Kitobni o'qish: «Витька Снигирёв и дневник, который нельзя читать»

Глава 1. Клеёнчатая тетрадка

— Снигирёв! Опять в облаках витаешь?

Витька вздрогнул и уронил пенал. Ручки раскатились по полу — синяя, зелёная, красная, — как будто разбежались в разные стороны и спрятались под чужие парты.

Тамара Ильинична стояла у доски, держа мел, и смотрела на него поверх очков. Мел был белый, а взгляд — серый. Витька уже знал этот взгляд. Так смотрят, когда ты вроде бы ничего не сделал, но всё равно виноват. Потому что думал не о том. Потому что смотрел в окно, а за окном летел тополиный пух — медленно, лениво, будто ему было решительно всё равно, что сейчас урок русского языка и что нужно писать «жи-ши» с буквой «и».

— Я слушаю, — сказал Витька. И это была почти правда. Он слышал, как Тамара Ильинична говорит что-то про падежи. Просто падежи проплывали мимо, как тот самый пух, и не задевали его.

— Слушаешь он, — вздохнула Тамара Ильинична. — Слушать надо не ушами, Снигирёв. Слушать надо головой.

Витька наклонился собирать ручки. Под партой было темно, пахло старым деревом и чьей-то жвачкой, приклеенной к железной ножке неизвестно когда. Он вылез, красный, и весь класс уже смотрел на него — кто с сочувствием, кто с удовольствием.

Егор Круглов, сидевший за ним, прошептал:

— Снигирь, ты опять в космос улетел.

— Я не улетел, — прошептал Витька. — Я думал.

— О чём?

Витька не ответил. Потому что не мог объяснить. Он думал о том, что где-то там, за окном, за тополиным пухом, за школьным забором, есть жизнь, в которой всё происходит по-настоящему. Настоящие тайны, настоящие приключения, настоящие слова. А здесь, в классе «Б», всё было понарошку. Даже падежи.

После урока Витька вышел в коридор и увидел, как старшеклассники стоят у окна и о чём-то тихо разговаривают. Один, высокий, держал в руках тетрадку с чёрной клеёнчатой обложкой. Потом захлопнул её, сунул за пазуху — и пошёл. Быстро, не оглядываясь.

Витька смотрел ему вслед и не понимал, что именно зацепило. Что-то в том, как тот прижимал тетрадку к груди. Как будто это была не тетрадка. Как будто там лежало что-то живое.

На следующий день Витька пришёл в школу раньше всех. В портфеле у него лежала новая тетрадь. Толстая, в клеёнчатой обложке — тёмно-синей, с блестящими пупырышками. Он купил её вчера в канцелярском магазине на углу. Долго выбирал. Продавщица спросила: «Тебе для чего? Для контрольных?» Он сказал: «Для одного дела». Она улыбнулась, но он не улыбнулся в ответ. Потому что это было не смешно. Это было серьёзно.

На первой странице он вывел печатными буквами:

ДНЕВНИК. ЧИТАТЬ НЕЛЬЗЯ.

Подумал, потом добавил:

В.С.

И ещё подумал, и дописал:

Даже маме.

Последнее — самое важное. Мама у Витьки была хорошая. Но у неё была привычка заглядывать в его вещи «просто посмотреть, всё ли в порядке». Витька подозревал, что если оставить дневник просто так, она прочитает его из лучших побуждений. А лучшие побуждения — они хуже всего, потому что против них не поспоришь.

Он спрятал дневник в старую папину папку от ноутбука, а папку — под кровать. Между коробкой с конструктором и книжкой «Тимур и его команда», которую он так и не прочитал.

Потом сел за стол и стал думать, что писать.

Это оказалось труднее, чем он думал.

Глава 2. Первая запись

7 сентября.

Сегодня ничего не произошло. Но я решил, что буду писать каждый день. Потому что если не писать, то ничего и не запомнится. А если не запомнится — значит, и не было.

В классе ничего нового. Круглов опять получил пятёрку по математике. Я — четвёрку. Даша Ким сказала, что у меня «почерк как у доктора». Не знаю, что это значит. Наверное, плохо.

Самое интересное сегодня — старшеклассник с чёрной тетрадкой. Я видел его в коридоре. Он опять держал тетрадку и никому не показывал. Интересно, что там?

Всё. Пока писать больше нечего. Спокойной ночи, дневник.

Витька закрыл тетрадь и посмотрел на неё. Строчки получились кривые — буквы заваливались в разные стороны, как пьяные солдатики. Но ему понравилось. Это было похоже на голос. На его собственный голос, только без голоса.

Он сунул дневник обратно под кровать и пошёл ужинать.

На кухне папа читал газету, а мама рассказывала про тётю Олю с работы, которая опять потеряла ключи. Витька жевал котлету и думал про чёрную тетрадку. Кто её хозяин? Почему он прячет? Что там написано?

— Витя, ты меня слышишь?

— А? Да. Тётя Оля. Ключи.

— Не тётя Оля, а я спрашиваю: ты уроки сделал?

— Сделал.

— А дневник?

— Какой дневник?

Мама посмотрела на него внимательно.

— Школьный, Витя. Школьный дневник. Который надо заполнять.

— А. Да. Сейчас.

Он не сделал школьный дневник. Он вообще про него забыл. И это было странно, потому что школьный дневник ему совсем не казалось важным. Настоящий дневник был другой. Тот, который под кроватью. Тот, который нельзя читать.

Той ночью Витька почти не спал. Он лежал и смотрел в потолок, где свет от уличного фонаря рисовал серые полосы — как будто кто-то провёл пальцем по пыли. И думал.

Он думал о том, что в его жизни всё как-то слишком просто. Уроки, перемены, котлеты, «ложись спать, завтра в школу». А где тайны? Где приключения? Где что-то настоящее?

Он думал о чёрной тетрадке. О том, что если кто-то прячет тетрадку, значит, там есть что-то, что нельзя показывать. А если есть что-то, что нельзя показывать, значит где-то есть тайна. А где тайна — там жизнь.

Витька повернулся на бок и натянул одеяло до подбородка.

Где-то далеко-далеко, за окном, прошла машина. Свет фар скользнул по стене и исчез.

«Ладно, — подумал Витька. — Я найду свою тайну. Даже если для этого придётся долго искать».

Он не знал, что тайна уже стоит на пороге. И что она не будет ждать.

Глава 3. Новичок

Он появился в понедельник.

Тамара Ильинична вошла в класс вместе с ним — мальчиком небольшого роста, в очках с толстыми линзами, с очень белыми, почти прозрачными руками. Он стоял у доски и смотрел на всех спокойно, без страха и без интереса, как будто уже видел всё это раньше и не ждал ничего нового.

— Ребята, это Артём Лебедев, — сказала Тамара Ильинична. — Он перешёл к нам из другой школы. Прошу любить и жаловать.

«Любить и жаловать» — Витька знал эту фразу. Она означала: «Ведите себя прилично, не устраивайте цирк, а если кто-то устроит — я сделаю так, что он об этом пожалеет».

Артём молчал.

— Артём, расскажи нам о себе, — предложила учительница.

— Нечего рассказывать, — сказал он.

В классе стало тихо. Даже Круглов перестал крутить ручку.

— Как это — нечего? — улыбнулась Тамара Ильинична. — Где ты раньше учился? Чем увлекаешься? Какой у тебя любимый предмет?

Артём подумал.

— Любимый предмет — история, — сказал он. — Остальное неважно.

— Ну, а хобби? Спорт? Музыка?

— Читаю.

— Что читаешь?

— Разное. В основном то, что не задают.

Тамара Ильинична моргнула. Витька заметил, что она не знала, что сказать. Это было редко. Тамара Ильинична всегда знала, что сказать.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Садись... вон туда. Рядом со Снигирёвым.

Артём пошёл по проходу. Витька смотрел, как он идёт — медленно, не суетясь, будто ему всё равно, куда идти и что о нём думают. Он поставил рюкзак на пол, сел за парту и молча достал тетрадку. Обычную, в линейку, без обложки.

— Привет, — сказал Витька.

Артём посмотрел на него. У него были серые глаза — очень светлые, почти как вода в стакане.

— Привет.

— Я Витька.

— Я знаю. Слышал, как тебя называли.

— Ага. Снигирь.

— Снигирь — это птица, — сказал Артём.

— Клест, — поправил Витька. — Клёст-еловик. Он живёт в хвойных лесах.

Артём чуть заметно улыбнулся. Впервые.

— Ты знаешь птиц?

— Немного. Мы с папой в прошлом году ездили в лес, и он мне показывал. Там был клёст. Он гнездо вил в январе, представляешь? В самый мороз.

— Клесты гнездятся зимой, — кивнул Артём. — Потому что их птенцы питаются семенами шишек.

— Да! Точно.

Они замолчали. Но это было не неловкое молчание. Это было молчание людей, которые только что обнаружили, что говорят на одном языке.

На перемене Круглов подошёл к Витьке.

— Новенький — странный, — сказал он. — Ты видел его очки? Он как профессор.

— Ну и что?

— Ничего. Просто странный. Ты с ним не водись.

— Почему?

Круглов посмотрел на него как на больного.

— Потому что он новенький, Снигирь. Он не вписался. Понял?

Витька не понял. Но кивнул — на всякий случай.

А вечером он записал в дневнике:

8 сентября.

Сегодня в классе появился новенький. Артём Лебедев. Он читает то, что не задают. И знает про птиц. И говорит: «Нечего рассказывать». Мне кажется, он врёт. Мне кажется, ему есть что рассказать. Но он не хочет.

Круглов сказал с ним не водиться. Но я не понимаю, почему. Ведь если человек интересный — с ним надо водиться. Разве нет?

Пока не знаю.

Глава 4. Старый шкаф

Кабинет географии был на третьем этаже, в самом конце коридора. Туда редко кто заходил после уроков — только старшеклассники, которые сдавали экзамены, и учителя, которые искали карты. А ещё там стоял шкаф.

Витька увидел его впервые, когда их класс привели сюда на занятие кружка «Занимательная география». Кружок был скучный, вёл его старый учитель Виктор Петрович, который всё время рассказывал про почвы и осадки. Но шкаф...

Шкаф был огромный. Дубовый, с двумя дверцами, с резьбой по краям — какие-то листья, грозди, птицы с длинными хвостами. Он стоял в углу и был завален старыми картами, глобусами и стопками тетрадей. Витька подошёл к нему поближе, пока никто не видел, и потрогал дверцу. Дверца была заперта. Замочная скважина — тёмная, узкая, с зазубринами. Ключа не было.

— Интересуешься?

Витька обернулся. Артём стоял рядом, в руке — учебник.

— Он заперт, — сказал Витька.

— Вижу.

— Интересно, что там.

Артём долго смотрел на шкаф. Потом сказал:

— Что бы там ни было, оно там давно. И никуда не денется.

— А если мы откроем?

— А зачем?

Витька задумался. Зачем? Вопрос был честный.

— Чтобы узнать, — сказал он.

— Узнать можно и без шкафа, — пожал плечами Артём. — Нужно просто найти ключ.

— Ты знаешь, где ключ?

— Нет. Но я знаю, где его искать.

— Где?

Артём посмотрел на него внимательно. Опять этот взгляд — как будто проверял, свой ли перед ним человек.

— У завхоза, — сказал он. — Тётя Клава хранит ключи в кабинете. В ящике. Я видел.

— Видел? Как?

— Я был у неё с запиской от Тамары Ильиничны. Просил мел для класса.

Витька смотрел на него и не понимал: это что, шутка? Или Артём серьёзно?

— Ты предлагаешь украсть ключ?

— Я не предлагаю красть, — сказал Артём спокойно. — Я предлагаю посмотреть. А потом вернуть на место.

— Это всё равно кража.

— Это исследование.

Витька задумался. С одной стороны, ключ брать без спроса — это плохо. Он точно знал, что плохо. С другой — если не брать, то никогда не узнаешь, что в шкафу.

— А если нас поймают?

— Не поймают, — сказал Артём. — Если будем осторожны.

— А зачем тебе это?

Артём не ответил сразу. Он снова посмотрел на шкаф — долго, внимательно, как будто видел в нём что-то, чего не видел Витька.

— Потому что мне интересно. Разве этого мало?

Витька хотел сказать «мало». Хотел сказать, что интерес — это не повод лезть в чужие вещи. Хотел сказать, что лучше спросить у Виктора Петровича, что там внутри.

Но не сказал.

Потому что сам хотел узнать.

— Ладно, — сказал он. — Давай посмотрим.

Артём кивнул. Без улыбки, без радости. Просто кивнул, как будто они договорились о чём-то обыденном — например, сходить за хлебом.

А Витька вдруг почувствовал, что сделал шаг. Маленький, но настоящий. В сторону тайны.

И в сторону чего-то ещё. Чего-то, чего он пока не мог назвать.