антагонистка эпистолярного романа Лакло «Опасные связи» (1782), добивается своих самых гнусных целей именно потому, что одинаково искусно манипулирует другими и ведет переписку.

Сила письменного слова принадлежит мужчинам, чьи тексты публикуются, расходятся по миру и читаются. Женщины твердо усвоили это несправедливое и незыблемое распределение гендерных ролей. Социально-культурный статус писателя, создателя серьезных философских и политических произведений, – прерогатива мужчин. Удел женщин – переписка, дневники, а при случае и небольшие романы, написанные для себя. Все эти сочинения считаются вполне допустимыми в пространстве частной жизни в качестве безобидного и приятного занятия, позволяющего немного помечтать. Но ни при каких обстоятельствах то, что пишут женщины, не должно проникать в пространство жизни общественной.

Переписка не только подчиняет себе жизненные ритмы эпохи, но и придает вещественную форму информации, идеям, новостям и чувствам, которые таким образом перемещаются из одних покоев в другие и преодолевают тысячи километров по Франции и Европе. В XVIII веке свободный обмен корреспонденцией создает повседневный жизненный распорядок, которому следуют даже те, кто не умеет писать. Частных посыльных, в роли которых обычно выступали слуги, постепенно вытесняет все более совершенная система почтового сообщения. Письма доставляются на все более внушительные расстояния за счет эффективной работы многочисленных почтовых станций, оттого количество и качество корреспонденции постоянно растут. Не говоря уже о том, что параллельно существует и дипломатическое почтовое сообщение (например, между Веной и Версалем), призванное гарантировать конфиденциальность политической переписки, столь необходимую для решения сложных государственных задач.

Героини этой книги ярко отражают свою эпоху. Госпожа дю Деффан, хозяйка салона, наслаждавшаяся только интеллектуальными радостями и превратившая переписку в настоящее искусство жизни. Маркиза де Помпадур, всемогущая фаворитка, доверенное лицо Людовика XV. Екатерина II, графоманка, самодержавная царица и друг философов-просветителей. Жюли де Леспинас, внебрачный ребенок, муза энциклопедистов и влюбленная женщина, погибшая от собственных чувств. Изабелла Пармская, принцесса-заложница, эрцгерцогиня-философ, искусная манипуляторша. Мария-Терезия Австрийская, императрица и деспотичная мать. Госпожа Ролан, интеллектуалка, которая писала так блистательно, но однако же не желала быть писательницей. Мария-Антуанетта, королева в эпицентре политического урагана, у которой не осталось иного средства спасти монархию и свою собственную жизнь. Жермена де Сталь, опередившая свое время интеллектуалка, которая писала и вела себя, как мужчина.

Здесь собраны самые замечательные письма этих женщин, чтение которых захватывает и, конечно, волнует нас. Они позволяют нам заглянуть в самое сердце их жизни, понять внутренний мир, ощутить эмоции, тревоги и переживания. Все они, каждая по-своему, воплощают ту или иную грань современности. Благодаря тому, что мы читаем их письма, они обретают голос, аудиторию и в каком-то смысле вторую жизнь. Отныне и навсегда их письмам отведено место, которого они заслуживают, – место мирового культурного наследия.

1. Госпожа дю Деффан
Переписка как искусство жить

Зрение вернулось к моему секретарю, и я спешу возобновить нашу переписку.
Госпожа дю Деффан – Вольтеру, 17 июня 1764 года

Из-под ее пера выходят десятки, сотни писем. Что бы она ни говорила, писательство у нее в крови, и однако же ей и в голову не приходит считать себя писательницей. В переписке она без конца твердит, как несовершенны ее рассуждения и как плохо она выражает их на бумаге. Эта женщина сокрушается искренне. В ее вселенной – аристократической, светской, привилегированной – превыше всего ценится остроумие. Она принадлежит к тому миру, где беседа считается прежде всего искусством, а недостаток ума – моральным проступком, смехотворной оплошностью, которая может оказаться непростительной. Г-жа дю Деффан виртуозно владеет этим искусством, неизменно находя верное и острое слово, которое бьет прямо в цель. Речь – ее стихия, а язык, как устный, так и письменный, – предмет ее поклонения. И светская беседа, и переписка (которая для нее прежде всего способ продолжить первую) служат ей оружием в борьбе с меланхолией.

Ибо госпожа дю Деффан страдает главным недугом, терзающим ее сословие и эпоху, – скукой.

В течение более более чем 30 лет она держит один из самых известных салонов Парижа, который пользуется европейской славой и конкурирует с салоном госпожи Жоффрен, расположенным на улице Сент-Оноре. Госпожа дю Деффан открывает свой салон в 1747 году, в квартире на улице Сен-Доминик, которую снимает у монастыря Сен-Жозеф³. Она принимает практически ежедневно, начиная с раннего вечера и до поздней ночи, гости расходятся под утро. В это время ей 50 лет. В квартире, состоящей из двух главных комнат, гостиной и спальни, стены затянуты ярко-желтым муаром, схваченным огненно-красными бантами. В ее салоне собирается избранная ученая публика: интеллектуальная элита королевства (Д’Аламбер, Пон-де-Вейль, Монтескьё, Мопертюи, Дидро, Фонтенель, Лагарп, Гельвеций, Гримм, Тюрго, Кондорсе), известные художники и скульпторы (Ван Лоо, Верне, Суффло, Фальконе), а также виднейшие придворные (президент⁴ Эно, господин де Формон, герцогиня де Люин, жена маршала Люксембурга, герцог и герцогиня Шуазёль и принц Конти). Кроме того, у нее регулярно бывают влиятельные иностранцы, например послы. Быть принятым у госпожи дю Деффан становится знаком особого отличия и даже избранности.

Она создает вокруг себя непрерывное движение: в ее салоне сменяется почти бесконечная череда посетителей, звучат оживленные разговоры, свободно льется вино и подают изысканные блюда. Играют и в карты, особенно в пикет. Кульминация этих светских забав – чтение писем. Госпожа дю Деффан разделяет письма «публичные», предназначенные для прочтения за общей беседой, и письма личные, написанные для нее одной. Сотнями именно таких писем она будет обмениваться с молодым успешным писателем по имени Гораций Уолпол с 1766 года и практически до самого дня своей смерти в августе 1780-го. «Публичные» письма, которые с восторгом зачитывают в салоне госпожи дю Деффан, представляют собой преимущественно ее корреспонденцию с Вольтером. Именно эта обширная переписка и обеспечивает литературную славу салона.

Вокруг нее жизнь должна кипеть почти непрерывно. Это напоминает ей о юности, легкомысленной и даже распущенной, проведенной в Пале-Рояль, в ближайшем окружении регента (чьей любовницей она недолго была), а затем в салоне герцогини Мэнской в Со. В обоих кругах она выделяется прежде всего своим умом. Чем больше она стареет и слепнет, тем больше растет ее потребность в оживлении. С 1753–1754 годов, окончательно потеряв зрение, госпожа дю Деффан все больше утрачивает мобильность, превратившись в «возлюбленную неподвижности» (как выразилась Мона Озуф). Последние 30 лет ее жизни пройдут в кресле, которое она прозовет «бочкой» из-за того, что на самом верху его спинка заканчивалась изгибом, неким подобием навеса над головой. Она чувствует себя его пленницей, хотя несколько вечеров в неделю проводит в Опере или в Комедии. Чтобы избавиться от одиночества, она окружает себя домашними животными: кошками и собачонками. А кроме того, убеждает одну молодую особу, незаконнорожденную дочь своего брата, стать ее компаньонкой. На протяжении почти 10 лет Жюли де Леспинас будет жить с ней, в ее тени, озаряя салон на улице Сен-Доминик своей грацией и, конечно, блистательным умом.

И, разумеется, госпожа дю Деффан пишет письма. С их помощью она преодолевает расстояния, создает «иллюзию присутствия» (как высказалась Шанталь Тома), ведет успешную войну со скукой и борется со своими недугами: истерическими припадками («маленькими», когда она хандрит, и «большими», когда ее одолевает депрессия), тревожностью, бессонницей, несварениями и слепотой. Переписка позволяет ей ненадолго забыть о своем физическом теле, которое больше не приносит ей ничего, кроме страданий. Чувствуя, что глаза отказывают ей, госпожа дю Деффан решается нанять секретаря, и в марте 1752 года к ней на службу поступает Виар. Он становится ее преданным помощником. Диктуя письма, она ему полностью доверяет, и до самой ее смерти между секретарем и составительницей писем существует крепкая связь. Она также пользуется особой линейкой, которая задает направление ее руке и иногда позволяет ей писать самостоятельно.

Уже в XVIII веке письма госпожи дю Деффан причисляли к лучшим образчикам французской словесности. Они написаны выразительным, едким, элегантным и живым языком, и прочесть их – все равно что услышать блестящую беседу. Личность той, что их написала, противоречива и вызывает как симпатию, так и раздражение. Эта ни во что не верящая безбожница отстаивает разум, но скептично относится к идеям философов-просветителей. Глубоко свободная телом и душой, она не приемлет и даже клеймит попытки критиковать существующее общественное устройство, каким бы несправедливым оно ни было. Словесный поединок, в салоне или на бумаге, – это ее страсть, смысл существования, однако она и знать ничего не желает о свободе мнений и их выражения, которую философы, посещающие ее салон, полагают фундаментальной ценностью. Еще одной недопустимой темой для беседы она считает политику – в ее незрячих глазах нет ничего более вульгарного.

Госпожа дю Деффан жадно читает. Целыми часами, и днем и ночью, она читает сама или слушает, как ей читают, Монтеня (которого она так любит), Лабрюйера, Ларошфуко, Лафонтена, Сен-Симона, Расина, Шекспира, госпожу де Севинье, госпожу де Ментенон, Нинон де Ланкло, госпожу де Тансен, госпожу Риккобони и Вольтера. Всего Вольтера, снова и снова. Она терпеть не может природу, деревню, покой и провинцию, где родилась в 1696 или 1697 году в замке, расположенном близ Роанна, в сердце Бургундии, получив при рождении имя Мари де Виши-Шамрон. Для нее брак по любви был невозможен, и она заключила его с человеком равного ей положения, видя в замужестве залог своей женской свободы. Едва выйдя замуж, она объявила господину дю Деффану о своем непреодолимом желании жить как свободная женщина, не обременяя себя его обществом и как можно дальше от фамильного замка, то есть в самом сердце светского Парижа. Она, несомненно, свободна, но еще эгоцентрична, авторитарна, нетерпима, саркастична, а то и недобра.

Тысячи писем, написанных госпожой дю Деффан, позволяют воссоздать аристократическую, светскую, литературную и культурную жизнь эпохи, близящейся к своему концу. Она превращает переписку в настоящее искусство жизни.

В возрасте 45 лет госпожа дю Деффан обнаруживает у себя опухоль груди. Она отправляется в нормандский Форж, на воды, и проводит там все лето 1742 года. За это время она пишет не менее 13 длинных писем своему любовнику, президенту⁵ Эно, играющему важную роль при дворе и в столичной светской жизни. Он близок к королеве Марии Лещинской и пользуется всеобщей любовью благодаря своей невероятной эрудиции, учтивости и, конечно, остроумию. Этот выдающийся муж непостоянен. Госпожа дю Деффан очень увлечена им, но в переписке, как и в жизни, не желает этого показывать. Письма позволяют ей держать дистанцию и пресекать любые сентиментальные порывы; они наполнены светскими анекдотами, едко набросанными портретами, язвительными замечаниями. По ее возвращении в Париж влюбленные со временем становятся хорошими друзьями.

Форж, понедельник 2 июля 1742 года
Я сей час только приехала в Форж без малейших происшествий, не успев даже как следует устать, – но не думайте, что мне удалось поспать этой ночью и что сегодня с восьми утра, когда мы выехали из Жизора, и до самого нашего приезда нас не растрясло в пути как следует – просто-напросто от Парижа до Форжа не более 15 часов езды. Вчера мы проделали 17 лье за 9 часов, сегодня – 11 за 6,5 часа; дороги в это время года совершенно безопасны, но я охотно верю тому, что зимой по ним невозможно проехать. Вчера я смогла поесть лишь за час до полуночи и весьма досадовала на то, что не взяла с собой в дорогу пулярок, поскольку в Жизоре мы нашли лишь несколько скверных яиц и кусочек телятины, твердый как камень; и хотя я была очень голодна, но съела мало и так же мало спала, пытаясь это переварить. Однако то, чего я опасалась, так и не случилось, а посему мое путешествие совершилось весьма благополучно. Но поговорим о предмете куда более любопытном – о моей спутнице [маркизе де Пикиньи]. Боже правый! До чего же она мне противна! Эта женщина положительно не в своем уме: ест в любое время дня и ночи; в Жизоре она завтракала холодной телятиной в восемь утра; в Гурне набросилась на хлеб, размоченный в горшке (таким кормят свиней), потом съела кусок бриоши, а следом три довольно внушительных печенья. Не успели мы приехать – была всего лишь половина третьего, – как она пожелала отведать риса с мясным рагу. Ест она, словно мартышка, руки у нее точь-в-точь обезьяньи лапы, и болтает без умолку. Она притязает на то, что имеет воображение и смотрит на все совершенно по-своему, а поскольку мыслям ее недостает новизны, то заменяет это странностью их выражения, заявляя, что она просто-напросто ведет себя естественно. Она объявляет мне обо всех глупостях, которые взбредают ей в голову, уверяя, что желает лишь угодить мне, а я опасаюсь, как бы мне самой не пришлось ей угождать; однако я вовсе не намерена допустить, чтобы это повредило моему распорядку. Она скупа и бестолкова, и похоже чванлива, – в общем, неприятна мне до крайности. Она собралась было расположиться в моей комнате, чтобы отобедать, но я сказала ей, что должна написать письмо; я любезнейше просила ее передать госпоже Ларош, в какие часы, где и что именно она желает есть, прибавив, что и сама рассчитываю располагать такой же свободой, – а посему я буду ужинать рисом и цыпленком в восемь часов. Дом у нас милый, и моя комната довольно красива, а кровать и кресло утешат меня во многих печалях. Вот и все, что я могу вам сегодня поведать. Неподалеку от Форжа мы встретили двух господ, которые возвращались с вод.
Мне сказали, что тут есть некий господин де Соммери и еще один человек, имени которого не знают. Вполне может статься, что этот господин де Соммери окажется другом господина дю Деффана (мне известно, что так зовут одного из его друзей), а этот аноним – самим господином дю Деффаном [ее мужем]. Вот было бы забавно; я сообщу вам об этом с первой же почтой. Я очень нуждаюсь в том, чтобы вы обо мне вспоминали и доказывали это длинными письмами, которые будут подробно сообщать мне о вашем здоровье. Но я не стану сердиться, если вы решите не описывать столь же пространно свои развлечения; расстояние в 28 лье – слишком плотная завеса, чтобы надеяться что-то за ней увидеть. Кроме того, я засунула голову в торбу, как извозчичья лошадь, и помышляю только о водах. Прощайте, я долго не увижу вас и сержусь на это больше, чем готова себе признаться.

В начале 1752 года госпожа дю Деффан сталкивается с первыми симптомами надвигающейся слепоты, которая будет неумолимо прогрессировать. Для нее это жестокий удар. Собрав последние силы и надеясь (тщетно) замедлить развитие болезни, она решает некоторое время пожить в родовом замке Шамрон, расположенном в бургундской глуши. Эта женщина, которая так ненавидит провинциальную жизнь и деревню, надеется найти там отдых, собраться с мыслями и сориентироваться в новых обстоятельствах. В мае того же года она покидает Париж в сопровождении служанки и своего секретаря Виара. В Шамроне она обращает внимание на гувернантку своих племянников, молодую девушку, наделенную удивительным тактом, скромностью и умом. Ее зовут Жюли де Леспинас. Госпожа дю Деффан предлагает ей занять место компаньонки, то есть жить в тени хозяйки известного салона, посвящая свое время и силы тому, чтобы беседовать с ней и читать ей книги и письма, которые она уже скоро не сможет прочесть сама. Поначалу Жюли де Леспинас польщена, однако она желает обдумать это предложение, причем подальше от Шамрона. В октябре 1752 года она поселяется в одном из лионских монастырей. Госпожа дю Деффан тоже покидает родовое гнездо, чтобы провести зиму в Маконе, где эта безбожница живет у епископа, одного из своих хороших друзей. Там она пишет нижеследующее письмо Д’Аламберу, известному математику и одному из отцов «Энциклопедии», который имеет большой вес в ее салоне. Внебрачный сын маркизы де Тансен, он приходится племянником знаменитому кардиналу де Тансену, доброму другу нашей героини. Госпожа дю Деффан очень дорожит Д’Аламбером и, по всей видимости, сильно им увлечена.

Макон, 22 марта 1753 года
Если вы что-нибудь слышали об этом секретаре суда из Вожирара, дайте мне знать. Вам вздумалось сказать мне, что вы показывали мои письма аббату де Кане [писателю, другу Д’Аламбера], и он остался ими доволен. И как же прикажете после такого известия сохранять хладнокровие? Это расстраивает [sic!] мне воображение. Но поскольку вы не покажете ему письма́, коль скоро найдете его недостаточно совершенным, я говорю себе, что аббат его не увидит, и успокаиваюсь. Я была бы счастлива, если бы вы сумели убедить его познакомиться со мной, но вам это не удастся; в лучшем случае получится, как с Дидро, которому хватило одного визита, – во мне совсем нет атомов, которые обладают притягательной силой⁶.
Я написала Формону, чтобы он сам сообщил вам свое мнение о ваших сочинениях. Он во многом сходится со мной, находя ваше «Рассуждение о вельможах, Меценатах и проч.»⁷ немного затянутым. Но он очарован стилем; он утверждает, что нечто в духе Лабрюйера было бы уместнее, но признает, что вы были совершенно правы, не последовав тому, так как эта тропа уже слишком исхожена. Он был бы в отчаянии, как и я, если бы вы замкнулись в своей геометрии, – это именно то, чего желают и на что надеются так называемые «великие умы» и невеликие таланты, нападая на вас. Будьте философом настолько, чтобы не тревожиться о том, выглядите вы им или нет; и питайте презрение к людям настолько искреннее, чтобы отнять у них всякую возможность и надежду оскорбить вас.
Я рассчитываю на скорую встречу с вами, то есть даже более скорую, чем ожидала, если только не выйдет какой-нибудь задержки, которой я не могу предвидеть. Я возвращаюсь в Париж в июне и очень рассержусь, если по приезде узнаю, что вы изволите находиться в деревне. Мне действительно не терпится видеть вас и говорить с вами. Надеюсь, что жизнь, которую я намерена вести, придется вам по вкусу: мы часто будем ужинать вдвоем, лишь вы и я, и поможем друг другу утвердиться в своем решении не ставить свое счастие в зависимость ни от кого, кроме себя самих. Может быть, мне удастся научить вас выносить общество себе подобных, а вы научите меня без них обходиться. Придумайте, как мне избавиться от скуки, и вы обяжете меня больше, чем если бы открыли мне тайну философского камня. Здоровье мое не слишком дурно, но я слепну. На следующей неделе я еду в Лион и увижусь там с кардиналом [де Тансеном]. Не думаю, что он столь же счастлив в своей пурпурной мантии, сколь счастлив в своей бочке некий человек, который приходится ему племянником [Д’Аламбер]. Пусть моя поездка не помешает вам написать мне – она будет весьма недолгой, и я точно так же получу ваши письма. Прощайте. Сделайте все, что в ваших силах, чтобы аббат Кане захотел свести знакомство со мной. Не знаю отчего, но он и его племянница всегда напоминали мне о «Терезе-философе» [либертинский анонимный роман, вышедший в 1748 году]. Вам, может быть, незнакома эта книга – если станете справляться о ней, молчите, что это я вам о ней сказала.

В мае 1753 года госпожа дю Деффан возвращается в Париж. Она вновь распахивает двери своего салона, который имеет небывалый успех и становится светским, философским, литературным и культурным эпицентром столицы. Его хозяйка отныне слепа и особенно нуждается в постоянной заботе и внимании. Она вступает в переписку с Жюли де Леспинас, которая все еще находится в Лионе, и осыпает девушку ласками в надежде побороть ее сомнения. В нижеследующем письме госпожа дю Деффан набрасывает подробный план их совместной жизни, которую она преподносит прежде всего как взаимные моральные обязательства. В конце концов в апреле 1754 года Жюли приезжает в Париж. В течение следующих 10 лет она будет жить на антресольном этаже в скромном помещении, которое сообщается с квартирой госпожи дю Деффан через низкую лесенку.

13 февраля 1754 года
Я счастлива, моя королева, что вы довольны моими письмами и решились все ясно изъяснить господину Дальбону [брату Жюли]; но я совсем не разделяю вашего мнения, что это окончится неудачей. Я убеждена, что он захочет назначить вам содержание (его бы побили камнями, поступи он иначе), а это значит, что моим планам нескоро суждено будет свершиться. Но уж если он вам откажет, вы получите полное право поступать по собственной воле, и в этом случае я надеюсь, что вам все так же захочется поселиться в моем доме; однако прежде, моя королева, вы должны как следует изучить самое себя и увериться, что не раскаетесь в этом. В своем последнем письме вы пишете вещи самые нежные и приятные, но припомните, что два или три месяца назад вы так не думали. Вы признались тогда, что страшитесь скуки, о которой я вас предупреждала, и хотя вы к ней привычны, в большом свете она может стать для вас более нестерпимой, чем в уединении, – и коли так случится, вы впадете в уныние, которое сделает вас несносной, а у меня вызовет отвращение и сожаления. Таковы были ваши собственные выражения, и надо думать, что именно эту «ошибку» вы просите меня простить и забыть. Но, моя королева, нет ошибки в том, чтобы высказать свои мысли и намерения, – напротив, это лучшее, что можно сделать. Вот почему, и не помышляя упрекать вас, я сказала вам, что благодарна за искренность и не перестану нежно любить вас, хоть мне пришлось отказаться от моих планов. Я повторяю то же самое сегодня: подумайте над тем, как вам поступить. Я уже рассказывала, какую жизнь вы будете у меня вести, и повторю еще раз, чтобы вы нисколько не заблуждались на сей счет.
Объявлять о вашем приезде я никому не стану, а людям, с которыми вы поначалу будете встречаться, скажу, что вы девица из моей провинции, желаете уйти в монастырь, а я предложила остановиться у меня, пока вы не изберете подходящий. В свете я не просто буду говорить о вас учтиво, но и стану всячески отличать вас, чтобы сразу приучить других выказывать должное уважение. Я открою свои истинные намерения лишь очень тесному кругу друзей, а три, четыре или пять месяцев спустя мы обе, и вы, и я, будем знать, как нам живется друг с другом, и сможем вести себя свободнее. Я никому не подам повода думать, что желаю ввести вас в свет, ибо намерена заставить других самих желать этого, и если вы хорошо меня узнали, то должны верить в то, что я буду относиться к вам со всяческим уважением, но положитесь на мое знание света. Если сразу объявить, что вы поселились у меня, люди не будут знать (даже окажись я куда более знатной дамой), как надобно с вами обходиться: одни вообразят, что вы моя дочь, другие решат, что вы ищете в моем доме каких-нибудь милостей и проч., и начнут отпускать на сей счет дерзкие замечания. Вот почему люди прежде всего должны узнать ваши достоинства и приятность вашего обращения. Вы этого легко достигнете – мы с друзьями поможем в этом; но нужно приготовиться терпеливо переносить скуку, которая ждет вас в первое время. Есть и второе обстоятельство, о котором я должна с вами объясниться: малейшее притворство и даже малейшая неискренность с вашей стороны будут мне нестерпимы. Я от природы недоверчива, и все, в ком я полагаю хоть малейшее притворство, кажутся мне так подозрительны, что я уже не могу открываться им. У меня двое близких друзей: Формон и Д’Аламбер, и я всей душой люблю их не столько за их приятность или дружбу ко мне, сколько за их исключительную правдивость.
Я могла бы отнести к этому числу и Деврё [ее горничную], поскольку подлинные достоинства всех делают равными, и для того [sic!] я ценю ее больше, чем всех владетельных особ в мире. Таким образом, моя королева, надобно решиться держать себя со мной с величайшей искренностью и прямотой, без околичностей или преувеличений, одним словом не отклоняться от истины и никогда не терять одну из величайших прелестей юности, а именно бесхитростность. Вы остроумны, веселы, вам не чуждо чувствовать; все эти качества сделают вас очаровательной, если станете вести себя скромно и естественно, то есть будете сама собою.
Я совершенно уверена в вашем бескорыстии, и для меня это еще одна причина сделать для вас все, что будет в моих силах.
Когда увидитесь с г-ном Д., уведомите меня, чем закончился ваш разговор. До тех пор пока я не буду этого знать, мне больше нечего сказать вам.
Деврё показала мне ваше письмо к ней; оно исполнено дружеских чувств, но вы столько раз употребили в нем слово «мадемуазель», что это все перечеркивает. Можете счесть меня слишком суровой, но клянусь вам, я безжалостна только к тому, что идет вразрез с искренностью. В этом отношении я не знаю пощады. Прощайте, моя королева; вы можете показать это письмо нашему другу. Я не имею от него тайн.

Впервые госпожа дю Деффан с Вольтером встречаются в 1723 году в замке Ла-Сурс близ Орлеана. Между ними возникает мгновенное притяжение, прежде всего дружеское. Она восхищается его выдающимся умом, и это взаимно! Однако их отношения страдают от связи Вольтера с Эмили дю Шатле, возникшей в 1734 году: госпожа дю Деффан ту терпеть не может и высмеивает ее претензии на занятия физикой. Кроме того, Вольтер не живет в Париже, да и во Франции бывает нечасто. Проведя какое-то время при прусском дворе, он перебирается в Женеву, а затем, в 1758 году, – в замок Ферне, расположенный на французско-швейцарской границе. Сохранились 103 письма госпожи дю Деффан Вольтеру – она всегда делала копии со своих посланий ему. Публичное чтение писем великого человека и своих ответов было кульминацией светских и литературных вечеров в ее салоне. Переписка между «монастырем Сен-Жозеф» и «Альпами», длившаяся, с некоторыми перерывами, более 15 лет, – одно из величайших эпистолярных сокровищ XVIII века. Нижеследующее письмо положило ей начало.

5 января 1759 года
Мне казалось, милостивый государь, что вы позабыли меня; я о том сокрушалась, но не сетовала. Однако величайшая потеря, которая могла когда-либо постичь меня и переполнила чашу моих страданий, напомнила вам обо мне. Никто не говорил о дружбе совершеннее вас, и как ее величайший знаток вы можете судить о том, какую боль я испытываю. Друг [Жан-Батист-Николя де Формон, умерший в 1758 году], которого я буду оплакивать всю жизнь, позволял мне прочувствовать истинность строк, содержащихся в вашей «Речи об умеренности»: «О божественная дружба! Блаженство совершенное!»⁸ и т. д.
Как отрадно мне было повторять эти слова снова и снова; теперь же я буду произносить их с горечью и мукой! Но, милостивый государь, почему вы отказываете моему другу в хвалебном слове? Нет сомнений, что вы полагали его достойным такой чести – вы ценили его ум, вкус, суждения, его сердце и характер. Он вовсе не принадлежал к числу тех философов, которые учат презирать публику и ненавидеть великих, не желая признавать их ни в каком жанре, и которым нравится сбивать других с толку утомительными и скучными софизмами и парадоксами. Друг мой был очень далек от этих нелепиц; он был искреннейшим и, полагаю, одним из самых просвещенных ваших почитателей. Но, милостивый государь, отчего бы мне одной хвалить его? Четыре строки от вас, в стихах или в прозе, почтили бы его память и стали бы для меня настоящим утешением.
Если, как говорите, вы мертвы, то не до́лжно сомневаться в бессмертии души, ибо никогда ни у кого на земле не было больше души при жизни, чем у вас в могиле! Я считаю вас чрезвычайно счастливым. Так ли уж я ошибаюсь? Страна [Швейцария], где вы находитесь, кажется, была создана для вас: люди, населяющие ее, – истинные потомки Измаила, которые не служат ни Ваалу, ни богу Израилеву. Там отдают должное вашим талантам, не питая к вам ненависти и не преследуя вас. Вы располагаете и еще одним значительным преимуществом – большим состоянием, которое позволяет вам ни от кого не зависеть и с легкостью удовлетворять свои вкусы и фантазии. Я нахожу, что вы лучше всех распорядились своими картами – пусть не во всем вам улыбалась удача, но вы сумели справиться с обстоятельствами неблагоприятными, из благоприятных же извлекли наибольшую пользу.
Наконец, милостивый государь, если вы в добром здравии, если вы наслаждаетесь радостями дружбы, король Пруссии прав – вы в тысячу раз счастливее него, несмотря на славу, которая его окружает, и посрамление его недругов.
Президент [Эно] составляет как все утешение моей жизни, так и всю ее муку, ибо я страшусь потерять его. Нам часто случается беседовать о вас. Как жестоко с вашей стороны говорить, что нам никогда более не доведется увидеться! Никогда! Это и в самом деле речи покойника, но, слава богу, вы отнюдь не умерли, и я ничуть не теряю надежды увидеть вас снова.
Я припоминаю, возможно слишком поздно, что некогда переписка с вами мне наскучила; столь длинное послание может навлечь на меня ту же беду.
Прощайте, милостивый государь. Никто не питает к вам большей склонности, уважения и дружбы – я думаю так вот уже 40 лет.

В апреле 1764 года, после 10 лет совместной жизни, которая на первый взгляд казалась вполне гармоничной, госпожа дю Деффан со скандалом выгоняет Жюли де Леспинас. Она случайно узнает, что та принимает Д’Аламбера и некоторых других друзей в своем скромном жилище за час или два до того, как распахиваются двери ее салона. В назначенное время небольшая группа разделяется и спускается по лестнице, ведущей в спальню госпожи дю Деффан. При ней, ослепшей и состарившейся, они приветствуют друг друга так, будто только что встретились. Узнав, что эту безобразную комедию разыгрывали в течение долгих недель, а то и месяцев, держательница салона приходит в страшный гнев. Глубоко униженная, она не может понять, как Д’Аламбер и другие друзья-философы могли предпочесть ей Жюли, эту незаконнорожденную, эту нищенку. Столкнувшись с тем, что кажется ей непростительным предательством, она ведет себя как женщина из высшего сословия, стоящая на вершине социального могущества. Нижеследующее письмо Вольтеру написано именно в этих обстоятельствах – госпожа дю Деффан выбирает почти полностью умолчать о них, но упоминает о том, что 15 апреля умерла маркиза де Помпадур, с которой она никогда не встречалась лично. Госпожа дю Деффан погружается в меланхолию.

2 мая 1764 года
Я не льщу себя надеждой, милостивый государь, что вы заметили, как давно я не имела чести писать к вам; но если вы по случаю обратили на это внимание, то должны знать причину. Во-первых, президент [Эно] был болен и доставлял мне много тревог. За сим последовали болезнь и смерть госпожи де Помпадур, которые занимали и волновали меня в той же мере, как и многих других, которым это было совершенно безразлично, а следом прибавились домашние печали и хлопоты, поколебавшие мой слабый дух. Я желала несколько успокоиться, прежде чем писать вам.
Ваше последнее письмо (о котором вы, конечно, не помните) очаровательно. Вы пишете, что желаете узнать, о чем я думаю. Ах! Милостивый государь, о чем вы меня просите? Мои мысли сводятся к одной-единственной, очень печальной, ибо, если правильно рассудить, в жизни есть лишь одно несчастье – родиться. Во всем свете нет такого состояния, которое казалось бы мне предпочтительнее небытия. Вы сами, господин де Вольтер, в чьем имени заключено все мыслимое счастье, авторитет, уважение, слава, все средства избежать скуки, вы, который сам себе доставляет все выгоды (понятная философия, которая помогла вам предугадать, что в старости достаток есть необходимость); так вот, милостивый государь, несмотря на все эти преимущества, я убеждена, что даже в этом случае лучше было бы не рождаться, ибо смерть неизбежна, несомненна и так противна природе, что все люди подобны дровосеку⁹.
Вы видите, какой грустью охвачена моя душа и сколь несвоевременно я взялась писать к вам; но, милостивый государь, утешьте меня; прогоните тоску, которая меня снедает.
Я только что прочла «Историю Шотландии»¹⁰, которая, собственно говоря, представляет собой всего лишь жизнеописание Марии Стюарт; это довело грусть мою до последней крайности. Надеюсь, что ваш Корнель¹¹ выведет меня из этого состояния. Пока я прочла только послание к Академии и предисловие. Мы весьма дивимся, читая ваши слова о том, что не все пишут хорошо. Кажется, нет ничего легче, чем писать, как вы, а между тем никто в мире не может в этом сравниться с вами; после вас я больше всего люблю одного лишь Цицерона.
Прощайте, милостивый государь, с моей стороны было бы недостойно более занимать вас.
Я хотела бы сейчас быть в Женеве, то есть с вами.
Я люблю вас всем сердцем, и вы смогли бы хоть на мгновение утешить меня в том, что я появилась на свет. Здесь у нас все без изменений, нет никаких «дариолет»¹², объявляющих, откуда ветер дует, есть одни лишь глубокомысленные политики, которые предсказывают, судят да рядят, и, надо думать, все мимо.

Госпожа дю Деффан не ограничивается изгнанием Жюли де Леспинас. Она сразу вычеркивает ее из своего завещания. У Жюли нет ни состояния, ни положения, и, чтобы свершилась справедливость, так и должно остаться. Но в ее глазах, которые уже не видят, этого по-прежнему недостаточно! Она ставит Д’Аламберу ультиматум: если он хочет остаться почетным гостем ее салона, он должен полностью порвать с Жюли де Леспинас. В ответ на это Д’Аламбер без всяких колебаний заявляет: он друг Жюли и останется им до конца. Он больше не в силах терпеть не только враждебное и даже презрительное отношение госпожи дю Деффан к идеям просветителей, но и ее милостивую снисходительность к Жюли, ведь он тоже рожден вне брака и несет на себе бремя позора, которым общество клеймит бастардов. Для Д’Аламбера и его друзей Жюли – «муза Энциклопедии», но ее поддерживают не только они. Даже сам президент Эно, бывший возлюбленный и преданный друг госпожи дю Деффан, предоставляет Жюли финансовую помощь, благодаря чему она поселяется на той же улице Сен-Доминик, примерно в 100 метрах от квартиры, которую занимает ее бывшая покровительница. Это дополнительное унижение переходит всякие пределы. В попытке примириться Жюли де Леспинас пишет короткую умоляющую записку, на которую госпожа дю Деффан отвечает нижеследующим письмом.

9 мая 1764 года
Я не могу дать вам согласия на столь скорую встречу, сударыня; мне все еще слишком памятен разговор, который я имела с вами и который стал причиной нашего расставания. Я не могу поверить, что вы желаете нашей встречи из дружеских чувств, ведь невозможно питать их к тем, кто вас не выносит, ненавидит и проч., и проч., кто постоянно задевает ваше самолюбие, наносит ему жестокие раны и проч., и проч., и проч. – это ваши собственные выражения и следствие влияния, которое на вас уже долгое время оказывают те, кого вы считаете своими истинными друзьями. Они действительно могут быть таковыми, и я всем сердцем надеюсь, что вы обретете в их лице все преимущества, на которые рассчитываете: приятность обращения, достаток, уважение и т. д. На что я вам сейчас, какую пользу я могла бы принести вам? Мое общество было бы вам неприятно и только напоминало бы вам о первых днях нашего знакомства и о дальнейшей нашей жизни, а все это следует поскорее забыть. Впрочем, если вам случится когда-нибудь в будущем вспомнить об этой жизни с удовольствием и воспоминание это вызовет в вас некоторое раскаяние или сожаление, я не замкнусь в суровой неприступности. Я совсем не лишена способности чувствовать и довольно хорошо умею различать правду; искренний порыв мог бы тронуть меня и пробудить во мне симпатию и нежную любовь, которые я питала к вам; пока же, сударыня, оставим все как есть. Довольствуйтесь тем, что я желаю вам всяческого благополучия.

На закате своей жизни, в возрасте 69 лет, госпожа дю Деффан встречает Горация Уолпола, автора модного готического романа «Замок Отранто». Этот английский аристократ проводит лето 1765 года в Париже. Едва переступив порог ее салона, он тут же завоевывает госпожу дю Деффан. Ее, прикованную к своей «бочке», переполняют эмоции. Она очарована этим умнейшим человеком, обладающим обширными познаниями и неотразимым английским акцентом. Уолпол в свою очередь покорен харизмой хозяйки салона, в которой видит настоящий живой памятник французской культуре и светской беседе, возведенной в ранг искусства. В течение семи месяцев он ежедневно бывает у этой женщины, которая намного старше него. Они ведут блестящие беседы, интеллектуально вдохновляя друг друга. Она вкладывает в их общение всю живость своего ума, а также совершенное знание света и всего, что в нем происходит, он – квинтэссенцию своей молодости. Несмотря на 20-летнюю разницу в возрасте она называет его своим «наставником». Могла ли госпожа дю Деффан, всю жизнь утверждавшая в письмах, что у нее нет «ни темперамента, ни тяги к любовным приключениям», впервые по-настоящему влюбиться? Столь гордая, столь надменная и презрительная, готова ли она пойти на унижение и отчасти поступиться своим достоинством? Вот первое послание, которое она адресует возлюбленному в ответ на его ныне утраченное письмо от 17 апреля 1766 года, написанное им в Шантийи, на обратном пути в Англию. Она принимает все условия, на которых он согласен переписываться с ней.

Суббота, 19 апреля 1766 года
Вчера я очень удивилась, получив ваше письмо: я совсем его не ждала; но вижу, что от вас можно ожидать чего угодно.
Прежде всего, заверяю вас в том, что буду осторожна. Мне и в голову не приходит искать неблаговидных мотивов в том, что вы рекомендуете; о нашей переписке никто не узнает, и я буду точно следовать всему, что вы мне предпишете. Я уже начала это делать, скрывая от всех свое горе, и, за исключением президента [Эно] и [его сестры] госпожи де Жонсак, с которыми было невозможно не заговорить о вас, я не произносила вашего имени. С любым другим я бы почувствовала своего рода отвращение к подобным уверениям; но вы лучший из людей и полны таких добрых намерений, что ни один ваш поступок, ни одно ваше слово не могут вызвать у меня подозрений. Если бы вы раньше признались мне в том, что хотели предложить мне, я была бы спокойнее, а следовательно и сдержаннее. Желание обладать милым нам предметом, а если мы уже обладаем им, то постичь его, заставляет нас вести себя неосмотрительно – вот что вышло у меня с вами. Прибавьте к этому, что мой возраст и моя репутация позволяют мне ничуть не опасаться насмешек и прозвища сумасшедшей. Ну довольно об этом. Раз уж нас никто не слышит, я буду держаться свободно и скажу вам, что нельзя любить нежнее, чем я люблю вас. Я верю в то, что рано или поздно нам воздается по заслугам и что сейчас, на исходе моих дней, настала моя пора получить награду за искреннее и нежное сердце. Невзирая на радость, которую вы мне доставили, я не позволю себе высказать вам ничего более – мое счастье смешано с грустью, ведь невозможно, чтобы ваше отсутствие оказалось не слишком долгим. А посему я хочу избежать всего, что могло бы превратить мое письмо в элегию; прошу вас только об одном: сдержите свое слово, пишите мне с полнейшим доверием и не сомневайтесь в том, что я принадлежу вам больше, чем себе самой. Со своей стороны я буду сообщать вам все, что до меня касается, и болтать с вами так, как если бы мы сидели вдвоем у камина.
Мои извинения за то, что я должна буду ехать в Монморанси, были очень хорошо приняты, и, возможно, я отправлюсь туда в понедельник. Мой насморк прошел без последствий. Вчера я ужинала у президента [Эно] с г-жой де Мирпуа, четой де Караман, «вашим добрым другом» г-жой де Валентинуа и г-ном Шуваловым; о вас не упоминали. Сегодня вечером я ужинаю у г-жи Дюпен с г-жой де Форкалькье, а завтра мне не доведется ужинать с вами. Из почтовой книги¹³ я узнала, что вы, вполне возможно, будете в Лондоне в воскресенье, рано поутру; в ней также сказано, что почта из Парижа в Кале отправляется лишь по воскресеньям, но из Кале в Париж прибывает по вторникам и субботам.
Я совсем не прошу вас часто писать мне, ведь святой Августин сказал: «Любите и делайте, что хотите». Это, без сомнения, лучшее из его изречений.
Мне совсем не спалось этой ночью, и я написала первые четыре строки этого письма посредством прибора, который, кажется, не показывала вам. Я могла бы иногда пользоваться им, если вы сможете разобрать написанное.
Помните, что вы мой наставник, мой воспитатель, и не бросайте моего образования; я всегда буду очень послушна, но, прежде всего, никогда не упускайте случая сообщить мне о том, что я могла бы сказать и сделать для вашего скорейшего возвращения. Я полагала, что Виар продолжил начатое мною письмо, но он говорит, что это не так; поэтому я посылаю вам эти четыре строки отдельным листком.

Вместе с Горацием Уолполом госпожа дю Деффан создает еще один эпистолярный шедевр своей эпохи. Эта переписка во всех отношениях монументальна. С апреля 1766 года по август 1780-го они напишут друг другу более 1700 писем. Из этой переписки сохранилось не менее 950 писем, написанных госпожой дю Деффан. Когда она совсем плохо себя чувствует, перо за нее держит ее секретарь Виар. Уолпол, по всей видимости, написал ей более 700 писем, большую часть из которых он смог уничтожить, поскольку по его просьбе слепая хозяйка салона была вынуждена вернуть их ему. Хотя Уолпол и видит в ней новую госпожу де Севинье, которую считает собственным кумиром, он стыдится этой переписки и, прежде всего, безусловной любви, которая так отчетливо читается в письмах этой старухи, больной и слепой. Он ценит блеск и остроту ума, которые она сумела сохранить, но злобно упрекает ее за влюбленность в него. Он уверен, что это недостойно ее положения, пола, возраста и пера. Вместе с Уолполом приходит ее очередь переживать унижения, страдать от раненого самолюбия, бояться быть отвергнутой или в любой момент получить язвительный укол. Но ее любви все нипочем: она покупает шкатулку, чтобы бережно хранить то, что считает своим единственным богатством. В ней она держит письма Уолпола, которые остались у нее, и копии, снятые с ее собственных писем ему, как, например, с нижеследующего очень короткого послания.

Париж, вторник, 23 июня 1772 года
Ваше перо – это клинок, пропитанный ядом. Боже мой! Что за письмо! Никогда еще вы не писали ко мне так колко, сухо и резко; вот так награда за нетерпение, с которым ожидала вашего ответа!
Я вернулась вчера в пять часов вечера, превосходно себя чувствуя и совсем не устав с дороги; гостить в Шантелу [в замке четы Шуазёль] было так же приятно, как и вернуться домой, где я надеялась найти письмо от вас, которое должно было переполнить меня счастьем. Ах! Боже мой, и что же! Записка ваша произвела действие совершенно противоположное. Всей моей радости как не бывало, и одна-единственная минута причинила мне больше вреда, чем эти пять недель в Шантелу смогли принести мне пользы.

Госпожа дю Деффан и Вольтер одинаково сильно восхищают и раздражают друг друга. Ей непонятны идеи, которые так защищает этот великий человек: веротерпимость, свобода мнений и их выражения, несправедливость и неравноправие современного общественного устройства, столь ярко воплощенные в самой госпоже дю Деффан. Если она защищает свободу и разум, то считает их исключительной прерогативой своего сословия. С течением времени они пишут друг другу все реже. На письмо, которое следует ниже, Вольтер так и не ответит. В феврале 1778 года он вернется в Париж, чтобы вскоре умереть там. 11 апреля философ наносит визит своей доброй знакомой с улицы Сен-Доминик; они проведут за беседой целый час – как окажется, в последний раз. 30 мая 83-летний Вольтер уйдет из жизни. К этому моменту госпожа дю Деффан уже давно разучилась плакать.

Париж, 2 декабря 1775 года
Я в восторге оттого, что вы любите Кино¹⁴ и отдаете ему второе место, ведь первое в любом жанре отныне несвободно – вы об этом позаботились.
Вы ошибаетесь, полагая, что Эгле больше нечего вам сказать; она рассказала бы вам тысячу вещей, будь у нее такая возможность, но в нашей с вами переписке слишком много наперсников¹⁵. Я совершенно убеждена, мой дорогой Вольтер, что мы часто согласны друг с другом. Я ничуть не поверила, что вы, осыпанный своими новыми почестями, могли позабыть меня, – лишь притворилась, чтобы досадить вам; мне это удалось, и я весьма довольна.
Я также не верю и вашим апоплексиям; в одно время с вами со мной сделалось почти такое же недомогание, которое я считала следствием нескольких несварений, несмотря на диету, которой, как и вы, придерживалась накануне и третьего дня. Со мной еще случаются головокружения, которые вполне можно было бы принять за начало апоплексического удара, но что за важность! Когда-то же надо умереть, и такой манер, пожалуй, еще не самый скверный.
Поговаривают, что у вас будет собрат-архиепископ. Разве вы не радуетесь тому, что ваша Академия пополняется столь поучительными персонажами, новыми Боссюэ и Фенелонами? Они не станут драться между собой за новые ереси.
Ах! Это меня терзают сожаления, что невозможно надеяться снова увидеть вас; но, может быть, это к лучшему. Вы бы слишком привязали меня к жизни. Пишите мне часто – я хотела бы получать ваши письма каждый день; они укрепляют меня в моей верности хорошему вкусу, на который со всех сторон так нападают.
Весь Шантелу [т. е. чета Шуазёль] прибудет на следующей неделе; это для меня большая радость; я покажу им ваше последнее письмо и буду много говорить о вас.

До самого конца своей долгой жизни госпожа дю Деффан сохранит всю живость своего ума, над которым окажутся не властны ни тяжелая болезнь, ни даже приближение смерти. Она уйдет из жизни в возрасте 84 лет, на следующий день после того, как напишет свое последнее письмо Горацию Уолполу. Вместе с ней уходит общество, утратившее свой блеск – блеск остроумия. Госпожа дю Деффан оставляет после себя тысячи писем, которые помогли ей придать своей жизни смысл и ускользнуть от невыносимой скуки бытия.

22 августа 1780 года
Я получила ваши письма от 13-го и 14-го числа. В своем последнем письме я писала вам, что мне нездоровится, а сегодня стало и того хуже. У меня совсем нет жара, по крайней мере таково общее мнение, но я чрезвычайно слаба: голос меня не слушается, не могу ни встать на ноги, ни пошевелиться, сердце сдавлено; трудно думать, что все это не возвещает моего скорого конца. Я слишком устала, чтобы бояться, и, раз уж мне больше не доведется увидеть вас, я ни о чем не жалею. В нынешних обстоятельствах меня почти никто не навещает, все знакомые разъехались кто куда. Ваш кузен поглощен своим процессом, вот уже восемь дней, как я его не видала.
Полагаете ли вы, что он знает, как я себя чувствую? О! Вполне естественно, что его это не заботит, и я совсем не сержусь на него; речь идет обо всем его состоянии и состоянии его сына, которого он обожает.
Сколько сможете, не отказывайте себе в развлечениях, друг мой, и не огорчайтесь из-за меня, ведь мы были почти потеряны друг для друга, нам больше никогда не довелось бы увидеться. Вам будет не хватать меня, ведь так приятно знать, что тебя любят.
Может статься, что Виар еще напишет вам после; мне тяжело диктовать.
P. S. Виар не желал отправлять вам столь печальное письмо, но ему не вняли; это верно, что Мадам очень слаба, но она не так плоха, как ей кажется; к болезни примешивается много меланхолии, и она видит все в мрачном свете. Сегодня г-н Бувар прописал ей две унции кассии – половину она приняла нынче вечером, а другую половину примет завтра утром. Прямо сейчас она съела большую тарелку супа и маленькое печенье. Ей лучше, чем давеча; она была в дурном расположении духа, когда писала.
Виар будет с каждой почтой сообщать вам о здоровье Мадам, пока она не вернется в свое обычное состояние.

2. Маркиза де Помпадур
Советник Людовика XV

Я устала принимать визиты и держать перо; и однако же мне надобно написать еще около 60 писем.
Маркиза де Помпадур – Франсуа Пуассону, своему отцу, октябрь 1752 года

С XVIII века она считается символом непристойного женского поведения. Находясь на самой вершине власти, эта женщина ежеминутно вмешивается не в свое дело. Она амбициозна и ни во что не ставит абсолютный запрет, предписанный женщинам: никогда не лезть в политику, оставаясь в узких рамках частной жизни. Маркиза де Помпадур любит власть и не стыдится этого. В течение почти 20 лет она идет на все, чтобы сохранить свое положение при Людовике XV, – вплоть до того, что, подобно содержательнице публичного дома, отбирает для короля сексуальных партнерш, чтобы сберечь его здоровье и свое влияние. Как только о ней не говорили, начиная с XVIII же века! Извращенная, развратная, холодная, склонная к манипуляциям, она предстает перед нами всего лишь бесчувственной самкой, чудовищем в женском обличье, на которое возлагают вину за деградацию, а затем и крах французского королевства. Хуже того – Жанна-Антуанетта Пуассон, родившаяся в декабре 1721 года, принадлежит к буржуазному сословию. Поскольку в политике с противником расправляются при помощи гиперболы, на нее остается лишь возложить всю ответственность за революцию 1789 года, а затем и падение монархии в 1792-м.

Репутация маркизы де Помпадур, несомненно, скандальна. Но честолюбию этой женщины не удалось бы развернуться с такой силой, если бы она не обладала разнообразными способностями. Именно они позволили ей не только стать фавориткой, но и сохранить этот статус даже тогда, когда плотские отношения с королем прекратились, а это произошло примерно через пять лет после официального начала их связи¹⁶, в сентябре 1745-го. Помимо своих артистических талантов, она тонко разбирается в людях и, несмотря на то, что природа не дала ей крепкого здоровья, демонстрирует исключительную физическую и моральную стойкость перед лицом бесчисленных ловушек, которые в Версале придворные расставляют для нее. Там она всемогуща, о чем можно судить по письмам и запискам, которые она составляет почти что с маниакальной частотой. Она пишет всем сильным мира сего: министрам, послам, маршалам. Ее перу принадлежит письмо, адресованное императрице Марии-Терезии Австрийской, еще одно – канцлеру Кауницу, и даже длинное послание Папе Римскому! Каждый день, на протяжении почти 20 лет, она безостановочно пишет. Если согласиться с тем, что письменный текст есть проявление власти, то степень могущества этой женщины можно сопоставить с размахом ее эпистолярной деятельности.

Все эти письма и записки отнимают у нее довольно много времени, а ведь ей его так не хватает. В Версале она почти постоянно на виду, в том числе во время знаменитых интимных ужинов в узком кругу, которые так нравятся королю. Фаворитка все время находится в движении – либо на сцене политического театра, которым является двор, либо на сцене своего маленького любительского театра, где она играет, поет и танцует, к величайшему удовольствию Людовика XV. И однако же она ежедневно умудряется писать десятки писем. Ей удается уединиться, сосредоточиться и выразить на бумаге свои умозаключения, раздумья, волю или приказы. Она пишет сама, без чьей-либо помощи, и чаще всего не ставит на письме ни даты, ни подписи. Некоторым из своих почти бесчисленных корреспондентов она дает милые прозвища, и не только из симпатии к ним. Она льстит им и осыпает их ласковыми словами, чтобы надежнее расположить их к себе. Именно так дело обстоит с Ришелье: они оба ненавидят друг друга столь же сильно, как и обхаживают. Ее письма пестрят исправлениями – маркиза не сильна в орфографии, а почерк неразборчивый, ведь писать приходится помногу и в бешеном темпе. Она часто перескакивает с одного предмета на другой, внезапно и без малейшей связи. По большей части фаворитка пишет лаконичные сообщения в десять строк, но ее письма чрезвычайно удлиняются во время Семилетней войны (1756–1763), которая становится для нее суровым испытанием. В письмах маркизы де Помпадур есть множество мест по меньшей мере неясных, что вполне типично для эпистолярного жанра, но в то же время говорит о ее стремлении к осторожности.

В своей личной переписке фаворитка предстает совершенно не той женщиной, какой рисует ее молва. В письмах нет и следа легкомыслия, и тем более фривольности. Та, кого король сделал маркизой в 1745 году, герцогиней в 1752-м и, наконец, фрейлиной королевы в 1756-м, смотрит на политику как на дело большой, даже чрезвычайной значимости. Важная роль, которую она в ней играет – всегда с согласия короля, – и есть секрет ее исключительного долголетия при Версальском дворе и на вершине государственной власти. Людовик XV видит в ней не только возлюбленную, которую он избрал по собственному желанию, в отличие от «политической» супруги Марии Лещинской, но и своего верного друга, ту, кому он полностью доверяет и без кого не сможет обходиться даже тогда, когда физическая страсть угаснет. Этот нервный и непостоянный человек с огромным трудом сближается с другими людьми. После того как в 1743 году умирает кардинал де Флери, его неофициальный первый министр, а также наставник и друг, король замыкается в одиночестве. Маркизе де Помпадур удается завязать с ним доверительные отношения, которые сможет оборвать только смерть. Своей умирающей фаворитке король дарует невероятную привилегию – окончить жизнь при Версальском дворе – и будет искренне оплакивать женщину, которая была его доверенным лицом.

Письма маркизы де Помпадур показывают, что ее неотступно волнуют государственные дела. Ее возмущает, что раздоры между янсенистами из Парламента и всемогущими представителями духовенства бросают вызов авторитету короля. С согласия Людовика XV она всячески способствует знаменитому «переворачиванию альянсов» между Францией и Австрией, которые становятся союзниками в мае 1756 года. Канцлер Кауниц, долгое время служивший австрийским посланником во Франции, советует императрице Марии-Терезии действовать через фаворитку, так как именно она, и только она, пользуется вниманием и доверием Людовика XV. С началом войны она с одобрения короля превращает свои апартаменты в настоящую штаб-квартиру. Про нее болтают, что она следит за ситуацией на разных фронтах, будь то в Европе или Америке, отмечая важные точки на картах при помощи мушек из черной тафты, – не лишенный мизогинии, этот анекдот многое говорит о влиянии маркизы, которая ведет себя почти как главнокомандующий!

Согласно ее собственным словам, она «питает природную склонность к размышлению». Несмотря на свою любознательность и большой интерес ко всему красивому и новому, она вовсе не стремится отстаивать перед королем прогрессивные идеи. Она не хочет и не может быть голосом философов Просвещения. Возможно ли, находясь в полной зависимости от доброй воли короля, критиковать произвол его абсолютной власти и ставить под сомнение всемогущество Церкви в его государстве? Она покровительствует философам, литераторам, ученым, деятелям и мастерам искусства прежде всего как просвещенный меценат, действующий в качестве министра культуры в современном понимании этого слова, и никак не может считаться заступницей философов или «Богоматерью Просвещения». Эта женщина поступает как эстет, одержимый величием царствования – царствования своего короля и своего идола.

Маркиза де Помпадур сумела не только стать влиятельной фавориткой, но и принять на себя традиционно мужскую роль королевского советника – совсем не удивительно, что начиная с XVIII века она вызывает к себе столь живой интерес. Фаворитка умирает в апреле 1764 года, и через восемь лет в Лондоне выходят четыре тома ее писем, причем ни одно из них не было подлинным. Издание имеет такой коммерческий успех, что Вольтер упоминает о нем в письме своей подруге госпоже дю Деффан от 6 июля 1772 года: «Они написаны в легкой и естественной манере, как будто бы подражающей стилю г-жи де Севинье. Многие факты правдивы, некоторые ложны, мало выражений дурного тона. Все, кто не знал эту женщину, должны будут легко поверить, что это ее письма. За границей ими зачитываются». Тот факт, что это подделка, в конечном счете не имеет значения. Люди жаждут прочесть их, чтобы лучше понять фаворитку и ее внутренний мир. В тех письмах, которые она действительно написала и которые мы приводим здесь, она выступает как политик – первая женщина-политик во французской истории.

Маркиза пишет нижеследующую записку своему отцу Франсуа Пуассону; она не датирована, как и большая часть ее писем. Речь в ней идет о дочери маркизы Александрине, в которой дедушка души не чает. Девочка родилась в августе 1744 года; всего через несколько месяцев, весной 1745-го, ее мать бросила ее отца, Ленормана д’Этиоля, чтобы стать фавориткой короля. Александрину воспитывают как принцессу крови. Девочка обнаруживает большие способности к учебе, но в июне 1754 года внезапно умирает. Маркиза де Помпадур так никогда и не сможет оправиться от этой потери.

Любезный мой батюшка, я велела привезти Александрину ко мне в Ла-Мюэтт, она была в добром здравии. Однако вам следует упрекать себя в том, что с ней сделалось несварение. И отчего только бабушкам и дедушкам всегда надобно баловать своих внуков? Я нахожу, что она становится нехороша собою, но отнюдь не печалюсь; будь она хоть немного миловидна, я вполне этим удовольствуюсь, ибо вовсе не желаю видеть ее первой красавицей. Красота лишь ополчает против вас весь женский пол, который вместе с друзьями указанных женщин составляет две трети рода человеческого.

Официальное представление ко двору происходит 14 сентября 1745 года, и почти сразу же фаворитка начинает оказывать на короля практически невиданное в истории монархии влияние. По соглашению с Людовиком XV она раздает должности и пенсии, руководствуясь своим желанием и выгодой. После смерти Филибера Орри в ноябре 1747 года она назначает суперинтендантом королевских строений Ленормана де Турнема, дядю своего мужа, который всегда помогал ей. А кроме того, она убеждает короля закрепить право наследования этой должности за своим младшим братом Абелем-Франсуа, которому на тот момент едва исполнилось 18 лет. Однако она действует и как дальновидный меценат, обязывая брата для начала получить серьезное художественное образование. С этой целью она организует ему путешествие по Италии в компании гравера Кошена, архитектора Суффло и историка искусства аббата Леблана. Эта поездка, продлившаяся с декабря 1749-го по сентябрь 1751 года, будет иметь решающее значение для истории французского искусства XVIII века. Брат фаворитки, получивший титул маркиза де Мариньи, сыграет ключевую роль в ее культурной политике, которая по своим масштабам сопоставима с деятельностью современного министерства культуры.

28 декабря 1749 года
Вы правильно рассудили, братец, что не стали прощаться со мной. Ведь несмотря на всю пользу, которую должна принести вам эта поездка, и мое давнее желание доставить вам ее ради вашего блага, мне было бы трудно расстаться с вами. Я не стану советовать вам часто писать мне о ходе ваших дел, поскольку уверена, что вы не станете этим пренебрегать; но что я посоветую вам прежде всего, так это проявлять величайшую учтивость и равную ей сдержанность. Вам также следует хорошенько уяснить себе, что светский человек должен быть любезным со всеми, ибо если бы мы стали ограничиваться лишь теми людьми, коих почитаем, нас возненавидел бы почти весь род людской. Помните, о чем мы с вами говорили, и не думайте, что раз я молода, то не могу подать хорошего совета. За те четыре с половиной года, которые я провела здесь [при дворе в Версале], я столько повидала, что знаю больше, чем если бы мне было лет 40. Прощайте, любезный брат, будьте здоровы и любите меня так же сильно, как я люблю вас. Посылаю к вам ваши три письма с открытой печатью¹⁷, вы их окончите.

Нижеследующая записка составлена в 1749 году в большой спешке, если не сказать впопыхах. Она адресована графине Лютцельбург, одной из любимых корреспонденток Вольтера и самой фаворитки, которая неизменно называет ее «великой женщиной». Эти несколько строк показывают, с какой невероятной энергией маркиза де Помпадур занимается увеселениями короля, склонного к глубокой меланхолии. Она то выступает на сцене как блестящая актриса-любительница, то организует пребывание короля вдали от двора, в одной из его резиденций или в своих собственных владениях. Кроме того, она тщательно соблюдает все, что предписывают этикет и традиции. Она стремится поддерживать хорошие отношения с семьей своего возлюбленного, и прежде всего с королевой Марией Лещинской.

Я льщу себя надеждой, великая женщина, что мое молчание не произвело на вас ни малейшего дурного впечатления; но, если я ошибаюсь, вы были бы неправы. Жизнь, которую я веду, ужасна, у меня почти нет минуты для себя из-за репетиций и представлений, которые проходят два раза в неделю, постоянных поездок то в Пти-Шато [Ла-Сель-Сен-Клу], то в Ла-Мюэтт и т. д. Обязанности мои велики и не допускают ни малейшего небрежения: развлекать королеву, дофина, дофину, которая, слава богу, не покидает кушетки¹⁸, трех дочерей короля [Мадам Генриетту, Мадам Аделаиду и Мадам Викторию], двух инфант [Елизавету, старшую дочь короля, и ее дочь Изабеллу] – судите сами, можно ли тут перевести дух; пожалейте и не вините меня.

В нижеследующем письме 1749 года маркиза де Помпадур не может скрыть, как сильно Вольтер, один из ее излюбленных мыслителей, вновь и вновь разочаровывает ее. Как истинный придворный, Вольтер сближается с фавориткой короля с первых же дней ее нового статуса, то есть с весны 1745-го. Он возлагает на эту женщину большие надежды: она должна наконец снискать для него милость короля, который терпеть его не может и в прошлом подписал несколько «летр де каше»¹⁹, чтобы упрятать его в тюрьму. Маркиза де Помпадур добивается для Вольтера очень престижной должности королевского историографа и квартиры в Версале, а в мае 1746 года успешно поддерживает его кандидатуру в Академию.

Но философу этого недостаточно. Он не может стерпеть, что она оказывает покровительство и другим литераторам, в особенности Кребийону, к которому он питает жгучую неприязнь. Вольтер – человек мстительный. Он ведет переписку с одним из злейших врагов фаворитки, королем Пруссии Фридрихом II, а в июне 1750 года даже принимает его приглашение поселиться в Берлине. Однако это еще не все. В Пруссии Вольтер будет зло смеяться в стихах над той, кого иронически назовет «Девственницей».

Милостивый государь, я получила и с удовольствием преподнесла королю переводы, которые вы мне прислали. Его Величество поместил их в свою библиотеку, выказав знаки расположения к автору. Если бы я не знала, что вы больны, то стиль вашего второго письма сказал бы мне об этом. Я вижу, вы огорчаетесь тем, что вас бранят и чернят. Но разве не лучше было бы для вас привыкнуть к этому, сказав себе, что удел всех великих людей – быть оклеветанными при жизни и восхваляемыми после смерти. Вспомните, как было с Корнелем, Расином и т. д., и вы увидите, что на вас нападают не больше, чем на них. Я нимало [sic!] не верю, что вы могли чем-то повредить Кребийону. Как и вы, это талантливый человек, которого я люблю и уважаю. Я слишком хорошо думаю о вас, чтобы поверить в подобные низости, и не поверила тем, кто обвинял вас. Вы правы, обо мне говорят возмутительные вещи; я отношусь ко всем этим гадким нападкам с полнейшим презрением и спокойствием, так как подвергаюсь им лишь за то, что радела о счастье рода человеческого, добиваясь мира. Как бы несправедливо обо мне ни судили, я не раскаиваюсь в том, что желала принести людям благо; возможно, однажды они это поймут. Как бы о том ни судили, я нахожу награду в своем сердце, ибо оно всегда будет чистым. Прощайте; будьте здоровы; оставьте идею ехать к королю Пруссии; каким бы великим правителем он ни был и каким бы возвышенным умом ни обладал, не следует помышлять о том, чтобы покинуть нашего Государя, когда знаешь его прекраснейшие качества. Что же касается до меня, я никогда вам этого не прощу. Будьте здоровы.

Маркиза де Помпадур амбициозна, но ею движет прежде всего стремление прославить своего возлюбленного – для него она мечтает только о величии. Хотя Людовик не был королем-строителем, фаворитка затевает обширные архитектурные проекты – Военную школу напротив Марсова поля, площадь Людовика XV (нынешнюю площадь Согласия) и Малый Трианон в Версале, а также контролирует и даже в значительной степени финансирует строительные работы. Ей помогают Габриэль, первый королевский архитектор, и богатые финансисты, в том числе Пари-Дюверне, сыгравший важную роль в ее стремительном взлете. Именно ему адресовано нижеследующее письмо. Дата отсутствует, но оно, вероятно, написано в 1755 году, когда маркиза вкладывает существенную часть своих личных доходов в постройку Военной школы, задуманной для обучения молодых небогатых дворян по образцу Сен-Сира – пансиона для бедных дворянок, основанного госпожой Ментенон.

Ну конечно же нет, любезный мой дуралей, я не допущу, чтобы заведение, которое должно обессмертить нашего Короля, осчастливить его дворян и показать потомкам мою приверженность государству и особе Его Величества, погибло в зачатке. Сегодня я велела Габриэлю отрядить к Гренелю людей, необходимых для завершения работ… Я еще не получила своего дохода за этот год, но весь его употреблю на двухнедельные выплаты рабочим; не знаю, удастся ли найти обеспечение этому платежу, но отлично знаю, что весьма охотно рискну 100 000 ливров ради счастья этих бедных детей. Прощайте, любезный дуралей, если сможете приехать в Париж во вторник, буду сердечно рада вас видеть; если же нет, пришлите ко мне своего племянника в шестом часу.

Герцог Ришелье, внучатый племянник знаменитого кардинала, – один из заклятых врагов фаворитки. Этот доблестный воин и убежденный либертен приближен к королю; он активно участвует в Семилетней войне, причем еще до того, как в мае 1756 года будет официально объявлено о ее начале. Уже в апреле возглавляемый им французский флот высаживается на Менорке, одном из Балеарских островов в западной части Средиземного моря, который с 1708 года контролируют англичане. 20 мая происходит столкновение; победа остается за французами, англичане вынуждены уйти. 1 мая Французское королевство и Австро-Венгерская империя подписывают первый Версальский договор, который закрепляет новую расстановку сил на европейской сцене. Отныне две страны объединяются против своих общих врагов, Англии и Пруссии.

С согласия Людовика XV маркиза де Помпадур принимает активное участие в политическом и военном сближении двух держав. В течение семи военных лет фаворитка из своих покоев в Версале так пристально следит за ситуацией на всех фронтах, что это подрывает ее здоровье. Ришелье, как и другим маршалам, она шлет в это время письмо за письмом.

27 июня 1756 года
Как следует отругайте моего караульного гвардейца, господин Маршал. Он часто забывает известить меня, в какие дни отходит почта, лишая меня удовольствия написать вам записочку. Я уже высказала ему все, что об этом думаю.
Надеюсь, что ныне вы уже имеете в своем распоряжении подкрепление из двух кораблей, и мы надеемся, что оставшиеся три отправятся в путь 10 числа. Вы располагаете различным провиантом, и я прошу вас запастись терпением – оно вам понадобится. Но я уверена, что вы выстоите, хотя английские господа давеча и заключали пари, что смогут пленить вас и доставить в Лондон к 1 октября. Какова наглость! Я бы смело побилась об заклад на все, что имею. Эти злодеи оступились от своей затеи, и правильно сделали.
Не стану отрицать, что договоры с императрицей приносят мне такую же пользу, как и снадобья Троншена²⁰. Уважение, которым король пользуется в Европе и которое он снискал своей мудрой политикой, а также хорошее состояние его дел за морем очень меня обрадовали. Я бы хотела, чтобы дела шли столь же хорошо и в само́м нашем королевстве, но об этом, господин Маршал, я не скажу ни слова.
Поторопитесь же, мне так хочется поскорее назвать вас жителем Менорки! Только что умер аббат Помпонн. Моему брату передана часть обязанностей господина де Сен-Флорентена [государственного секретаря].

Маркиза де Помпадур пишет нижеследующее письмо, все еще пребывая в сильнейшем испуге. Накануне, 5 января 1757 года, около 18:00 Людовик XV был ранен неким слугой по имени Дамьен, который ударил короля перочинным ножом в правый бок. Хотя ранение оказалось пустяковым, двор и все королевство были глубоко потрясены случившимся. Покушение на время прекращает ожесточенное противостояние между парламентариями и защитниками всемогущества французской католической церкви, которое тянется уже несколько лет. Эти склоки подрывают авторитет короля, который не может решить ни что ему делать с парламентами, ни как реагировать на гнев духовенства, взывающего к третейскому суду Папы. Январь 1757 года становится для фаворитки одним из самых мрачных периодов в ее жизни. Отречется ли король от нее, прогонит ли ее из Версаля?²¹ Ничего подобного. Цареубийцу Дамьена будут допрашивать и долго пытать, наконец осудят и 28 марта позорно казнят. Нижеследующее послание адресовано графу Стенвилю, будущему герцогу Шуазёлю, который с 1753 года находится в Риме в качестве французского посланника. Это один из постоянных корреспондентов маркизы. Ясно сознавая всю силу этого человека, она опасается его в той же мере, что и ненавидит.

6 января 1757 года
Король чувствует себя хорошо, очень хорошо, у него лишь держится небольшая температура. Какое же гнусное чудовище извергнул ад вчера в 18:00, чтобы нанести лучшему из королей сильный удар в спину перочинным ножом как раз тогда, когда он садился в карету, намереваясь возвратиться в Трианон. Нож задел только плоть. Вы не можете себе вообразить, какое необычайное мужество и присутствие духа сохранил король. Он велел схватить злодея и не причинять ему вреда, вернулся в свои покои без чужой помощи, попросил привести хирурга и священника и, считая себя опасно раненным, утешал свою семью и своих подданных, доведенных до крайнего отчаяния. Позавчера парламентарии говорили о нем страшные вещи; сегодня же в городе [Париже] и в Парламенте слышны одни стенания и молитвы. Все обожают его. Я не пишу вам о себе, вы можете судить о моем состоянии, так как знаете глубину моей преданности королю. Со мной все благополучно.
Прощайте.

Марии-Терезии Австрийской фаворитка пишет в высокопарной манере и, вероятно, под диктовку министра Шуазёля. Несколькими днями ранее маркиза де Помпадур, приложившая столько усилий в пользу «переворачивания альянсов» между двумя державами, в знак благодарности получает богатый дар: лаковый прибор для письма, инкрустированный драгоценными камнями и украшенный портретом австрийской правительницы.

Вопреки легенде, во многом созданной королем Пруссии Фридрихом II, которого они обе ненавидят, Мария-Терезия и маркиза де Помпадур никогда не состояли в переписке. Как императрица могла бы допустить, чтобы фаворитка, креатура морально разлагающегося короля, да к тому же родившаяся в недворянской семье, стала ее корреспонденткой и завязала с ней дружбу при помощи чернил и бумаги?

28 января 1759 года
Могу ли я надеяться, что В. И. В. [Ваше Императорское Величество] милостиво соизволит принять мою нижайшую благодарность и выражение почтительной признательности за бесценный портрет, который мне передали? Государыня, если испытывать живейшее восхищение чарующими прелестями и высочайшими добродетелями В. И. В. означает заслуживать сего бесценного подарка, то никто во всем свете не достоин его более меня. Осмелюсь прибавить, что среди подданных В. И. В. нет ни единой души, которая бы не чтила сих редких и возвышенных качеств. И хотя все, кому выпало счастье приблизиться к В. В., выражают те же самые чувства, которые и я имею честь вам высказывать, я уповаю на то, что вы все же не оставите без внимания эти свидетельства моего глубочайшего почтения, с которым остаюсь, Государыня, нижайшей и покорнейшей слугой Вашего Императорского Величества.

Нижеследующее письмо написано в 1759 году папе Клименту XIII. Не исключено, что в его написании маркизе помогал Шуазёль, который сразу же по возвращении из Рима в 1757-м становится всемогущим первым министром. В этом письме, как и во многих других, она пишет о своем отвращении к придворной жизни и сокрушается о том, что Церковь считает ее грешницей, недостойной святых таинств и особенно причастия. А кроме того, мягко заявляет о том, что, хотя все плотские отношения с королем разорваны (это происходит с самого начала 1750-х годов), ей невозможно покинуть его. Людовик XV остро нуждается в ее заботе, но еще более в том, чтобы рядом с ним находился доверенный человек, которым она для него является. В целом из этого письма становится ясно, что положение фаворитки дается маркизе непросто и что она приносит в жертву своему бывшему любовнику свое здоровье и свободу.

В начале 1752 года, вознамерившись сохранить к королю только чувство благодарности и самой безгрешной привязанности по причинам, в которые было бы излишним вдаваться, я сообщила об этом Его Величеству, умоляя его просить совета у богословов Сорбонны, а также отписать своему духовнику, чтобы тот посоветовался с другими духовными особами о том, каким способом король может оставить меня при своей особе, коль скоро он этого желает, не навлекая на меня подозрения в слабости, которой я более в себе не имела. Зная мой характер, король почувствовал, что не следует ожидать от меня возврата к прежнему, и согласился на то, чего я желала. Он послал к богословам и написал к отцу Перюссо, который потребовал от него полного расставания со мной. Король ответствовал, что он никоим образом не может дать на это согласия; что не для себя, а для моего собственного удовлетворения он желает устроить так, чтобы уничтожить всякие подозрения в глазах людей [в сохранении любовной связи]; что мое присутствие необходимо для его счастия и благополучного течения его дел; что я единственная осмеливаюсь говорить ему правду, которую так важно знать королям и проч. Добрый отец надеялся в тот момент, что король подчинится ему, и продолжал упорствовать. Богословы отвечали, что это было бы возможно, если бы иезуиты изъявили свое согласие. В то время я имела случай говорить с людьми, которые желали блага королю и религии; я уверяла их, что коль скоро отец Перюссо не пожелает сковать короля цепями святых таинств, тот будет вести жизнь, которая ни в ком не сможет найти одобрения. Меня не послушали и через несколько времени увидели, что я не ошиблась. Таким образом, до 1755 года людям посторонним казалось, что все остается, как прежде. Затем долгие размышления о невзгодах, которые преследовали меня даже на вершине благополучия, уверенность в том, что мне никогда не удастся найти удовлетворения в мирских благах, поскольку я обладала ими всеми и не смогла достичь счастья, охлаждение к тому, что меня более всего забавляло, – все убедило меня в том, что единственное счастье я смогу обрести в Боге. Я обратилась к отцу де Саси как к человеку, наиболее проникнутому этой истиной; я полностью обнажила перед ним свою душу, и он тайно испытывал мою решимость с сентября до конца января 1756 года. В это время он предложил мне написать моему супругу письмо; у меня хранится его черновик, который написан рукой отца де Саси. Мой супруг отказался когда-либо встречаться со мной.
По настоянию преподобного отца я для большего приличия испросила позволения сделаться фрейлиной Королевы; он велел переменить лестницу, ведущую в мои покои, и король отныне входил в них только через общую комнату; он предписал мне правила поведения, которым я в точности следовала. Эта перемена наделала много шуму при дворе и в Париже; в дело замешались всевозможные интриганы; они так плотно окружили отца де Саси, что он отказался причащать меня, пока я остаюсь при дворе. Я заговорила с ним обо всех обязательствах, которые взяла на себя по его настоянию, и о том, как происки против меня изменили его образ мыслей. В конце концов он сказал мне, что над духовником короля [Людовика XIV] слишком потешались, когда граф Тулузский [последний из бастардов короля-солнца] появился на свет²², и что он не желает, чтобы с ним обращались так же. Мне нечего было возразить на подобное соображение, и, когда я исчерпала все наиболее действенные средства, которые могло подсказать мне желание исполнить свой долг, дабы убедить его прислушиваться лишь к тому, что велит религия, а не к проискам против меня, я больше с ним не виделась. Настал гнусный день 5 января 1757 года [нападение Дамьена на Людовика XV], за которым последовали те же интриги, что и годом ранее. Король употребил все свои силы на то, чтобы убедить отца Демаре следовать лишь предписаниям веры. Но, ввиду тех же причин, сей пастырь дал такой же ответ, и король, страстно желавший исполнить свой христианский долг, был лишен этой возможности и вскоре снова впал в те же ошибки, от которых был бы спасен, если бы с ним поступили по совести.
Несмотря на величайшее терпение, которое я в течение полутора лет проявляла с отцом де Саси, мое сердце в той же мере терзалось моим положением; я поведала об этом одному честному человеку, которому могла доверять, – он был тронут и искал способа положить конец моим страданиям. Один аббат из числа его друзей, столь же высокообразованных, сколь и умных, изъяснил мои обстоятельства человеку, который, как и он сам, мог судить о них; они сошлись в том, что мое поведение не заслуживает того наказания, которому меня подвергали. Вследствие того мой духовник, сызнова подвергнув меня довольно длительному испытанию, покончил с этой несправедливостью, позволив мне причаститься таинств, и, хотя меня несколько огорчает необходимость хранить тайну, дабы о моем духовнике не стали говорить дурно, это все же служит к великому утешению моей души.

Последние годы ее короткой жизни пройдут под трагическим знаком Семилетней войны – бесконечной, кровопролитной и очень неудачной для Франции. Война завладевает всеми ее помыслами, изнуряет ее, подрывает здоровье. Ее способ участвовать в ней – это постоянно писать военачальникам, чтобы ободрить или отчитать их. Но ничего не помогает. Франция прижата к стене как в военном, так и в финансовом плане и вынуждена заключить унизительный мир. Она лишается почти всех своих колониальных владений, которые отходят Англии. Блеск королевства несколько меркнет; теперь ему приходится считаться с такими великими державами, как Англия, Пруссия и Россия. В неудачах этой весьма непопулярной войны общественное мнение, разумеется, винит фаворитку. Нижеследующее письмо адресовано к принцу Конде, который в 1758 году был назначен генерал-лейтенантом²³ французской армии. В нем фаворитка сетует на свою беспомощность перед лицом военной кампании, которой не видно конца.

Хотя переговоры начинаются в 1762 году, Франция подписывает Парижский мирный договор только в феврале 1763-го. Изнуренная болезнью маркиза де Помпадур проживет еще совсем недолго.

3 октября 1762 года
Доверительное письмо от 28 сентября, которым вы почтили меня, Ваша Светлость, не оставляет мне сомнений в том, как я должна на него ответить, и я бы посчитала, что не заслуживаю вашего доверия, если бы не сделала этого с правдивостью, неотделимой от моего характера. Господин де Буажелен приезжал ко мне в Шуази²⁴. Я просила его подробно показать мне на карте счастливое сражение, произошедшее 30-го числа²⁵. Он поведал мне очень ясно и при всех, кто был в моей комнате, о различных случившихся в его ходе атаках, событиях и местах, где они произошли, и подробно описал то, что я вкратце повторю. Г-н де Леви был выдвинут вперед и сражался очень хорошо, несмотря на превосходство противника; г-н де Стенвиль, с которым г-н де Субиз, к счастью, прибыл довольно рано, произвел две весьма порядочные атаки. Сам г-н Буажелен, как и ваш резерв, получил приказ прибыть на место; его бригада добралась туда первой, так как постоянно передвигалась бегом; видя, как его теснит слишком многочисленное войско неприятеля, он послал за подкреплением; г-н де Субиз привел к нему драгунов и жандармов дофина²⁶, без которых он был бы вынужден покинуть свою позицию. Из этого сделанного при всех рассказа я заключила, что войсками вашего резерва командовали генералы и они все разделяют славу этого дня. Я написала два подобных письма с простым изложением фактов, и одно из этих писем вам может показать Его Светлость граф де Клермон, чтобы вы могли убедиться в истинности того, что я имею честь вам сообщить. Я никогда не могла бы подумать, что тут могут произойти какие-либо несогласия, и лишь после того, как аббат дю Сер и другие вернулись из Шуази в Париж, они распространили бюллетени, в которых больше не было и речи о маршалах, как если бы их никогда не существовало. Вернувшись сюда [ко двору в Версаль], я узнала, что на эти бюллетени были серьезные жалобы. Я не видала ни единого из них. Мне никогда не бывает известно, что печатают в газете, потому что я никогда в жизни к ней не притрагивалась. Я хранила молчание из уважения к вам и дружбы к г-ну де Субизу. Вот каково было мое поведение. Что касается моего образа мыслей, то он неизменен. Я нимало [sic!] не сомневаюсь, Ваша Светлость, что войска, которыми вы командуете, сотворили чудеса, а иначе и быть не может, ведь они следуют вашему примеру. Нет никаких сомнений и в том, что г-н де Стенвиль, драгуны и жандармы дофина, приведенные г-ном де Субизом, сделали много пользы. Итак, я возвращаюсь к истине, которая заключается в том, что резерв и часть наших войск в тот день много послужили. Поэтому я не могу себе представить, какому злому року мы обязаны этими дрязгами. Меня это крайне огорчает по причине моей преданности вам, Ваша Светлость, и моей дружбы с господином де Субизом. Вам прекрасно известна его честность. Он ваш тесть, поэтому я не верю, что люди, у которых нет иного занятия, как вредить другим, способны были поссорить вас. Я надеюсь на это и усердно этого желаю. Не знаю, Ваша Светлость, довольны ли слышать то, что я думаю, но вы желали это знать, и я клянусь вам, моей рукой водили только правда и моя преданность вам. Прошу вас простить мне мои каракули, Ваша Светлость, – глаза мои так устали, что у меня нет сил начать заново, и я не могу никому доверить то, что имею честь сообщить вам.

1.«Женщины берут слово» (фр.). – Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.

2.Роковая женщина (фр.). – Прим. ред.

3.Монастыри нередко сдавали внаем часть принадлежавших им зданий, причем светские квартиросъемщики никак не контактировали с их постоянными обитателями. Такого рода жилье особенно часто снимали пожилые аристократки. Так, квартиру госпожи дю Деффан в женском монастыре Сен-Жозеф до нее занимала бывшая фаворитка Людовика XIV госпожа де Монтеспан.

4.Имеется в виду президент парижского парламента. –Прим. ред.

5.Т. е. высокопоставленный судебный чиновник, глава парламента, обладавшего юридическими, а не законодательными полномочиями. Помимо провинциальных парламентов, существовал и главный, парижский. Именно его президентом был Шарль Жан-Франсуа Эно (1685–1770), возлюбленный госпожи дю Деффан, сам не чуждавшийся литературных занятий и занимавший видное место в ее салоне.

6.Отсылка к научным работам Ньютона (где говорится о «притягательных» и «отталкивательных» силах между частицами), популяризацией которых во Франции занимался Вольтер, или к трудам самого Д’Аламбера.

7.Речь идет об эссе Essai sur la société des gens de lettres et des grands; sur la réputation, sur les Mécènes, et sur les récompenses littéraires («Рассуждение о сочинителях и вельможах; о репутации, о меценатах, а также о литературных наградах»), написанном Д’Аламбером в 1753 году. Не переведено на русский язык.

8.Вольтер. Épître de la modération en tout, dans l’étude, dans l’ambition, dans les plaisirs («Речь об умеренности во всем, в ученье, в честолюбии, в наслаждениях»).

9.Отсылка к басне Лафонтена «Смерть и Дровосек» (La Mort et le Bûcheron).

10.Речь идет о книге британского историка Уильяма Робертсона History of Scotland during the reigns of Queen Mary and King James VI, изданной в 1759 году.

11.Т. е. критическое эссе Вольтера «Комментарий на Корнеля» (1764).

12.Дариолета – второстепенный персонаж популярного романа «Амадис Гальский» Г. Монтальво, служанка и сводница, здесь посредница в любовных делах. Возможно, намек на попытки придворных угадать, кто станет новой фавориткой короля после смерти маркизы де Помпадур и как ввиду этого изменится ситуация при дворе.

13.Фр. livre de poste, книга-справочник с картой дорог, перечнем почтовых станций, расстояний между ними, расписанием и прочей полезной информацией. В России такие издания назывались «дорожниками».

14.Филипп Кино (1635–1688), французский поэт и драматург, которого Вольтер очень высоко ценил.

15.Эгле – героиня оперы «Тесей» Ж.-Б. Люлли на либретто Ф. Кино, именем которой Вольтер назвал г-жу дю Деффан в своем письме от 26 ноября 1775 года, намекая на то, что она долго не писала ему: «Églé ne m’aime plus, elle n’a rien à me dire» («Эгле меня больше не любит, ей нечего мне сказать»). Упоминание о наперсниках также отсылает к «Тесею», в сюжете которого им отведена немаловажная роль.

16.Во Франции Старого режима существовал титул официальной королевской фаворитки.

17.В оригинале автор приводит французское выражение «с летающей печатью», обозначавшее письмо, которое не было до конца скреплено печатью (хотя она уже была нанесена). Это делалось для того, чтобы с письмом можно было ознакомиться до отправления конечному адресату.

18.Из-за своей беременности; считалось, что полулежачее положение способствует сохранению плода, в отличие от сидения на стульях с прямой спинкой.

19.«Запечатанное письмо» (фр.) – королевский указ о заключении в тюрьму или ссылке без суда.

20.Теодор Троншен (1709–1781) – выдающийся швейцарский врач, пользовавшийся европейской известностью.

21.Пережив покушение, король под давлением иезуитов и партии дофина, настроенного против фаворитки, некоторое время размышлял о том, чтобы вести более благочестивую жизнь.

22.Людовик XIV добился отпущения грехов, пообещав разорвать отношения со своей фавориткой – г-жой де Монтеспан, но когда через некоторое время от этой связи родился будущий граф Тулузский, над королевским исповедником смеялся весь двор.

23.Т. е. вторым лицом в армии. В дореволюционной Франции титул генерал-лейтенанта носил заместитель командующего армией.

24.Одна из королевских загородных резиденций, которую особенно любила маркиза де Помпадур.

25.Речь идет о сражении при Йоханнисберге (или Наухайме) 30 августа 1762 года, в ходе которого французы разбили соединенные британско-ганноверские войска. Принц Конде сыграл в этой победе решающую роль.

26.Здесь: название одного из подразделений королевской гвардии (gens d’armes досл. «люди оружия», «воины»), которое совмещало функцию личной охраны дофина и, во время военных кампаний, элитной кавалерии.

Bepul matn qismi tugad.