Kitobni o'qish: «Последнее заблуждение. Лекции по эволюционной типологии. Том I»

Кто мы такие – мы, люди, – нам не известно. Мы всегда осознаем и воспринимаем себя в некой внешней «обертке», которую видим в зеркале и которую нам вздумалось называть своей особой. И нас ничуть не смущает то, что мы видим и знаем только надписанный конверт: отправитель – это наши родители, место назначения – могила; человек есть не что иное, как почтовая посылка, отправленная из неведомого прошлого в столь же неведомое будущее, изменяются только отметки почтового ведомства: то посылка объявляется «ценной», то, наоборот, самой что ни на есть «обычной», – это зависит лишь от нашего собственного тщеславия.

Густав Майринк «Ангел западного окна»

Вступительное слово

Данное издание обобщает опыт лекций по Типологии, прочитанных Виктором Михайловичем Антончиком в 2012–2013 годах. Оно вобрало в себя, в переработанном виде, первые три лекционных модуля, состоявшихся в Киеве, Москве и Санкт-Петербурге, а также семинары, проходившие в Крыму и местечке Бучак Черкасской области. Слово «первые» следует понимать буквально, как самые первые попытки познакомить студентов с совсем еще свежими авторскими разработками в области Типологии. Живой контакт со студентами позволил улучшить методологию подачи материала и опубликовать текст лекций, опираясь на имеющиеся стенограммы. При этом была проведена значительная работа по отбору, интеграции и комплектации материалов лекций. Особенность преподавания В.М.Антончика состоит в том, что он никогда не составляет предварительного наброска, конспекта, не фиксирует свои мысли на бумаге, но всегда читает «в живую», опираясь лишь на продуманную заранее карту. Поэтому лекции В.М.Антончика – это всегда импровизация, результат которой зависит от вдохновения, настроения, аудитории, реакции студентов. Более того, каждый раз прокладывая путь заново, В.М.Антончик намеренно ищет возможности представить материал иначе, не повторяясь. Лекции постепенно эволюционируют, преображаются. Все это делает задачу создания какой-то единой композиции и экспозиции материала более сложной, но и более творческой – требуется не просто легкая корректировка некоторого источника. Другой особенностью чтения лекций является то, что В.М.Антончик преподносит авторский материал, являющийся по своему характеру самобытным описанием мира. При живом восприятии авторских описаний значительную роль играет личное присутствие автора, его посыл, харизма, его мастерство как рассказчика, специфический разговорный жаргон, интонация, чувственное наполнение, манера вести речь и множество других параметров. Большая часть этого не доступна в стенограмме – сухой текстовой выжимке лекций. Текст без живых уст выглядит совсем по-другому, производит другое впечатление, порою странное впечатление, как некоторый неадекватный посредник. Поэтому мы постарались, насколько возможно, вернуть текстовым описаниям в их самостоятельном, печатном варианте литературную силу и полноту (адекватность), переработав и тематически насытив многие фрагменты. Где следует, были внесены стилистические изменения, уточнения, дополнения, текст был пополнен цитатами и примерами, были добавлены таблицы, диаграммы, рисунки. Магия описаний состоит в их способности переворачивать мышление, взламывать устаревшие стереотипы, творить мир заново, открывая ту сторону, что прежде оставалась скрытой от глаз. Мы искренне надеемся, что текст лекций, разлучившись с самим магом, сохранил свою магию.

Будучи сотрудником В.М.Антончика, я вел записи московских лекций по Типологии; записи остальных лекционных потоков были выполнены и предоставлены студентами из Киева и Санкт-Петербурга. Вся стилистическая и композиционная обработка текстов была проведена в основном мною при участии В.М.Антончика. Этот процесс продолжался почти два года и был завершен к началу 2015, когда и появилась первая версия книги. По отношению к лекциям, в книге были существенно переработаны центральные главы, добавлены три новые главы: «Темпераменты», «Архетипическая динамика» и «Великий Проект». Все описания в главе «Шестнадцать типов» были значительно доработаны, многочисленные уточнения, замечания, культурологические отступления, дополнения внесены в текст всей книги. Окончательный вариант был внимательно просмотрен, одобрен и утвержден В.М.Антончиком. Мы благодарим всех студентов-типологов, которые принимали активное участие в проекте, в творческом процессе становления Типологии, а также всех, кто принимал непосредственное участие в подготовке книги, оказав неоценимую помощь в расшифровке стенограмм, изготовлении иллюстраций и т. п.: Виталия Боровика, Альвину Конончук, Зою Магомедову, Евгения Назаренко, Юлию Рыжук… Мы также хотим выразить благодарность Станиславу Панкевичу, изначально вдохновившему нас на реализацию всего этого большого проекта.

Сергей Скорик

июль 2015

Цель и предмет типологии. Эволюционная типология

Мы, очевидно, существа переходные, и существование наше на земле есть, очевидно, беспрерывный процесс, существование куколки, переходящей в бабочку.

Достоевский

I. Горизонтальные и вертикальные системы типирования

Присутствие человека в мире, как сущего среди сущего, выражается в философии онтологическим понятием бытия-в-мире. Хайдеггер пишет: «Все до сих пор общепринятые в психологии и психопатологии конкретизированные капсулоподобные представления о психике, субъекте, личности, Я, сознании должны – с dasein-аналитической точки зрения – уступить место совершенно другому пониманию. Это, требующее нового видения, основоустройство должно называться вот-бытие (Da-sein) или бытие-в-мире. Разумеется, что при этом вот этого вот-бытия вовсе не имеет в виду, как это вульгарно трактуется, некоторое очевидное для наблюдателя место в пространстве. Скорее, экзистирование как Da-sein означает удерживание открытой некоторой области…»

При всей справедливости данного утверждения, нельзя не заметить, однако, что само таинство бытия-в-мире, как и вообще некоторого Целого, остается скрытым. Целое всегда скрыто. Оно вдвойне скрыто, если речь идет не просто о бытии человека как сущего, но о психическом бытии. Что бы это «психическое бытие» не означало, оно всегда остается незримо и таинственно присутствующим за пределами явленного, оче-видного, доступного и наличного. Оно ведет нас сквозь протяженность нашей жизни, властно управляя «из-за кулис», мотивируя быть такими, как мы есть, поступать так, а не иначе, меняться в ту, а не в иную сторону, оно провоцирует нас вырваться за наши пределы или напротив, ревностно удерживает от всякого решительного прорыва, от кардинального изменения.

Сокрытость Целого (принимаемого за единицу) подразумевает его само-тождественную неразличимость (1 = 1): бытие-в-мире само по себе является подобием капсулы, распахнутой вовнутрь, но замкнутой для внешнего взора. Понять Целое и значит: проникнуть вовнутрь, разобраться в устроении Целого; жертвуя поэтической упаковкой бытия-в-мире, разделить капсулу на части и вероломно исследовать каждую часть в отдельности, выявить ее отличительные признаки (подразумевая при этом, что все части вместе обязательно составляют Целое, и каждая часть кратна Целому, т. е. делит Целое, как «доля»). Типология как раз занимается тем, что осознает различие. И поскольку различение является центральной темой Типологии, наша цель – научиться различать, «индивидуировать», – выделять из единого бытия определенные (предоставленные Целым и вместе составляющие Целое) модусы бытия-в-индивидуальном. Путь к такому различению лежит через принцип деления, от Целого к дробному, далее-не-делимому (in-dividuum).

В этом методе мы не являемся беспрецедентными первопроходцами – нам достались в наследство древние типологические системы, такие, как например И-цзин, делящий Целое на шестьдесят четыре сегмента. Это не те же самые сегменты, что предлагает наша Типология, – совпадает лишь их количество. И совпадение это, должно быть, не случайно! Стоило бы поинтересоваться: какой вопрос нужно поставить в самом начале процесса, чтобы получить на выходе шестьдесят четыре содержания? Каким вопрошанием инициируется процесс последовательного деления? Как известно, в И-цзине это вопрос о трансформациях (переменах). И-цзин дает осознание потока изменений. А как насчет психических конфигураций? Имеем ли мы бесконечный хаос возможных наборов в мире человеческой психики? Или процесс деления может остановиться, замкнувшись в некоторую (тотальную) систему, каталог? Каким изначальным вопросом следует направить наш процесс в нужное русло? Подсказка находится у Юнга: это вопрос об архетипах, – архетипизация как поиск скрытого типа, стоящего за пределом видимого, поиск общего основания, онтологически предшествующего определенному набору.

Что же означает такая онтологическая априорность (архе)типа с точки зрения динамики нашей жизни? Мы ни в коем случае не можем интерпретировать ее, как некоторую судьбическую предрешенность. Это не детерминистическая предзаданность, но, напротив, некоторая априори имеющаяся возможность попадания на определенный путь, вектор, встраивания в определенный процесс или задачу, причем речь идет о задаче вселенского масштаба. Чтобы реализовать подобные (эволюционные) задачи, самой эволюцией создаются архетипические роли или миссии, которые мы, узнав их и обозначив, можем, вообщем-то, принимать или не принимать, находясь все же при этом внутри некоторого проекта или сценария. Именно полнота такого (возможного) приятия и дает нам некоторую отличительную (типологическую) самоидентификацию. Ведь мы, в принципе, двигаясь в русле нашей жизни, стартуем от полного неразличения, от состояния внутриутробной целостности (зародыша). Эта изначальная неразличимость есть, вероятно, и наш конечный удел – то, к чему всё для нас так или иначе неотвратимо возвращается. Но в промежутке, называемом жизнью, мы, хотим мы этого или нет, становимся кем-то, мы наделяемся способностью к различению себя и других во всем этом имеющемся многообразии.

Чтобы вообще начать в этом многообразии, в этой множественности вариантов как-то разбираться, следует в первую очередь отметить, что существует два основополагающих вида различений. Вертикальные различения показывают: одно лучше другого; в основе лежит принцип «лучше». Как неоспоримый факт, мы принимаем, что бывает хороший чай и плохой (подтверждением тому служит денежный эквивалент – стоимость). Качественные вертикальные отличия – в частности, в структуре психики – есть не что иное, как результат эволюции. Горизонтальные различения, напротив, показывают: нет «лучше» и «хуже», есть разное, другое; мы не отдаем предпочтений, не предпочитаем одно – другому. Нетрудно заметить, что все существующие доныне типологические системы принадлежат в своем большинстве к парадигме горизонтального различения. Таковой является, например, астрологическая система: двенадцать знаков зодиака, где Овен ничем не лучше и не хуже Скорпиона, etc. Овен, в сущности, понимается как некоторая универсальная территория, и все, рожденные под знаком Овна, становятся причастными определенному содержанию (получают определенное запечатление); то же самое верно для остальных знаков. Юнг и его последователи также предлагают чисто горизонтальную систему различения, состоящую из шестнадцати психотипов. Наиболее интересной задачей, однако, было бы пере-сечь горизонтальную и вертикальную (эволюционную) системы.

В юнгианской системе мы типируем людей, как нечто наличное. Цель горизонтальной типологии – понять, кто такой данный человек, и как он соотносится с другими (рожденными при ином положении звезд, воспитанными иначе, по-иному себя проявляющими в своем поведении). В эволюционной системе, напротив, не столь важно, чем отличается один человек от другого. В вертикальной системе человек понимается не как наличное, но как потенциальное событие. Важно, не кем он сейчас является, но кем он мог бы стать, во что он мог бы воплотиться, с какой (архетипической) ролью он мог бы отождествиться. По этому поводу Юнг говорит: «…душа есть не только одно или другое или – если угодно – и то и другое вместе, но она есть также то, что она из этого сделала или будет делать. Человек постигнут лишь наполовину, если известно, что из чего в нем произошло».

К вертикальной системе применима в полной мере метафора личинки: человек суть личинка, куколка, из которой что-то может произойти. Человек – это открытое событие, которое может меняться; у него есть потенциал куда-то двигаться, вертикально, – превосходить самого себя. Человек есть открытый вид – таковую открытость подразумевает, вероятно, и Хайдеггер, когда говорит, что человеку присуще «удерживание открытой некоторой области». Если мы создаем типологию человека как наличного предмета, обладающего теми или иными свойствами, то мы неминуемо создаем типологию личинок, – чем и являются, в основном, все типологии, – они типируют человека по его наличному «сейчас». Можно ли по универсуму личинки сделать вывод, какая бабочка из нее вылетит? В принципе нет, потому что личинки не похожи на те создания, которые из них происходят. Сверхзадача Типологии, поэтому, состоит в том, чтобы научиться видеть в личинке тот признак, по которому можно распознать скрытую внутри бабочку – имаго («идеальный образ»).

Человек на стадии личинки представляет из себя тот или иной набор социальных стандартов, предложенных ему миром. Проблема Типологии – не столько в классификации по стандартам, сколько в предвидящем указании на конечный результат. Обозначить путь, ведущий к бабочке – в этом главная ценность предмета Типологии. Каждая человеческая личинка, обращенная в неизвестное, втянутая в желание стать бабочкой, вовлекается в мир эзотерических действий. В какой-то момент она понимает, что является всего-навсего личинкой. И тогда происходит грандиозное событие: личинка начинает догадываться, что в ней есть еще нечто, что фактически находится за пределами ее существа, но, тем не менее, к ней таинственным образом причастно. Например, в традиционном религиозном контексте, акт открытия личинкой своих возможностей может выглядеть, как обнаружение некоторой реальности, стоящей за понятием души, психеи. Так раскрывается вера в душу: в нас есть нечто, что не имеет отношения к тем законам, что правят в мире, нечто «не от мира сего», не из этого мира. Личинка начинает догадываться о своих возможностях преображения, у нее возникает интерес к поиску выхода из себя, в превосходящее себя состояние сознания. И это превосхождение – не игра случайностей, но вполне конкретный духовный путь, обозначенный соответствующей конфигурацией и распростертый по направлению к цели.

Оглядываясь вокруг с определенным духовным запросом, мы видим, что в нашем мире, пронизанном системой мгновенных коммуникаций, перед нами развернут веер практик, книг, учений, философских трактатов, каких-то технологий, веер предложений и рецептов, опубликованных человечеством для того, чтобы применить это все к себе и испытать трансформацию, совершить переход из личиночной фазы развития в более совершенную фазу. Нельзя утверждать, что этот веер бесполезен или не эффективен вовсе. Дело в том, что этот веер порожден, исходя из каких-то различных принципов. Каждая религия, каждая практика задает духовный путь в соответствии с той конечной целью, которую она видит, как искомое, как свою идею о совершенстве, как свой предел. Говоря иначе, каждая религия устремлена к определенному результату. Будучи инструментом или методом, предназначенным для формирования определенной «бабочки», она не эффективна для тех других «личинок», из которых должна выйти какая-то иная «бабочка».

Следование «чужому», не отвечающему наличной психической конфигурации пути зачастую оборачивается простоем, бесполезной тратой жизни; в худшем случае – сумасшествием или раковой опухолью. Неверно выбранный путь в совокупности с фанатичным и упрямым продвижением заводит в тупик, ведет к психической травме или полной потере, «замыливанию» своей генуинной (истинной, наиболее органичной) конфигурации. Типология позволяет создать своего рода ориентиры в психическом пространстве, отвечая на вопросы: почему одним подходят практики осознанных сновидений, тогда как другим – посты и власяницы, почему одним холотропное дыхание приносит невероятные откровения, тогда как другим только портит здоровье и отнимает время. На поиск врат, подводящих к истинному преображению – эволютивному скачку – уходят многие годы, если не вся жизнь. Стоит податься к кришнаитам, потом, разочаровавшись, отдаться всецело практикам выхода в тело сновидения, потом заняться деконцентрацией, и жизнь оканчивается. У нас действительно мало времени на то, чтобы совершить правильный выбор. Как поставить всю ставку – свою жизнь – на тот путь, который ведет в нужном направлении?

Все, предложенное историей человечества, составляет веер универсальных возможностей. Но если мы разные, если мы не принадлежим одному и тому же универсальному типу, эти возможности не могут рассматриваться, как всеобъемлющие технологические универсумы. Сущность каждой «личинки» может быть раскрыта только в области подходящих ей практик.

Требуется увидеть то, что отличает нас от других, причем отличает на каком-то фундаментальном уровне. Фундаментальные отличия определяются тем скрытым содержанием нашей психики, которое Юнг назвал архетипом. Но для того, чтобы выявить архетип, необходимо пройти уровень социальных заблуждений, сформированных коллективным сознанием. Они есть результат нашего изначального «падения в мир». Литература и кинематограф преуспели как раз в описании социальных типов, показав те роли, которые мы обычно играем на «социальной сцене». Литература и кинематограф скопировали и канонизировали те маски, которые мы одеваем, когда выходим в мир. Эти роли навязаны социумом, этносом, воспитанием, что и составляет некое разыгрываемое здесь, в мире, на «социальной сцене» событие – нашу личину или личность. Исходя из такого представления, мы можем говорить о человеке, как «личинке», и о типировании «личинок» – типировании по примитивным социальным заблуждениям, чем занимается, например, выросшая на почве юнгианства соционика.

По мере устранения социальных заблуждений, в человеке все яснее проявляется и перехватывает инициативу его индивидуальный архетип – он, словно штурман, ведет нас вперед, вовлекая в совершенно иную (вселенскую) драму и оттесняя навязанные социумом личины. Архетип указывает тот просвет, ту потенциальную дверь, сквозь которую индивид может выйти на качественно иной эволютивный уровень. Отсюда и возникает наше желание типировать не наличное, а потенциальное, и это осуществимо при условии, что мы сумеем увидеть потенциальное в имеющемся здесь и сейчас наличном. Иными словами, нам интересен не только внешний вид (лицо) человека, каким он выглядит сейчас, но и каким мог бы стать его лик, если бы он прошел сквозь врата архетипа и достиг преосуществления в «бабочку». Заглянув, таким образом, в будущее, мы можем понять, что делать и на что уповать, потому что времени на опыты нам отпущено действительно слишком мало: чтобы чего-то достичь, нащупать брешь в стене, о которую мы обреченно бьемся всю жизнь головой, нужно совершать очень точные поступки. О том, как отобрать нужные поступки от пустых и напрасных, не полагаясь исключительно на интуицию или волю случая, как узнать направление, не блуждая вслепую по тупиковым тропам, и пойдет речь в дальнейшем.

II. Типология как взаимоотношение Индивидуального и Универсального

За Типологией скрывается такой феномен, как самоопределение: осознание себя, как некоторого уникального события. Сама мотивация заниматься Типологией есть мотивация размышлять, чем мы отличаемся от других. Однако, речь идет не о бесстрастном различении какого-то множества (насекомых), которому мы сами не причастны, на которое мы отстраненно взираем из своего далекого мира. Живой интерес к предмету возникает в силу того обстоятельства, что мы находим себя в каких-то элементах этого множества, мы сами включены в это множество. Сам по себе факт заинтересованности уже указывает на наличие вертикали – указывает на то, что и Типология, и мы сами причастны вертикальности.

Если бы Типология была чисто горизонтальным предметом, она не вызывала бы такого болезненного интереса. В горизонтальности универсумов нет никакой страсти – это спокойное, анатомическое отличение одного вида от другого. Но мы типируем других не только ради научного любопытства, не для того, чтобы выявить какую-то схему, – мы занимаемся этим потому, что сами глубоко вовлекаемся в процесс и становимся заинтересованным лицом, словно узнаем что-то важное о себе. В детстве, читая книжки Фенимора Купера про индейцев, или Стивенсона «Остров сокровищ», мы испытывали необычайный интерес не только к фабуле (что будет дальше?), но и к самому описанию героя. Майн Рид или Вальтер Скотт дают всегда полноценное художественное описание героя, рисуют его психологический портрет, выводят какой-то тип. Кто такой Джон Сильвер или сквайр Трелони у Стивенсона? Они описаны, как некоторая конфигурация; через манеры их поведения, поступки передан их характер. И к этому характеру мы испытываем трепетный интерес, как и к характеру Пьера Безухова или Андрея Волконского. Это не просто зоологический интерес, какой бывает к видам лягушек, – наш психологический интерес заключается в том, что мы всегда примеряем на себя психотипы героев, особенно если эти герои положительные. Нам хочется подражать, играть в этих героев, поэтому дети раздают друг другу роли, назначают, кто будет Чингачгуком, а кто – Зверобоем. И в этих детских играх, в этой примерке костюма на себя можно увидеть истоки Типологии – мы натягиваем костюм, чтобы посмотреть, насколько он подходит нам. Потом, когда мы вырастем, мы будем играть в йогов, в самураев, в президентов. Сама игра в кого-то, как поиск себя, кем в итоге окажемся мы сами, и есть основа Типологии. А игра в кого-то – это не горизонтальное явление, это вертикальное явление, феномен индивидуализации. Это желание себя универсализировать, оставаясь при этом индивидуальным.

Наоборот, стартуя от универсальных шаблонов, мы получаем какие-то формы де-формации в сторону индивидуального, «увечные» универсумы. Универсумы деформируются, порождая внутри себя слабо-индивидуальные события. Но с этим ли мы имеем дело, когда играем в индейцев или сыщиков? Отнюдь! Мы имеем дело с универсумами внутри индивидуального (с так называемыми слабыми универсумами). Классификация калек есть то, чем занимается психиатрия. Она выводит «нормального человека», как универсальный принцип, и рассматривает всех остальных, как деформации от этой нормы. То же самое делает и религия, когда выводит эталон Святого, и социальные дисциплины, когда выводят свой эталон Строителя Коммунизма и, стремясь к этому эталону, рассматривают любую индивидуальную позицию, как несовершенную. Типология не стремится к достижению универсального принципа – нет одной общей идеи, одного единого принципа. Мы множим типы, а не сводим к Единому. Изучая Типологию, в конце концов мы вынуждены признать отсутствие универсальных истин – нет одной на всех Истины, одного на всех игроков мяча. Есть шестнадцать типов – шестнадцать парадигм бытия-в-мире, и сам мир, в котором это бытие происходит, для всех типов тоже разный!

Итак, исток Типологии находится в категории индивидуального, в слабо-универсальном – в игре в кого-то. Игра в кого-то есть экзистенциально-вертикальное событие, болезненно заинтересованная примерка костюма на себя. Взрослея и продвигаясь по миру, мы продолжаем в кого-то играть: в Сократа, в Рамакришну, в Христа (как играл Св. Франциск), в Ван Гога или Леонардо да Винчи за мольбертом… Игра ненароком продолжается всю жизнь, потому что когда мы смотрим на картины Леонардо, мы хотим сделать что-то похожее, проникнуть в ту тайну, в которую он проник. Мы влюбляемся в Леонардо, начинаем одевать его костюм на себя. Или влюбляемся в «Подсолнухи» Ван Гога, берем этюдник, едем в поле и начинаем со страстью рисовать этюд, набрасываясь на холст. Типология продолжает игру в кого-то, пытаясь сделать эту игру сознательной. Понимая, что мы не можем вообще уйти от всяких универсумов и стать полноценными индивидуальностями, бессмертными уникальными событиями, мы вынуждены согласиться, что эта игра в кого-то будет продолжаться, хотим мы этого или нет.

Типология, приглашая нас в свою театральную костюмерную, предлагает нам выделить то слабо-универсальное, которое наиболее нам подходит, соответствует, чтобы не играть в чужих героев, не мерять костюмы Штирлица или Чингачгука, которые все равно не подойдут, поскольку на примерку уходят годы. Поэтому Типология – это не прекращение игры. Это сознательная игра в кого-то, в кого нужно играть для того, чтобы что-то понять. Кого нужно копировать для того, чтобы научиться рисовать. Кого нужно читать, чтобы научиться мыслить. Это не поспешное и грубое преодоление слабо-универсального, а сознательное ему подчинение для того, чтобы его преодолеть. В основе Типологии лежит горизонталь, и все костюмы изначально вывешены по горизонтали, на одной перекладине. Но когда мы примеряем костюм индейца, мы примеряем его на себя и взламываем, тем самым, горизонталь, получая горизонтально-вертикальное пересечение. Это состояние активной заинтересованности, а не просто бесстрастного различения. Мы пытаемся самореализоваться через этот костюм, понимая, что мы и есть этот самый Шерлок Холмс, что наша идея жизни – быть такими, как он. Таким образом, само намерение сыграть в кого-то – вертикально, набор ролей – горизонтален.

Остается вспомнить в заключении, что наши «костюмы» соотносятся с понятием архетипа. Выбирая себе костюм, мы, тем самым, признаем свое ограничение этим костюмом, мы принимаем факт несвободы вследствие обусловленности архетипом. Типология рассматривает этот факт, как своего рода архетипическое заблуждение. Не отрицая наличие такового заблуждения, мы предлагаем откинуть все прочие заблуждения и все обусловленности и отождествиться с архетипическим заблуждением, как бы сыграть свою партию или принять роль в этом магическом вселенском театре – ту роль, которая будет не очередной в этой бесконечной вертикали, но последней и финальной.

III. Что мы типируем? Философия и психология

Традиционно, Типология рассматривается, как область психологии: поскольку Типология изучает психическую конфигурацию, психика служит основной территорией для исследования и в том и в другом случае. Что представляет собой психология, как раздел науки? Психологию, как научную дисциплину, в общем и целом интересуют принципы обусловленности человека. Можно называть эти обусловленности программами, способами защиты или психологическими конфигурациями, – главным здесь будет то, что психология всегда апеллирует к прошлому человека, не ограничиваясь исключительно актуальным настоящим. Однако, человек живет фактически в актуальном настоящем, он всегда дан нам целостно в текущий момент его жизни, присутствуя здесь и сейчас. В актуальном настоящем, как на чистом листе бумаги, нет никакой обусловленности прошлым. Игнорируя этот факт, психология опирается на детерминистический принцип, она описывает настоящее, как следствие каких-то прошлых событий (в Индии это называется «карма»).

Психология всегда обращается к прошлому, причем, с точки зрения философии – фиктивному прошлому, поскольку, в отличие от психологии, философия как раз есть такая наука, которая ориентируется на раскрытие содержания настоящего, опуская прошлое и будущее. Далее, если Типология есть часть психологии, значит мы вынуждены согласиться с тем, чтобы принять принцип обусловленности прошлым. Принять – значит определить наше отношение к прошлому. Прошлое как таковое мы можем поделить на две части. То, что происходило до нашего рождения, что мы никак не выбираем и не имеем возможности свидетельствовать, называется генетикой, поскольку ген является носителем информации, которая нам достается из прошлого. Другая часть нашей истории начинается от момента зачатия. Все, что происходит от момента зачатия называется запечатлениями. Мы сами являемся если не законодателями, то, по крайней мере, участниками и свидетелями этих запечатлений.

Каково же отношение Типологии к этим двум сегментам прошлого? Типология игнорирует вопрос о генетическом прошлом, абстрагируясь от национальных, географических, физиологических обусловленностей. Она не интересуется также всей территорией прижизненных запечатлений, выбирая только ракурс, связанный с эволюцией. Так появляется идея архетипа. Архетип обусловлен самой сущностью человека, или, как это еще называют, сексуальной конфигурацией. Это вид обусловленности, который несет в себе весьма специфическое, ограниченное содержание. Раскрыть это содержание в предисловии не представляется возможным, поскольку вся книга и будет посвящена его постепенному раскрытию. В основе Типологии лежит жесткий принцип отбора: из всего вороха обусловленностей выбрать только имеющие отношение к нам как эволютивному событию. Как следствие этого, у Типологии появляется свое уникальное место внутри психологии.

Второй аспект Типологии заключается в том, чтобы обусловленности прошлого увидеть в актуальном настоящем, принимая настоящее за интеграл прошлого. В этом плане Типология представляет собой первую историческую попытку соединить психологию с философией, причем, следует отметить, что

Юнг, который ввел понятие архетипа, стоял в основании этой попытки. Это попытка осознать психику не в ретроспективном разворачивании назад, а в выявлении содержания «сейчас». В актуальном настоящем мы есть росчерк на чистом листе бумаги – мы сами каждый миг оставляем этот росчерк. Вместе с философией, мы отказываемся видеть и анализировать весь контекст прошлого вне этого росчерка, все то, что уже было нарисовано ранее. Время кладет перед нами в каждый момент чистый лист, и все, что есть, есть в этом одном росчерке настоящего. Глядя на этот росчерк, мы ставим свой вопрос таким образом: почему этот росчерк именно такой, а не другой. Не изменяя главному принципу философии – не-смотрения в прошлое – мы задаемся вопросом: почему одни люди оставляют свой росчерк так, а другие – иначе. В постановке этого вопроса философия и психология могут сойтись вместе в сотрудничестве и синтезе.

IV. Структура книги

Изначальный план построения Типологии, которого мы придерживаемся в книге, заключается в традиционном для целостных систем методе последовательного деления Целого. Первый том полностью подчинен этому плану, как главной идее Типологии. Целое делится на две части и описывается на этом уровне, затем каждая из частей снова делится на два с последующим описанием результата, и такая процедура деления повторяется четырехкратно, достигая уровня шестнадцати-частной системы. После того, как дано описание на уровне 1/16, ракурс взгляда меняется с горизонтального на вертикальный и дается новое («вертикальное») описание. Как только некоторую идеальную модель Типологии, возникающую вследствие такого процесса, можно считать построенной (модель, описывающую архетипические принципы и механизмы функционирования психики), мы возвращаемся в последней, завершающей главе первого тома от классификации «бабочек» к «личинкам» и даем описание «личинок» (другими словами, после знакомства с архетипическими прообразами – Ликами – следует описание тех «промежуточных» или «низших» форм, которые они принимают – личин). На этом оканчивается первый том книги, который посвящен тому, как все должно выглядеть в идеале и как оно фактически выглядит на более низких ступенях своего развития.

Второй том начинается с совершенно новой темы – темы Бытия или Позиций. Эта тема дает принципиально иной, бытийный подход, так что термины и метафоры, использованные в первом томе, звучат здесь совсем по-иному и означают нечто отличное. Типология приобретает завершенный вид на пересечении этих двух, или, вернее, трех ракурсов – горизонтально-механистического, вертикально-эволютивного и бытийно-экзистенциального. Исследованию различных ракурсных пересечений и посвящен второй том, который завершается литературно-культурологическим описанием шестнадцати типов (своего рода проекцией Типологии в Культуру).

Эмпирика и сенсорика

Первый шаг, позволяющий подобраться к вопросу «каким образом человек пребывает в мире?», «как происходит бытие-в-мире?», состоит в традиционном делении «мира» на два: «внутренний» и «внешний», именуемые также двумя совершенно не тождественными на наш взгляд понятиями: реальность и объективность. Так мы обозначаем два самых фундаментальных аспекта нашего бытия-в-мире, заключая их сразу в кавычки, чтобы подчеркнуть условность и многозначность, историческую перегруженность используемых терминов. Все сказанное философией о реальности и объективности за тысячелетнюю историю мышления мы оставляем читателю для самостоятельного изучения, не претендуя в дальнейшем описании на строгое соответствие исконным философским смыслам, закрепленным за словами «реальное» и «объективное» (а таковые до сих пор остаются предметом споров и переосмыслений).

Каждый из нас интуитивно знает, что кроется за понятиями «внешний мир» и «внутренний мир». Это знание (своим наличием) обязано тому факту, что человек самим своим присутствием среди сущего делит мир на две половины, условно называемые «внешним миром» и «внутренним миром». Внешним является все то, что пред-ставлено, стоит перед нами, как образ или предмет, внутренним – переживание, которое в принципе невозможно никак представить, объективировать, вывести в представление и предъявить как нечто пред-стоящее. Сам человек, условно говоря, находится посредине, как некоторая «перегородка», отделяющая эти два события. Отчасти будет верным назвать внутренний мир субъективным, внешний мир – объективным: поставленное перед нами является объектом; переживание всегда субъективно.

В категорию «объекта» попадаем и мы сами. Например, когда мы причесываемся перед зеркалом, мы причесываем себя, как объект, а не субъект. Невозможно причесать субъект. Причесывание всегда происходит «по ту сторону» перегородки, во внешнем мире. Было бы ошибочным утверждать, что «Я» – это субъект, а все остальные – объекты, потому что «Я», как объект, также выдвинуто в мир, наше «Я» присутствует, как объект среди объектов. «Я» видит себя в качестве объекта, представляет себя в третьем лице – каким образом это «Я» выглядит со стороны.

Следовательно, объект и субъект – это не совсем деление на «Я» и «не Я»; субъективное – это то, что вообще не может быть разделенным.

Все это не точные, а «примерные» слова, – чтобы подобраться к сути, нам нужно набросать ряд неточных слов, дать примеры из жизни, которые укажут нам направление для нашего размышления. Можно сказать, что у каждого из нас есть нечто совершенно одинокое – «внутренний мир», как набор переживаний, – сугубо приватный, а есть некоторое событие, где обретаются (в представлении или акте объективации) все «другие», и где находится «общая для всех» территория бытия. К нашему одинокому относятся психические и физические переживания, такие, как головная боль, которая никогда не может быть вынесена вовне и представлена как объективное событие, как предмет, который все могут увидеть (сама головная боль всегда невидима, хоть на поверхность нашего тела, сюда, во «внешний мир» и выходят некоторые внешние, косвенные признаки, отпечатки нашего болезенного внутреннего состояния). И, вместе с тем, эта головная боль совершенно реальна, она не может быть подвергнута сомнению, она есть изначально самое реальное и самое внутреннее, исключительно «мое» событие, которое, лишь пройдя обощающую объективацию опыта и попав сюда, на страницы книги, становится понятным каждому «предметом разговора» («самое внутреннее» на латыни именуется intimum, превосходной степенью от internum – внутренний, в связи с чем в дальнейших рассуждениях о «внутреннем мире» оправдан эпитет «интимности»).

Чтобы отойти от обиходной многозначности понятий реального и объективного, внутреннего и внешнего, можно воспользоваться традиционными философскими терминами: эмпирика и сенсорика. Мир внутренний мы соотносим с эмпирикой, мир внешний – с сенсорикой. Эти термины гораздо лучше приближают нас к сути дела. Эмпирика означает событие, которое мы переживаем в своей интимнейшей глубине, как свой (душевно-психический) опыт. Само слово «эмпирика» и переводится с греческого и латинского языков, как опыт, empirio. Опыт может запечатлеваться, накапливаться, но он не может быть как таковой обобществлен – личный опыт существует лишь в единственном числе, как «мой». Понятие «коллективного опыта» есть уже ментальная конструкция, это опыт, прошедший объективацию мышления и ставший совершенно иным, «внешним» по отношению к «Я» событием (событием сенсорики; точно так же мы объективируем наше «Я», глядя на себя в зеркало).

Представление о том, что «Я» меньше Вселенной, строится на базе сенсорики. Мы видим себя в зеркале, как объект, выдвигаем себя в пространство, как предмет, и располагаем среди других предметов, всегда меньших, чем само обозримое пространство. Подобные соотношения теряют силу в зоне эмпирики, «по эту сторону» перегородки. Психологи специально придумали сенсорно-депривационные камеры, в которых можно, депривируя и, тем самым, временно устраняя сенсорику, проникнуть в мир эмпирики, остаться один на один со своим «внутренним миром». Мистерии такого рода – мистерии посвящения – устраивались адептами религиозных культов в далеком прошлом, чтобы в темном замкнутом склепе, оставшись наедине с собой, пережить страх смерти и чудо рождения.

Подобное переживание невозможно получить через сенсорику, потому что, когда мы наблюдаем похороны или даже представляем, как нас самих однажды понесут на кладбище, в виде мертвого тела, мы всегда оперируем внешними предметами, выдвинутыми сюда, в это пространство, где сами мы и наши мертвые тела сенсорно опредмечены. Мы, размышляя о смерти и подобных событиях, размышляем всегда «по ту сторону» перегородки (мы это все объективно представляем). «По эту сторону» вообще нельзя вообразить такое событие, как свои похороны, поскольку в эмпирической реальности «Я» (которое всегда в единственном числе), если так можно выразиться, «заполняет всё». «Внутренний мир» отнюдь не размещается внутри нашего тела, его нельзя положить в какой-то ящик, заколотить и понести на кладбище, – он равен всей Вселенной!

Это, пожалуй, самое потрясающее озарение, которое случается с человеком, оказавшимся в депривационной камере, после того, как сенсорика «обнуляется». В субъективном мире, который не представлен, не выдвинут наружу, не обнаружен зрением, слухом и т. д., «Я» в единственном числе занимает все имеющееся место. Это и есть самое простое переживание Целого, которое дается без каких-либо ментальных или физических усилий – достаточно найти и арендовать на час специально оборудованную депривационную камеру. Если у нас отключаются наши сенсорные датчики, мы погружаемся в реальность, где кроме нас ничего нет, где наша стопа или кончики пальцев являются краем эйкумены. Более того, эта реальность тождественна той «реальности», что выстраивается нашей сенсорикой, когда наши сенсорные датчики полностью задействованы.

Как следует понимать такое тождество? Пользуясь такой априорной философской категорией, как место, можно констатировать, что есть только одно единое Место, как своего рода сцена, которую может занимать либо сенсорика, либо эмпирика. Сам человек и есть Место для сенсорно-эмпирического бытия, и это Место предоставляется либо сенсорике, либо эмпирике. Например, боль, как мы уже говорили, не может быть вынесена в объект, боль заполняет все Место, всю сцену. Боль разливается, как вездесущий океан, несмотря на то, что мы локализуем ее где-то в десне или животе, представляя и объективируя свое тело. Когда мы включаем сенсорику, появляются объекты, и то же самое место, где была боль, заполняется объектами. Каждый объект занимает свое ограниченное и вполне конкретное место, и вместе все объекты собираются в едином для всех месте, как его содержимое. Наша сенсорика может поставить на изначальное Место комнату с ее обстановкой, мебелью, промежутками между предметами мебели, фрагментом улицы за окном, и остается еще свободное пустующее место, куда можно что-то поместить, но в эмпирике свободного места нет, поскольку там мы (вернее, «Я» как единственное и одинокое событие) занимаем всё, там мы вездесущи и наша боль вездесуща, – можно сказать, что – эмпирически – «Я» и есть это самое Место.

Фундаментальный вопрос, проясняющий изложенное выше, звучит так: где находится мир, в который мы каждый день ставим свою ногу? Может ли этот мир претендовать на статус реального, нам предшествующего и самостоятельного события? Где находится шум машин, и сами машины? Они находятся в каком-то бесконечном пространстве, названным Вселенной. Но, что самое удивительное, этому «глобальному» событию, которое разворачивается перед нами, ему быть в общем-то негде, потому что все это событие есть всего лишь результат нашего восприятия (сенсорики), а это означает, что оно дано в отражении, причем это отражение нужно понимать буквально, как отражение изнутри вовне. То, что мы видим зрительно, всегда имеет статус изображения («исходящего из образа»). Пространства, куда можно поставить ногу, вообще нет – нога ставится на собственную сетчатку глаза. Есть одно изначальное, «реальное» пространство, которое можно пережить, если убрать сенсорику. Это пространство выносится сенсорикой в объект и представляется, становится по отношению к нам «внешним». Оно воспринимается как некое объективное пространство, в которое мы ставим ногу или вытягиваем руку.

Другой, не менее релевантный вопрос, непосредственно примыкающий к первому: где разворачиваются сновидения? Мы ложимся спать, «обнуляем» сенсорику, потом сенсорика опять активируется, выбрасывая и простирая некоторый «внешний мир». Между двумя этими событиями есть момент полной темноты, бездны, отделяющий бодрствование от сновидения, но когда приходит сновидение, мы снова «слышим» и «видим». Откуда берется мир, который нам снится? Ведь в этом сновидном мире тоже есть место, куда можно вытянуть руку или спрыгнуть с обрыва. Где этот мир находится? Мы просыпаемся и засыпаем в своей комнате, но в сновидении ходим по какой-то другой комнате, хотя само Место, где разворачивается представление, куда ставится (вставляется) эта или другая комната – одно и то же, и оно дается изначально в эмпирике. Сенсорика осуществляет презентацию нашего «внутреннего» мира, как «внешнего». Так, рисуя по-представлению, а не с натуры, в сенсорику выносится и набрасывается на лист бумаги некоторый образ, взятый из «внутреннего мира».

Эволютивно, сенсорика есть более поздний и более продвинутый дар по отношению к эмпирике. Сенсорика была той радикальной инновацией, что вывела жизнь на иной качественный уровень. По данным биологии, в далеком прошлом все живые организмы были подобны плесени или водорослям. Жизнеобеспечение осуществлялось благодаря примитивным эмпирическим (биохимическим) датчикам. Лишь много миллионов лет спустя появилась нервная система и, вместе с ней, первые глаза и уши. Но и сейчас, в настоящий момент вокруг нас есть множество живых существ, не имеющих сенсорики. Например, мир флоры. Когда мы депривируем свою сенсорику, мы погружаемся в реальность растительного мира, где нет органов восприятия для отображения «внешнего мира». Эволютивный скачок, который произошел в истории, разделил живой мир на две ветви. Одни организмы ограничились эмпирическим (растительным) существованием, другие посредством сенсорики выдвинули и развернули «внешний мир» перед собой в объект. Причем отсутствие сенсорики не мешает растениям жить так, словно бы они имели «внешний мир» в наличии. Дерево тянется к солнцу и располагает себя в пространстве так, словно оно «видит» солнце и окружающие объекты. Вьюнок способен «увидеть» забор, отстоящий на расстоянии метра, и потянуться к этому забору.

Каким же образом вьюнок «видит» забор? Не иначе, как «видит внутри себя»! Он переживает реальность внутри – и солнце, и забор даны растению внутри, как определенный, если так можно выразиться, «тонус бытия», то есть «напряжение» или «натяжение» пространства. Само растение и есть то безмолвное место действия, место бытия, где разворачивается жизнь, где жизнь не переживается, а, если так можно выразиться, перво-живется (сам термин переживание описывает скорее уже реакцию на собственную сенсорику, как повторное пережевывание того, что было ранее представлено сенсорикой). Поскольку растение не полагается на сенсорику, оно, подобно слепому человеку, развивает свои эмпирические способности до высочайшего уровня. И наоборот, животные, будучи обладателями сенсорики, используют ее как свой жизненный ресурс, частично отказываясь от возможностей эмпирики. Как следствие, эмпирика постепенно атрофируется. Но она не просто деградирует, отмирая, она изменяется, превращается в психику, предоставляя Место для какого-то иного бытия. «Внутреннее пространство» эмпирики заполняется другого рода процессами.

Вернемся теперь, после краткого обсуждения эволюции, к фундаментальному вопросу: где находится мир, в который мы ставим свою ногу? Нам, в силу привычки, обычно кажется, что мы шагаем по «внешнему миру», словно по незыблемому, прочно и навсегда уложенному асфальту. На самом деле, мы всегда шагаем не по этому миру, а по своему «внутреннему пространству». Сенсорика является лишь удобным и эффективным средством для ориентирования в этом «внутреннем пространстве», для представления «внутреннего пространства» в каком-то «могущественном» ракурсе. Она оправдала себя в истории эволюции тем, что позволила более эффективно охотиться и добывать пищу, а пища это, в свою очередь, энергия для дальнейшей эволюции. И, самое главное, сенсорика дала нам шанс встретить кого-то другого.

В процессе эволюции сенсорика настолько утвердилась, что фактически перетянула на себя статус реальности. Этот «внешний» мир теперь кажется нам наиреальнейшим и первоисходнейшим, объективно существующим помимо нас и независимо от нас. Такой мыслится нам наша Вселенная. И вот тут самое время вспомнить то, с чего мы начали – с деления бытия на два, на «реальное» (эмпирику) и «объективное» (сенсорику). У реального есть одно важное качество: оно не нуждается в доказательстве и подтверждении. Оно несомненно. Реальное всегда абсолютно реально. Объективные события не реальны, поскольку имеют множество интерпретаций, они нам всегда только видятся и кажутся (представляются), и потому имеют статус видимости и кажимости. Благодаря объективности «внешнего мира», мы можем по-договоренности встретиться с кем-то в назначенное время. Но эта встреча не будет реальностью! В реальности же «внутреннего мира» мы не можем ни с кем встретиться, потому что в этой реальности мы обречены на одиночество, где вообще нет места «другим».

Иррациональное и рациональное

Следующая тема – мир воображаемого. Что такое воображение? Есть целый ряд событий, которые можно отнести к воображаемому. Тот же вопрос о наличии Бога, почему бы его не отнести к феномену воображения? Если бытие-в-мире описывается через эмпирику и сенсорику, хотелось бы понять, чему причастно воображение? Воображение есть некоторая территория, которая вроде бы и не эмпирическая, и не сенсорная, но, тем не менее, она должна каким-то образом находиться внутри этих понятий, потому что если мы поделили все Целое пополам, то не должно быть ничего, что лежит где-то «в стороне». У нас просто не осталось какой-то неучтенной территории, куда мы могли бы причислить воображение.

Чтобы ответить на поставленные вопросы и продвинуться в исследовании темы воображения, самое время вспомнить о введенных Юнгом в психологию понятиях рационального и иррационального. За этими понятиями стоят философские категории Единого и Множественного, открытые еще древними греками. В диалоге «Парменид» Платон мыслит бытие как последовательность сменяющих друг друга фаз Единого и Многого – своего рода «дыхание» Вселенной: «А так как оно – единое и многое, возникающее и гибнущее, то не гибнет ли многое, когда оно становится единым, и не гибнет ли единое, когда оно становится многим?» (Парменид, 156:В). На выдохе Единое «разбрасывает» себя во Множественности сущего, затем снова собирает все в одно на вдохе. Современная физика описывает эти категории, как состояния возбуждения (Многое) и абсолютного покоя (Единое), при этом состояние Единого является для нас чистой фикцией, поскольку пережить мы его никак не можем. Все, что мы переживаем в эмпирике и сенсорике, относится к фазе Множественного, или, как физика это называет, – состоянию возбуждения.

Возбуждение Единого, переход в стадию Множественности и есть жизнь как таковая. В Едином нас нет и не может быть – Единое на то и Единое, чтобы, не имея никого и ничего, помимо себя самого, быть неразличимым, тогда как наше бытие обусловлено различением. Мы не можем говорить о себе, о головной боли или о вещах в комнате с позиции Единого. Единое для нас – это состояние небытия. Если бы мы не осознавали себя смертными, если бы наше присутствие в мире не было «временным» (обусловленным априорной категорией времени), мы бы вообще не задавались вопросом о Едином. В самом деле, откуда взялось бы понятие Единого, если бы мы не актуализировали каким-то образом тот факт, что самим своим наличием мы обязаны Множественности…

Когда все сливается в Единое, пропадает любое различение, в том числе и различение себя и не-себя. Своим наличием мы обязаны Множественности, дающей возможность выделить себя из Единого, как нечто особенное, сингулярное. Мы можем вообще говорить «Я» только в категории Множественности. Поэтому Единое является фикцией и дано нам, главным образом, в переживании собственной смерти – мы понимаем, что смерть – это попадание в Единое, слияние с Единым, некоторое размазывание, не-узнавание себя. У нас есть (как своего рода версия «неполной смерти») опыт потери сознания – например, переход от бодрствования ко сну, у нас есть определенные «черные дыры», которые суть присутствие смерти в нашей жизни. Мы постоянно, как минимум раз в сутки, куда-то падаем и потом выныриваем, продолжая длить себя.

Вселенная на выдохе порождает Множество, но потом это Множество поглощает, причем заботится, чтобы при этом никто не ускользнул – в противном случае Единство будет нарушено каким-то автономным процессом. Можно спросить: зачем Вселенной порождать Множество? Для того, чтобы увидеть себя. Тиражируя себя во Множество, Вселенная получает вообще единственную возможность себя осознавать посредством эмпирики и сенсорики. Ведь в самих сенсорно-эмпирических актах заключено осознание себя и не-себя. В самом деле, говорить о «Я» можно только если есть какое-то место собственного отсутствия – территория, где нас нет. Этот мир и есть такая территория, он «прилган», как выразился Ницше, чтобы мы знали, что мы есть. Только отталкиваясь от того факта, что есть «не-Я», возникает осознание себя как таковое. Поэтому, состояние Множественности – это единственная возможность быть для любого существа. Состояние Единого означает небытие, смерть, не-различение или потерю осознания. Это отсутствие всякого сущего, которое суть «не-Я».

Сущее всегда диспозицируется относительно сознания, как ему (сознанию) трансцендентное, и в этом сущем сознание осознает себя как себя. Это хорошо иллюстрируется метафорой бублика: если тесто бублика это сущее, нас окружающее, то наше сознание есть дырка внутри бублика. Пространство внутри бублика, по сути, то же самое, что и снаружи, но, будучи внутри, оно отличает себя от внешнего пространства. Поэтому основополагающий принцип нашего существования таков: быть заключенным вовнутрь того, что нами не является. Когда бублик исчезает, сознание нивелируется в едином пространстве пустоты. И наоборот, как сознание из всеобщего становится обособленным? Оно попадает в ловушку, в окружение сущего, и там начинает рассматривать сущее, как не-себя. Себя в нем не узнавая, оно порождает понятия «не-Я» и «Я».

Чтобы туннелировать сквозь фазы Единого, Множество выдумало интересный прием. Он состоит в том, чтобы «бублик сущего», который могут у нас забрать, хранить в памяти. Что делают живые существа, когда они попадают в фазу Единого? Благодаря данной им способности, они длят сущее, не давая «бублику» исчезнуть. Каким образом они длят сущее? Они способны любой момент – момент настоящего – помещать в свое воображение и длить его «в себе». Сущее забирают, но в нашем воображении оно остается.

У всех живых существ, не только у человека, есть способность длить мир независимо от того, есть ли он фактически или его нет. Человеку, возможно, эта способность открыта шире, чем другим видам. Что такое любовь? Это способность длить свое чувство. Некоторые из нас способны длить чувство любви, даже когда объект любви исчезает из мира. Более того, мы можем продолжать испытывать чувство (любви, ненависти), будучи в полном одиночестве. Кто-то может потерять кошелек и два года волноваться, длить чувство досады. Это и есть фактически наш код бессмертия! Это и есть потрясающий трюк – создание фиктивного «бублика». На этом базируются все религии мира, потому что они рождают в воображении некоторое событие, которое работает для нашей длительности. Для нашей жизни не столь важно, каким является сущее – оно необходимо лишь для того, чтобы мы могли «зависать» в прыжке над фазами Единого, и это «зависание» есть не что иное, как наша способность упаковывать мир в образы.

Манипулируя с образами, нам не важно уже фактологическое наличие. Мы можем испытывать к «голому» образу всю гамму чувств, включая эротическое возбуждение. Образ заменяет наличное. Как же мы отличаем воображаемое от действительного? Что дает нам возможность не путать эти две категории событий при жизни? Жизнь фактически является постоянным изменением, сменой кадров – на нас напирает поток каких-то обстоятельств («действительное»). Параллельно этому потоку работает воображение, забирая внимание из действительного в воображаемое. Мир продолжает двигаться, весна уже сменила зиму, распустились листья, луна растет и убывает, а мы поглощены воображением – заперлись в комнате и страдаем от неразделенной любви, корим себя за потерянный кошелек, доказываем гипотезу Пуанкаре… Есть такие, кто «теряет кошелек» сразу при рождении и переживает это всю жизнь, они длят этот кошелек вместо того, чтобы жить. Нервотрепка по поводу кошелька продолжается до самой смерти, действительность умело игнорируется. В конце оказывается, что мы вообще не жили.

Столкнуться с действительностью означает: убрать воображаемое. На Востоке культивируется отключение воображения. Многие практики посвящены тому, чтобы заставить нас эту действительность видеть, поскольку воображаемое ее перекрывает: мы пол жизни кого-то любим, еще пол жизни кого-то ненавидим, и умираем. Но, с другой стороны, зачем уделять внимание этому наличному миру, «погрязшему во грехе», если можно уделять внимание Богу, Красоте, Любви… В конце концов, есть множество достойных поводов, чтобы не присутствовать в этой разочаровывающей действительности, которая непонятно зачем вообще (в таком виде) нужна – нужна ли она, если можно, благодаря воображению, жениться на королеве Англии?

Организмы породили способ длить мир в тот момент, когда его уже нет, и это увело их от действительности. Чему научились мы, к чему привел нас дар воображения? Выхватить кусок из действительности и нести его дальше, смакуя и переживая, когда на самом деле его уже нет – мир изменился, все изменилось, вокруг творятся чудеса – ветер играет листьями клена, луч восходящего солнца упал на белую лилию и окрасил ее в потрясающий розовый цвет… Медитация, к которой призывают на Востоке, которую воспевает Кришнамурти в своих книгах и беседах, это присутствие «здесь и сейчас», в настоящем, это значит: плыть по потоку действительности. Но и воображение – это не какая-то пагубная, вредная привычка, которую следует решительно откинуть, как заблуждение. Воображение – это наш способ противостоять смерти – жить, когда Вселенная «впадает» в состояние Единого.

Ведь, как мы говорили, Вселенная все время «дышит». Ночь и день чередуются. Когда она «выдыхает» Множество, мы живем, набрасываясь на мир, когда она «глотает» Множество, мы застываем, удерживая сущее в воображении. Такой способ бытия во времени присущ всем нам. Хотя, среди нас есть более склонные к воображению и более склонные к действительности. Такое разделение начинает проявляться в определенном возрасте. Дети – те всегда пребывают в действительном. Радость, горе, слезы и смех постоянно сменяют друг друга. Ребенок не склонен длить. Но этот период детства как раз характерен постоянной потерей сознания, – вставками темноты, провалами.

Воображение не привносит в нашу карту бытия, поделенную на эмпирику и сенсорику, чего-то принципиально иного. Оно внутри этой карты. Мы можем длить «внутренний» мир, можем «внешний». Что такое память, как не удержание «внутреннего мира»? Наше узнавание сущего основано на феномене памяти. Хозяина, который провел весь день на работе, его собака узнает вечером, по возвращении, а это значит, что она весь день его длила, удерживая в памяти. Напротив, во младенчестве, когда еще не развиты способности длить, мир постоянно возникает «с чистого листа», рождается заново. Эта новизна мира и есть источник искреннего удивления и чистых эмоций. Цепь событий все время как бы обрывается и начинается заново, причем такие разрывы чреваты потерей смысловых связок – ничто не увязывает все события в единую цепь, не пронизывает все звенья единым смыслом.

Действительность, если она не длится, бессмысленна (но от этого она не уничижается!), способность же длить действительность есть генуинная природа смысла. Дление чего-то – это консервирование. Чтобы зимой кушать клубнику, ее нужно летом положить в банку и законсервировать. В консервировании себя (само-консервировании) заложена наша надежда на бессмертие: действительность может в любой момент одарить нас (чудесным), а может и уничтожить, но вопреки этому мы способны воссоздать себя в воображении и длить (например, йога – это, по сути, консервация своего тела, возможность кушать клубнику зимой, когда на огороде клубники нет).

Таким образом, вслед за Юнгом мы вводим понятия Иррационального и Рационального аспектов бытия-в-мире. Рациональность, ratio, в нашем понимании есть способность длить, упаковывать, консервировать действительность. Рационализация суть осмысление действительности, а смысл появляется лишь тогда, когда мы действительность превращаем в образ. Иррациональное, напротив, и есть сама лишенная смысла действительность. Невозможно осмыслить миг оргазма или наслаждение, получаемое от вкусной конфеты, невозможно осмыслить вкус благородного чая или вина (также, как и головную боль). Серафим Саровский не смог передать Мотовилову свой опыт божественного, смысл Бога, кроме как примитивными аналогиями: тепло, светло, благостно. Поэтому, когда читаешь записи Мотовилова, хочется скрежетать зубами от того, что в них не осталось ничего зафиксировано, – сама действительность встречи с Богом не сумела попасть на бумагу.

Бытие в иррациональном есть постоянный оргазм действительности, причем в обе стороны – боль и наслаждение, удовольствие и страдание, комфорт и дискомфорт, страх и трепет, конфликт и умиротворение. Это и есть, в сущности, те краски, которыми постоянно окрашивается наш «внутренний мир». Рациональная упаковка дает чаю название, ставит дату, определяет вес, рейтинг и цену. Удовольствие от китайского чая, которое мы получили, можно повторить, если мы придем в магазин и назовем имя, точно такое же имя, как было на той пачке, что принесла нам столько удовольствия (причем, именно удовольствия, а не «минут удовольствия» – само удовольствие как таковое минуты не считает!). Действительность же самодостаточна и бессмысленна, она не подлежит вопросу: «что это?», она есть то, что мы можем испытать, когда сорвем упаковку, заварим чай и вдохнем в себя его аромат.

Действительность дискретна и спонтанна, она, как ребенок, невероятно капризна. Мы выпили утром хороший чай, достигли просветления, приехали на работу, получили извещение об увольнении, уехали в мрачном настроении. Пошли в церковь, постояли на литургии, вышли, преисполненные любви к людям и благодати, сели в метро – вокруг одни ублюдки, разверзаются врата ада, по полу катается пустая бутылка, от бомжа, спящего на лавке, воняет неимоверно. Сознание, погруженное в действительность, все время вспыхивает, озаряется, наполняется чем-то и меркнет, оно несется в потоке иррационального, в потоке жизни. Жизнь как таковая есть иррациональное событие. Но мы в принципе можем ее рационализировать, подменив этот поток действительности остановленным кадром, мы способны внести в жизнь смысл, хотя при этом жизнь неминуемо теряет свое фундаментальное качество жизненности, она замораживается, превращается в консервы.

Действительность «зависает», как стоп-кадр, в действительности уже ничего не происходит, но там, где зияет ее провал, у нас висит картина, на которую мы смотрим. Мы, условно говоря, завешиваем жизнь той картиной, которую хотим видеть, которую мы длим сквозь время. И это не только картина перед глазами – само понятие «Я» уже переносится в рациональность, мы длим свое «Я» сквозь сон, потерю сознания, забытье, глубокое опьянение. Ratio фактически дано нам в подарок эволюцией: чем более развита способность рационального, тем дальше мы отрываемся от Природы, от жизни, тем дольше мы способны длить свое «Я».

У каждого человека своя (реализованная им) пропорция иррационального и рационального. Одни более рациональны, другие более иррациональны. Последние больше живут в настоящем, присутствуют «здесь и сейчас», первые тяготеют к миру воображения. Мы предлагаем термины витальное и ментальное, которые точнее отражают суть дела. Понятие витальности коренится в слове vita, жизнь. У виталистов (т. е. иррационалов), живущих экстатически, дискретно, рациональные функции носят вспомогательный характер, способствуя переходам от одного экстатического состояния к другому. Напротив, менталисты живут, отталкиваясь от мира образов, как постоянных величин. Рациональные типы постоянны, иррациональные – изменчивы. Именно рациональность позволяет человеку длить связь, быть постоянным другом, мужем, etc. Для иррационалов мир все время переливается, меняется, как какое-то чудо, и они следуют за миром, вбирая в себя все состояния. Для них важно, какая сегодня погода, какой вид за окном, какая подушка под головой, что было на завтрак. Рационалы, напротив, могут поставить один на всю жизнь фантом, скажем, влюбиться в шестнадцать лет, и всю жизнь об этот фантом биться.

Мы пытаемся описать рациональные и иррациональные типы, иллюстрируя их примерами из жизни. Однако, следует учесть, что внешние проявления бывают подчас обманчивы. Частая смена рода деятельности, непостоянство, хаотическая манера поведения сами по себе еще ни о чем не говорят. Бывают «донжуаны», меняющие женщин, как перчатки, но за этой чередой женщин может стоять какая-то постоянная величина, одно и то же чувство, которое они испытывают, возобновляя его снова и снова. Другой европейский архетип, Дон Кихот, может вести жизнь, полную спонтанности, хаоса, неожиданных поворотов, но при этом сам он необычайно далек от действительности. Дон Кихот иррационален в обыденном понимании этого слова, но он насквозь рационален в нашем психологическом понимании. Поэтому, следует подчеркнуть, что определение рационального как виртуального, данное в психологии, слабо соответствует философскому и обиходному представлению о рациональном как о чем-то разумном, упорядоченном, логически выстроенном, опирающемся на логику. Религиозный философ Лев Шестов, например, говорит об иррациональности как пути к вере, он проповедует некоторый иррациональный скачок сознания, уход от ratio, но при этом, с психологической точки зрения, он отнюдь не покидает территорию ratio, его скачок не имеет ни малейшего отношения к витальности и действительности как таковой.

Способность увлекаться чем-то, с головой уходить в какое-то занятие может быть вполне присуща иррационалу, тогда как способность все время менять предмет увлечений – рационалу. Рациональный тип очень часто живет по сценарию, который выглядит таким образом: выхватили из жизни кадр, зависли, исчерпали тему, бросили, выхватили другой кадр, опять на нем зависли… Увлеклись китайской живописью, купили кисти, самопоглощенно рисуем. Вдруг что-то случилось – переключились, забросили живопись, увлеклись музыкой. Купили флейту, начали играть, вдруг что-то произошло, бросили музыку, увлеклись психологией, и т. д. Хоть изменения могут совершаться часто, но рациональный тип фактически не живет «здесь и сейчас», в этой действительности: пока мы увлекаемся китайской живописью, мы просто незаметно стареем, происходит засыпание где-то рядом с жизнью, в то время, как самое главное проходит мимо.

Иррационалы, напротив, всегда мотивированы жить. Для них жизнь изначально представляет ценность, сама по себе, им не надо объяснять, для чего дана жизнь. Иррационалам безразлично, по большому счету, чем заниматься, главное – проживать каждый момент, как уникальный. Они живут рисуя, танцуя, разговаривая с соседом, стоя в очереди. Художники-иррационалы не порождают какие-то творения «вне себя», отдавая на это все свои силы, они не переливают свою жизнь в шедевры. Художники-иррационалы вообще могут выбрасывать готовые работы в урну. Для них важен не результат, а процесс. Само движение руки над бумагой и есть для них акт рисования, и от их работ веет жизнью – вроде нарисована одна какая-то закорючка, а она живет, она живая!

Иррационалам не нужен смысл, их цель – жить так, чтобы максимально выявлять само качество жизни. Рационалам, напротив, результат важнее процесса. Нужно заранее понимать смысл, чтобы вовлечься, найти мотивацию. Смысл является оправданием, поэтому рационалы всегда спрашивают «зачем?..», «зачем я живу?», «зачем все это?..» И если жизнь вдруг потеряла смысл, рационалам ничего не стоит пойти и повеситься. Поэтому, чтобы такого не произошло, чтобы не обнаружить себя на раздорожье, посреди бессмысленной и напрасной жизни, рационалам нужно «остановить кадр» навсегда и в него уйти так основательно, чтобы больше никогда здесь не выныривать, им нужно поглотиться живописью настолько, чтобы уже умереть с кисточкой в руке, как Ван Гог.

Рационалы в сущности занимаются тем, что порождают утопии. Удачной реализацией для рационалов было бы покинуть землю вместе со своей любимой утопией. В вашу квартиру вошли немецкие солдаты и направили на вас оружие, а вы сидите, как Фрейд, и, не обращая внимания, дописываете статью по психоанализу. Прожить так, рядом с жизнью, до самой смерти, и ни разу не проснуться – вот лучшая судьба для рационалов. Казалось бы, какое дело миру до рациональных типов с их утопиями? Однако, утопии менталистов меняют мир, а виталисты, живущие во имя только настоящего, оставляют мир каким он был изначально.

Мышление

Эмпирика и сенсорика, иррациональное и рациональное – два различных способа описывать бытие-в-мире, делить Целое на два. Мы можем теперь наложить эти описания друг на друга, пересечь. Как выглядит рациональность эмпирическая, и как выглядит рациональность сенсорная? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно еще глубже осознать связь между эмпирикой и сенсорикой. Что переводит эмпирику в сенсорику? Безусловно, какой-то «мост» между этими двумя событиями существует. Если мы можем, не пользуясь сенсорикой, ориентироваться в мире, если растение «видит» забор и для этого ему не нужно иметь зрение, значит между объективным («внешним») миром и «внутренним» есть какое-то взаимоотношение, т. е. эмпирика и сенсорика это не две абсолютно автономные категории. В предыдущих главах мы уже частично коснулись этого вопроса, когда назвали взаимосвязь эмпирики и сенсорики «отражением» изнутри вовне. Еще ближе к сути нас подводит слово «отображение» (т. е. исходящий от образа), принадлежащее к тому же смысловому кругу и корню, что и «воображение». По поводу такого отображения (эмпирики в сенсорику) можно сразу заметить, что оно имеет «зону невидимости» или «слепое пятно», поскольку часть эмпирических феноменов в сенсорику вообще не попадает, например, религиозный опыт или головная боль.

Сенсорика есть некоторая проекция на экран, которая проецирует то, что находится в эмпирике. Внутренний мир проецируется, выплескивается вовне, на сенсорику, в объект. За объектом стоит какая-то «реальность» внутреннего мира, но в самом объекте ничего (реального) нет (и самого объекта фактически нет). Весь мир, который мы видим, слышим, осязаем, он весь «сделан» из эмпирики, является проекцией эмпирики вовне. Но как он спроецирован? Прямую связь, связь между эмпирическими событиями и внешними найти чрезвычайно сложно. Именно потому, что не был обнаружен мост между эмпирикой и сенсорикой, человека вовлекло в великую «ересь» – принять мир, выдвинутый перед собой, за «реальный», дать ему статус «реальности». В самом деле, если мы договорились встретиться с кем-то в 16 часов, неужели нам нужно принимать этот мир за «реальный», чтобы встретиться? Нет, нам нужно просто встретиться, встретиться здесь. Нам, конечно, удобно ориентироваться по кругу со стрелкой, по конвенциональному циферблату, который, собственно, и служит для синхронизации наших поступков, потому что во «внутреннем мире» мы их синхронизировать не сможем (во «внутреннем мире» мы можем только ожидать нечто, подобно растению). Когда наши ожидания исполняются, мы переживаем внутри себя «приход» – именно на этом держится любовь. Реальные, «сильные чувства» всегда есть «приход», т. е. такое событие, когда мы обнаруживаем другого человека внутри себя, а не на сетчатке глаза. Чтобы действительно встретиться, необходимо «войти» во внутренний мир. Мы должны «узнать» в себе то состояние, то запечатление, которое вызвано присутствием другого человека. Это и будет собственно «встреча», которую следует отличать от простого рукопожатия двух тел, выдвинутых в объект и поставленных друг перед другом сенсорикой.

Откуда вообще этот мир возник? Каким образом этот стул или стол есть проекция нашей эмпирики? Не видя связи, мы приходим к заблуждению, что стул возник сам по себе, что этот мир вне нас «реален», но это противоречит опыту сновидений и целому ряду других практик. Миру нет места быть нигде, кроме как в нашей эмпирике. В какой-то момент истории философия осознала, что между эмпирикой и сенсорикой есть еще какой-то акт – промежуточное событие, переводящее эмпирику в сенсорику. Более того, без этого посредника мы вообще не можем получить объективный мир, не можем совершить то, что в философии назвали актом апперцепции. Давайте обозначим посредника как некоторую рациональную или ментальную территорию смыслов и описаний. Между эмпирикой, между теми сигналами, что поступают на наши органы чувств и миром, в котором мы живем, в который мы выносим себя, как объект, и который мы так или иначе воспринимаем, стоит некоторое соединяющее описание. В известной формуле Декарта говорится именно про такое описание, cogito, которое философы интерпретируют как мышление или представление. Декарт заметил, что мы существуем, представляя – cogito ergo sum, – то есть наше бытие обозначено процессом представления. Мышление постоянно ставит перед нами мир, как предмет, поставляет нам мир. Как следствие такого посредничества, когда меняется описание, мир становится другим.

Как, например, увидеть ауру человека? Фактически, никакой ауры в мире нет и увидеть ее невозможно, но если вставить описание ауры в процесс между ее переживанием в эмпирике и сенсорикой, мы ее обязательно увидим, выведем на экран восприятия. На этом принципе строится богатейший религиозный опыт, когда, через описание, в мир попадает какая-то иная, виртуальная реальность. Понятие красоты есть, по сути, способность создать такое описание, что мир перед нами станет красивым. Очевидно, что власть над описанием и способность к пере-о-писанию наделяет нас невероятным могуществом. Путь к описанию как посреднику есть исток магии, которая позволяет менять мир, выстраивая его, как угодно. В свою очередь, магия и сновидение связаны в один узел, поскольку наши сновидения также есть проекции нашей эмпирики – это открытие природы сновидений фактически легло в основу психоанализа.

С другой стороны, путь ко всему чудесному обретается в отключении мышления, потому что, когда мышление «замолкает», мир «по ту сторону», который «забрасывался вперед» нашим мышлением, который был заблаговременно рассчитан, предусмотрен и в качестве такового выброшен на экран, как «экскремент» мышления, этот мир уходит из-под нашего контроля, отдается во власть случая, погружается в туман. Отключение мышления равносильно перекрыванию мостика, связывающего эмпирику с сенсорикой. Это событие является основным рычагом всяких восточных медитативных практик. Для большинства школ Востока мышление выступает, как некоторый паразит, переводящий реальное в псевдо-реальное (иллюзию). Мы привязываемся к предметности, к виду вещи, вместо того, чтобы переживать мир внутри себя, как первоисходный. Внешний мир становится настолько ценным, что мы готовы отдать жизнь ради происходящего на сетчатке глаза. Если остановить мышление, все становится на свои места. Медитация (или, как сказал Кастанеда, отключение внутреннего диалога), устраняя мышление, возвращает человека в Реальное.

Однако, технократическая Европа, породившая урбанистическую организацию, пошла иным путем. Европа поставила вопрос иначе: как оперировать мышлением, чтобы эффективно переописывать мир. Ведь та европейская цивилизация, что мы видим сейчас, тот мир машин есть не что иное, как пере-описание, переворот мышления, совершенный Галилеем, Ньютоном, Декартом… Из-за того, что, благодаря Галилею, Земля начала вращаться вокруг Солнца, изменилось наше бытие-в-мире и сам мир кардинально преобразился. Декарт не остановил мышление, Декарт остановил Солнце! Никакой самолет ни за что не взлетел бы в воздух, если бы Солнце в XVII веке не остановилось! Многие тысячелетия Солнце вращалось вокруг Земли, и ничего подобного паровому двигателю не появлялось, Земля стояла в центре мироздания, и по Земле проходили люди, повторяя путь отцов. Как ездил Аменхотеп IV на телеге, так и Екатерина II ездила на такой же, в сущности, телеге, запряженной лошадьми. И вдруг в XVII веке Земля разогналась, и все понеслось! Появились новые вещи, сотворенные мышлением, которые не могли появиться в мире, представленном шестью днями божественного творения, когда Солнце вращалось вокруг Земли.

Как можем мы утверждать, что Земля крутится вокруг Солнца, если наша сенсорика показывает обратное, – она показывает, что Солнце ежедневно ползет по небу, огибая Землю! Чтобы совершить научную революцию, нужно было подвергнуть сенсорику сомнению и перенести все внимание на описание, предшествующее сенсорике. Нужно было понять, что сенсорика не адекватна эмпирике, что между ними еще что-то есть. Этот сдвиг и открыл, по сути, эпоху новой европейской магии, породившей невероятные события – события, которых нет в эмпирике, но которые есть в сенсорике: самолет, пластик, телевизор. Европейский человек освоил свободу промежутка между эмпирикой и сенсорикой, осознал, что именно там и находятся тайные законы, порождающие то, что мы видим. Остается только сочинить те законы, по которым будут двигаться машины – власть над законами дает власть над Природой, над сенсорикой, над видимым миром. Магический взрыв буквально за два-три столетия преобразил картину мира, но откуда взялся этот новый мир? Он пришел из уравнения Ньютона, из формулы, то есть фактически ниоткуда!

Теперь остается понять сущность мышления как рационализации эмпирики. В начале главы мы ставили вопрос: как выглядит эмпирическая рациональность? Мы получили ответ: эмпирика, как рациональное событие, есть мышление. Мышление можно назвать «продолжением» или «продлением» (extension) эмпирики в силу его способности длить переживания, хранить их в памяти, превращать в конструктивный метод как своего рода путь сквозь темноту и хаос неизвестного. Память базируется на эмпирических переживаниях, упакованных в имена и слова. Через имена мы достаем определенные переживания. Через сцепления называющих указателей («стрелочек») ориентируемся, нащупываем путь к объекту: methodus. Само понятие метода, основополагающее для философии Декарта, переводится с греческого как «мета-путь» (μετά-όδόζ), т. е. виртуальный путь, путь по ту сторону реальности, по окаменелостям нашего опыта.

Рационализируя опыт – «внутренний мир», – наше мышление порождает «консервы» смыслов, описаний, методов, карт, схем, указателей, сценариев, как некоторый фантом, из которого впоследствии экстериоризируется «внешний мир». Чтобы спроецировать иррациональную эмпирику вовне, нужен некоторый посредник, Логос, который упорядочит и рационализирует эмоциональный хаос, внедрит проект в дискретный набор сенсорных сигналов. Только тогда мы сможем визуализировать мир в виде осознанного и в какой-то степени устойчивого «коллективного сновидения».

Психика

В прошлой главе мы наметили маршрут, каким образом эмпирика переходит в сенсорику. Но в нашем описании еще явно чего-то не хватает – не понятна природа самой эмпирики. У нас в эмпирике есть масса ощущений – головные боли, экстазы, страхи, взлеты вдохновений – происхождение которых остается не проясненным. Откуда они берутся? Это первый вопрос, но есть еще и второй, который звучит так: что происходит с сенсорной картиной мира дальше? Можем ли мы проследить «историю мира» после того, как он был обнаружен сенсорикой и «выставлен напоказ»?

Мы поняли, благодаря усилиям философии, природу рациональной фазы эмпирики, делающей невидимый мир видимым, и назвали этот механизм перехода мышлением. Теперь остается понять, как выглядит рациональная фаза сенсорики. В этом вопрошании нам послужит опорой уже не философия, а психология. Психологов всегда интересовал тот факт, что одна картина мира нам почему-то нравится, а другая не очень, один вид нас устраивает, а другой вгоняет в тоску и депрессию. Вот тут психологи попытались поставить под сомнение модель, которой придерживались философы – они спрашивали, если наше мышление предшествует миру, то почему мы, тем не менее, на мир как-то реагируем? Мы «читаем» мир, а не только его продуцируем, и от «чтения» получаем нечто обратное «мысленному созиданию». Мы как-то продолжаем, длим картину мира. Такой цвет обоев подходит, а такой не подходит. Что это за событие? Не вдаваясь в детали, назвали это психическим актом. В отличие от мышления, психику определили, как событие не созидающее, а реагирующее, реактивное, и фактически весь психоанализ строится на различении типов реакций.

Рационализацией сенсорики должно быть, в сущности, такое событие, которое призвано беспокоиться о том, чтобы этот объективный мир никуда не делся, чтобы он длился. Мышление функционирует во имя того, чтобы «Я», как некое одинокое, длилось. И оно же проецирует для этого «Я» «внешний мир». Но, вместе с тем, «Я» реагирует на мир, каким-то образом соотносит себя с ним, вступает в отношение. Почему мы так не безразличны к миру, который дан нам всего лишь как изображение на сетчатке глаза, как отображение собственной эмпирики? Почему мы переживаем, испытываем страсть или похоть, если перед нами выставлена сплошная иллюзия? Это основополагающая, обескураживающая загадка. Мы уже частично аргументировали этот парадокс нашей склонностью ошибочно принимать этот объективный мир за «реальный». Однако, удивительно не это, а другое: ведь самой своей психической реакцией на мир мы делаем его «реальным», как бы повышаем его статус или признаем за ним некоторую «реальную» ценность.

Зачем вообще нужно длить, рационализируя, сенсорику? Какой от этого прок? Мы говорили, что рациональные фазы бытия – это наша способность, упаковывая действительность в «смысл», преодолевать «черные дыры» – те моменты, когда все сущее исчезает на «вдохе» Единого. Следовательно, психика и есть наш инструмент для хранения объективного мира. Психика упаковывает внешний мир в эквивалент психических реакций – чувств. В чувствах мы длим наше мнение о мире. Здесь тоже можно говорить о феномене памяти – чувство это своего рода память о какой-то картинке из мира. Увидели красивую девушку в метро и влюбились, приехали домой, а перед глазами все еще стоит эта девушка…

Мы «раскрашиваем» мир психически, упорядочиваем его своими чувствами для того, чтобы, когда действительные свойства уйдут в темноту, мы могли бы продолжать «видеть» мир уже не как физический объект, но как психический. По большому счету, нам все равно, какой мир длить – «внутренний» или «внешний», невидимый или видимый. И чувство, и мышление дают одинаковый шанс на бессмертие, что бы там философы ни говорили и как бы ни превозносили мышление над чувством. Разница лишь в том, что мышление – это «холодная» функция, которая длит мир через конструкцию, тогда как чувство – «горячая» функция, которая длит мир через эмоцию, как бестелесный слепок его свойств. И пока есть хоть сколько-нибудь различимое сущее, в виде описаний или энергий, есть и «Я».

Психика имеет непосредственную связь с психеей – душой. Поэтому такое слово, как «одушевление» совершенно точно описывает феномен хранения и дления мира. Испытывая к миру какие-то чувства, эмоционально откликаясь на мир, мы порождаем всполохи душевных энергий в качестве эквивалента сенсорной действительности, а это значит: одушевляем мир. Любовь, в частности, есть один из грандиозных способов одушевлять сетчатку глаза, придавая ей статус реального события. И это не просто метафора. Психика на самом деле уравнивает «внешний» и «внутренний» мир в правах, придавая им одинаковый статус реального: психика переводит объекты «внешнего» мира во «внутренние» переживания. Мышление порождает иллюзии, но чувство делает эти иллюзии в высшей степени Реальными!

Видеть мир иррационально значит видеть все время новые картинки, оставаясь безразличным. Видеть мир рационально значит испытывать к нему чувства, одушевлять – схватывать картинки психикой и нести их в себе, хранить. Заповедь «люби ближнего, как самого себя» сенсорный иррационал понимает, как внимание к ближайшему, сейчас фактически предстоящему перед тобой. Сенсорный рационал выделяет из фона некоторого «ближнего» и утверждает эту близость своим чувством, делая его единственно ближним, ближним навсегда. И покуда он чувственно длит этого ближнего, он, тем самым, длит и себя. Сенсорному иррационалу нравится нечто только в актуальном настоящем, в тот момент, когда оно появляется на сетчатке глаза. Он любит старинный особняк, мимо которого проходит каждый день, за его розовый цвет, или соседского пуделя, с которым периодически сталкивается во дворе, за его лохматые кудри. Но стоит перекрасить особняк в какой-нибудь синий цвет, стоит соседке остричь пуделя, и сенсорный иррационал уже просто будет его игнорировать, ему тут же начнет нравится что-то другое. Сенсорный рационал, напротив, будет вести себя так, словно ничего не произошло. Он будет вести себя так, словно не замечает изменений. Он будет смотреть на особняк и «видеть» прежний, розовый особняк, а в пуделе – прежнего кучерявого пуделя, которого он когда-то полюбил. А возможно, он будет рефлексировать в этом особняке и в этом чувстве самого себя, проходившего когда-то мимо. Возможно, он будет всегда любить во всяком ближнем и через всякого ближнего только себя самого…

Иррациональность или витальность – это способность смотреть каждый раз на мир сызнова и видеть действительность, вообще «не притрагиваясь» к миру, не реагируя, оставаясь безразличными или, как говорят на Востоке, совершенномудрыми. Даже если мы и реагируем (а психика, собственно говоря, всучена каждому человеку от природы), мы «просто не берем это в голову», наша реакция кратковременна, она быстро угасает и забывается. Иррациональное всегда регистрирует фактическое положения дел. Рациональное же подменяет действительность образом, оно воображает и длит, тем самым, некоторую бессмертную выжимку действительности – образ.

И тут может возникнуть путаница, поскольку распространено мнение, что самый «живой» человек есть тот, который наиболее чувствителен, у которого развито чувство. Чувственность и способность чувствовать, реагировать считаются в обиходном толковании вообще признаками жизни. Следует спросить тогда, что тут понимается под «чувством» и что понимается под «жизнью»? Согласно нашим определениям, витальность или жизненность соответствуют иррациональности, тогда как чувство – рациональная функция: чувство это путь к постоянству, бессмертию, «консервированию». Психолог Джеймс Хиллман очень точно описал чувство метафорой «разум сердца». Само слово «разум» указывает на рациональную природу чувств, на родственность чувств мышлению.

Чувство (как и мышление) всегда уводит от жизни в виртуальную, психическую реальность, и это хорошо понимали на Востоке, поэтому практиковали отключение рациональных функций – мышления и чувства. Восточный образец святости – бесстрастность, отрешенность, иррационализм, поток изменений, который и есть сама жизнь, – одним словом, это присутствие «здесь и сейчас», при действительности. Нужно отбросить имена, названия, отключить мышление и ухватиться за действительность, увидеть мир «как-есть». Рожденные при этом чувства – суть потоки чистой энергии, которые постоянно обновляются, омывая внутренний мир. Так проповедовал, например, Кришнамурти.

Но известен и другой, западный, средневековый образец экстатической святости, как страстной любви к Богу. Такой любви свойственна явно психическая природа чувств, небывалое постоянство, даже определенная безграничность, доходящая до безумия. Святые Терезы шли «мимо мира», словно одержимые, они целенаправленно уходили от действительности в виртуальный, религиозный мир, они плавили себя в пламени чувств, сгорали от любви к Христу. Такое чувство, хоть оно и выглядит очень «живым», не имеет ничего общего с витальностью, оно всегда отвлечено от действительности, «перекачивая» этот мир в какую-то альтернативную «действительность». В дальнейшем анализе мы столкнемся с такими известными всем типами, как например «Дон Жуаны» или «Дон Кихоты», которые очень искренни в своих чувствах, любвеобильны, энергичны в «жизненных» проявлениях, но фактически являются рационалами, а не виталистами!

Итак, мы имеем два рациональных события: одно находится на территории эмпирики и переводит, экстериоризируя, эмпирику в сенсорику (мы назвали это мышлением), тогда как второе находится на территории сенсорики и возвращает «внешний» мир обратно в эмпирику (мы назвали это чувством). Мы получаем замкнутое кольцо, потому что чувство опять направляется через эмпирику в мышление и т. д. Все заканчивалось бы «внешней» проекцией мира, если бы не таинственный Эрос, переносящий нас на своих крыльях в интимные глубины мира психического, «внутреннего». Картинки «внешнего» мира теснят одна другую, падая по очереди в небытие минувшего, прошлого, они проходят незамеченными и осыпаются, до тех пор, пока чувство не выхватит одну из них и не унесет на своих крыльях туда, где все начинается – в сокровенную обитель эмпирики. Этот избранный образ мира обретает свою вторую жизнь – переживается заново.

И вот тут, в реальности эмпирического переживания, мы с полным правом можем говорить о витальности, о жизненности события, принесенного чувствами. Само же чувство, как переносчик из сенсорики в эмпирику, рационально, – в завершении этой главы стоит еще раз акцентировать и осознать этот факт. Вспомним, что рациональные фазы бытия соответствуют «мертвым зонам» Единого, через которые нас переносит мышление и чувство (Эрос). Территория Единого допускает только универсальные упаковки, шаблоны, здесь нет места всей множественности произвольных вариаций сущего. Мышление и чувство опираются на образы и смыслы, как самые общие символы Единого, символы ментальные и сексуальные. Эрос, в частности, переносит во «внутреннее пространство» не все содержимое сенсорики с ее неисчерпаемой палитрой возможностей, но лишь те «божественные» символы, которые он узнает. Только самые общие символы имеют крылья, чтобы пронести себя над бездной Единого. Эти символы обитают обычно в бессознательном и представляют из себя примитивные психические стандарты – психоанализ отдал должное внимание их изучению и применению на практике. Они достаточно могущественны, ибо вызывают желания, рождают страх, слезы, страсть, поднимают реальные переживания.

Что такое символы как «смыслы чувств», можно понять на примере музыки – цель нашего примера состоит, собственно, в том, чтобы устранить недоумение по поводу странного сочетания, казалось бы, несочетаемых слов – «смысл» и «чувство» (латинское sensus несет в себе оба этих значения и переводится, как смысл или чувство). Чувство не только может иметь смысл, оно целиком состоит из стандартных смысловых единиц. В музыке эти психические стандарты известны, как лейтмотивы. Лейтмотивы дают ответ на вопрос: какими должны быть ритмо-гармонические формы, чтобы человек растрогался, пролил слезы или отправился совершать подвиг. Уже ранней, доклассической музыке такие формы были хорошо известны, но особенно ярко они вышли на поверхность в эпоху романтиков. Вагнер, как и его великие современники, в основу своего творчества положил сознательную манипуляцию лейтмотивами, сделав это с особой нарочитостью, и первым, еще до Фрейда, описал через музыку психические стандарты реакций, создал каталог. Мастерство композито-ров-романтиков как раз и состояло в том, чтобы подавать на сенсорику те психические стандарты, которые выхватывали бы чувство, «впрягая» в работу психику. Нам остается лишь поражаться такому мастерству и озадачивать себя тем фундаментальным вопросом, который был поставлен в начале главы: почему мы так не безразличны к миру, который дан нам всего лишь как изображение на сетчатке глаза? Почему мы переживаем, испытываем страсть или похоть, если перед нами выставлена сплошная иллюзия? Если нашей сенсорике просто дается звук, как может психика из этого звука сделать трагедию? Человек послушал девятую симфонию Бетховена и застрелился, – что за событие должно стоять за этим, чтобы так среагировать на вибрацию собственной барабанной перепонки уха? Мы описали это событие, насколько могли, опираясь на некоторый набор терминов, мы призвали на помощь какие-то слова, и даже крылатого античного бога, но, по сути, эти и подобные вопросы ожидают от психологической науки более основательных ответов.

Четыре функции

Полученные в результате деления Целого четыре основополагающих события, в первом приближении описанные в предыдущих главах, уже давно вошли в поле психологических исследований благодаря Юнгу. Можно сказать, что мы не изобрели тут ничего нового – мы лишь методологически указали путь, следуя которому четыре аспекта бытия естественным образом выделяются из Целого, как четыре времени года. Однако, есть одно важное отличие от системы Юнга, о котором мы расскажем чуть позже. А сейчас давайте подытожим самое главное и установим соответствие с терминологией Юнга.

Иррациональную эмпирику Юнг называет интуицией.

Рациональную эмпирику Юнг называет мышлением.

Иррациональную сенсорику Юнг называет ощущением.

Рациональную сенсорику Юнг называет чувством.

Слово «психика» может использоваться как для именования всех четырех событий в совокупности, составляющих психическое бытие человека, так и в более узком смысле, означая то же, что и чувство (синоним чувства). Наш разговорный язык вообще не всегда адекватно передает то содержание, которое мы вложили в вышеуказанные термины. Например, выражение «органы чувств» не имеет отношения к чувству в нашем определении. Под органами чувств скорее понимаются сенсоры, датчики, относящиеся к сенсорике. Обиходное выражение «внутренние ощущения» говорит о внутреннем мире эмпирики, тогда как мы, вслед за Юнгом, относим термин «ощущение» к внешнему миру. Слово «ощущение» вообще кажется нам не очень подходящим переводом, поэтому мы будем использовать вместо него более адекватное слово Сенсорика. Таким образом, название Сенсорика отныне закрепляется за иррациональной территорией сенсорики, тогда как ее рациональную фазу мы будем называть Чувством; то же относится и к Эмпирике и Мышлению; все эти названия, как специальные термины и главные действующие лица нашей книги, мы, начиная с этой главы, будем писать с заглавной буквы.

Но самое большое недоумение может вызвать термин «интуиция», заимствованный Юнгом из философии. Рассмотрим простую ситуацию: рыбак смотрит на небо поздним вечером и произносит: «чувствую, завтра будет дождь». Что звучит из этой реплики? Говорится о некотором предчувствии, о чувстве. Небо отображается сенсорикой, и картина звездного неба рождает некоторое чувство. Чувство раскрывается во «внутреннем мире» через опыт, который рационализируется мышлением, интерпретируется, как некоторое явление, именуемое дождем. В итоге звучит предсказание, прогноз. В неизвестность завтрашнего дня, еще не наступившего и вообще пока не существующего, из точки «сейчас» прочерчивается некоторая траектория, прокладывается путь, вперед забрасывается некоторое знание, определенный сценарий или проект завтрашнего дня. Речь, таким образом, идет о чисто рациональных событиях, о чувстве и мышлении. Именно мышление проектирует реальность, заботясь об определенности завтрашнего дня, о каком-то плане, очерченности будущего. Мышление идет впереди и укладывает тот асфальт, на который мы поставим ногу в следующем шаге, оно создает образ мира для следующего момента, представляет завтрашний день.

И, вместе с тем, в высказывании рыбака отчетливо проступает феномен интуиции – по крайней мере в том обиходном значении, в каком мы понимаем интуицию, как проникновение в невидимое, в неизвестное, как «безотчетное, стихийное, непосредственное чувство, основанное на предшествующем опыте». В этом толковании из словаря говорится о чувстве, интуиция перетолковывается через чувство, и неспроста, ведь слово «предчувствие», «чутье» часто относят к феномену интуиции. Однако, в нашем понимании интуиция есть иррациональное эмпирическое событие, которое следует отличать от примыкающих рациональных процессов чувства и мышления. Иррациональная фаза эмпирики подразумевается в реплике рыбака, как неявное событие, но в целом речь идет о рациональной эмпирике, т. е. событии мышления, когда опыт «внутреннего мира» уже выведен в рациональное измерение, объективирован.

Слово «интуиция» происходит от латинского intuitio, что значит созерцание, пристальное всматривание, проникновение взглядом вовнутрь. Это ведение, которое не визуализируется. Интуиция соотносится всегда со «внутренним миром», в который всматривается, проникает взгляд, постигая истину. Причем, речь идет о мгновенном постижении, не требующем выкладок, расчетов – такое постижение, как вспышка озарения, не имеет длительности. Однако, философы никогда не придерживались понимания интуиции, как сугубо иррационального события. Декарт уже в полной мере говорил о ментальной интуиции (mentis intuitus), как некотором составном событии, являющемся, по существу, рациональным расширением интуиции. Из философии понятие интуиции, уже исключительно в рациональной версии, перекочевало в современную науку, где под интуицией понимают некоторое умение мгновенно усматривать результат или путь к результату – метод.

Как следует понимать интуицию в психологическом ракурсе? В первую очередь, как ярлык, указывающий на территорию иррациональной эмпирики: интуиция есть операция с реальностью с закрытыми глазами. Более точные и исчерпывающие описания интуиции будут даны позже, в процессе изложения материала. В настоящий момент мы ограничимся самым общим определением интуиции, как некоторой зоны, где происходит, с одной стороны, распаковывание содержаний психики, которое мы называли переживанием, накопление этих содержаний в качестве опыта, а, с другой стороны, упаковывание этого опыта в смысловые единицы, создание описаний. Сама интуиция есть точка выхода из трансцендентно-психического мира в эмоционально-телесный, «реальный», «внутренний» мир. Интуиция интерпретирует или «читает» телесно чувство, которое формируются в каком-то совсем ином измерении, и, таким образом, все то, что не существует в реальности, посредством интуиции становится реальным. Интуиция служит медиумом между мирами – она приносит «оттуда» и делает реальными феномены психики.

Итак, если понятие интуиции немного прояснилось, то все четыре фундаментальных события: Чувства, Эмпирики, Мышления и Сенсорики, как четыре «стихии» психического бытия, должны быть в принципе освоены. Весь дальнейший анализ будет происходить на базе этих четырех основополагающих событий, которые будут пристально рассматриваться, уточняться, рафинироваться, однако, если эти события и сопутствующие им понятия Рационального, Иррационального, Объективного, Реального на данном этапе представляются чем-то совершенно туманным, последующие выкладки и описания скорее всего не принесут читателю никакой пользы.

Следуя Юнгу, мы будем относится к четырем событиям (Чувства, Эмпирики, Мышления и Сенсорики) онтологически, как к процессам или функциям. Само слово функция происходит от латинского fungi, что означает исполнять, выполнять некоторую работу. Функция действует, как оператор бытия. Можно сказать конкретнее, что функция действует, как оператор переноса, причем этот перенос характеризуется одним из четырех возможных динамических принципов: изнутри-наружу, снаружи-вовнутрь, изнутри-вовнутрь и снаружи-наружу. Здесь «внутренний» и «внешний» используются, как абстрактные категории, которые не следует путать с понятиями «внутреннего» и «внешнего» мира, введенными для описания Эмпирики и Сенсорики.

Четыре динамических принципа могут рассматриваться, как результат прямого произведения двух основополагающих динамических принципов: горизонтальности-вертикальности и экстравертности-интровертности:

4 функции = {горизонталь, вертикаль} X {экстравертный, интровертный}

Мы используем термины «экстравертный», «интровертный» для указания направлений: из некоторого центра наружу (ех) и наоборот, к центру вовнутрь (in), без какого-либо отношения к понятиям интровертного и экстравертного типов, введенного Юнгом. Вертикаль означает перенос из одного пространства в другое (изнутри-наружу или снаружи-вовнутрь), взаимодействие внутреннего и внешнего, тогда как горизонталь означает перенос в пределах одного пространства (изнутри-вовнутрь, снаружи-наружу).

Пересекая принцип вертикальности-горизонтальности с принципом интровертности-экстравертности, мы получим четыре символа, называющих четыре функции на каком-то более фундаментальном, символическом языке, отвечающем непосредственно на вопрос «что происходит?» Мы можем в принципе отбросить многозначные и вводящие в заблуждение ярлыки «Чувство», «Эмпирика», «Мышление», «Сенсорика», которыми мы пользуемся исключительно для того, чтобы вытаскивать какое-то содержание, указывать на какой-то процесс. Символы самодостаточно и наглядно показывают нам, каким образом каждая функция оперирует сущим. Начертания символов, их графические знаки отображают саму суть четырех функций, тогда как весь остальной текст есть лишь дополняющая их интерпретация.

Итак, нам остается сопоставить функции с динамическими принципами. Как следует из сказанного, две функции имеют горизонтальную, и две – вертикальную природу. Что такое горизонтальность? Это такая соотнесенность сущего, такой способ бытия, когда любая точка прямой ничуть не лучше другой, просто отлична от нее. Вертикаль, напротив, это иерархия, когда всякая точка выше или ниже другой. Как только мы разворачиваем горизонталь на девяносто градусов, мы получаем иерархию, шкалу ценностей. Сама вертикаль по своей сути описывает ценность, как явление, которое что-то может поставить над чем-то, а еще точнее, она описывает степень близости – выделяет, делает ближе.

Выделяя, мы делаем что-то более ценным, чем остальное, мы возносим поэта над толпой. «Вы все – приспешники закона, ничтожества, и только Пушкин – настоящий поэт!»; «шерстяной свитер теплее, чем хлопковый»; «эта кофточка тебе идет, она лучше, чем другие кофточки, имеющиеся в ассортименте» – все это суть вертикальные высказывания. «Он всегда носит желтый шарф и синюю куртку» – горизонтальное высказывание. Но стоит нам сказать: «какой красивый цвет у куртки, и какой безобразный, ядовитый цвет у шарфа!», как мы тут же выставляем вещи в вертикальном ракурсе.

Именно Чувство порождает ценности. Мир, как продукт нашего Мышления на экране восприятия, вдруг становится ценным, «одушевляется» Чувством. Без Чувства нет ценностей. Без функции Чувства нельзя сказать, что одно лучше другого. Чувство – это то самое событие, которое может сделать ценным то, что изначально в принципе не имело никакой ценности. На сетчатке глаза все равны, на сетчатке есть цветные пятна, но ни одно пятно не лучше другого. И способность из этой сетчатки выхватить кусок и «оживить» его, придать ему значение – это функциональность Чувства.

Следовательно, Чувство вертикально. Само проявление Чувства, чувствование как таковое означает выстраивание мира в вертикальном режиме. Любое высказывание «что-то лучше чего-то» изначально коренится в Чувстве. Мышление, в отличие от Чувства, работает в горизонтальном режиме. Мышление выставляет мир на одинаковое расстояние взгляда, рядополагает. Только в таком режиме рядоположения можно «беспристрастно» сравнивать объекты, вынося объективные суждения. Чувство оперирует близью и далью, оно приближает и удаляет, субъективируя; Мышление объективирует. Любовь, как одно из самых сильных чувств, способно приблизить объект настолько, что он затмит собой весь остальной мир. Это экстремальная степень вертикальности, Ромео и Джульетта, которых чувство сблизило настолько, что они видят только друг друга.

В чем состоит функция Сенсорики? Сенсорика набрасывает на мир свойства: желтое, красное, фиолетовое, рыхлое, прозрачное. Пока Чувство не ворвется в этот иррациональный сенсорный мир, все свойства находятся на одной горизонтали, они равновелики. У глаз и ушей нет собственного вертикального суждения, они всегда выдают то, что есть. Мы идем по улице и видим дома. Красивые они или не красивые – решает не функция ощущения. Сенсорика просто располагает перед нами пятна, и только Чувство их «обрабатывает», выставляя в вертикальном режиме.

Эмпирика держится на том основополагающем событии, которое Фрейд называл «принципом удовольствия». Она, подобно лакмусовой бумажке, «окрашивает» «внутренний мир», приводит все к одному из двух фундаментальных переживаний: хорошо или плохо, кайф или не-кайф, благо или не-благо, счастливы мы или несчастны. Следовательно, Эмпирика по своей сути вертикальна. Эмпирика все время соизмеряется с понятием блага, – не того Блага, которое Платон выдвигал, как идею всех идей, сравнивая с образом Солнца, но обычного телесного блага, которое Платон считал чем-то низменным. Эмпирика расшифровывает Чувства на телесном уровне, она показывает, яснее ясного, что для нас благо, а что не-благо. И вердикты Эмпирики настолько очевидны, что не подвергаются никакому сомнению. Мы знаем, что после бокала шампанского нам может стать хорошо, а после второго – еще лучше, на вечеринке мы наращиваем благо, покуда возможно, достигаем кайфа, а утром, просыпаясь с головной болью, мы всем своим существом осознаем, что такое не-кайф. Высшее же состояние эмпирического блага, не каждым достигаемое, выражается в благодати. Страдание и боль, характерные для ада, это, напротив, самый низ эмпирической вертикали – «гиена огненная». Поэма Данте говорит языком эмпирической вертикали, и вообще, когда Святые Отцы Церкви безо всякой философии пытались передать нам свое религиозное чувство, они говорили языком эмпирической вертикали.

Теперь мы можем отчасти ответить на вопрос: почему так трудно разобраться в связке Чувств с Эмпирикой, почему эти две функции, даже несмотря на часто встречающееся между ними противоречие (когда нечто с одной стороны нравится, а с другой стороны оно же вызывает эмпирический дискомфорт, и наоборот), так крепко срослись в нашем языке и нашем обиходном представлении о них? Потому, что это – два вертикальных события, следующих одно за другим, и подчас непонятно, где кончается одна вертикаль и начинается другая. Чувство не ведает непосредственно о счастье и несчастье. Чувство – это некоторое движение, импульс, возбуждение энергии, называемое страстью. Лишь в Эмпирике оно разливается по всему «внутреннему миру», как море счастья или несчастья. Мы идем по улице и «чувствуем»: нам холодно или жарко. Но это не функция Чувства, это переживание жары или холода внутри себя, в Эмпирике, это наш «внутренний мир» сигнализирует нам о состоянии не-блага. Нужно что-то сделать, чтобы настало благо – расстегнуть шубу или наоборот, зайти в магазин погреться.

Когда мы смотрим на термометр, мы видим температуру в объективности «внешнего мира», на Сенсорике. Цифры термометра могут объяснять, почему нам хорошо или плохо, почему нам жарко или холодно (причем, одним при тридцати градусах невыносимо жарко, другим – комфортно), но, сами по себе, это всего навсего цифры, они не реальны, как реальны эмпирически переживаемые нами жара или холод. Когда человек говорит: «воздух сухой», это еще не значит, что влажность воздуха понижена, это может всего навсего означать, что нам сообщают о своем внутреннем состоянии, о переживании сухости во рту, об отсутствии блага. Таким образом, человек нам объясняет, почему ему не совсем хорошо, он пытается отследить причину недостатка блага.

«Принцип удовольствия» Фрейда констатирует тот факт, что живыми организмами движет благо, что мы все время стремимся наращивать благо, и в общем-то Сенсорика и прочие «инструменты» психики нужны для того, чтобы достигать в Эмпирике состояния благодати. Эмпирика постоянно «оглашает» уровень счастья, причем «оглашает» так настойчиво и убедительно, что от этого никуда не отвертеться, это невозможно подвергнуть сомнению, и Эмпирике совершенно безразлично, каким образом и откуда это счастье приходит. Чувство «накачивает» Эмпирику, манипулируя «планкой счастья», Эмпирика же отражает наше итоговое состояние, результат. В свою очередь, Мышление мыслит наше присутствие в мире, бытие-в-мире; Эмпирика же, не опираясь ни какое Мышление, как высший судья, судит о том, как нам присутствуется: хорошо или плохо. Мышление приходит, как рационализация Эмпирики, и выстраивает «внутренний мир» горизонтально, чтобы разобраться, почему нам так плохо, почему мы все время пытаемся достичь счастья, но вместо этого оказываемся глубоко несчастными и, потерпев поражение, умираем (или, напротив, выработав подходящий метод, все время добиваемся повторного прихода счастья).

Видеть функции, как горизонтальные и вертикальные процессы – значит максимально глубоко познать их природу. Это один из главных инструментов к типированию, на котором базируется практика типирования. Но, чтобы выявить полностью сущность функций, нужно к этому описанию добавить еще два динамических принципа: экстравертности и интровертности. Введение направлений позволит нам различить две вертикали и две горизонтали между собой.

Рациональные функции экстравертны, поскольку они «выносят» нас из действительности. Происходит перемещение на свободное – виртуальное – место, выход за пределы. Когда мы глубоко задумываемся или влюбляемся, мы как бы забываем о себе, мы «вне себя». Экстравертность подразумевает нашу активность, причем центр активности, интенциональный центр находится в нас, и от него исходит импульс наружу. За экстравертным смещением стоит некоторый акт – собственный выбор, собственное действие (именно эта особенность дает возможность Рациональному менять себя и мир). Есть две собственных инициативы: Мышление и Чувство. Одно работает, как понимание, конструирование, второе – как идеология, «знамя». Причем, Чувство, всегда выражающее наше отношение к миру, наиболее показательно – оно, себя показывая, говорит о нас больше, чем любая другая функция. Идеология заинтересована в том, чтобы манифестировать свою позицию, заявить о себе, поднять свое знамя.

Иррациональные функции, наоборот, интровертны. Интровертность подразумевает нашу пассивность. Инициатива не принадлежит нам. Нечто происходит внутри, инкогнито, и мы тут как бы ни при чем. Интроверсия ничего не может изменить – это столкновение с обстоятельствами, с данностью, фактами, с чем-то уже явленным. Таким образом, мы установили соответствие четырех функций и четырех графических символов. Далее мы вкратце опишем особенности всех функций с точки зрения динамических процессов.

Мышление – это экстравертная горизонталь. Это активная, созидающая функция, которая действует, перемещая сущее «снаружи-наружу». Мышление движет сущее. Движение как таковое основано на сравнении положений настоящего с предыдущим, которое хранится в памяти. Поэтому Мышление, движение, память сопричастны, принадлежат друг другу, находятся в одной упряжке. Движение Мышления – это проектирование, вычерчивание траектории, это метод, путь. В каких-то случаях акты Мышления можно назвать интерпретацией: это движение от исходной формы к альтернативной форме суждения. Хайдеггер в своих толкованиях вынес за скобки, выкинул Ego из тезиса Декарта Ego cogito, ergo sum, но именно это Ego очень точно передавало экстравертную природу Мышления, наличие некоторого центра: Я мыслю, Я действую, Я меняю.

Сенсорика – это интровертная горизонталь. Сенсорика – самый таинственный процесс, который происходит в глубокой скрытности от нас. Мы видим стену, но никогда при этом не можем увидеть свои глаза, которые видят стену. Поэтому мы говорим, что Сенсорика – глубоко внутреннее событие, незаметно проистекающее «изнутри-вовнутрь», она замкнута внутри себя. Сенсорика, как картинка перед глазами, статична и пассивна. Сенсорный мир не движется. Он составляется из тех же самых семи цветов радуги, наброшенных на экран.

Чувство – это экстравертная вертикаль. Чувство меняет статус Сенсорики, переводит ее в активный режим выбора, приводит в движение (и в этом смысле, вносит в нее жизнь). Здесь можно говорить о внимании, как вынимании чего-то из фона. Греки называли это Эросом. Чувство – это всегда идеология, чувствовать значит «иметь мнение по поводу…» – мнение о мире перед нами. Движение Психики – это всегда идеологическая атака. Когда мы психуем, мы атакуем нечто, как Дон Кихот – мельницу. Мы поднимаем знамя, берем наперевес копье. Центр активности, интенциональный центр находится внутри нас и как пружина выбрасывает нечто наружу, словно совершая харакири.

Эмпирика – это интровертная вертикаль. Это пассивная функция, – она вбирает в себя, как губка, все, что приносит Чувство. Чувство, как активное событие, предшествует, Эмпирика, как губка, пассивно внемлет, пропитывается счастьем или несчастьем. На Эмпирику, как на мельницу, дует какой-то ветер, Дон Кихот колет ее свои острым копьем, но мельница лишь принимает эти импульсы, впускает в себя. Эмпирика не может сама дать установку на счастье, потому что она не выбирает, а вбирает, она обусловлена Чувством. Эмпирика помещает нечто «извне-вовнутрь», в свое одинокое, это процесс поедания.

Большой и малый круг

Модель психики, оперирующей посредством четырех функций, с онтологической, хайдеггеровской точки зрения есть не что иное, как «конкретизированные капсулоподобные представления о психике». Как и любая модель, она есть упрощенное представление, где четыре процесса выставлены в последовательность кругообращения. В реальности же функции являют себя в одновременном психическом акте, и все выглядит несколько сложнее. Однако, эта сложность, присущая даже такому элементарному психическому акту, как созерцание стула, оставляет нас при весьма неопределенном онтологическом описании. Онтология Хайдеггера не идет дальше простой констатации факта нашего бытия-при стуле, тогда как типологическая модель как раз конкретизирует, каким образом стул является нам как стул.

И, тем не менее, наша модель еще настолько упрощена, что не способна полноценно ответить на все насущные вопросы. Если бы все было так, как описывает циклическая модель четырех функций, человек был бы бессмертен. Действительно, мы имеем круг какой-то идеальной самодостаточности взаимопорождающих процессов, которая заключается в той идее, что мир есть наше собственное творение, которое, чтобы осуществиться, проходит по этому кругу. Мы сами для себя порождаем то, что потом «поедаем». Наша психика питается собственными продуктами жизнедеятельности, заглатывая их целиком, и нет ничего в остатке. Как бы это колесо не крутилось, мы не можем получить в (выброшенном перед нами) мире больше, чем имеем в Эмпирике. И, в свою очередь, вся наша психика зависит только от мира перед нами, который мы же и порождаем. Если бы так было, мы были бы богами, поскольку богам и только богам свойственна полнота бытия и самодостаточность. Мы существовали бы в статусе perpetuum mobile, вечного возвращения равного, вечного круговорота Вселенной, которая пожирает все множество и его же производит, ничего не упуская. Это схема целостности, желанной для человека – чтобы ничего не примешивалось со стороны, чтобы не было посторонней воли, помимо нашей собственной.

Однако, эта чисто солипсическая модель откровенно игнорирует чужую волю. Она не объясняет, почему мир так плох, если мы сами его порождаем, почему вдруг на нашей Сенсорике появляется некто и начинает что-то делать, что нам не угодно. Нельзя сказать, что внешний мир для нас – это наша пассивная Сенсорика. То обстоятельство, что на нас смотрят другие, нас видят другие, уже подрывает замкнутый круг. Этот круг описывает, в сущности, феномен мира как нашего сновидения: все это нам снится, каждый из нас вообще тут единственный, все другие – фантомы, которые суть пятна на сетчатке глаза. В зависимости от своего Чувства (реакции на сенсорный мир), мы выбираем из этих фантомов то, что нам нравится, откидываем то, что не нравится, переживаем это, как кайф или не-кайф, и формируем ту реальность, которая нам должна быть благоприятна. Достаточно пройти несколько кругов, чтобы на своем опыте отточить и настроить эту систему, чтобы она работала безупречно и выдавала желаемый результат.

Поскольку, как мы знаем, на практике эта схема не работает, нужна более полная модель. Этот круг слишком мал, он не вмещает все бытие. Он описывает человека автономно; на самом деле, в наше бытие-в-мире вовлечено больше феноменов, чем мы имеем в этом круге. И вопрос этого «больше» изначально волновал человечество. Из того странного казуса, что в солипсический круг что-то не вмещается, что есть еще какая-то неведомая, скрытая территория бытия, существующая помимо нас, нами управляющая, фактически появились все мировые религии и психоанализ. Что же такое это таинственное «больше» и где оно находится?

Четыре функции вроде как исчерпывающе моделируют психику человека, но они не исчерпывают того Целого, которое есть присутствие человека в мире. Если бы круг бытия человека был микрокосмом, тождественным макрокосму, все процессы содержались бы в этом круге. Однако, это не так – есть то, что не вписывается в круг четырех функций. Например, наркотики, – они не даны нам на Сенсорике, или даны, как какой-то белый порошок, но когда мы вводим их в кровь, наша психика реагирует совсем не так, как на некоторый предмет в виде белого порошка на сетчатке глаза. Откуда приходит эта реакция, из какой темноты? Очевидно, мы имеем какую-то вторую половину Целого, которая от нас скрыта. Мы видим феномены, которые появляются в нашем мире, «внутреннем» или «внешнем», но мы не понимаем, откуда они приходят. Мы хотели бы контролировать психику, но мы не можем ее контролировать, потому что из какой-то темной норы, с «черного хода» лезет то, что не подвергается контролю. Называйте это, как хотите: божественная воля или законы Природы, которые не описываются солипсическим кругом. И нам нужно включить их в наше описание психики.

Чтобы увидеть нечто невидимое, нужно поместить его в зону освещенности. Пока мы не поместим событие в зону освещенности, в просвет, для нас оно фактически не существует. Оно недоступно или закрыто для нас. Поэтому, для описания Целого уместно ввести категории открытого и закрытого. Есть зона открытой психики – солипсический круг, и есть зона закрытой психики за пределами этого круга. Причем, между открытым и закрытым имеется прямое соответствие – открытое есть своего рода версия закрытого, выдвинутого в просвет, на освещенную территорию. Открытое открывает закрытое, но от этого закрытое не исчезает, оно становится нам доступно в зоне открытости, как своего рода проявленный отпечаток или освещенная копия закрытого. Совокупность зон открытого и закрытого мы назовем Большим Кругом; в него входит солипсический Малый Круг, состоящий из открытых функций.

Как встроить Малый Круг в Большой? В каком месте появляется сбой, дефект в божественной самодостаточности, откуда врывается темнота, которая портит наш perpetuum mobile? Через что входит то бытие, которое для нас сокрыто? Где находятся те врата, через которые проникает неосознанное? Эта точка «проникновения» или «утечки» была понята философией не так давно. И ключом к ее пониманию является категория априорности. Что такое априорность? Это «что перед чем находится» не в детерминированной последовательности времени, а в режиме одновременности. Что предшествует стулу, на котором мы сидим? В последовательном взгляде, где есть прошлое и настоящее, стулу предшествует его история, фабрика мебели, материал, из которого он сделан, проект стула. Так работает Мышление – оно «растягивает» событие стула в экстравертную горизонталь, которая и есть время в обычном понимании. Но мы хотим удержать стул в одновременности, не дать ему выпасть в последовательность. Что предшествует стулу в одновременности? Это сам человек («Я»), раскрывающий стул как стул, предоставляющий стулу место быть. Человек (каждое конкретное «Я») является основанием и причиной этого стула, он начинает это событие. То, что стул сделан на заводе, есть чистая мысль, спекуляция, она не имеет отношения к нашему непосредственному опыту наблюдения этого стула. Реальность опыта всегда обретается в режиме одновременности.

Априорное событие, предшествующее стулу в одновременности, есть изначальное событие, перед которым уже нельзя ничего поставить. Оно, если так можно выразиться, начинает стул. Как только становится понято, что мы (сами, вернее, каждый из нас, как «Я» в единственном числе, в абсолютном одиночестве своего присутствия) даем место для бытия всему сущему, в этот момент подписывается приговор, что мы никогда не увидим того, что предшествует нам. Все, что мы увидим, будет происходить в том просвете, который нами же и открыт, в том числе и тот персонаж, которого мы увидим как себя, причесываясь перед зеркалом, он тоже стоит в этом просвете.

Тот факт, что мы не можем увидеть событие нашего «Я», нам предшествующее, не означает, что этого «Я» нет и в помине. Мы лишь утверждаем, что предшествующее нам никогда в принципе не может быть осознано. А это и есть Бытие как таковое. Все начинается с нашего броска в мир, который в исторической перспективе называется рождением. За это событие нельзя проникнуть взглядом. Даже если мы научимся, как буддисты, видеть свои прошлые воплощения, мы увидим их здесь, в настоящем. Они будут вторичны относительно нашего рождения. Само воспоминание, как событие, будет находиться в луче нашего присутствия (вот-бытия), в этом открытом и высвеченном нами мире (соответственно, буддистская точка зрения о прошлых воплощениях окажется, если посмотреть на нее в ракурсе стула – нашего примера – не чем иным, как детерминистичным, последовательным взглядом, выставляющим время в некоторую последовательность посредством Мышления).

Таким образом, наше изначальное вхождение в мир или просто наше начало соотносится с фундаментальным событием, делящим бытие на две части: на открытую, осознанную территорию и на закрытую, куда наше сознание не может проникнуть, потому что, если мы вознамеримся туда проникать, наше «Я», так или иначе, будет первичной, априорной позицией, отражающей все, подобно зеркалу, сюда, в открытый для нас мир. Это наглядно демонстрируется метафорой о компьютере и мониторе. Все, что мы вообще видим, разворачивается на мониторе, но сам монитор как таковой есть пассивная величина, он только показывает «чужое» содержание. Есть еще и компьютер – спрятанный под столом непонятный ящик, от которого идет провод к монитору, и если этот провод перерезать, монитор окажется сам по себе бесполезным. С другой стороны, мы не можем видеть, что находится в компьютере иначе, чем через монитор. Мы вынуждены допустить наличие компьютера, хоть мы и не видим его непосредственно, поскольку обречены взаимодействовать с ним только через монитор.

Метафора монитора и компьютера позволяет сделать очень важный вывод: наш Малый Круг является «отпечатком» или «копией» какого-то скрытого «оригинала». Здесь слово «копия» обретает смысл: монитор отображает копию того, что находится в компьютере, открывает его содержание. Малый Круг есть, в сущности, «копия» того, чего мы никогда не видим. Все четыре функции, которые мы описали выше, есть «копии», сделанные с невидимого первоисточника.

Остается понять природу копирования или открывания: благодаря чему и как появляется «копия»? Каким образом «оригинал» взаимодействует с «копией», или каким образом компьютер подключается к монитору? Предварительно стоит ответить и на более общий вопрос: каким образом вещи вообще попадают в освещенное? Это происходит через фундаментальное событие складки. Чтобы засвидетельствовать сущее, нужно иметь то, что им не является – мы называем это сознанием. Сознание трансцендентно сущему, именно поэтому сущее и выходит в открытое, познается. Пока нет разделенности, когда что-то взирает на что-то, нет ничего. Разделенность возникает по принципу складки: в результате складывания одна часть Целого взирает на другую, как себе чуждую, инаковую или трансцендентную, находящуюся по ту сторону складки. Рождение (на свет) в философском понимании есть не что иное, как складывание: наше сознание, глядя на мир, не узнает в этом мире себя (словно ветка дерева вдруг, пройдя складку, осознает, что она – единственная в своем роде ветка, а остальное дерево – множество других веток). Складывание, тем самым, есть априорный акт, предшествующий любому событию. «Оригинал», еще не сложенный, вообще не может быть нами зафиксирован. Поэтому все, что мы обсуждали до сих пор, возникает уже после складывания.

Наконец, следует спросить: где происходит складывание? Где находится сингулярность, точка излома? Нетрудно установить, что трансцендирование совершается где-то между Сенсорикой и Чувством. Само Чувство как таковое (экстравертная вертикаль) уже отвечает по своей функциональности (интенциональности) акту складывания. В самом деле, Психика реагирует на мир исключительно для того, чтобы быть. Чтобы отделить себя от мира, от освещенной «стены» и выставить себя относительно нее, засвидетельствовать свое бытие. Разумеется, это рожденное в акте трансценденции «Я» виртуально, или, в наших терминах, ментально по своей природе. Однако, наша психическая реакция есть единственный способ отделить себя от мира – иначе, на Сенсорике мы существуем просто как объекты среди объектов. Возможность осознания себя появляется вследствие складывания мира, когда одна часть начинает оппозиционировать другой части в виде психоза – любви, ненависти… Труп отличается от живого человека тем, что он не реагирует, он больше не делает то, что делает жизнь – не отталкивается от мира, чтобы показать, что я есть. «Я» как объект на Сенсорике это, в сущности, труп. Чтобы начать жить, нужно среагировать, то есть разотождествиться с сетчаткой глаза, выделить величину, которая будет трансцендентна сетчатке глаза. Поэтому складывание и есть функция Чувства.

Итак, мы имеем Целое, представленное в виде Большого Круга. Это Целое включает все аспекты психики, и мы не найдем уже ничего вне Большого Круга. Мы имеем освещенную или открытую часть, как полукруг, встроенный в Большой Круг и образующий сам по себе Малый Круг (на Рис. 1 ниже он изображен белым цветом). Это «копия», заимствованная и извлеченная из некоторой закрытой территории, представленной, как вторая половина Большого Круга (изображено серым). «Копия» подразумевает наличие некоторого «оригинала», с которого она снята и который, в свою очередь, может также являться «копией». Процесс порождения «копий» инициируется некоторым абсолютно недоступным для нас и абсолютно сокрытым гипотетическим «Оригиналом», обитающим на закрытой половине круга. При этом под словом «копия» не следует понимать точную копию. Это отвлеченный образ, утративший строгое подобие со своим оригиналом, нечто, созданное по мотивам оригинала и в чем-то ему подражающее. Далее, мы имеем две точки перехода, отмеченные на рисунке: «проникновения» или «открывания» (In) и «утечки» или «закрывания» (Out), как врата, сквозь которые открытая часть соприкасается с закрытой.

Рисунок 1: Большой и Малый Круг.

Куда деваются сенсорные события, которое не выхватываются Психикой? Куда девается плохой чай после того, как мы выбрали хороший и на него среагировали? Куда делись отбросы после того, как мы отсортировали зерна и плевела? Где находится помойка, склад всего недостойного, ненужного, лишнего, отбракованного? Куда, как говорит психоанализ, были вытеснены неактуальные предметы? Они были вытеснены в «компьютер» из «монитора», в темноту. Все, что осталось незатронуто нашим Чувством, не принято нами или просто не замечено, уходит, покидает «монитор», но остается где-то в «компьютере». Согласно нашей модели, происходит «утечка» предметов через точку утечки Out на закрытую половину круга. Вещи возвращаются к своему истоку, в «оригинал».

С другой стороны, Психика реагирует не только на Сенсорику (в последовательности ротации Малого Круга), но и на какие-то события закрытой части Большого Круга, которые Психике предшествуют и приходят через точку «проникновения» (In). Что-то манипулирует Психикой из темноты органической материи, составляющей наше тело. Можно назвать это биохимическими событиями. Есть биохимические процессы, которые происходят для нас совершенно неосознанно, мы не можем вывести их непосредственно на монитор восприятия. Действительно, невозможно отрефлексировать, например, выброс гормонов на биохимическом уровне – мы всегда чувствуем уже последствия. Биохимические реакции происходят в темноте тела. Пока наша Психика не среагирует на алкоголь, алкоголь это просто вкус на языке. Но главный эффект алкогольного опьянения наступает вовсе не от вкуса, а от какой-то реакции, которую мы не рефлексируем, покуда она не проявилась в качестве аффекта, затронув Психику, Эмпирику, Мышление и Восприятие.

Любое изменение гормонального состава организма порождает изменение психических актов. Это можно наглядно увидеть, наблюдая за беременными женщинами. Но если поблизости нет беременных женщин, можно найти множество иллюстраций из повседневной жизни. Мы садимся вечером перед телевизором, начинаем смотреть интересный фильм и почему-то засыпаем. Откуда приходит сон? Просыпаемся утром – почему-то давление подскочило. Настроение не рабочее, весь мир другой, выпили чашечку кофе – все стало на свои места. Никто не видит непосредственно того, что мы называем давлением. Мы видим всегда цифры, которые показывает прибор. Наше Мышление научилось объективировать давление косвенно, в виде цифр. Но почему, помимо нашей воли, вдруг подскочило давление? Почему мир воспринимается иначе, чем вчера? Откуда берется это раздражение с утра, ведь всю ночь наше тело спокойно и ровно пролежало на кровати и ничто извне его не беспокоило? Откуда похмелье? Головная боль? Все эти вопросы указывают на то, что за пределами Малого Круга находится некоторое «затемненное» событие, причем Малый Круг есть «копия» этого события, поскольку у Малого Круга нет собственного способа существования, – его способ существования это осознание чего-то, что стоит априори.

Хайдеггер, создавая онтологию, назвал закрытую территорию бытия «земля», открытую – «мир». Чуть раньше, Шопенгауэр назвал это «воля» и «представление». Воля всегда действует в темноте, на закрытой территории, ее нельзя вывести в представление. Фрейд, в свою очередь, опираясь на философские изыскания, назвал закрытое «бессознательным». Европейская культура, на базе которой мы строим Типологию, к началу XX века пришла к основополагающий концепции открытого и закрытого. Мы заимствовали эту концепцию как базисный элемент нашего типологического описания. До XX века в европейской культуре все выглядело иначе: в основе мироздания был сотворивший его Бог. Понятие «бога» могло относиться к Психике или Эмпирике или Мышлению, но, как бы то ни было, сам Бог, приоткрывая себя, появлялся уже в «копии». Это и послужило причиной атеистического переворота. Выводы новой философии относительно богоискательства оказались более пессимистичны: мы обречены никогда не столкнуться с бытием на закрытой территории. Поэтому говорить о нем бесполезно. Нужно просто принять, что все, что мы видим, есть открывание закрытого. Тот мир, в котором мы обречены жить, всегда будет «копией» неведомого «оригинала».

Замечание: Далее в тексте везде, где термины «земля» и «мир» заключены в кавычки, подразумевается философское понимание в смысле закрытого и открытого; использование этих слов без кавычек подразумевает их расхожее, общеупотребимое значение.

Закрытые события

В предыдущей главе мы дополнили Малый Круг четырех функций до Большого Круга, добавив закрытую территорию бытия, названную «землей». Мы установили, что на закрытой территории обитают прототипы или «оригиналы» четырех функций Малого Круга. Теперь наша задача состоит в том, чтобы описать эти прототипы, обозначить четыре события, четыре источника, которые мотивируют и обуславливают изначальные образы функций Эмпирики, Сенсорики, Мышления и Чувства. Это не означает, что мы собираемся войти в закрытую зону и побывать там фактически, открыв все ее содержимое и утвердив его в статусе каких-то истин. Нет, мы всего навсего бросаем свой взгляд из освещенной территории, называя и указывая на отражения тех событий, в которые мы не можем проникнуть. Мы вынуждены прибегнуть к своего рода аналитической редукции функций из освещенной зоны в темноту скрытых первообразов.

Четыре закрытых события запускают механизм нашей психики, генерируя все имеющиеся в наличии «копии» функций. Мы уже частично касались первого из этих событий – биохимии, влияющей на психику, причем воздействие это происходит в глубинах неосвещенной территории. Слово «биохимия» отсылает нас в темноту материи, плоти, к нашему телу. Субстанционально, мы представляем собой цепи каких-то химических реакций, непрерывно протекающих внутри вещества, мы подобны безостановочному химическому производству. И эти химические реакции, если так можно выразиться, образуют одну четвертую часть всей закрытой территории. Тех из нас, кто выращивал цветы или овощи, наверное, завораживала и поражала сила, что «надувает» растение или плод изнутри. Из семени пробивается росток, и мы лишь пассивно свидетельствуем ту неведомую силу, которая им движет, его поднимает. Назовем ее силой жизни или волей к жизни или просто Природой. Ногти и волосы растут и выпадают помимо нашей воли, мы не можем контролировать их рост и управлять этими процессами. Даже закидывая в темноту нашего тела какие-то таблетки, витамины, втирая в голову какие-то дорогие шампуни, мы не можем быть уверенными, помогут ли они, улучшат ли рост ногтей, остановят ли выпадение волос. Мы всегда остаемся вовне, мы видим результат природного таинства, но не само становление как таковое.

Быть может, кого-то удивит или покажется парадоксальным тот факт, что биохимия и есть закрытый прототип Сенсорики. Что, собственно, мы видим на Сенсорике? Это вещи как объемы. Биохимия управляет процессами роста, «накачивая» объемы на Сенсорике. Опираясь на проект, данный нам в Мышлении, Сенсорика выбрасывает перед нами пузырь внешнего мира, и это интровертно-горизонтальное действие обусловлено тем, что априори, где-то в темноте нашего тела уже существуют процессы роста, создания объемов, существует само по себе вещество как носитель объемности. Это вещество появляется на сетчатке глаза, как отпечаток предмета, оно всегда закрыто для нас в своей первичной вещественности (телесности). Мы ставим тюльпаны в вазу и смотрим на них, как на предметы, наслаждаемся их красотой, мы считываем их свойства, реагируем на них чувством, порождаем какое-то переживание, создаем настроение счастья, гармонии, в то время, как та же биологическая сила, что одарила нас возможностью видеть и воспринимать все цветы мира, неумолимо несет их к увяданию, сморщиванию, гниению. И та же самая биологическая сила, помимо нашей воли, незаметно несет наши тела к смерти и распаду в то самое время, когда мы наслаждаемся видом тюльпанов. Биохимия впустила нас в этот мир, наделила телом и восприятием, но, будучи «раньше» нас, первичнее нас, она властно управляет нами из своей закрытости.

Помимо биохимии, есть еще второй аспект бытия, относящийся к Природе и действующий вне нашего ведома. Это темная сторона Мышления – прототип Мышления на закрытой территории. Мы называем это событие случайностью или случаем. Случай всегда выныривает откуда-то из темноты, сваливается на голову, как кирпич. Но, чтобы такое случилось, чтобы случайность могла ворваться в нашу жизнь, должна быть априори актуализирована категория времени. Должна быть выстроена последовательность прошлого и будущего. Нужно, чтобы предварительно прошла Аннушка и разлила масло…

Время с его прошлым и будущим актуализируется только в функции Мышления. Время формирует Мышление, обучает последовательно связывать события (как Парка, прясть или ткать). Мышление, в свою очередь, проектирует время, забрасывает в будущее проект, сюжет, составляет расписание. Мышление обеспечивает нашу безопасность, наше продвижение во времени в темноту неизвестного, оно определяет нашу траекторию наперед. Тем самым, Мышление вырабатывает методы борьбы со случайностью; случай же подкрадывается с другой, темной стороны. Выходя на улицу, мы предусмотрительно берем зонтик, мы оберегаем себя от случайного события – дождя, и оберегание это обусловлено тем, что мы сами являемся частью чужого, неведомого нам Проекта, созданного каким-то скрытым Творцом. Не мы, а этот Творец, сотворивший наше тело из праха и глины «земли», распоряжается темной стороной бытия, в его руках находится не только наше тело, но и наша судьба (Парка Морта, не ткущая, а перерезающая нить).

Таким образом, то, что мы именуем случаем, выступает как чужая воля. Закон тяготения, например, это тоже чужая воля. Назовем эту всю территорию бытия, где мы пребываем в качестве заложников, обстоятельствами или физикой, Природой (греч. фшьд). Мы рефлексируем Природу через Мышление и сводим ее к законам физики. Но это только законы Природы, отрефлексированные в Мышлении! Никто не может проникнуть в саму гравитацию, в природность Природы. Человек, постигший любые законы Природы, не в состоянии создать что-то принципиально новое. Все, что мы можем, это комбинировать созданное, эксплуатируя силы Природы. Благодаря Мышлению, мы можем конструировать мир как нам нравится, но сотворить нечто принципиально новое «с нуля» не может никто.

И, тем не менее, новое появляется. Каждый день обновляются клетки в нашем организме, женщины рожают детей. Фермер кидает семена в землю и выращивает урожай. Вот тут, однако, не следует позволять нашему разговорному языку вводить нас в заблуждение, – это не фермер выращивает урожай, а Природа. Фермер только кидает семя в землю, а земля уже делает что-то с этим семенем, отчего вырастает тыква. Мы не выращиваем тыкву, мы лишь планируем выращивание тыквы. Мы можем запланировать, например, рождение ребенка, но мы не можем фактически его создать. Эта невозможность обусловлена тем фактом, что создание любой органической субстанции происходит по закону вытеснения. Это означает, что плоть вытесняется из центра вовне. Вытеснение – это движение из глубины наружу. Мы не можем вытеснять из глубины наружу, поскольку мы сами находимся снаружи. Мы можем что-то наложить сверху, прикрепить. Любое человеческое творение в «мире» происходит посредством набрасывания, тогда как Природа или «земля» (Мать!) выращивает изнутри. Недоступность для нас или закрытость биохимического события объясняется тем, что мы всегда находимся снаружи, в мире, на поверхности «земли», где нам не подвластны внутренние процессы роста и вытеснения тканей.

Точно так же нам недоступна случайность как проектирование из темноты, поскольку мы всегда смотрим на мир здесь, с этой освещенной стороны, мы смотрим на собственную «копию» мира, тогда как случайность приходит из «оригинала», как чужой и неизвестный нам проект. Случайность и Аннушка с маслом – это черная сторона Мышления, это проект Природы или проект некоторого Бога – по этому проекту Аннушка пролила масло и Берлиозу отрезало голову трамваем. Наука может сколько угодно изучать законы Природы, пытаясь совладать со случайностью, но она никогда не проникнет в темноту случайного, в темноту гравитации, – она может лишь изучать последствия и причины и придумывать модели, их соединяющие. Природа силы гравитации всегда фиксируется наукой как результат, «снаружи», в «мире» и никогда не может быть понята «изнутри», поскольку сама гравитация укрыта в «земле», это сила «земли», равно как и биологическая сила роста органики. Если когда-нибудь наше Мышление действительно проникнет в природу гравитации, мы сможем левитировать, но от этого темнота «земли» все равно не будет исчерпана.

Эти два события, биохимия и чужая воля – воля случая – или попросту «химия» и «физика» относятся к зоне воплощенного. Это зона природной темноты, с которой все мы более или менее знакомы с юношеского возраста, когда мы просыпались в день назначенного нами свидания и обнаруживали, что на лице выскочил прыщик, который портит наш внешний вид. Этот простой пример иллюстрирует одновременно случайное и биохимическое события. Действительно, прыщик выскакивает из внутренней темноты, из темноты тела и темноты случая, случайно и непредвиденно, застигая нас врасплох, тогда как рефлексируем мы его в зеркале, на Сенсорике, в мире, выброшенном перед нами.

Два других события значительно сложнее понять – это прообразы Эмпирики и Чувства в закрытом. Сложнее, поскольку они относятся к зоне абстрактного или не воплощенного (точнее говоря, «довоплощенного» – понятия, толкование которого мы оставляем за пределами книги), и в Природе нет никаких явлений, им соответствующих (мы даже не можем говорить о Природе как таковой вне зоны воплощения…). Есть такое странное событие, как собственно «Я», которое в мире никак не представлено, которое никто непосредственно не видел, которое вообще непонятно, что такое. Типологию как раз в первую очередь интересует это «Я» – темная сторона Эмпирики. Типология есть некоторое усилие, попытка это «Я» взять в рамочку и понять – кто я такой. А заодно помыслить и другие «Я» как возможности. Можно сказать, что Типология занимается непосредственно индивидуальными конфигурациями, и понятие «Я» отсылает нас именно в эту область. Поскольку эта область представляет собой чистую абстракцию, большая часть человечества вообще не интересуется этим загадочным «Я». Люди озабочены только воплощенным, их беспокоит, как совладать с прыщиком и как совладать со случайностью. Все свободное время люди тратят на то, чтобы поддерживать свое тело и проектировать свое будущее.

Прежде всего, мы должны понять, что «Я» имеет прямое отношение к Эмпирике, это, в сущности, и есть некоторый прототип, скрытый источник Эмпирики, потому что, когда у нас болит голова, это очень к нам имеет отношение. Наша головная боль или наш «внутренний мир» имеют отношение к нашему «Я», но им буквально не являются. Почему, когда у других болит голова, нам это безразлично, а когда у нас самих болит голова, нам это далеко не безразлично? Почему нам важнее собственное «Я», чем какое-то другое «Я»? Мы делаем все ради благополучия своего «Я», чтобы в Эмпирике переживать благо, но это «Я» остается неосознанным, оно прячется в тени и оттуда «тянет на себя одеяло».

Оргазм или оргазменные переживания, составляющие суть Эмпирики, наиболее всего указывают на «Я», потому что в момент оргазма мы максимально осознаем себя, собственное наличие, мы становимся на какой-то момент реальностью для самих себя. Оргазм, по сути, есть подобие той спазмы, того напряжения невидимых границ, которые и есть «Я». Только оргазм это напряжение высвобождает, размывая границы, это акт аннигиляции «Я», в котором спазма нашего «Я» актуализируется и наиболее остро переживается.

Наконец, последнее, четвертое закрытое событие достать из темноты сложнее всего, поскольку оно – самое абстрактное и самое глубокое, оно настолько фундаментальное, что дает основание быть всему остальному. Это темная сторона Чувства.

Мы обсуждали, что Чувство Малого Круга есть складывание, и эта складка, условно говоря, порождает два берега – на одном нахожусь я, на другом – другие. Можно еще, вслед за Камю, представить это расщепление, как «Я» и «мир», поскольку Чувство Малого Круга, по сути, открывает Малый Круг и вместе с ним «мир», который выстраивается над «землей». «Мир» как бы высвобождается из-под «земли» наружу и ставится на «землю», как нечто самостоятельное. Чувство и есть отношение «Я» к «миру» (то есть ко всему, что «не-Я»), наша настроенность на «мир», расположенность по отношению к миру. Оно бывает разной интенсивности – от страстной любви и ненависти до полного безразличия, культивируемого в экзистенциальном мировоззрении (см. А.Камю «Эссе об абсурде»).

В Чувстве мы противопоставляем себя – другим. Мы делаем это на освещенной территории, не замечая, что где-то в темноте при этом происходит невероятно важное событие. Поскольку оно погружено в темноту, мы не можем его уловить. Обозначим это событие, делающее вообще возможным всякое Чувство и всякое «Я», принципом концентрации или сгущения. То, что задействуется априори Чувства, что скрыто присутствует в каждом психическом акте, выражается, как способность фиксировать, брать в рамку, вытаскивать нечто из фона и удерживать (тут хочется добавить: удерживать нечто вниманием, однако, термин «внимание» будет использован нами в другом значении, для описания иного аспекта Типологии).

Для понимания принципа удержания, как корня, из которого раскрывается Чувство, мы предлагаем рассмотреть философскую категорию абсолютного. В абсолютном мы находим концепцию времени как чистой длительности, освобожденной от сущего. Что такое время как длительность? В повседневной жизни обычно мы воспринимаем время через движение. Это традиционное, канонизированное представление о времени, которое исходит еще от Аристотеля – оно опирается на функцию Мышления. Пока все движется, течет, меняется, мы это изменение принимаем за жизнь. И даже мертвые предметы, мебель, – мы все время передвигаем их с места на место, как живое, и, таким образом, длительность подменяется движением. В секторе абсолютного мы имеем чистую длительность, которая не связана с движением. Это захват, удержание, замирание мира и его дление в неподвижности, остановка «мгновения» и его абсолютизация через устранение всяческих причин и следствий (прошлого и будущего), пленение времени как результат его «удлинения» (расширения в ширь временности).

Захват, укорененный в Чувстве как его скрытый мотив, инициируется молниеносной атакой на сущее. Захват – это инстинкт чистого сознания, помещенного в центре бублика-сущего и себя не осознающего. Сознание всегда настроено агрессивно по отношению к окружающему сущему, которое дает ему шанс на самоидентификацию, шанс быть собой, быть чем-то иным, отличным от сущего. Оно возбуждается для того, чтобы чувствовать противостояние сущего и его отсутствия. Захват есть, образно говоря, реакция на конфету, которую нам предлагает мир, но, когда мы рассасываем эту конфету, мы уже растворены в эмпирическом наслаждении, мы теряем себя, отождествляясь с конфетой, и в этом состоянии захват уже не действует (тем самым, можно сказать, что Чувство создает условие для «Я», но само им не является: когда мы рассасываем конфету, только тогда и появляется наше «Я», вследствие отождествления с конфетой; эмпирическое «Я» – это всегда только отождествление с чем-то).

Захват, актуализируемый в психическом акте, как исток страсти, эмоции, вдохновения, чувства, энергии, захват как основополагающий модус бытия понимался древними греками, как сущность Эроса. Эрос был божеством абсолюта, это сама природа абсолютного, вовлекающая нас во влюбленность. Влюбляясь, мы отдаем себя во власть абсолюта, мы попадаем в ловушку, в мышеловку, мы удерживаем нечто, чем мы захвачены, но и оно держит нас в оцепенении. Как только мы выскальзываем из рук Эроса, мы персонифицируемся во что-то, мы отождествляемся с чем-то – с телом, с душой, с мышлением, с конфетой, и единственный шанс пережить наше «Я» как чистое сознание, как пустоту, как отсутствие, как интенциональный центр нам дан в эротическом событии. Причем, под эротическим событием следует понимать сам момент желания, сам позыв возбуждения, призыв к нападению, к захвату, само экстатическое стремление наружу, к сущему, для осознания собственного отсутствия. Похоть, которая появляется дальше, принадлежит уже к зоне Эмпирики. Похоть, сладострастие, нега, оргазм – это все уже следующая инстанция, интровертная вертикаль, Эмпирика, которой Чувство передает инициативу. Все начинается с выхода наружу, с экзистенции, с вы-падения из сущего и интенции на-падения на сущее. И Фрейд был совершенно прав, когда распознал в сексуальности определенный дух агрессии. Фрейд был прав, распознав в функции Чувства, в Эросе, в сексуальности ключевой узел человеческого бытия.

Рисунок 2: Закрытые события.

Эволюция

Перед тем, как перейти непосредственно к дальнейшему описанию функций и построению Типологии, мы предлагаем задержаться на некоторое время и погрузиться еще глубже в философское осознание Большого и Малого Круга. А именно, мы предлагаем взглянуть на функции в эволютивном, «вертикальном» ракурсе. Эволютивный ракурс добавляет нам нечто очень важное к общей картине, и поэтому мы будем развивать его параллельно с построением «горизонтальной» Типологии.

Мы говорили в предыдущей главе, что прототипом Эмпирики служит событие, обозначенное как «Я». Это событие находится на закрытой территории. Более того, оно находится в зоне не-воплощенного. Именно отсюда стартует наша эволюция – с появления в момент зачатия первичной спазмы, которая несет в себе «Я». Здесь начинает разворачиваться эволютивно-временная последовательность. В научно-биологическом представлении первичный акт выглядит, как слияние сперматозоида с яйцеклеткой и последующее образование нового генотипа. Условно это называется первой перинатальной матрицей. Второе событие вступает в силу, когда, пройдя точку воплощения, плод начинает расти. Рост, как мы говорили, это событие биохимическое. Для второй ступени, называемой второй перинатальной матрицей, характерно появление тела или субстанции и дальнейшее увеличение массы. Некая неведомая природная сила, некий неосязаемый ветер «надувает» тело, словно шарик, в зоне Закрытой Сенсорики.

Поскольку плод развивается внутри Матери, Мать участвует в этом событии своей инициативой. На стадии второй перинатальной матрицы эта инициатива состоит в питании плода, который един с Матерью. Плод имеет статус нового органа в теле Матери, – еще одного органа, который интегрирован в единое кровообращение, в единый обмен веществ, в единый организм. Но в какой-то момент между второй и третьей перинатальными матрицами Мать совершает отторжение плода. Эволютивно, этот момент соответствует как раз вступлению в Малый Круг, в зону функции Чувства, где происходит складывание и превращение одного в два. Мать, «осознав» вдруг наличие чего-то иного в себе, своей инициативой смещает плод, утверждая тем самым: «это не я!» С этого момента начинается диалог плода и Матери. В жизни плода происходит грандиозное событие: он с ужасом осознает, что он не единственный, кто есть в этой Вселенной. Говоря нашим языком, у плода появляется способность атаковать своим сознанием сущее, и он впервые фиксирует свое собственное наличие (в онтологии Хайдеггера данный момент назван броском в мир). Это событие обусловлено функцией Чувства, и поэтому отныне любое чувство человека будет проекцией первичного Чувства как реакции на отторжение.

Материнское отторжение и появление первого чувственного акта приводят нас на освещенную половину – на открытую сторону бытия. Мы как бы открываем темноту, вырываясь из зоны закрытого. Это удается далеко не всем биологическим субстанциям. У какого-то прыщика на теле нет самоосознания, а у амебы есть, и разница тут огромная, поскольку амеба прошла через складку бытия, а прыщик не прошел. Если прыщик тоже сумеет пройти через складку, то это ничего хорошего обладателю прыщика не сулит, поскольку это уже будет называться злокачественной опухолью, которая обретает как бы собственную волю. Прыщик, осознающий свою независимость от тела, это перерождение ткани. Какая-то часть ткани берет на себя инициативу и начинает к организму относиться, как паразит. То же самое делает ребенок, когда он осознает себя, как иное – он вступает в оппозицию. В отличие от опухоли, все заканчивается, как правило, благополучно для Матери, потому что Природой предусмотрена способность Матери вытеснить плод из своего тела – родить (с опухолью, к сожалению, нельзя проделать то же самое – опухоль нельзя экстериоризировать).

В третьей перинатальной матрице плод оказывается уже отделенным от Матери, но еще находится в утробе. Это соответствует функции Эмпирики – появляется то место, которое станет нашим «внутренним миром», и где будут накапливаться наши переживания. В течение нашей жизни Эмпирика будет постоянно нести отпечаток внутриутробного пребывания (например, когда мы нежимся утром в постели…). С другой стороны, Эмпирика будет содержать в себе свойство сперматозоида (первичного акта, нас породившего), отвечающее необходимости куда-то проникать, куда-то стремиться, опережать других, и, вместе с тем, наше тело будет продолжать расти и обновлять свои клетки. Иными словами, каждый следующий шаг эволюции не отменяет и не прекращает процессы, запущенные предшествующими уровнями. Все наши психические функции будут так или иначе отражать полный набор запечатлений, полученных за время эволюции, и все, что однажды произошло, останется навсегда с нами.

Для растительного мира процесс эволюции на этом и заканчивается, но человек идет дальше. Четвертая перинатальная матрица это, собственно, рождение человека в мир, выход наружу из сенсорно-депривационной камеры – утробы. Это событие связано с функцией Сенсорики – «внешний» мир впервые фиксируется Сенсорикой, появляется на экране восприятия. Но перед этим совершается прохождение родовых путей, выступающее для плода опять как инициатива Матери. Можно сказать, что это место нашего будущего Мышления, наш переход из Эмпирики в Сенсорику. В зависимости от того, каким будет путь плода наружу, формируется в дальнейшем наше Мышление. За это целиком отвечает Мать, поскольку она производит это действие – рожает, она нас «делает», своим волевым усилием перемещает из точки А в точку Б. Здесь появляются впервые (для нас) и время, и воля, и действие, и движение, и случай – все то, что будет фигурировать в качестве априорных величин на темной стороне Мышления.

Итак, за четыре эволютивные ступени, соответствующие четырем перинатальным матрицам, мы проходим полностью первый круг: от слияния сперматозоида с яйцеклеткой, через стадии роста, отторжения, накопления опыта (внутриутробных переживаний), до рождения в мир. На самом деле, было бы точнее сказать: до рождения мира. Человек рождается в мир на сетчатке нашего глаза, он является в этот мир тут, где уже присутствует его Мать и где она производит ребенка на свет. Но для ребенка акт собственного рождения есть событие рождения мира, который мы назвали «внешним», и который есть лишь отображение «внутреннего», уже существующего мира. Поэтому есть две возможности: первая – праздновать свой день рождения, и вторая – праздновать день рождения мира. Как мы увидим в дальнейшем, в этом выборе заключается радикальное типологическое отличие двух типов психики: одни осознают себя рожденными до мира, другие осознают себя рожденными уже здесь, в этом мире.

Что происходит дальше? После нашего рождения в мир (или рождения мира) следует последняя, четвертая инициатива Матери – инициатива мира, раскрывшегося перед нами. Мир фиксирует на себе внимание, захватывает нас. И сразу после этого эволюция идет по Большому Кругу на второй виток, цель которого состоит в посещении тех зон, где ранее имела место инициатива Матери. Мы должны научиться делать то, что делала Мать. Так, на пятой ступени эволюции, после кратковременной «запеленованной» стадии, мы начинаем целенаправленно двигаться, дотягиваясь до предметов. Мы учимся действовать сами, манипулировать, проявлять своеволие, мы обретаем собственную волю – тянемся к материнской груди… На самом деле, эта воля еще не обретена нами как в полной мере своя, собственная, которой мы распоряжаемся, она не перенесена на освещенную территорию. Это, скорее, еще «чужая» воля – воля Природы, которая распоряжается нами «изнутри», и мы лишь подчиняемся ей, не будучи способными увидеть и понять ту пружину, которая движет нами.

Воля Природы действует через нас, через наше Мышление, управляя нами, будто встроенная программа (матрица). Нам кажется, что мы сами принимаем решения, намечаем, куда протянуть руку, но мы не смогли бы и пальцем пошевелить сами, если бы некоторая воля не вела нас и не толкала нашу руку «механически», словно спрятанная пружина. Эта воля – «закрытая», но мы уже причастны к ней через наше бытие-в-мире (как сказал бы Хайдеггер, в нашем «несобственном модусе присутствия»). Это наш инструмент, полученный в дар от Природы, причем это самый эффективный инструмент, который имеется в нашем арсенале на пятой ступени эволюции (так, едва вылупившиеся из яиц черепашки сразу бегут к воде, зная, что это нужно делать, и зная, как это делать).

В дальнейшем, на шестой ступени эволюции мы учимся делать то, что однажды сделала с нами наша Мать – отторгать. Мы учимся отрицанию, отбору, делим мир на «своих» и «чужих», составляющих наряду с «Я» троицу (Я, Мы, Они), мы осваиваем Психику как таковую, проходим складку еще раз и складываем ткань мира уже самостоятельно, с той же оговоркой насчет самостоятельности, которая прилагалась к описанию своеволия. В силу этого фиктивного статуса нашей самостоятельности, все происходящее с нами вплоть до шестой стадии эволюции включительно мы можем назвать, вслед за Хайдеггером, несобственным модусом присутствия или стадией «личинок».

Рисунок 3:

Спираль эволюции.

1–4: первый виток эволюции, где имеет место инициатива Матери (1а,2а, За,4а);

5–8: второй виток эволюции, где наша инициатива сменяет инициативу Матери

И только на седьмой ступени эволюции мы вступаем на ту качественно новую, над-природную территорию, где из «личинки» начинает появляться «бабочка» и, вместе с тем, реализуется наше истинно человеческое содержание. Мы проходим во второй раз родовые пути и рождаемся заново, из «личинки», на территории человеческого. Что понимается здесь под «человеческим»? Хайдеггер совершенно точно указал на то, что «человеческое» – это не просто какое-то добавление к «животному», это совершенно новое отношение к бытию, подразумевающее раскрытие логоса, языка (в Древнем Египте говорили о мистическом ритуале «отверзания уст»). Заимствуя мета-фору у Гельдерлина, можно сказать, что присутствие человека на земле тут впервые начинает быть «поэтическим». Человек вступает в «собственный модус присутствия» и, утверждая свою инаковость Природе в человеческом, раскрывает так называемую духовную функцию своего архетипа.

Наконец, на восьмой ступени эволюции (см. Рис. 3) человек проходит сквозь игольное ушко своего архетипа, сквозь «последнее заблуждение», покидая пределы представленной в этой книге Типологии. Таким образом, завершается второй виток эволюции. Мы как бы повторяем эволютивный круг дважды: сначала как плод, потом как Мать. О дальнейшем эволютивном пути говорить пока не имеет смысла, поскольку это не является задачей нашего типологического исследования и не вмещается в канву обычных представлений, основанных на повседневном опыте (о седьмой ступени эволюции, о духовной функции, о значении архетипа для эволюции мы будем подробно говорить в дальнейшем).

Уместно задать вопрос, почему между первым и вторым эволютивным кругом существует такая грандиозная разница? Почему мы все проходим первый круг за девять месяцев, тогда как до конца второго круга добираются лишь единицы, расходуя на это всю свою жизнь? Действительно, у млекопитающих есть ресурс – «эволютивная инерция», чтобы после первого круга продвинуться до пятой ступени эволюции; большинство людей идут чуть дальше, достигают шестой ступени и на этом останавливаются, чтобы начать процесс заново, породить себе подобных (чтобы совершить эту миссию наиболее эффективно, им требуется своя «семейная территория», «гнездо», «нора», дом – подобие «утробы» в этом мире, – требуется накопить какой-то ресурс, чтобы отдать его для «роста» и «экспансии» потомства – на это уходят все жизненные силы…).

У маленького процента избранных хватает энергии и вдохновения, чтобы открыть и освоить еще одну, седьмую эволютивную ступень. А поскольку это есть их собственная инициатива, и никакая Мать не помогает им в этом, открытием одной дополнительной ступени в общем исчерпывается потенциал человека. Даже лучшие из лучших не успевают продвинуться дальше. Они оставляют после себя «бессмертные» творения, «Джоконды», которые украшают мир, свидетельствуя о совершенстве их сотворивших, об их отчаянных попытках, но это совершенство и близко не сравнимо с тем грандиозным творческим актом, на который способна всякая женщина, действующая «от лица Вселенной».

Скорость прохождения эволютивного пути на первом витке столь велика, что перед могуществом Природы хочется упасть на колени. Если бы мы могли каким-то образом сохранить такую скорость, мы успевали бы достичь бессмертия. Но на втором витке происходит резкое «торможение». Это объясняется тем, что в первые девять месяцев эволюции нас «тянули за волосы», тогда как мы сами были пассивны. За счет того, что это не мы сами эволюционировали, но нас «волочили», то есть некоторая Мать – Вселенная или Природа, называйте как хотите – должна была успеть дать нам все необходимое и вытолкнуть в мир, за счет этого из какого-то примитивного сперматозоида, из хвостатой молекулы ДНК, из невероятно примитивной слизи всего за девять месяцев появляется целый мир! Представьте себе, сколько нужно сделать, как нужно потрудиться Природе, чтобы преобразить эту слизь в небо и солнце с облаками!

Сам факт разворачивания мира из спирали ДНК кажется нам настолько ошеломительным, что мы повторим это очевидное утверждение еще раз: если бы мы продолжали эволюционировать с тем же рвением, если бы мы сами обладали хоть толикой того мастерства и творческого потенциала, который накопила Природа за миллионы лет, мы бы за период нашей жизни обретали бессмертие. Но инициатива Матери быстро иссякает – у нас остается лишь опыт «волочения» по первому кругу эволюции. После этого нас помещают в «первую копию», нас делают «отражением» некоторого скрытого «оригинала», нас ставят перед зеркалом, чтобы нашими глазами увидеть себя, и дальше мы существуем, наряду со множеством других существ, в качестве «отпечатка» или «складки».

Отныне вращение происходит по Большому Кругу. Четыре фактора – Эрос, «Я», Случайность и Биохимия – продолжают таинственным образом действовать из темноты, куда нам по-прежнему нет доступа. Однако, в нашем распоряжении уже есть какая-то часть процессов, которые мы осуществляем сами. Первое прохождение полного эволютивного цикла, первый виток эволюции породили нам «первую копию», снятую с недоступного «оригинала». Мы получили на «мониторе» четыре отпечатка, четыре наши «версии» по поводу того, что находится в «компьютере».

Тут может возникнуть вопрос: а стоит ли вообще говорить об «оригинале» и вести речь о скрытом «компьютере», если мы изначально обретаем себя уже в некоторой «копии»? Не является ли вообще «оригинал» темой для спекуляций? Не уводит ли нас эта тема в область чистых конвенций? Кант предложил назвать злополучный «оригинал» вещью-в-себе и прекратить выяснять, что такое вещь-в-себе, нагромождая какие-то фантастические описания. Он предложил заняться «копией» или «монитором», чтобы понять, как он устроен, как нам показан этот мир на экране и каков сам процесс нашего взаимодействия с «монитором» – процесс нашего познания (декартовское cogito). Кант предложил относиться к «первой копии», как к «оригиналу». Психоанализ, собственно, так и поступает, заявляя, что где-то есть некое всеобщее бессознательное, и есть осознанный нами фрагмент, как-то выстроенный в нашем представлении. В чем-то соглашаясь с Кантом и Фрейдом, мы, тем не менее, не хотим так просто отказываться от «фонового» присутствия «оригинала» в нашей картине бытия-в-мире.

Почему же нам столь важно признать самостоятельное существование «оригинала», хоть и совершенно недоступного, неуловимого, не познаваемого, сокрытого-в-себе? Дело в том, что если все, что мы видим – горы, звезды, падающие вниз камни, растущие ввысь колосья – есть «оригинал», а не «первая копия», то, как следствие этого, «бабочек» вообще не существует – все мы уже окончательно «готовы». Нельзя сказать, что человек может во что-то «вылупиться» – что он открытый вид, – если то, что мы видим или то, что видит, например, собака есть «оригинал». Если боль в ноге от ушиба есть не «копия», а «оригинал», а наше отношение к этому событию есть «первая копия», то «бабочек» вообще быть не может. Само размышление о человеке как открытом виде, представление об эволюции становится бессмысленным.

Потому философы и сражались за определение «оригинала» и «копии», чтобы дать нам шанс становиться лучше, чем мы есть. Складка, открытая Гуссерлем, дает человеку шанс на свободу. Если мы понимаем Природу и ее законы, как «оригинал», это тупик. Такой «оригинал» нас «закрывает», мы неизбежно зависим от него, мы не можем от него уйти. Если же это «первая копия», мы можем из нее «сбежать», что значит: перевести все во «вторую копию» (наподобие того, как оно было изначально переведено в «первую»). «Вторая копия» означает, в свою очередь, отделение от Большого Круга в смысле целостности. Таковая целостность возможна, если все наши четыре позиции будут освещенными – если мы сами станем источником света, а не пассивным отражателем внешнего света.

Тот факт, что у нас помимо «первой копии» есть еще нечто, позволяет поднимать вопрос об этом «нечто». Все природное вообще не вопрошает, в какой «копии» оно находится. Оно просто принимает то, что есть, как некоторый факт. У Природы нет альтернативы, которую она могла бы противопоставить этой единственной данности, в которой она обретается. Поскольку у человека есть альтернативное событие, он способен задать вопрос, и тем самым указать просвет для движения. Он способен не просто поднять вопрос о «копии», но также и непосредственно «копировать» сущее. Человек – это единственное существо в Природе, способное копировать, порождать копии. Творчество, несомненно, присуще Природе, но только человек в своем акте творчества обращается к копии. Среди всего разнообразия нашего творчества копирование наличного сущего занимает центральное место. Самое древнее искусство, обнаруженное на стенах пещер, изображало мир, и в этом событии есть нечто потрясающее, не вписывающееся в наше представление о неандертальце как дикаре, едва выступающем из общего фона Природы. Творчество Природы тоже способно вызвать восхищение, оно подчас безупречно с точки зрения даже нашей человеческой эстетики, но, тем не менее, у Природы напрочь отсутствует потребность изображать наличное – не просто брать и делать что-то новое, а брать и воссоздавать какой-то зрительный образ. Именно это событие позволяет утверждать философам, что человек это не просто один из видов, а уникальный вид, трансцендентный вид, радикально отличающийся от остальных. Тот факт, что человек переносит образы на бумагу, свидетельствует о том, что у нас есть «вторая копия», – что картинка на сетчатке нашего глаза произведена тем же способом…

Юнг, по стопам которого мы движемся, отличается от фрейдизма в плане своего отношения к «оригиналу». Интуиция подсказывала Юнгу, что в описании психики не стоит делать упор на исследование бессознательного. Действительно, сколько бы психологи ни пытались подкопаться под бессознательное, сколько бы ни изобретали технологий холотропного дыхания, в бессознательное не проникнешь. Это и отличает психоанализ Фрейда от психологии Юнга. Юнг понимал, что мы имеем дело либо с «копией», снятой с «оригинала», либо с отстоящей еще дальше от «оригинала» «копией копии», где, собственно, только и открывается человеческое («гуманистическое») измерение. Здесь, во «второй копии», обретается человечность как парадигма бытия, напрочь отсутствующая в «первой копии» – в мире Природы.

Вся Природа, всякий зверь живет в «первой копии», значительно ближе к «оригиналу»; он наделен функциями Чувства, Эмпирики, Мышления и Сенсорики, которые более уподоблены, больше подражают своим «оригинальным» прототипам. Это суть функции выживания, инстинкты (Хайдеггер назовет такое положение зверя «скудомирием» – зверь практически лишен «мира»). Все люди, попавшие во «вторую копию», это, напротив, Дон Кихоты, для которых мир или их способ жить в мире имеет очень отдаленное отношение к «оригиналу» (это позволит Хайдеггеру утверждать, что человек «мирообразующ»). И наш человеческий Бог, который представлен в деисусном чине на иконостасе, есть Бог нашего «мира», а не Природы. Его дух противоречит Природе «от и до», на все законы Природы отвечая их противоположностью. Мы посадили на трон своего Бога, и мы в идеале хотели бы жить не в Природе и не в мире природного естества, а в «копии копии». Но, к сожалению, как мы увидим в дальнейшем, на той стадии эволюции, где действуют законы Типологии, мы только наполовину, только одной ногой попадаем во «вторую копию», тогда как другая нога прочно увязает в природности «первой копии». Человек, как мы покажем, есть событие наполовину рожденное. Поэтому и Бог, сидящий в деисусном чине, не правит нашим миром полновластно, – наравне с ним правит еще кто-то, кого мы условно называем Природой. В силу такого двое-царствия мы не можем полностью оставаться в Малом Круге, а значит и не можем достичь бессмертия (не эта ли «раздвоенность» человека, его двойственное положение, промежуточный между «личинкой» и «бабочкой» статус дает почву для типологического разнообразия, а также для всякого рода мутаций, психических искажений и, как следствие, аналитической терапии – психоанализа?!).

До XX века эта раздвоенность человеческого существа понималась очень наивно, как сумма или синтез двух начал – животного и разумного, что отразилось в определении человека как animal rationale. В XX веке каждая значительная школа внесла свою лепту в новое описание человека – экзистенциальная философия со своей стороны, юнгианство – со своей. Юнг, однако, по какому-то странному недоразумению выбрал для описания психологических типов крайне неудачные термины, сразу вводящие в заблуждение, и отдал очень много сил их «внедрению» и описанию – интровертность и экстравертность (неудачны не столько сами термины, сколько их интерпретация). Под экстравертной установкой Юнг понимал активное влечение, позитивное отношение или ярко выраженный интерес к внешним объектам, под интровертной – замкнутость субъекта на себе, уход вовнутрь, постоянную углубленность в себя. Таким образом, можно заметить, насколько Юнг опирался на субъект-объектную парадигму, на освоенное им кантианство, в то время, как Европа уже заступила в эпоху феноменологии и экзистенциальной философии. Параметр экстравертности-интровертности, в силу преемственности, перешел и в соционику, которая тоже прошла мимо философских открытий XX века.

Дополнение. Мы неоднократно указывали на тот факт, что Малый Круг связан каким-то образом с миром человека, что он имеет статус над-природного события. Можно поставить вопрос: является ли Малый Круг исключительно человеческой привилегией? Имеется ли, например, у обезьяны свой «Малый Круг»? Этот вопрос, по сути, мог бы звучать и так: есть ли на Земле еще кто-то, помимо человека, кто может открывать «копии», создавать «копии копий» и, обладая двойственным статусом, жить в нескольких «копиях» одновременно? Мы вовсе не собираемся устраивать здесь экскурс в мир фауны и тратить время на чисто риторическое вопрошание – напротив, мы надеемся, что, отвечая на этот вопрос, мы сумеем лучше понять и раскрыть сущность человека.

Как известно, экзистенциальная философия выносит человека за скобки, пытаясь дать такое определение человеческой сущности, которое было бы трансцендентно всему природному. И наш Малый Круг есть своего рода интерпретация человека, которая опирается на точку зрения экзистенциальной философии. Человек, как существо, не есть одна из тварей животного мира, чем-то выдающаяся, какой-то чертой отличающаяся от всех других тварей. Человек по своей сути имеет статус уникального события в мире Природы, и для этого утверждения есть одно значительное основание. Оно состоит в том, что мы, говорящие это, излагающие такие мысли, показывающие себя таким образом и есть люди, поскольку уже само говорение, сама способность говорить находится в зоне человеческого. Именно тот факт, что субъект, размышляющий о своей и чужой природе, есть человек, делает его трансцендентным животному миру. Мы разлучились с Природой навсегда, поскольку мы не в состоянии переживать мир с ее позиции. Мы способны только переживать Природу с позиции человека, и в этом отношении мы необратимо трансцендентны Природе. Мыши, собаки, птицы, микробы трансцендентны человеческому потому, что человек на них взирает и на своем человеческом языке их называет.

Но именно потому, что мы навсегда разлучились с Природой, мы не можем достоверно сказать, открывают ли какие-то живые существа свой «Малый Круг» или нет. Дальше, за этим вопросом, начинается фантастика. Например, можно предположить, что животные попадают на какие-то свои «Малые Круги», формируя свою мышиную, обезьянью или кошачью реальность Малого Круга. И против этого не может быть ни одного опровержения. Можно предположить, например, что, любое существо, у которого вследствие восприятия формируется мир как внешний объект, в принципе может завернуть на Малый Круг.

Другое дело, что человек, как существо эволютивно открытое, проходит эволюцию дальше, чем животное. Сначала человек проходит пятую ступень эволюции, причем проходит неосознанно, на территории закрытого. Он учится стоять, перемещаться, ориентироваться, сам не понимая, как он это делает. Ведь мы ставим ногу, дышим, двигаем рукой на закрытой территории бытия. С одной стороны, мы имеем эволютивное приобретение на пятой ступени эволюции (т. н. «лидер», который нас ведет), но, с другой стороны, оно закрыто для нас, – то есть, нам не понятно, как это происходит (поскольку действуем не мы сами, но наш «лидер»). Человек пятой ступени эволюции действует в мире точно так же, как действует мышь. И, вместе с тем, любая «пятерка», прошедшая точку развилки, уже потенциально «запустила» свой Малый Круг (хоть она и не ведает об этом).

Далее, шестая ступень эволюции есть первая ступень, которая лежит уже в пределах Малого Круга. Эволюционируя до «шестерки», мы можем попасть в Малый Круг уже сознательно. На шестой ступени, за счет ее эволютивных приобретений, человек еще больше отделяется от Природы. Этим эволютивным приобретением является, по сути, способность наблюдать или рефлексировать себя, оппозиционировать своей природе. Соответствующее событие мы связываем с появлением в нашей психике «свидетеля» или «контр-лидера», и это уже очень сильно отличает человека от большинства животных. Далее, на седьмой ступени, осваивая Мышление, мы попадаем в заранее подготовленный Малый Круг (причем, следует отметить, что на первом витке эволюции мы все проходили через Мышление «по родовым путям», то есть более ни менее одинаково – нас всех «толкала» одна и та же Природа; второй раз мы проходим через Мышление уже самостоятельно, осознанно, следовательно – каждый по-своему, но при этом есть нечто общее для всех этих наших эволюционных путей, и это общее суть Язык, Язык как таковой, где под этим словом нужно понимать не только лингвистику – Язык это «язык выражения» вообще, и свой Язык существует у каждой функции, хоть само понятие Языка относится именно к Мышлению). И только на восьмой ступени эволюция уйдет снова в зону сокрытого, она снова потеряет свою сугубо человеческую модальность.

Если вернуться теперь к изначальному вопросу, на который мы отвечаем, можно сказать, что человек отличается от обезьяны прежде всего седьмой эволютивной ступенью. Эта промежуточная ступень характерна именно человеческим фактором, причастностью к человеческой территории бытия. Через седьмую ступень нужно пройти, чтобы двигаться дальше, но сначала ее нужно достичь, на нее нужно вступить, и на это оказываются способны далеко не все люди, не говоря уже о животных! На седьмой ступени Мышление открывает свой «мир», и это событие непосредственно влияет на восприятие. Следовательно, обезьяна и человек отличаются именно тем, что они видят разные вещи, воспринимают мир по-разному, тогда как до седьмой ступени эволюции они видят мир практически одинаково, поскольку их восприятие имеет одинаковую природу, оно сформировано той же самой Матерью-Природой при рождении на четвертой ступени эволюции. Итак, Малый Круг не является привилегией человеческого вида, но, пройденный вторично по эволютивной вертикали, пройденный сознательно, по собственной инициативе, он становится прибежищем и определением «человечности человека» как таковой.

Из вышеизложенного вытекает также и ответ на вопрос, который мы не ставили непосредственно в этой главе, но о котором упоминалось во вступительных главах. На основании данного материала мы могли бы понять, в чем состоит проблема типирования людей, находящихся на шестой ступени эволюции. На шестеричной стадии эволюции мы осваиваем Психику и, таким образом, осознаем нашу функцию Чувства. Чувство вступает в стадию зрелости, если так можно выразиться, и становится четко выраженным, тогда как Мышление еще ожидает своей очереди – седьмой ступени. На месте Мышления на шестой ступени мы находим набор социальных стандартов (равно, как и на пятой эволютивной ступени психические стандарты исчерпывали функцию Психики), и это так даже в случае какого-нибудь «шестеричного» писателя или поэта, занимающегося непосредственно языком. Тем самым, у людей на шестой ступени не достает «зрелости» Мышления, чтобы весь комплект четырех функций обрел ярко выраженную типологическую конфигурацию.

Заметим в завершении, что формат данной книги не позволяет нам углубляться в тему эволюции. Мы приводим лишь те факты, излагаем лишь те фрагменты из теории эволюции, которые необходимы для построения Типологии. Вся теория эволюции целиком, как самостоятельный предмет, требует для своего раскрытия отдельной книги.

Восемь функций

Описывая бытие-в-мире, мы ввели изначально четыре функции Малого Круга, обозначив их как открытую территорию человеческого или «мир». Мы назвали Малый Круг «второй копией». Отразив его «вспять», мы «нащупали» в темноте Большого Круга четыре закрытых события, обуславливающих нашу «природность» и служащих прототипами функций Малого Круга. Мы назвали, вслед за Хайдеггером, территорию бытия, соответствующую закрытым событиям, «землей». Вглядываясь «назад» из нашего «человеческого мира», мы обнаружили предшествующую нам «первую копию», снятую с некоторого абсолютно сокрытого «источника» – «оригинала», который мы никогда не можем обнаружить и который поэтому предлагаем называть самим-по-себе Бытием.

Таким образом, мы пришли от четырех функций к системе восьми функций, половина из которых является открытыми, а вторая половина – закрытыми. Мы будем называть эти две группы функций белыми и черными, по аналогии с соционической терминологией. После того, как была обрисована общая картина, после «теоретических» ответвлений мы готовы теперь приступить непосредственно к прояснению и конкретному описанию наших функций, следуя по направлению «от общего к частному» или «от универсального к индивидуальному». Но прежде чем углубиться в каждую функцию в отдельности, укажем еще несколько возможных интерпретаций открытости и закрытости, апеллируя к различным областям знаний и заимствованным из жизни аналогиям. Данные аналогии и сопутствующие им термины не являются с нашей точки зрения абсолютно точными, это скорее метафоры, которые помогают раскрыть тему из имеющегося у нас «житейского опыта».

В первую очередь, следует упомянуть, что открытое и закрытое отсылает нас к индийскому понятию чакры. То, что подразумевается под открытой и закрытой чакрой похоже на то, что стоит за нашим описанием открытых и закрытых функций. Семь чакр, как известно, есть у каждого человека – через них человек осуществляет свою жизнедеятельность, – но йоги целенаправленно практикуют открывание чакр. Открывая чакры и, тем самым, эволюционируя, они получают доступ в какие-то новые реальности. Открывая, скажем, первую чакру, мы не начинаем лучше разбираться в мире. Не правильно представлять себе, что какой-то туман над миром вдруг рассеивается, и мы видим ясную картину мира. Чакры – как двери, они впускают в другой мир. И чем выше открытая чакра, тем более трансцендентен этот «другой мир» нашему обычному миру.

Открытые функции можно назвать также версиями. Версия – это наше мнение по поводу чего-то. Если это мнение становится основополагающим, и мы уже относимся к миру сквозь призму своего мнения, опираясь на свою версию, то это событие можно поименовать интро-версией, т. е. дословно нашим внутренним, собственным мнением, своей версией. Само слово версия происходит от латинского versio, что, в свою очередь, означает: произвольное видоизменение, поворот, отворачивание в другую сторону, отпадение, отступничество. Если, таким образом, термин интроверсия интерпретировать не психологически, подобно Юнгу, не как замкнутость субъекта на себе, уход вовнутрь (от объектов внешнего мира), но интерпретировать буквально, исходя из самого слова, то интроверсия будет нам указывать на некоторое отпадение (от Природы), на тот самый «поворот вовнутрь», который мы совершаем на развилке Большого и Малого Круга.

Все обстоит, однако, не так просто, как может показаться. Речь идет не о том, чтобы взять, например, Мышление и произвольно его видоизменить, начав что-то там себе выдумывать. Не достаточно сойти с ума, чтобы открыть Мышление. Хотя, с другой стороны, открывание Мышления похоже на религиозный переворот, который, в свою очередь, выглядит, как своего рода «безумие», о котором ап. Павел говорил: «разум мира сего – безумие перед Господом». Открытое Мышление кажется безумным, от него попахивает «клиникой», оно есть безумие перед лицом «разума мира сего» (здравого смысла) – Открытое Мышление действительно несет следы неадекватности, поскольку суть открывания лежит в том, что на какое-то фактическое событие мы накладываем свою версию и опираемся на нее, как на основополагающую. Это не есть какое-то лицемерное притворство или некоторый игровой момент выбора между разными версиями, нет. Открывая функцию, мы необратимо принимаем ее версию и уже не замечаем, что это суть версия. Мы навсегда погружаемся в эту версию, словно входим в другое пространство, откуда уже никогда не возвращаются. Открывание функции – это духовный акт, когда прежнее изменяется до неузнаваемости. Это, однако, не есть лишь изменение образа действий, не просто принятие желаемого за действительное. Нельзя, как отец Сергий у Толстого, так просто уйти от Природы, своим волевым решением взять и измениться. Сколько пальцы себе ни руби, а этот мир и эта природа и этот «разум мира сего» неотступно пребудут с нами…

Закрытые или «природные» функции можно условно назвать инстинктами. Слово «инстинкт» здесь не может быть закреплено, как безупречная упаковка для черных функций вообще. Оно лишь указывает на одно из возможных значений из того веера значений, которые несет в себе понятие закрытой функции. В таком же ключе можно говорить о корысти и бескорыстии черных и белых функций соответственно. Все функции Малого Круга «невыгодны» и «бескорыстны», тогда как их закрытые версии имеют привкус корысти или выгоды. Когда человек попадает во «вторую копию», корысть уступает место бескорыстию. Выставляя альтернативные Природе ценности, Малый Круг впускает нас в зону «бесполезного». Бесполезного в том смысле, в каком первые христиане говорили: «верую, ибо абсурдно». Именно в этой бесполезности абсурдной веры состоит истинный религиозный акт, потому что если мы молимся и просим у Всемогущего каких-то благ – здоровья, урожая, помощи и заступничества в какой-то рискованной сделке – это уже не религиозное событие, это в лучшем случае магия. В основе такого поступка находится корысть.

Все черные функции прагматичны и эффективны. Они служат для ориентации в этом мире, в этом коридоре реальности, где мы все встречаемся. А ориентация, в свою очередь, требуется нам для выживания. Поэтому можно сказать, что черные функции служат выживанию, они общие у человека с Природой. С точки зрения закрытых функций человек – это представитель Природы. Белые функции принадлежат исключительно человеческому, антропоморфному слою бытия. Можно условно назвать их «духовными событиями».

Животные, имея только закрытые функции, могут принести себя в жертву, могут пойти на смерть, защищая своих детенышей, могут вступить в неравную схватку, но они совершают всегда усилия во имя выживания и во имя великой природной корысти. Это может быть семейная корысть, этническая корысть, личная корысть… Если мы отдаем жизнь за семью, за Родину, за царя – это все корысть. В Природе есть видовой инстинкт, когда живое существо отдает жизнь во имя вида, есть родовые инстинкты – это все суть инстинкты, содержащие корысть. Эта корысть не несет какого-то негативного оттенка, какой-то психологической окраски – Природа через свои черные функции с их корыстью учит нас жить здесь, на земле. Она предоставляет в наше распоряжение две закрытые рациональные функции, благодаря которым мы реагируем и прокладываем путь в будущее, – метод двигаться в мире и диагностика мира, чтобы понимать, что нам подходит, а что нет, что опасно, а что безопасно, – и две закрытые иррациональные функции, которые нам дают мир и себя.

Открытые функции – мотивационные, они мотивируют и дают, условно говоря, «высший смысл» жизни. Человек – такое существо, что, каким бы он ни был последним негодяем, как бы он ни был погружен в действительность ради корысти и наживы, в нем уже есть источник над-природного, в натяжение которого он незримо вовлечен. Каждый человек имеет свой шанс, свою трансцендентную Природе мотивацию, отсюда – божественная вера в каждого человека. Европейская философия не занималась бы со времен Платона метафизикой, если бы у человека не было никакого доступа к над-природной реальности, если бы «вторая копия» была фикцией, и если бы не было возможности открывать нечто иное, чем Природа как таковая.

I. Эмпирика

Прояснив общий характер открытых и закрытых функций, мы должны попытаться теперь сделать первый набросок каждой из четырех функций, что она из себя представляет в открытой и закрытой версиях. Начнем с Эмпирики, как самой «древней» функции – первичной по эволютивному признаку. Что такое Белая Эмпирика и Черная Эмпирика? Сначала вспомним, что такое Эмпирика вообще – это то, что дает нам доступ к не-сенсорному, невидимому миру. Это переживание блага или не-блага, внутреннего комфорта или дискомфорта. Следовательно, чтобы вывести две версии Эмпирики, нужно осознать, что понятие блага, присущее первой версии, должно принципиально отличаться от понятия блага, присущего второй. Одно благо, если так можно выразиться, имеет оттенок корысти, тогда как другое – бескорыстия. Можно было бы подумать, что Черная Эмпирика озабочена сугубо личным благом, тогда как Белая Эмпирика имеет отношение к общественному благу, но это было бы очень грубо и не точно.

С чем имеет дело Эмпирика как инстинкт, как своего рода «восприятие» растения? Эмпирика имеет дело с неизвестным, с тем, что происходит «за стеной». Когда мы хотим понять, что находится за стеной, мы совершаем интуитивное усилие, заставляя Эмпирику работать. Это еще называют экстрасенсорикой, хотя тут нет никакого «экстра», ничего свыше Сенсорики, тут скорее «недо»-Сенсорика. Какая это будет Эмпирика? Белая? Черная? Мы садимся за столик в кафе и чувствуем непонятный дискомфорт, тревогу – что-то нам подсказывает, что здесь сидеть не стоит. Понятно, что если это не «объективный» фактор угрозы и не запах сгоревшей рыбы, идущий из кухни, а «субъективный» фактор, мы имеем дело с Эмпирикой. Какая это будет Эмпирика? Разумеется, Черная. Черная Эмпирика имеет дело с миром невидимым, который можно потенциально «проверить» или «прощупать», если вывести его на Сенсорику. Фактически, мы интуитивно прощупываем нечто наличное (через переживание, например, страха и т. п.): можно зайти за стенку и увидеть, что там. Черная Эмпирика заботится о нашем «Я», состоянии внутреннего комфорта или дискомфорта, пред-усмотрительно подсказывая, за какой столик лучше сесть.

Задача Черной Эмпирики – осознавать «Я» отличным от всего другого (и оберегать это «Я» от опасности нивелирования). Можно сказать, что эта задача сродни целям Типологии. С этого различения начинается забота о «Я», и это различение есть корень существования нашего «Я», что значит: корень нашего бытия как чего-то индивидуального. И хотя наше «Я» есть самое сокрытое и абстрактное событие, Эмпирика – самое реальное событие нашей жизни. До последнего момента жизни, до самого расстрела человек может сохранять чувство долга, высокие принципы, убеждения, но в последний момент, когда в лицо уже дышит близкая смерть, вступает в действие инстинкт самосохранения — Черная Эмпирика, которая начинает спасать это конкретное «Я», – не мир, не пролетариат, не Родину, а именно вот это самое «Я», которому грозит расстрел. Человек вдруг перестает помнить, что он – коммунист, фашист, красный или белый и начинает понимать, что сейчас нужно спасать себя в первую очередь. Те, кто не понимает этого, кто не озабочен спасением, это люди с Белой Эмпирикой.

Способность «Я» выживать на каком-то интуитивном уровне – выбирать место, где безопаснее сесть, предчувствовать опасность – это и есть Черная Эмпирика. Белая Эмпирика, попросту говоря, это самопотерянность. Это «беспутность» в том смысле, что нет той сердцевины «Я», о которой нужно постоянно заботиться. Человек с Белой Эмпирикой все время находится где-то за собственными пределами, его никогда нет на том месте, куда внезапно падает люстра. Что представляет из себя та сердцевина «Я», с которой связано определение Эмпирики? В случае Черной Эмпирики можно говорить о сгущении и ограничении, о границах, обозначающих «Я» и закупоривающих «Я». «Я» может отождествляться с идеологией коммунизма, заявляя: «Я – коммунист», границы «Я» могут быть распростертыми до общих границ Родины, но это все суть происки других функций, тогда как Черная Эмпирика всегда помнит и знает, где заканчивается наше «настоящее Я» (существующее всегда в единственном числе), и где начинается Родина с другими «Я»… Задача Черной Эмпирики – выявление и хранение собственных границ, замкнутость. Пафос Белой Эмпирики – наоборот, слияние, самоотречение, растворение, выход за собственные пределы, выплескивание себя наружу, эйфория (словом, все, где «Я» понимается «негативно», через собственное отсутствие).

Поскольку мы говорим об Эмпирике, а это, как заметил Фрейд, территория, обусловленная сексуальностью, мы можем осознать Черную и Белую Эмпирику через природу основополагающего сексуального события – оргазма. В оргазме одновременно присутствуют два феномена – спазмы и резонанса (сжатия и расширения). В момент оргазма мы теряем себя – а если не происходит потери, то не будет и захлестывающей волны оргиастического восторга – и, в то же время, присваиваем удовольствие себе. Черная Эмпирика несет в себе принцип спазмы, это удержание «Я» посредством спазмы – стягивание себя, сжатие вовнутрь, поддержание пограничного напряжения. Белая Эмпирика основана на принципе резонансного объединения, она освоила ту силу восторга и вдохновения, которая, используя энергию спазмы, катапультирует нас наружу, «вовне себя».

Любой человек, по-настоящему вовлеченный в творческий акт, самозабвенно отдает себя, теряет себя в этом акте, он бескорыстно растрачивает свою природно-жизненную энергию в каких-то над-природных, бессмысленных с точки зрения Природы целях – сублимирует, как сказал бы Фрейд. Если творчеством занимается Черная Эмпирика, если Черная Эмпирика контролирует творческий акт, то энергия никогда не сможет свободно выплеснуться наружу, и в таком творческом акте всегда будет прочитываться корысть. Это нужно понимать буквально, потому что, глядя на картину художника, можно увидеть, Черной или Белой Эмпирикой наделен автор, выражена ли через эту картину энергия спазмы или энергия резонанса. Белая Эмпирика позволяет вложить свою жизнь в другое существо (или другое вещество), находящееся за пределами «Я», положить руку на другого человека и перелить в него свою энергию, наполнить своей энергией все пространство вокруг. Человек с Черной Эмпирикой никогда не отдаст свою энергию просто так, он всегда «сторожит» свою энергию, «присматривает» за ней, накапливает. Его показатель уровня блага следит за тем, чтобы энергия «Я» накапливалась.

Поэтому, чтобы пережить на сцене настоящий творческий акт, чтобы сыграть джазовую импровизацию, как играл Чарли Паркер, чтобы сыграть роль Гамлета, как играл Владимир Высоцкий, необходимо открыть свою Эмпирику, а это значит: сознательно умирать на сцене, отдавая себя, беспощадно расходуя себя с такой интенсивностью, чтобы за несколько часов пространство вокруг преобразилось. Когда же на сцену выходит человек с Черной Эмпирикой, он просто «пилит гайку», – он может пилить ее на скрипке, на канате, на киноленте, может очень технично и качественно пилить, но перед нами в сущности предстает акт распилки, задекорированный под сонату Вивальди, перед нами выступает спазма, спазмирующая «Я» артиста, и потребуется объяснить себе после концерта, зачем мы тащились через весь город в филармонию, когда можно было послушать диск, не выходя из дома.

Фрейд очень точно заметил, что Чувство и Эмпирика – это эротическо-сексуальный модуль психики, это мощнейший и в сущности главный портал энергии, и принцип управления энергией, согласно которому функционирует Эмпирика, – самосохранение или самоотречение — определяет открытый или закрытый характер Эмпирики. Обладатели Черной Эмпирики стараются накапливать энергию, и все, что они делают – занимаются йогой или играют на скрипке – используется для явного или скрытого накопления. Обладатели Белой Эмпирики отдают энергию непонятно куда, черпая из достаточно глубокого источника сексуальности. Если они практикуют, скажем, йогу, то не ради накопления, но чтобы пропускать энергию сквозь себя, поднимать и раскупоривать свою сексуальную энергию.

Отделив Белую Эмпирику от Черной, мы определили две основополагающие сексуальные конфигурации, два типа сексуальности. Это пока что два очень обобщенных типа, столь же общих, как, например, мужчины и женщины. Чем дальше мы будем углубляться в предмет Типологии, тем больше различительных аспектов мы будем находить, и тем детальнее будут вырисовываться наши психологические типы. Но, следует помнить, что все это дальнейшее устроение, усовершенствование и усложнение зиждется на самой примитивной и архаичной функции Эмпирики – на феноменах ограничения и объединения, спазмы и резонанса. В дальнейшем будет показано, что вообще вся конфигурация психики, весь психотип полностью детерминируется двумя функциями, одной Иррациональной и одной Рациональной. Поэтому можно сказать, что сексуальная конфигурация, то есть «окраска» Чувства и Эмпирики (черная или белая) тождественна психотипу. Однако, прежде чем рассмотреть Чувство, мы обсудим вторую иррациональную функцию – Сенсорику.

II. Сенсорика

Сенсорика – следующее за Эмпирикой эволютивное приобретение, выраженное в появлении экрана восприятия. То, что мы видим на экране, рождено или обусловлено одновременно двумя событиями: объемами и свойствами. Объемы – это след или отпечаток на Сенсорике закрытого для нас субстанционального носителя – вещества, это наш способ видеть вещество, тогда как свойства, всегда паразитирующие на субстанции, есть вне-природная или за-природная абстракция. Набрасывание свойств на мир – чисто человеческий произвол, дозволенный на «открытой» территории «второй копии».

Мы воспринимаем хрустальность или прозрачность вазы, абстрагируя (освобождая) свойство от вещества, и даже переносим свойства с одного предмета на другой, наделяя их свободой и самостоятельностью, хотя никакой прозрачности самой по себе, без стекла, не существует, как не существует запаха духов без самой жидкости или запаха тюльпана без плоти цветка. Какая бы ни была Сенсорика, невозможно увидеть чистую прозрачность – мы всегда видим прозрачность в стекле, в крыльях стрекозы или в другом носителе. Иными словами, чтобы увидеть нечто на «мониторе», где-то должен быть «компьютер», как собственно носитель, несущий и предоставляющий это «монитору»: «мир» свойств раскрывается из материи, из «земли». Сенсорика набрасывает свойства, раскрашивает «копию», и, вместе с тем, ее закрытая версия поставляет миру объем. Объем как таковой и есть наш способ видеть – выводить на Сенсорику – закрытую жизнь вещества (причем, способ видеть свойства, «раскрашивать» у каждой организации может быть свой, тогда как в мире объемов мы все имеем некоторую общую конвенцию).

Сенсорика растягивает экран восприятия, который несет в себе фактор пространственности изначального пространства уже скорее как память. Экран разворачивается, подобно плоскому свитку с начертанными на нем символами. Для Белой Сенсорики символы на экране могут представляться, как божественные логосы или как полотна Кандинского – они проступают, словно звучания каких-то событий, редуцированных до свойств. Но из темноты «земли» на экран также попадает в виде пространственной объемности и протяженности недоступное нам вещество. Это оно изначально создало экран, чтобы проецировать себя в виде «надутого» перед нами, экстериоризированного «внешнего мира». Таким образом, через присущее ему «надувание» и «надувательство», вещество «разбрасывает» себя расстоянием и плотностью выдвинутого вперед пространства. И восприятие такого «массивного», заполненного материей пространства есть сущность Черной Сенсорики.

Еще Платон понял, что свойства нетленны. Нежность, яркость, соленость, человечность, прозрачность, желтизна бессмертны, поскольку тут нечему умирать – нет субстанционального носителя. Нечего положить в гроб и закопать. Смертно только то, что воплощено в материи – оно подвержено гниению и распаду. Лиру можно разбить, разнести в щепки, но строй лиры при этом не уничтожается, – говорит Платон. Поэтому, если свойство оторвать от материи, как белизну от ткани, оно обретает бытие в вечности. Это осознание дало Платону право открыть в европейской философии такое направление, как идеализм. Идеализм основан на возможности самостоятельного бытия свойств, на возможности свойств обходиться без материальности носителя. Свойства, выпущенные на свободу, становятся эйдосами или идеями, которым Платон, в силу их бессмертия и постоянства, дает статус истинности, первичности, статус божественности. И Платону даже теперь, в нашу пост-ницшеанскую эпоху, нельзя отказать в своей правоте, поскольку вещество тоже не может существовать само по себе, без свойств. Если убрать прозрачность из стекла, от стекла ничего не останется – мы упремся в пустоту пространства как априорной категории Канта. Каждый из нас может проделать этот опыт и убедиться, что мир превращается в плоские пятна на сетчатке глаза, подобные тем, что рисовали Кандинский и Матисс, когда мы, нивелируя иллюзию объемности, отделяем свойства от вещества.

Таким образом, Сенсорика имеет прямое отношение к двум фундаментальным парадигмам бытия, называемым идеализм и материализм. Когда Тарковский или Джармуш хотят выявить саму ткань мира, они снимают кино на черно-белую пленку, хотя цветная сколько угодно имеется в наличии. Реставраторы хранят в музейных архивах черно-белые снимки картин и фресок наряду с цветными, и это оттого, что бесцветный снимок выявляет нечто такое, что не выявляет цветной. Цвет, наброшенный сверху, покрывая сущее, скрывает его изначальную природу, скрывает плоть как таковую. Это точка зрения той категории людей, которых можно назвать материалистами. Сам материализм, как философия, мировоззрение, направление искусства, фактически порожден Черной Сенсорикой, т. е. людьми, для которых свойства вторичны по отношению к изначальной вещественности мира.