Kitobni o'qish: «Интернированные китайцы в Сибири (1930-е годы)»

Введение

Современные отношения между народами опираются на исторический опыт. Российско-китайское взаимодействие, предопределявшееся географической близостью двух стран и насчитывающее около четырех веков, многогранно и многоаспектно. Наиболее динамично взаимоотношения России и Китая развивались в течение ХХ века: эйфория от революционного потенциала Китая сменялась вооруженным противостоянием двух государств и разрывом дипломатических отношений, помощь в отражении японской агрессии и «дружба навек» – обвинениями друг друга в ревизионизме, великодержавном шовинизме и измене делу коммунизма. После достаточно продолжительного периода охлаждения 1960–1980-х годов отношения между странами, очищенные от идеологических наслоений¹, восстановлены в полном объеме: развиваются межправительственные связи, экономические и культурные контакты, решены многие спорные вопросы. Сейчас партнерство с Китаем входит в систему жизненно важных интересов России. Но, несмотря на смены исторических эпох и изменение градуса отношений, одним из важнейших направлений взаимодействия между двумя странами, а также неотъемлемой частью истории России является китайская миграция.

В ХХ веке массовые китайские иммиграции носили в основном торгово-экономический и трудовой характер и отличались, как правило, добровольным перемещением лиц на территорию России (СССР). Однако помимо «добровольных мигрантов» в разные периоды времени в России находились иностранные граждане, оказавшиеся в чужой для них стране не по своей воле – беженцы, военнопленные. В 1930-е годы китайская диаспора СССР значительно пополнилась за счет достаточно специфической категории иностранцев – интернированных солдат и партизан, отступивших на территорию Советского Союза под давлением японских вооруженных сил, оккупировавших Маньчжурию. В СССР в общей сложности оказалось несколько десятков тысяч китайцев.

До настоящего времени история их интернирования² не была предметом комплексного исследования, и одна из основных причин этого – недоступность архивных фондов. Современные условия, связанные с либерализацией общественной жизни, позволяют исследователям изучать те страницы прошлого, которые еще не получили достаточного освещения. Восстановление исторической картины и научная разработка проблемы интернированных иностранцев позволяют существенно дополнить и по-новому взглянуть на общую историю российско-китайских отношений в 1930-е годы, глубже исследовать весь комплекс проблем, касающихся пребывания китайских граждан на территории России (СССР). Ликвидация «белых пятен» в истории межгосударственных отношений, безусловно, может способствовать формированию устойчивого сотрудничества России с таким важным для нее стратегическим партнером, как КНР.

Данная работа посвящена изучению истории интернированных китайцев в Сибири. Этот регион в 1930-е годы по решению советского правительства оказался территорией размещения китайских вооруженных формирований (регулярных войск, партизанских отрядов), вышедших на территорию СССР в поисках спасения от окончательного разгрома японскими войсками, оккупировавшими Маньчжурию. Часть из них находилась в Советском Союзе сравнительно небольшой период времени, часть, размещенная для работы на угольных копях Кузбасса и Хакасии, лесоразработках Нарыма, осталась в СССР на долгие годы, а то и навсегда.

Таким образом, объектом предлагаемого исследования является политика Советского государства в отношении иностранных граждан, интернированных в СССР в 1930-е годы, а предметом – правовое положение и состав интернированных китайцев, размещенных в Сибири, условия их жизни и организация труда во время пребывания в Советском Союзе, репатриация иностранцев на родину и судьба интернированных, оставшихся в СССР.

Территориальные рамки исследования обозначены как Сибирь, под которой понимаются историко-географические области Западной и Восточной Сибири. Поскольку в течение ХХ века административное деление Сибири неоднократно менялось, необходимо представить более уточненные комментарии относительно территориальных рамок в соответствии с исследуемым периодом. Работа охватывает Западно-Сибирский край с центром в Новосибирске (современные территории Кемеровской, Новосибирской, Томской областей, Красноярского края (частично), Республики Хакасии) и Восточно-Сибирский край с центром в Иркутске (современные Иркутская область, Забайкальский, Красноярский (частично) края). В декабре 1934 года из Западно-Сибирского и Восточно-Сибирского краев были выделены районы (в том числе полностью Хакасская автономная область), вошедшие во вновь образованный Красноярский край. Западно-Сибирский край просуществовал до 28 сентября 1937 года, когда, в свою очередь, был поделён на Новосибирскую область с центром в Новосибирске и Алтайский край с центром в Барнауле. Восточно-Сибирский край в 1936 году был разделён на Восточно-Сибирскую область и Бурят-Монгольскую АССР.

Хронологические рамки исследования охватывают период с 1932 по 1938 годы. Интернированные китайцы как явление напрямую связаны с оккупацией Японией территории Маньчжурии, начавшейся в сентябре 1931 года. Первые документально подтвержденные сведения об интернированных, размещенных на территории Сибири, относятся к 1932 году. Именно этот год служит нижней временной границей исследования. Другая крайняя дата – 1938 год. Политические репрессии в Советском Союзе, пик которых пришелся на 1937– 1938 годы, захватили многие этнические группы населения страны. Не миновали они и китайцев, в том числе интернированных. Для большинства из них 1938 год стал последним годом жизни. Осужденные к различным срокам наказания, но оставшиеся в живых, они были разбросаны по различным учреждениям уголовно-исправительной системы, что фактически привело к распаду этой специфической группы мигрантов.

История интернированных китайцев³ никогда не была предметом обобщающего исследования ни в отечественной, ни в мировой историографии. В общей массе работ, посвященных российско-китайским (советско-китайским) отношениям, отдельные аспекты интернирования освещались в минимальной степени, не позволяя составить полноценного представления об объекте. Полностью из поля зрения историков вследствие отсутствия эмпирического материала выпадал период пребывания иностранных граждан на территории СССР. Практически до 2000-х годов упоминания об интернированных присутствовали в литературе только в контексте исследований оккупации Японией Северо-Восточного Китая. Несмотря на то что указанные труды не затрагивают непосредственно интернирования и касаются смежной тематики, они представляют ценность в понимании факторов, оказавших влияние на рассматриваемое явление.

Отечественную историографию по заявленной теме можно разбить на два периода: советский (с разделением на два подпериода) и постсоветский. К первому подпериоду советской историографии с 1932 по 1941 годы относятся работы современников, не только профессиональных историков, но и военных, партийных деятелей, а также непосредственных участников событий. Японская агрессия против Китая в 1931 году, в результате которой была захвачена Маньчжурия, побудила исследователей обратить достаточно пристальное внимание на Дальневосточный регион. Ряд работ был написан и издан буквально по горячим следам – в 1932–1934 годах⁴. Именно в начале 1930-х годов появились первые научные исследования В.Я. Аварина⁵, в последующем ставшего одним из самых авторитетных знатоков по вопросам Дальнего Востока. В его брошюре «Независимая» Манчжурия»⁶, выдержавшей к 1934 году два издания, проанализирована обстановка, в которой готовилась и началась японская агрессия в Китае, а также причины, толкнувшие Японию на оккупацию Маньчжурии, заключавшиеся, по мнению автора, в росте империалистических противоречий и разразившемся экономическом кризисе в капиталистических странах. Одна из глав посвящена рассмотрению национально-освободительного движения против оккупантов и коллаборационистов, его численному и социальному составу. В.Я. Аварин полагает, что «движущей силой, основой национально-освободительной борьбы, непримиримым врагом японских оккупантов являются, естественно, пролетариат и крестьянские бедняцко-середняцкие массы»⁷. Участие в движении сопротивления командиров гоминьдановской армии, впоследствии перешедших китайско-советскую границу и интернированных в СССР, В.Я. Авариным оценивается весьма негативно: «Влекомые собственными материальными интересами и поджигаемые инспирацией других империалистов, некоторые видные милитаристы … не пошли навстречу японским требованиям о безусловной сдаче, а пытались оказать отпор при занятии японцами их районов (Ма, Лиду и др.)»⁸. Их отступление в Советский Союз называется автором не иначе как «бегством».

В аналогичном ключе оценивает борьбу североманьчжурских военачальников против японцев и их отступление в СССР Н. Терентьев⁹: «Война» этих генералов с Японией сразу же выродилась в серию политических маневров, соответствующих обычаям милитаристских войн в Китае, но превращавшихся в гнусный фарс в обстановке борьбы с наступающим японским империализмом в Манчжурии. По существу оказалось, что каждый из этих генералов заинтересован главным образом в том, чтобы продать себя японцам с наибольшей выгодой, и в самом процессе этой «войны» ряды открытых японских ставленников стали быстро пополняться за счет бывших «национальных героев». В высшей степени характерен пример … генерала Ма и генерала Тан Ю-лин. Первый начал с того, что пытался недолгое время оказывать вооруженное сопротивление японцам, затем перешел на сторону манчжурского режима и принял даже ответственный пост в манчжурском правительстве, затем снова изменил этому режиму, возобновил на короткое время борьбу, а впоследствии оказался вместе с генералом Су Бин-венем в группе китайских военных, бежавших на советскую территорию, и в заключение вернулся в Центральный Китай, где и позирует в роли «спасителя отечества»¹⁰.

Агрессивная политика Японии вблизи границ с СССР, создание ею инфраструктуры для укрепления присутствия на оккупированных территориях не могли остаться без внимания профессиональных военных. Сугубо военный взгляд на события в Маньчжурии представлен в книгах С. Тульского и М. Федорова¹¹, Н.С. Бушманова¹². В первой из них антияпонскому сопротивлению посвящена глава «Партизанское движение в Манчжурии».

В работах современников событий, связанных с оккупацией Маньчжурии, действия Японии рассматривались как подготовка плацдарма для нападения на СССР – источник «величайшей опасности» для государства. Значительное внимание в исследованиях уделялось установлению причин и целей интервенции, вопросам сугубо военного характера, таким как военно-техническое состояние вооруженных сил Японии и Маньчжоу-Го, особенности их оперативно-тактических действий, организация и тактика борьбы антияпонских партизанских армий¹³. В оценке движения сопротивления присутствует определенный идеологизированный подход. Наряду с положительными характеристиками массового партизанского движения «маньчжурского крестьянства, рабочего класса и городской мелкой буржуазии» критическому анализу подвергаются действия североманьчжурских генералов, выступивших против агрессора, подчеркивается их «неустойчивость, половинчатость и беспомощность», в негативных тонах оценивается интернирование в СССР. Собственно процесс интернирования и пребывание китайских формирований в СССР в указанных исследованиях не рассматриваются, что вполне объясняется отсутствием эмпирического материала. Однако излагаются сведения о причинах, обусловивших переход китайцев на территорию Советского Союза, дается классификация сил антияпонского сопротивления, характеризуются его руководители, впоследствии оказавшиеся в СССР.

Второй подпериод советской историографии хронологически определяется 1950–1991 годами. С начала 1950-х годов в СССР наблюдается подъем в изучении истории Китая, обусловленный образованием идеологически близкой КНР. Однако в обширной библиографии этого периода лишь косвенным образом затрагиваются проблемы и сюжеты, рассматриваемые в нашей монографии. В общих работах, в исследованиях китаеведов и японоведов, как правило, уделяется внимание «образованию очага войны на Дальнем Востоке» в начале 1930-х годов, «подготовке к захвату японским империализмом Маньчжурии», непосредственно оккупации Японией Северо-Восточного Китая, реакции Лиги Наций на маньчжурские события, национально-освободительной борьбе китайского народа против агрессора¹⁴. История китайцев, интернированных в Советском Союзе, опять же не входит в сферу интересов исследователей. Закрытость архивных данных, а также трагическая судьба в СССР многих из перемещенных лиц фактически предопределяют положение, при котором вопрос об интернированных остается «белым пятном» истории китайцев в России. Однако в отличие от предыдущего периода в исследованиях отсутствуют резкие, негативные оценки гоминьдановских генералов, организаторов сопротивления японским оккупантам. Интернирование рассматривается как способ оказания содействия Советского государства освободительной борьбе китайского народа¹⁵.

В этот же период выходят работы по историографии Китая. В.Н. Никифоров, исследуя становление советского китаеведения в 1917–1949 годах, дает оценку работам ряда авторов, откликнувшихся в 1930-х годах на японскую оккупацию в Маньчжурии, среди которых называет П.А. Мифа, В.Я. Аварина, А.Я. Канторовича (Н.Терентьева), О.С. Тарханова (Ян Чжу-лая)¹⁶. Выступая с партийно-классовых позиций, В.Н. Никифоров полагает: «Издания 1932 г. … не свободны от крайних, даже сектантских настроений, особенно последняя упомянутая брошюра¹⁷, утверждавшая, что «теперь китайская буржуазия на борьбу в рядах антиимпериалистического фронта уже не способна» и что отпор японской агрессии в Китае может быть оказан только советским движением»¹⁸.

Определенный вклад в разработку рассматриваемой темы внесли китайские авторы. Лю Юн-ань предпринимает попытку периодизации антияпонского сопротивления, выделяя в нем четыре этапа¹⁹. Главными силами первого этапа (конец 1931 – январь 1933 года), по мнению автора, «явились патриотически настроенные китайские войска…» под руководством гоминьдановских генералов Ма Чжаншаня, Су Бинвэня, Ли Ду, Дин Чао и др. Характерно, что автор обходит вопрос об интернировании китайских военачальников в Советском Союзе, называя в качестве причины прекращения сопротивления их «отступление … за пределы китайской территории». Пын Мин в «Истории китайско-советской дружбы»²⁰ высоко оценивал позицию Советского Союза по отношению к интернированной армии Су Бинвэня. «Проводя миролюбивую внешнюю политику, – писал он, – советский народ использовал малейшую возможность для оказания помощи китайскому народу. После того как северо-восточные провинции были захвачены империалистической Японией, добровольческая дунбэйская армия перешла границу Советского Союза и нашла поддержку у советского народа»²¹.

В целом лишь только интернированию соединения под командованием генерала Су Бинвэня, самого крупного по численности и вызвавшего масштабные дипломатические последствия (что нашло отражение в документах НКИД), в исследованиях уделяется определенное внимание²². Но, как правило, рассматривается только эпизод перехода армии через китайско-советскую границу и последовавшие в связи с этим активизация и обострение советско-японских отношений.

Итак, в анализируемый период внимание вопросам интернирования китайцев в исследованиях практически не уделялось, и лишь только косвенно эта тема затрагивалась в рамках общих работ по советско-китайской истории 1930-х годов. Вне поля зрения авторов остались такие аспекты, как статус китайцев в России, численность интернированных, анализ их социальных и демографических характеристик, места расселения в СССР, взаимоотношения с местным населением и китайскими диаспорами на территории пребывания. Таким образом, в историографии советского периода история интернированных китайцев не оформилась как предмет отдельного исследования.

Принципиально новый этап в изучении интернированных начался в постсоветское время. Он связан с общим подъемом исследовательского интереса к истории Китая и китайцев в России (СССР), чему способствовал ряд факторов: оживление отношений Российской Федерации и КНР, усиление миграционного потока китайцев в пределы России, открытие доступа к архивным документам о пребывании иностранных граждан в Советском Союзе. В стране выходят первые монографии по общей истории китайцев в России, создается методика ее изучения. По мнению некоторых авторов, с этого времени можно говорить о формировании в исторической науке представления об истории китайцев в России как об отдельном предмете исследования²³.

В этот же период поднимаются вопросы о закономерностях становления и развития китайской этнической группы в России (СССР), способах адаптации китайцев к условиям жизни в чужой стране, об отношении к ним местного населения и др. В 2000-е годы были защищены сразу несколько диссертаций по отдельным вопросам истории китайской миграции в Россию в разные временные периоды²⁴.

Различные аспекты истории советско-китайских отношений, в том числе периода 1930-х годов, рассматривают Н.Е. Аблова, Ю.М. Галенович, З.Д. Каткова, А.Г. Ларин, А.В. Лукин, С.Л. Тихвинский, В.Н. Усов, К.Е. Черевко, Ю.В. Чудодеев²⁵.

Более объективными становятся оценки роли гоминьдановских военачальников в национально-освободительном движении против японских захватчиков. Российские исследователи присоединяются к мнению китайских комментаторов о том, что «героическое сопротивление генерала Ма спасло страну от позора, стимулировало действия китайских добровольцев»²⁶.

В комплексном исследовании истории международных отношений, предпринятом группой авторов во главе с А.Д. Богатуровым²⁷, затрагиваются темы японской оккупации Маньчжурии, сопротивления агрессии, в том числе со стороны китайских военных, интернирования. На основе анализа маньчжурских событий исследователи делают принципиальный вывод о том, что действия Японии «предопределили разрушение Вашингтонского порядка в той мере, в какой Япония, один из его изначальных гарантов, встала на путь его слома»²⁸. Четырехтомник интересен своей компоновкой. Нечетные тома издания посвящены анализу событий мировой политической истории, а четные содержат основные документы и материалы, необходимые для того, чтобы получить более полное представление об описываемых событиях и фактах. Такая ситуация позволяет с формальной точки зрения отнести часть издания к источникам по рассматриваемому периоду.

Открытие архивов, снятие грифов секретности с партийно-советских документов позволили исследователям обратиться непосредственно к истории пребывания в СССР интернированных военнослужащих и партизан, участвовавших в антияпонском сопротивлении в Маньчжурии. Попытка нового подхода в оценке и освещении советской внешней политики 1930-х годов, советско-китайских отношений, в том числе событий, связанных с интернированными китайцами, была предпринята в самом начале исследуемого периода. В.В. Чубаров в статье «Военные конфликты в Китае и позиция СССР (1927–1933 гг.)», опираясь не только на отечественные, но и на зарубежные архивные источники, приводит ряд интересных фактов об интернированных²⁹. В то же время не подтверждается документально его предположение об интенсивной идеологической обработке китайских военнослужащих во время пребывания в СССР, целью которой было распропагандирование войск в своих интересах³⁰. В самой статье имеются противоречия в приводимых данных о численности интернированных китайцев – на странице 115 говорится о 70 тысячах иностранцев, перешедших в СССР, а на странице 123 – о 20 тысячах. Последняя цифра более близка к истине. Нуждается в уточнении его сообщение о том, что правительство Чан Кайши настаивало на скорейшей отправке войск в Синьцзян, а советское правительство преднамеренно затягивало пребывание китайцев в Советском Союзе³¹. Еще в «Документах внешней политики СССР»³² были опубликованы источники, свидетельствующие о том, что официальный Нанкин 8 января 1933 года впервые обратился к советскому правительству с просьбой эвакуировать всех интернированных солдат и офицеров бывшей армии Су Бинвэня в Синьцзян. Принципиальных возражений против такого решения у советского правительства не было. Более того, 13 января заместитель наркома иностранных дел Л.М. Карахан после перехода на территорию СССР войск Ли Ду и Ван Дэлиня обратился с просьбой к китайским официальным лицам ускорить получение ответа от председателя синьцзянского правительства Цзинь Шу-жэня³³ о согласии принять интернированных и переводе необходимых для их перемещения сумм. Карахан выразил при этом «уверенность, что Цзинь должен был бы с радостью принять китайских солдат из армии Су Бин-вэня, ибо они, наверное, лучше, чем его собственная армия, а в настоящее время хорошие солдаты ему больше, чем когда-либо, нужны»³⁴.

Историография по теме исследования представлена в основном работами сибирских историков, что вполне объяснимо: именно в Западно-Сибирском и Восточно-Сибирском краях были размещены интернированные иностранцы, оказавшиеся в СССР в 1930-е годы. Одна из первых публикаций принадлежит С.А. Красильникову, рассмотревшему в рамках исследования советской системы принудительного труда использование интернированных китайцев и корейцев в качестве рабочей силы на угольных копях Хакасии и лесоразработках Нарымского края³⁵. Л.Н. Приль с привлечением ранее не публиковавшихся архивных источников осветила вопросы пребывания в г. Томске соединения генерала Су Бинвэня³⁶. В работе В.А. Бармина в контексте исследования взаимоотношений СССР и Синьцзяна затронуты вопросы репатриации интернированных военнослужащих в Китай и участия их в подавлении повстанческого движения против китайских властей этой провинции³⁷.

Активно и творчески работает в данном направлении В.Г. Дацышен. Отдельная глава посвящена интернированным иностранцам в его монографии «Китайцы в Сибири XVII–XX вв.: проблемы миграции и адаптации» – фактически первом комплексном «региональном» исследовании китайской иммиграции³⁸. Подробно, с введением в научный оборот новых документов, В.Г. Дацышен описал интернирование армии Су Бинвэня, выявил и проанализировал связанные с этим событием вопросы и проблемы истории советско-китайских отношений³⁹. Он же первым из исследователей предпринял попытку восстановления исторической картины пребывания в СССР китайцев, оказавшихся в чужой для них стране не по своей воле – беженцев, интернированных, военнопленных⁴⁰.

Как видно, на современном этапе изучение истории интернированных китайцев находится в начале пути. До настоящего времени комплексной разработки проблемы пребывания указанной категории иностранных граждан в нашей стране не проводилось. Данная работа поможет частично устранить этот пробел.

Целью предлагаемого исследования является изучение истории интернирования китайских войсковых и партизанских соединений, их пребывания в Сибири, репатриации в Китай, судьбы интернированных китайцев в условиях репрессий в СССР в конце 1930-х годов. Такая постановка цели определяет решение следующих конкретных задач:

1. Проанализировать международное законодательство, регулирующее вопросы интернирования.

2. Выявить основные причины и определить хронологию появления интернированных китайцев на территории Сибири.

3. Установить численность и социально-демографические характеристики интернированных китайцев, размещенных в Сибири.

4. Реконструировать на основании источников повседневный быт интернированных китайцев.

5. Определить формы, способы, этапы решения вопроса о репатриации интернированных иностранцев в Китай.

6. Выявить судьбу интернированных лиц, оставшихся в Советском Союзе.

Источниковую базу исследования составили как опубликованные, так и неопубликованные документы, выявленные в 13 федеральных, региональных и ведомственных архивах⁴¹. Использованные в работе источники тематически можно разделить на несколько групп.

К законодательным документам относятся Гаагские конвенции (далее – Конвенции)⁴² – международные нормативные акты, определяющие правовое положение участников вооруженных конфликтов в случае перехода их на территорию нейтрального государства. В эту же группу источников включаются акты уголовного законодательства СССР⁴³. На протяжении всего периода пребывания в Советском Союзе интернированные китайцы являлись объектами правоприменительной практики. Наибольшего масштаба этот процесс достиг в 1937– 1938 годах.

Наиболее обширная группа источников – делопроизводственная документация. В работе использовались как опубликованные, так и неопубликованные документы Советского правительства (директивы, заявления, ноты), переписки руководителей СССР, докладные записки должностных лиц дипломатического и военного ведомств, ОГПУ-НКВД, местных органов государственной и партийной власти по вопросам интернирования китайских военнослужащих, размещения их в Сибири, регулирования жизнедеятельности в местах расселения, репатриации на родину.

Специфика интернированных лиц как объекта международных отношений предопределила, что первыми с ними столкнулись представители дипломатического и военного ведомств Советского Союза. Анализ дипломатических документов и донесений по линии Наркомата обороны, ОГПУ-НКВД, как опубликованных⁴⁴, так и неопубликованных⁴⁵, свидетельствует о том, что переходы китайцев создали существенную проблему для Советского Союза, стали причиной активизации дипломатических отношений в треугольнике СССР – Китай – Япония, обострения обстановки на советско-китайской границе и советскому правительству понадобились значительные усилия для локализации потенциальных негативных последствий. СССР, проводивший модернизацию экономики, всеми силами стремился избежать вовлечения в какие-либо вооруженные конфликты, а интернированные китайцы вполне могли стать поводом для их возникновения в Дальневосточном регионе.

Заявления ТАСС по поводу японской оккупации Северо-Восточного Китая, опубликованные в советских средствах массовой информации, сконцентрированы в изданном впервые сборнике документов по советско-китайским отношениям⁴⁶. Только один документ, но достаточно информативный, так как содержит подробные сведения о численности интернированных лиц, перешедших в СССР в декабре 1932 года, опубликован в сборнике документов по истории пограничных войск СССР⁴⁷.

Опубликованные в начале 2000-х годов документы Коминтерна содержат сведения о состоянии и расстановке сил в антияпонском сопротивлении в Маньчжурии, процессе обсуждения и формирования позиции международной коммунистической организации по отношению к национально-освободительному движению в Китае⁴⁸. Существенным дополнением источниковой базы по исследуемому периоду является издание переписки И.В. Сталина и Л.М. Кагановича, в ходе которой советские руководители обсуждали маньчжурскую проблему, в том числе и вопросы оказания помощи силам антияпонского сопротивления, формировали позицию и модели реагирования на угрозы, возникающие для СССР⁴⁹.

Специфика статуса интернированных иностранцев предопределяла обязательное взаимодействие их с местными органами власти и управления, постоянное внимание к ним со стороны правоохранительных структур. В этой связи основной комплекс материалов, отражающих пребывание интернированных китайцев в СССР, представляет собой делопроизводственную документацию партийно-советских органов и ОГПУ-НКВД. Отличительной особенностью делопроизводства указанных структур была особая секретность, что и стало причиной ограничения доступа к архивным материалам и, как следствие, отсутствия на протяжении длительного времени специальных комплексных работ по истории интернированных иностранцев. Рассекречивание архивных документов позволило привлечь к написанию предлагаемого исследования обширный корпус источников, часть из которых впервые выявлена и введена в научный оборот.

Делопроизводственные документы комитетов ВКП(б) различного уровня (крайкомов, обкомов, райкомов, горкомов), местных органов советской власти, ОГПУ-НКВД позволяют исследовать специфику присутствия интернированных китайцев в Сибири, изучить различные стороны их жизнедеятельности, проанализировать основные направления работы партийно-советских органов по регулированию производственно-бытовых вопросов пребывания иностранцев в Советском Союзе⁵⁰. Необходимо отметить, что ряд документов был исполнен в нескольких экземплярах, часть из которых оставалась в органах, их подготовивших, а часть направлялась в вышестоящие инстанции (райком – крайком – ЦК ВКП(б)). Таким образом, копии одного и того же документа в настоящий момент можно встретить, например, в АОАЧ, ГАНО, РГАСПИ.

Уникальные для анализа данные о численном и возрастном составе интернированных, месте рождения, семейном положении в Китае, уровне грамотности, времени выхода на территорию СССР, принадлежности к тому или иному антияпонскому формированию, чине и должности в армии, месте работы и должности во время пребывания в Советском Союзе содержатся в списках, составленных в процессе подготовки эвакуации китайцев, размещенных в Хакасии. В них представлена информация о различных категориях иностранцев – командирах, рядовых солдатах, членах семей, а также лицах, бежавших с места размещения, осужденных за общеуголовные преступления, отказывающихся возвращаться на родину⁵¹. Необходимо отметить, что практически у всех китайцев отсутствовали документы, удостоверяющие личность. Персональные данные фиксировались со слов самих опрашиваемых, китайские имена при этом воспринимались на слух. Поэтому часто существовало несколько вариантов употребления фамилий иностранцев.

В начале 2000-х годов были изданы материалы Политбюро ВКП(б) с решениями о проведении масштабных карательных акций – так называемых национальных операций. Одно из них, состоявшееся в январе 1938 года, послужило основанием для начала массовых репрессий в отношении китайцев⁵². Материалы Книг памяти репрессированных⁵³, собранные и опубликованные в разных регионах сотрудниками общества «Мемориал», позволили провести статистическую обработку данных по репрессированным иностранцам, однако в связи с отсутствием, как правило, точного указания на принадлежность тех или иных лиц к интернированным для этой работы потребовалось привлечение дополнительных архивных сведений.

Особый интерес для исследования по истории интернированных китайцев представляют материалы уголовных дел, в основном хранящиеся в ведомственных архивах Управлений ФСБ⁵⁴. В Томске и Абакане указанные документы находятся в государственных архивах⁵⁵, но фондодержателями являются УФСБ, и для работы с материалами необходимы соответствующие согласования.

Основной массив следственных материалов относится к 1937– 1938 годам, пику политических репрессий в Советском Союзе, однако имеются дела 1934–1935 годов. Все их можно разделить на две группы: о преступлениях общеуголовного характера и преступлениях политических. Дела содержат обязательные для этой категории материалов документы: анкеты арестованных, постановления о привлечении к уголовной ответственности, протоколы допросов, обысков, очных ставок, характеристики, справки с места работы, обвинительные заключения, приговоры, выписки из актов о приведении приговоров о расстреле в исполнение. Иногда в делах встречаются фотографии осужденных.

В протоколах допросов в обязательном порядке устанавливались время и обстоятельства появления обвиняемого на территории Советского Союза, что позволяет практически безошибочно выделить интернированных из общего числа репрессированных китайцев. В документах содержатся сведения о возрастном составе и здоровье иностранцев, местах проживания, роде занятий, семейном и имущественном положении как в Китае, так и в СССР, принадлежности к тому или иному антияпонскому формированию, чине и должности при прохождении военной службы. Информация о политических репрессиях в отношении указанной категории иностранцев, пик которых пришелся на 1937–1938 годы, дает возможность проследить судьбу интернированных в контексте трагического периода истории Советского Союза.

При подготовке монографии использовались материалы периодической печати⁵⁶. Статьи в газетах и журналах не всегда отвечают критериям объективности, однако они выступают важным дополнением к имеющимся документам. Советским средствам массовой информации отводилась особая роль в оценке японской интервенции в Северо-Восточном Китае. Они были призваны освещать маньчжурские события, формировать общественное мнение как внутри страны, так и на международной арене, участвовать в информационном противоборстве: «…В печати надо вести себя так, чтобы не было никаких сомнений в том, что мы всей душой против интервенции. Пусть «Правда» ругает вовсю японских оккупантов, Лигу Наций как орудие войны, а не мира, пакт Келлога как орудие оправдания оккупации, Америку как сторонницу дележа Китая. Пусть кричит «Правда» вовсю, что империалистические пацифисты Европы, Америки и Азии делят и порабощают Китай. «Известия» должны вести ту же линию, но в умеренном и архиосторожном тоне. Умеренный тон для «Известий» абсолютно необходим… Следовало бы особо навострить коминтерновскую печать и вообще Коминтерн»⁵⁷. В середине ноября 1931 года по предложению Сталина и Молотова Политбюро ВКП(б) поручило «тт. Литвинову, Карахану и Крестинскому ежедневно представлять в ПБ проект ответа на ложную информацию и провокационные сообщения японцев, в изобилии распространяемые в органах печати»⁵⁸.

Наиболее активно информация о событиях в Маньчжурии публиковалась как в центральных, так и региональных изданиях в 1931– 1934 годах. В конце 1932 – начале 1933 годов наибольшее внимание было уделено переходу в СССР армии генерала Су Бинвэня. На основе материалов отечественных СМИ, публиковавших сообщения иностранных информационных агентств, можно проследить элементы своеобразной информационной войны западных государств, Японии, направленной на изменение позиции СССР в отношении интернированных.

К сожалению, в советской периодической печати практически отсутствуют сведения о повседневной жизни иностранцев. Информационный вакуум в отношении интернированных китайцев, возможно, объясняется как неопределенностью их правового положения, так и кратковременностью пребывания в Советском Союзе основной массы иностранцев.

Определенный вклад в освещение событий, связанных с окупацией Маньчжурии, антияпонским сопротивлением и интернированием китайцев в СССР, внесли вышедшие в разные годы мемуары. Уже в 1930-х годах появляются автобиографические работы непосредственных участников движения сопротивления. С организацией, тактикой ведения боевых действий и политической работой в антияпонской партизанской армии Китая знакомит книга Сунь Цзе⁵⁹, бывшего солдата Армии спасения родины, которую создал один из организаторов сопротивления оккупантам Ван Дэлинь. После разгрома и отступления в Советский Союз подразделений Армии во главе с Ваном часть ее формирований осталась в Китае и послужила основой для создания 4-й объединенной антияпонской армии в Маньчжурии, в составе которой и продолжил воевать Сунь Цзе. В мемуарах бывшего императора Пу И передается атмосфера эпохи 1930-х годов, освещаются события, связанные с японской оккупацией Северо-Восточного Китая, созданием государства Маньчжоу-Го⁶⁰.

Вопросы интернирования были освещены в воспоминаниях непосредственного свидетеля событий: будущий востоковед и китаевед М.И. Сладковский, служивший на забайкальской границе, участвовал в приеме и разоружении частей генерала Су Бинвэня, отступивших на советскую территорию в районе ст. Отпор⁶¹. Опираясь на опубликованные источники из «Документов внешней политики СССР», материалы Центрального архива пограничных войск и личные воспоминания, он воспроизводит достаточно подробную картину событий, предшествующих переходу китайской армии в Советский Союз и ее интернированию. М.И. Сладковский одним из первых приводит архивные данные о численности интернированного формирования с разбивкой военнослужащих по званиям⁶².

В целом источниковая база исследования достаточно объемна, но основу ее составили документы, сохранившиеся в государственных и ведомственных архивах, содержащие разнообразную информацию практически обо всех сторонах жизни иностранцев, что позволило воссоздать достаточно полную картину истории китайцев, интернированных в 1930-х годах на территории Советского Союза, и решить задачи исследования.

Научная новизна исследования заключается в том, что впервые дается комплексная и всесторонняя характеристика процессов появления, становления и пребывания интернированных китайцев на территории Западной и Восточной Сибири. Также впервые в работе анализируются такие аспекты истории интернированных иностранцев, как их быт, адаптация к условиям проживания в СССР, репатриация на родину, влияние на их жизнь репрессий 1930-х годов. С точки зрения оказания влияния на правовое положение китайцев проанализировано международное законодательство об интернированных. В государственных и ведомственных архивах выявлено большое количество источников, не публиковавшихся ранее.

Результаты исследования могут быть использованы в учебном процессе при изучении отечественной истории, в подготовке трудов по истории региона, методических рекомендаций и пособий для чтения лекций, спецкурсов и специальных семинаров по истории Отечества, могут представлять интерес для работников научных учреждений, учащихся и студентов, отдельных историков.

Глава 1
Интернирование китайцев в СССР

1.1. Японская агрессия в Маньчжурии ⁶³

История китайцев, интернированных в СССР, начинается с «Мукденского инцидента» 18 сентября 1931 года, послужившего поводом для начала оккупации японскими войсками территории Маньчжурии. В 22 часа 30 минут 18 сентября 1931 года в районе Мукдена (Шэньяна) произошел взрыв на железнодорожных путях Южно-Маньчжурской железной дороги. Как отмечалось впоследствии в докладе Комиссии Литтона⁶⁴, «он был настолько незначительным, что совершенно не помешал своевременному прибытию поезда, следовавшего в южном направлении от станции Чанчунь. И сам по себе этот случай не давал оснований для начала военных действий»⁶⁵. Но японской стороной инцидент был объявлен диверсией китайской железнодорожной охраны, и под предлогом пресечения враждебных действий бандитов, принятия мер для обеспечения безопасности японских граждан и их собственности Япония начала масштабную агрессию в Китае.

Дальнейшие события развивались стремительно и организованно, что свидетельствовало об их тщательной предварительной подготовке. Уже в 23 часа 18 сентября 1931 года японские войска заняли г. Таонань⁶⁶, 19 сентября захватили Мукден. В качестве трофеев им досталось около двух сотен аэропланов «Шкода», китайские войска были разоружены, их казармы заняты японскими военнослужащими. Одновременно японцы атаковали гарнизоны в Чанчуне и на станции Куаньченцзы, являющейся конечным пунктом КВЖД. В результате боя под Куаньченцзы китайцы потеряли убитыми и ранеными до 200 человек. После занятия станции флаг КВЖД был сорван и заменен на японский⁶⁷.

Не встречая организованного сопротивления гоминьдановских войск, Япония продолжила оккупацию Северо-Восточного Китая. Вскоре все города и железнодорожные станции севернее р. Сунгари были в руках японских войск. 2 января 1932 года японские войска захватили Цзиньчжоу, куда эвакуировалось бывшее мукденское правительство, тем самым прекратив существование прежней власти на территории Маньчжурии. В начале февраля японцами был занят Харбин. С его захватом оказались оккупированными все ключевые пункты региона: крупные торговые и политические центры и система железных дорог. Только на северной оконечности Хухайской и Цицикар-Кешаньской железных дорог и на обоих флангах Китайско-Восточной железной дороги в районе населенных пунктов Маньчжурия, Хайлар, Пограничная до конца 1932 года сохранялись войска под командованием китайских генералов, частью номинально признававших установление нового режима под японским протекторатом, частью открыто враждебных ему⁶⁸.

Для «правового» оформления оккупации Япония инспирировала создание на территории Маньчжурии нового государственного образования Маньчжоу-Го во главе с марионеточным Верховным правителем – бывшим последним китайским императором Пу И. 15 сентября 1932 года Япония формально признала новое государство, созданное «в соответствии со свободным волеизъявлением народа», и в этот же день стороны подписали протокол, который легализовал японские экономические и политические интересы в Маньчжурии⁶⁹.

Центральное китайское правительство в Нанкине придерживалось тактики пассивного сопротивления агрессии, не стремилось к организации отпора, надеясь разрешить проблему мирными, дипломатическими средствами. У лидеров Гоминьдана, впрочем, как и у части китайского общества, существовала надежда на то, что Япония, захватывая Маньчжурию, создает плацдарм не для продвижения вглубь страны, а для нападения на СССР, в войне с которым обескровит себя и противника, что позволит Китаю вернуть как Маньчжурию, так и Внешнюю Монголию, находящуюся под контролем Советского Союза. Позиция Председателя военного комитета Чан Кайши⁷⁰ определялась курсом на противодействие Японии, однако он считал «необходимым в первую очередь добиться внутреннего умиротворения как предпосылки успешного отпора внешней агрессии»⁷¹, подразумевая под «внутренним умиротворением» прежде всего борьбу против китайских коммунистов. Чан Кайши был также обеспокоен тем, что война с Японией может осложнить внутриполитическую обстановку в стране, обострить противоречия между противоборствующими группировками, в том числе и в правящей партии. Указанная установка предопределила политику Китая в отношении оккупации Маньчжурии⁷².

Особые надежды на помощь в мирном урегулировании конфликта китайское правительство возлагало на международное сообщество. 21 сентября Китай обратился в Лигу Наций с официальным протестом против японской интервенции и просьбой принять все меры для сохранения мира. По словам нанкинского представителя Мо Дэхоя, «китайское правительство с начала и до конца надеется, что Лига наций поможет Китаю, а если не выйдет, тогда посмотрим»⁷³. 22 сентября Совет Лиги в «Декларации г. Лерруса, председателя Совета Лиги Наций», предложил обеим сторонам воздержаться от выступлений, способных обострить положение, прекратить враждебные действия, а также вывести войска с чужой территории⁷⁴. Такая реакция международного сообщества не оказала какого-либо воздействия на Японию. 25 сентября харбинская газета «Заря» поместила интервью японского военного министра генерала Дзиро Минами, в котором по поводу предложения Декларации об эвакуации сил из тех районов Маньчжурии, где происходит конфликт, он заявил: «Мы должны констатировать (если действительно имело место постановление) только одно – абсолютную нелепость подобного предложения, проистекающего из полного незнания фактической обстановки на местах. Мы действуем в рамках договоров и осуществляем только лишь свое законное право, а потому здесь не может иметь место и не должно быть допущено вмешательство со стороны»⁷⁵.

24 февраля 1933 года Ассамблея Лиги Наций приняла резолюцию по результатам работы Комиссии Литтона, в которой предлагалось урегулировать вопрос на основе Устава Лиги, Пакта Келлога и Вашингтонского договора девяти держав.⁷⁶. В ней «признавались «особые права и интересы» Японии в Маньчжурии», однако захват Маньчжурии объявлялся незаконным, суверенитет Китая над маньчжурской территорией подтверждался, члены Лиги обязывались не признавать де-юре и де-факто Маньчжоу-Го, а Японии предлагалось вывести из Маньчжурии войска⁷⁷.

Китай согласился с резолюцией Лиги Наций. Однако Япония отказалась признавать решения международной организации и в связи с одобрением Ассамблеей доклада Литтона опубликовала заявление, в котором говорилось, что «японское правительство считает, что ни действия японских войск в Маньчжурии, ни заключение япономаньчжурского протокола не направлены против Лиги Наций и не нарушают договора девяти держав, Парижский договор и другие международные соглашения»⁷⁸. Кроме того, в заявлении в качестве аргумента в пользу оккупации использовался тезис о коммунистической и советской угрозах: «Рост коммунизма в Китае представляет собой вопрос огромной важности для европейских государств и Соединенных Штатов; по сравнению с ним все другие проблемы теряют всякое значение. В то же время Маньчжурия, которая полностью порвала свои отношения с Китаем, становится барьером против коммунистической опасности на Дальнем Востоке, и каждому государственному деятелю должно быть ясно значение Маньчжурии с этой точки зрения»⁷⁹.

В целом решения международного сообщества в лице Лиги Наций не шли дальше констатации фактов неправомерных действий Японии, деклараций о необходимости исполнения обязательств по договорам и не предусматривали реальных мер по обузданию агрессии, восстановлению status quo ante. Все это было следствием позиции основных игроков на международной арене – Англии, Франции, имевших интересы в Китае, не желавших из него уходить, но в то же время избегавших возможности быть втянутыми в японо-китайский конфликт.

Противостояние между Китаем и Японией, в котором последняя выступала агрессором, было весьма своеобразным. Ни одна из сторон так и не объявила о состоянии войны, не были прекращены межгосударственные отношения. Китай, осознавая, что «действия Японии явно носят характер войны»⁸⁰, предпочел вести борьбу на дипломатическом фронте. Япония, невзирая на позицию международного сообщества, оккупировала Маньчжурию и продолжила экспансию в другие области Китая.

Оккупация Японией Маньчжурии создала новую ситуацию как в международных отношениях на Дальнем Востоке в целом, так и в советско-японских и советско-китайских отношениях в частности. Нарком иностранных дел М.М. Литвинов и его заместитель Л.М. Карахан в течение первой недели со дня начала конфликта (с 19 по 26 сентября) провели семь встреч с официальными представителями Китая и Японии. И.В. Сталин, находившийся на отдыхе в Сочи, и Л.М. Каганович, оставшийся за него у партийного руля в Москве, трижды за этот же период обменялись письмами о ситуации на Дальнем Востоке. Политбюро ЦК ВКП(б) в течение сентября неоднократно на своих заседаниях рассматривало вопросы о Китае в привязке к начавшейся оккупации Маньчжурии. Им была создана комиссия по «Маньчжурскому вопросу», в которую, придавая особую значимость обеспечению обороноспособности страны на Дальнем Востоке, в конце декабря 1931 года ввели наркома по военным и морским делам К.Е. Ворошилова⁸¹. В дальнейшем Сталин лично контролировал все вопросы дальневосточной политики государства. Редактор газеты «Известия» И.М. Гронский писал члену Политбюро ЦК ВКП(б) В. В. Куйбышеву, что «все, что касается Японии и дальневосточных дел, проходит через него» [Сталина] и наркома по военным и морским делам К.Е. Ворошилова⁸².

Повышенное внимание советского руководства к событиям обусловливалось тем, что в результате агрессии возникли угрозы нанесения ущерба экономическим интересам СССР, владевшему на территории Китая КВЖД, и безопасности советских граждан, проживавших в Маньчжурии. Прямым следствием оккупации могла стать активизация белогвардейской эмиграции и использование ее японцами в антисоветских целях. Но главная проблема заключалась в том, что Япония, оккупировав территорию Северо-Восточного Китая, выходила на границы Советского Союза, создавая непосредственную угрозу безопасности государства. Обострение внешнеполитической обстановки на фоне находившейся в начальной стадии модернизации страны, вызывавшей существенное напряжение в обществе, требовало от руководства государства выверенной оценки и политики по отношению к конфликту.

Дальнейшее развитие событий в Маньчжурии и вокруг нее, определявшееся расширением агрессии Японии, нежеланием официального Нанкина возглавить сопротивление оккупантам, а также «примиренческой» позицией международного сообщества, порождало опасения у руководства СССР о наличии сговора ведущих мировых держав и отдельных китайских милитаристских групп на базе раздела сфер влияния в Китае, в том числе за счет интересов СССР⁸³. Выход Японии на рубежи Советского Союза со всей очевидностью поставил вопрос о следующем объекте интервенции: в контексте международной обстановки начала 1930-х годов ответ был однозначен – удар будет нанесен по СССР. В международном сообществе сомнений в этом практически не возникало. Посланник США в Китае Джонсон, характеризуя развитие обстановки на Дальнем Востоке, в депеше, направленной в Госдепартамент, подчеркивал: «Японские действия в Маньчжурии должны рассматриваться больше в свете русско-японских, чем китайско-японских отношений… Военные власти Японии… намерены продвинуть японскую границу дальше на запад в подготовке столкновения с Советской Россией, которое они считают неизбежным»⁸⁴. СССР в 1931–1932 годах к военному отпору на своих дальневосточных рубежах не был готов.

Разворачивающиеся события предопределили векторы дальневосточной политики Советского Союза, направленной на обеспечение безопасности и интересов государства: укрепление обороноспособности на дальневосточных рубежах, урегулирование отношений с Китаем, сохранение на существующем уровне отношений с Японией. Краеугольным камнем этой политики стала позиция СССР в отношении маньчжурских событий. Ее принципиальные контуры были сформулированы на основе мнения И.В. Сталина: «…наше военное вмешательство, конечно, исключено, дипломатическое же вмешательство сейчас не целесообразно, так как оно может лишь объединить империалистов, тогда как нам выгодно, чтобы они рассорились…»⁸⁵.

Принципиальная позиция в отношении конфликта была доведена до мирового сообщества в заявлении советского правительства, опубликованном ТАСС 30 октября 1931 года: «Правительство Союза держится политики строгого невмешательства не потому, что такая политика может быть угодна или неугодна кому бы то ни было. Союзное Правительство держится политики невмешательства потому, что оно уважает международные договоры, заключенные с Китаем, уважает суверенные права и независимость других государств и считает, что политика военной оккупации, проводимая хотя бы под видом так называемой помощи, несовместима с мирной политикой СССР и с интересами всеобщего мира»⁸⁶.

Практическая реализация сформированной позиции выразилась в установках НКИД советским дипломатам в странах, вовлеченных в конфликт. В письме временному поверенному в делах в Японии Б.Н. Мельникову замнаркома Л.М. Карахан сообщил, что позиция СССР в связи с последними событиями в Маньчжурии «в основном сводится к избеганию всего того, что могло бы нас втянуть в конфликт или что могло бы вывести нас из положения внимательного наблюдателя, ограничивающегося защитой своих интересов»⁸⁷. В адрес консула СССР в Цицикаре А.М. Дрибинского была направлена шифротелеграмма, в которой говорилось следующее: «Все хотят вовлечь нас в игру. Отсюда необходима крайняя осторожность в наших сношениях с китвластями. … надо избегать всего, что может афишировать какое-то специальное сближение с нами и вызвать чьи-либо подозрения. … Подчеркивайте, что наша политика – это политика мира и невмешательства в дела других стран, как внутренние, так и внешние»⁸⁸.

В то же время СССР обозначил свою моральную поддержку Китаю в противостоянии с Японией. Уже 25 сентября «Правда» в передовой статье «Военная оккупация Маньчжурии» подчеркнула: «… Трудящиеся СССР следят за борьбой в Китае с величайшим вниманием, их сочувствие на стороне китайского народа»⁸⁹. Заместитель наркома иностранных дел заверил китайского представителя в Москве, что китайская сторона может быть совершенно уверена в том, что в планы СССР не входит «осложнять или затруднять и без того трудного положения, которое создалось в Маньчжурии», что китайское правительство может «совершенно спокойно и свободно предпринимать те шаги, которые оно находит нужным в настоящем положении»⁹⁰. В отношении официального Нанкина, согласно мнению И.В. Сталина, необходима «позиция сдержанности», но так, «чтобы не получилось отталкивания нанкинцев в объятия Японии», сдержанность «не должна лишать их надежды на возможность сближения»⁹¹.