Kitobni o'qish: «Пустой»

Name: Пустой
Author: Сергей Журавлев

Сергей Журавлев

Shrift:

СЕРГЕЙ ЖУРАВЛЁВ

ПУСТОЙ

Пролог. Город

Город был серым.

Не от природы — от людей. Серые дома, серые улицы, серые лица. Даже небо над ним казалось серым — будто кто-то нажал на кнопку «фильтр» и забыл выключить.

В этом городе жили миллионы людей. Они вставали по утрам, ели овсянку, шли на работу, улыбались, размножались, старели и умирали. Они думали, что это их жизнь. Что они сами её выбирают.

Они ошибались.

Каждое утро, ровно в 6:45, приятный женский голос желал им доброго утра. Каждый вечер, ровно в 19:00, тот же голос желал спокойной ночи. Между этими двумя точками была жизнь. Распланированная, просчитанная, управляемая.

Никто не знал, кто говорит. Никто не спрашивал. Никто не сомневался.

Сомнения отключали кнопкой. Вопросы — тоже. Страх, любовь, гнев, радость — всё это было в руках операторов, которые сидели в Сером здании на минус седьмом этаже и нажимали на кнопки. Красную. Зелёную. Синюю.

Красная — для тревоги. Зелёная — для счастья. Синяя — для подчинения.

Двенадцать тысяч раз в день. Триста тысяч раз в месяц. Миллиарды раз за всё время.

Город был серым, потому что его сделали таким. Убрали все краски, кроме одной — серой. Цвета эффективности. Цвета послушания. Цвета смерти.

Но даже в сером городе иногда прорастали цветы. Те, кого не смогли стереть. Те, кто видел кнопки. Те, кто слышал щелчки в затылке и понимал: «Это не я. Это не моя мысль. Это чужое».

Их называли аномальными.

Они были редкими, как белые вороны. Их ловили, чистили, стирали. Но некоторые выживали. Прятались. Ждали.

И однажды — нажали на свою кнопку.

Часть первая. Робот

Глава 1. День, когда я проснулся

Будильник не звонит. Он никогда не звонит. Я открываю глаза ровно за минуту до того, как ему положено заорать своей противной цифровой трелью. Смотрю в потолок. Белый. Гладкий. Без трещин. Без пятен. Без жизни.

Шесть часов двадцать девять минут.

Я мог бы полежать ещё минуту. Позволить себе эту маленькую роскошь — ничегонеделание. Но тело уже поднимается само. Мышцы сокращаются в правильном порядке: пресс, спина, ноги. Я сижу на кровати. Ровно. Как солдатик.

Жена рядом даже не шевелится. Она спит с идеально ровным дыханием — вдох на три секунды, выдох на три. Тоже программа. Мы оба программы. Просто она лучше закодирована. Или хуже — не знаю.

Я смотрю на её лицо. Оно красивое. Гладкое, умиротворённое. Ни одной морщинки. Ни одной тревоги. Центр заботится о том, чтобы мы не старели раньше времени. Старение снижает производительность. Центр этого не любит.

Я не помню, любила ли она меня до того, как всё началось. Я не помню, любил ли я её. Кажется, да. Кажется, была свадьба. Кажется, я держал её за руку и что-то обещал. Но эти воспоминания — как старая фотография, которую кто-то держал над огнём. Края обгорели, лица стёрлись. Осталась только рамка.

Я встаю. Ноги сами находят тапочки. Синие, мягкие, с заячьими ушами. Терпеть их не могу. Но каждое утро надеваю. Почему? Я не задавался этим вопросом три года. Три года, чёрт возьми.

Сегодня — задался.

На кухне пахнет овсянкой. Она всегда пахнет овсянкой. Каждое утро. Один и тот же запах — пресный, вязкий, как кисель. Жена варит её автоматически, даже не просыпаясь до конца. Ставит кастрюлю на плиту, заливает водой, добавляет щепотку соли. Ни масла. Ни сахара. Ни ягод, которые я обожаю.

Она не помнит, что я люблю ягоды. Или помнит, но не может. Центр решил, что овсянка без добавок — оптимальный завтрак. Дешёво, сытно, не отвлекает от мыслей о работе. Ягоды — это лишнее. Ягоды — это удовольствие. А удовольствия снижают контроль.

Я сажусь за стол. Тарелка уже стоит на своём месте — строго по центру, на расстоянии ровно пятнадцати сантиметров от края. Ложка — справа. Кружка с чаем — слева. Ручка кружки смотрит строго на восток. Я не знаю, почему это важно. Но если ручка смотрит не на восток, я чувствую тревогу.

Она приходит не постепенно. Не как волна. Она возникает мгновенно — холодная, липкая, как медуза, которая присосалась к затылку. И не отпускает, пока я не поправлю.

Сегодня ручка смотрит на восток. Тревоги нет. Я беру ложку.

Овсянка серая, комковатая. Я ненавижу её. В детстве меня тошнило от одного запаха. Мать заставляла есть — «это полезно, сынок». Я плакал, давился, но ел. Потому что мать не нажимала на кнопки. Она просто любила. А любовь бывает страшнее любого Центра.

Теперь матери нет. Её стёрли пять лет назад. Сказали, что инсульт. Я поверил. Тогда я ещё верил. Теперь я не верю ничему. Даже себе.

Я подношу ложку ко рту. Жую. Глотаю. Вкуса нет. Вообще. Центр отключил вкусовые рецепторы для овсянки — чтобы я не страдал. Умно. Зачем мучить человека, если можно просто вырезать часть его восприятия?

Я ем. Ровно семь минут. Столько времени отведено на завтрак по нормативам. Ни секундой больше. Если я задержусь, экран на стене напомнит:

— Гражданин, ваша эффективность снижается. Поторопитесь.

Экран загорается ровно в 6:45. Всегда. Женский голос. Приятный. Ласковый. Таким голосом разговаривают с детьми или с пациентами хосписа. Он говорит:

— Доброе утро, гражданин Королёв. Сегодня 17 октября. Температура за окном — плюс 12 градусов. Атмосферное давление — 748 миллиметров ртутного столба. Ваш рейтинг социальной активности — 98 баллов. Вы входите в топ-5% самых сознательных граждан. Мы гордимся вами.

Я улыбаюсь.

Улыбка приходит не изнутри. Она не рождается в моём мозгу как реакция на радость. Она просто случается. Мышцы лица сокращаются в нужном порядке — губы разъезжаются, щёки поднимаются, уголки глаз собираются в морщинки. Идеальная улыбка. Голливудская.

Я не хочу улыбаться. Сегодня — особенно. Сегодня внутри меня какой-то зуд. Словно под кожей копошится что-то маленькое, живое, забытое. Оно шевелится и мешает.

Но улыбка — вот она. Я чувствую, как напрягаются скулы, как дергается левый уголок рта — лёгкий тик, который Центр никак не может исправить. Может быть, это моё. Моя единственная настоящая деталь. Тик.

— Мы гордимся вами, — повторяет голос.

И я чувствую гордость. Настоящую. Тёплую волну, которая поднимается от груди к лицу. Сердце бьётся чаще. Я горд. За что? За то, что встал? За то, что съел овсянку? За то, что у меня 98 баллов?

Я не знаю. Но гордость — вот она. Искусственная, навязанная, но от этого не менее тёплая.

Я доедаю овсянку. Ставлю тарелку в мойку. Полоскаю ложку. Вытираю руки. Всё по инструкции. Всё правильно.

Одеваюсь автоматически. Серая рубашка, серые брюки, серый пиджак. Центр любит серый. Серый не раздражает. Серый не вызывает эмоций. Серый — это цвет эффективности.

Жена всё ещё спит. Я смотрю на неё секунду, две, три. Красивая. Светлые волосы разметались по подушке. Губы чуть приоткрыты. Она похожа на спящую принцессу из старых сказок, которые запретили лет десять назад. Слишком много индивидуальности. Слишком много выбора. В сказках герои сами решали свою судьбу. Центр этого не любит.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать её в лоб. Но останавливаюсь в сантиметре. Не потому, что не хочу. А потому что нет команды «поцеловать». Три года я не целовал её. Три года мы спим в одной кровати, едим за одним столом, но не касаемся друг друга. Никогда.

Центр считает, что физическая близость снижает концентрацию. Отвлекает от работы. Мы не целуемся, не обнимаемся, не занимаемся любовью. Мы просто живём рядом. Как два робота в одном шкафу.

Я выпрямляюсь. Иду к двери. На пороге оборачиваюсь. Она спит. Её губы шевелятся — видит сон. Интересно, какой? Центр разрешает сны? Или сны — это единственное место, где мы ещё свободны?

Я закрываю дверь.

Улица встречает меня серостью. Серые дома, серый асфальт, серые люди. Они идут по тротуарам ровными рядами — никто не обгоняет, никто не отстаёт. Дистанция между людьми — ровно полтора метра. Социальная норма.

Я вливаюсь в поток. Мои ноги сами знают дорогу — налево, потом прямо, потом через подземный переход, потом к остановке. Автобус приезжает ровно в 7:15. Я сажусь на своё место — третье у окна. Всегда.

В автобусе тихо. Люди сидят с одинаковыми лицами — ни радости, ни печали. Просто лица. Как маски в театре, где все актёры забыли свои роли.

Я смотрю в окно. Город плывёт мимо. Рекламные щиты сменяют друг друга — «Будьте счастливы», «Центр заботится о вас», «Сознательность — путь к процветанию». Я читаю эти лозунги каждый день. Они уже въелись в сетчатку.

Но сегодня я замечаю кое-что странное. На одном из щитов — надпись, которую я никогда раньше не видел. Маленькая, в нижнем углу, почти сливается с фоном:

«Вы не одни».

Я моргаю. Смотрю снова. Надпись исчезла. Вместо неё — обычный лозунг про счастье.

Моё сердце бьётся чаще. Я оглядываюсь по сторонам — никто не заметил. Все смотрят прямо перед собой. Я один видел.

Или мне показалось?

Я трогаю затылок. Там, где позвоночник входит в череп. Нет щелчка. Странно. Обычно, когда я замечаю что-то не то, приходит щелчок. А потом — тишина.

Сегодня — тишины нет. Сегодня внутри меня шум. Тот самый зуд, который копошился под кожей утром, теперь превратился в голос. Тихий, едва различимый:

«Что-то не так. Всё это не так. Почему ты не спросишь? Почему ты не кричишь? Где твоя злость?»

Я не знаю, где моя злость. Я не знаю, есть ли она у меня вообще. Может быть, Центр забрал её вместе со вкусом овсянки и желанием целовать жену.

Автобус останавливается. Я выхожу. Иду к офису.

Департамент общественных смыслов находится в сером здании. Не в том Сером здании, о котором ходят легенды, а в обычном, офисном. Но оно тоже серое. Всё серое.

Я прохожу через турникет. Прикладываю пропуск. Система сканирует мою сетчатку. «Добро пожаловать, гражданин Королёв. Ваш рабочий день начинается в 8:00. Желаем продуктивности».

Я поднимаюсь на лифте на пятый этаж. Иду по коридору. Открываю дверь в открытое пространство — тридцать столов, тридцать человек, тридцать серых рубашек.

Никто не здоровается. Никто не улыбается. Мы просто садимся на свои места и начинаем печатать.

Я сажусь за стол. Включаю компьютер. Открываю редактор.

Сегодняшнее задание: написать статью о пользе социального рейтинга. Заголовок: «Почему быть под наблюдением — это безопасно».

Я смотрю на пустой экран. Курсор мигает. Ждёт.

И вдруг — ступор.

Я не могу написать ни слова. Мои пальцы застыли над клавиатурой. В голове — пустота. Не та искусственная пустота, которую Центр создаёт кнопкой. А настоящая — творческая. Когда слов нет, потому что они не приходят. Потому что ты не знаешь, что сказать.

Но я знаю, что сказать. Я писал такие статьи тысячу раз. «Социальный рейтинг помогает нам стать лучше», «Безопасность превыше всего», «Центр знает, что для нас хорошо».

Раньше слова лились рекой. Теперь — ни одного.

Я закрываю глаза. И слышу тот же голос — тихий, настойчивый:

«Не пиши. Это ложь. Ты помогаешь им врать. Ты помогаешь им убивать свободу. Каждое твоё слово — это кнопка. Ты нажимаешь её своими пальцами. Ты — оператор. Такой же, как те, в Сером здании. Только твой пульт — это клавиатура».

Меня тошнит. Я открываю рот, чтобы сказать что-то вслух, но не успеваю.

Щелчок.

Он приходит из затылка. Тот самый. Короткий, сухой, как удар костяшками по деревянному столу.

И всё.

Мысль гаснет. Пустота заполняется ватой. Теплой, мягкой, безопасной. Я открываю глаза. Улыбаюсь. И начинаю печатать.

«Социальный рейтинг — это не контроль. Это забота. Когда Центр следит за тобой, ты никогда не остаёшься один. Ты всегда под защитой. Ты всегда в безопасности…»

Слова льются рекой. Красивые, правильные, нужные.

Я гений.

Я люблю свою работу.

В обеденный перерыв я выхожу на улицу. Солнце светит. Птицы поют. Чистые — те, кто работает в департаменте уборки — метут тротуары. У них одинаковые движения. Метла вправо, метла влево. Метла вправо, метла влево.

Они не смотрят по сторонам. Они не замечают меня. Они вообще никого не замечают. У них нет лиц. Есть только метлы и мусор.

Я сажусь на скамейку. Достаю контейнер с обедом — рис и куриная грудка. Без соли, без специй. Оптимальное питание. Центр заботится.

Я ем. Жую. Глотаю. Никакого удовольствия. Но и никакой боли. Нейтрально.

Рядом на скамейку садится женщина. Лет тридцати. В сером пальто. Она тоже ест — рис и куриную грудку. Мы сидим в метре друг от друга. Не разговариваем. Не смотрим.

Так правильно.

Я смотрю на небо. Голубое. Облака плывут медленно, как в замедленной съёмке. Я вспоминаю, что когда-то любил смотреть на облака. Угадывать фигуры — вот собака, вот дракон, вот лицо старухи.

Теперь я вижу только облака. Белые кляксы на голубом фоне. Никаких фигур. Никакой фантазии. Центр отключил воображение. Оно снижает производительность.

Я доедаю рис. Закрываю контейнер. Смотрю на часы — ровно 12:30. Обед закончен. Пора возвращаться.

Я встаю. Женщина в сером пальто тоже встаёт. Мы идём в разные стороны. Я даже не запомнил её лица.

Впрочем, она не запомнила моего.

Вечером, после работы, я возвращаюсь домой. Жена уже на кухне. Варит овсянку. На завтра. Она всегда варит её вечером, чтобы утром просто разогреть.

— Как день? — спрашиваю я.

— Хорошо, — отвечает она. — А у тебя?

— Хорошо.

Мы не смотрим друг на друга. Мы смотрим в тарелки. На стене экран показывает новости — очередная сводка о том, как хорошо мы живём. Рейтинги счастья растут. Преступность упала до нуля. Все довольны. Все счастливы.

Я выключаю экран. Жена поднимает бровь — это нарушение. Экран должен работать с 18:00 до 23:00. Но она ничего не говорит. Просто смотрит на меня странным взглядом.

— Ты сегодня какой-то… — начинает она.

— Какой?

— Не знаю. Другой.

Я молчу. Я чувствую, как в затылке закипает щелчок. Он готов выстрелить в любую секунду — если я скажу что-то не то. Если я подумаю что-то не то.

— Всё нормально, — говорю я. — Просто устал.

Она кивает. Отворачивается. Продолжает мыть посуду.

Я иду в спальню. Ложусь на кровать. Смотрю в потолок. Белый. Гладкий. Без трещин.

Я закрываю глаза. И не сплю.

В первый раз за три года я не могу уснуть.

В два часа ночи я встаю. Жена спит. Её дыхание — вдох на три секунды, выдох на три. Идеальное. Программное.

Я иду на кухню. Не включаю свет. Луны нет за окном — Центр отключил луну. Не настоящую, конечно. Просто изображение. Городская подсветка теперь работает так, что луну не видно. Меньше романтики. Меньше лишних мыслей.

Но я вижу всё. Свет от холодильника падает на пол. Бледный, голубоватый.

Я подхожу к холодильнику. Останавливаюсь. Смотрю на него.

Я никогда не заглядывал за холодильник. Ни разу за три года. Зачем? Холодильник стоит на месте. Всё на своих местах. Так правильно.

Но сегодня я отодвигаю его.

Он тяжёлый. Ножки скрипят по плитке. Жена не просыпается — сон глубокий, Центр позаботился. Я толкаю холодильник. Ещё. Ещё.

И вижу.

За холодильником — не стена. За ним — панель. Серая, матовая, размером с книгу. На ней написано моё имя:

Алексей Петрович Королёв.

ID: 12 847.

Статус: Активен.

И три кнопки.

Красная. Зелёная. Синяя.