Kitobni o'qish: «Страдания палаты № 5»

Повесть

Страдания по Коле-якуту, Булату,
Сараеву, Игорю и Павлу

Женский день в отделении трансплантации

Отделение трансплантации почек накануне 8 Марта соответствовало жестокому романсу: «Стаканчики гранёные упали со стола, упали и разбилися, разбилась жизнь моя!» Соответствовала посудой. В ином – нет. Стаканчики не падали, не разлетались на осколки – выполняли прямое своё предназначение: наполнялись, выпивались… Под вечер белые халаты слетелись в ординаторской. Там, как доложил всезнающий Коля-якут, имелась коробка с гранёными стограммовыми стаканчиками. Они давно стали раритетом, промышленность не выпускала подобную посуду, но их любил всеми уважаемый заведующий отделением.

– Золотая рука, – говорил о нём с придыханием Коля-якут.

Коля четвёртый месяц ждал, когда «рука» сделает ему операцию. Заведующий на празднике не присутствовал, зато его любимая питейная посуда была пущена в ход.

Вскоре из ординаторской начли долетать праздничные звуки: заливистый женский смех, громкие реплики.

– Мы 8-й Марта тоже на большой палец гуляли, – с тоской сказал Коля-якут собратьям по 5-й палате, которая находилось как раз напротив ординаторской.

В один медицинскому застолью сделалось тесно в стенах ординаторской, белые халаты в радостном возбуждении вышагивали в коридор, пролетали мимо палат с болящими. В один момент дверь ординаторской с треском распахнулась, раздался мужской голос вослед цокающим женским каблучкам:

– Да куда ты уже?

– Замороженный курочку гонять хочет, – сказал Коля-якут, когда забухали по коридору мужские шаги.

– Тогда уж Отмороженный, – поправил смахивающий фигурой на длинную сухую жердь Игорь из Абакана, лицо у него отдавало желтизной. – Как в том анекдоте: курица думает – не слишком ли быстро бегу, петух – не догоню, так согреюсь.

– Совсем обнаглели, – осудил пернатые гонки из своего угла Сараев.

– Молодые, здоровые, – добродушно сказал казах Булат, – пусть гуляют. Как в русской песне:

Я пить буду и гулять буду,

А смерть придёт – подыхать буду!

– Умирать, – поправил Игорь.

– Мне один старик-целитель сказал: всё равно сдохнешь! – не изменил версию поэтической строки Булат.

– Зачем сдохнешь? – возразил Коля-якут, – поперёк батьки яма зачем? Жить надо, плясать надо, курочку гонять надо!

– Плясать он с курочками-дурочками захотел, – заворчал Сараев и отвернулся к стенке. – Тоже мне петух гамбургский!

– Мечтать вредно не будет, – сказал Булат.

Булат был старожилом палаты № 5, срок его пребывания под медицинской крышей подошёл к полугодовому экватору. Игорь из Абакана третий месяц томился, Коля-якут четыре разменял, как и сибиряк Сараев…

Герой нашего повествования Павел Колобов всего пятый день находился в больничных стенах. С доктором Морозкиным, которого Коля-Якут назвал Замороженным, а Игорь – Отмороженным познакомился вчера на процедуре колоноскопии. Соседи по палате иронизировали над доктором, тем не менее считали его профессионалом своего дела, собственно, других в отделении не держали. Это Павел знал ещё до того, как попал в больницу. Однако чеховской интеллигентностью доктор Морозкин не отличался. Было ему лет тридцать пять. Широк в плечах, в руках чувствовалась сила.

– Шланг длина полтора метра в тебе вот так, вот так пихай! – просвещал Павла Коля-якут накануне процедуры, энергично показывая жестами толкательные действия медперсонала. – Засунут маленько, потом фить – надуют, посмотрят-посмотрят твоя состояния и дальше вот так, вот так пихай, опять фить – надуют… До самого горла пихают-надувают…

Перед началом процедуры доктор Морозкин с улыбочкой сказал Павлу:

– Готовьтесь, сейчас будем делать приятную операцию.

– Если кто и получает от неё кайф, мазохисты разве, – невесело пошутил пациент.

– Почему, – многообещающе произнёс Морозкин, – тоже получите.

– Кайф ладно, побочного эффекта не получить бы, – Павел прочитал в интернете, случаются прободения кишечника при колоноскопии. Вероятность невысокая, меньше процента, но есть. – А то выйдет, – добавил он, – одно лечим – два калечим.

– Что главное в танке? – спросил Морозкин тоном, каким задают вопросы несмышлёным детишкам. – Правильно, главное в танке штаны сухие! Не беспокойтесь – у меня побочных эффектов-дефектов не бывает… Так что расслабьтесь и получайте удовольствие. Знаете песню: «Не страшны в саду даже шорохи!» Так что всё будет тики-тики.

В коридоре опять празднично зацокали каблучки женских туфель.

– Морозкину, как настоящему мужчине, всем курочкам подарки поднести надо, – изрёк долговязый Игорь, – а их вон целый птичник!

– Он на стол деньги давал, – пояснил всезнающий Коля-якут, – и мимоза приносил полный пакет, каждой по ветке.

– Слушай, якутский разведчик, – спросил Игорь, – скажи-ка нам, что сам даришь жене-красавице в Женский день?

Подвижный Коля будто ждал этого вопроса. Подскочил с кровати, на которую минуту назад сел, и заговорил быстро:

– Я третий класс дурака был совсем, маме дарил одеколон «Шипр». Думал, папа «Тройной» мажется, а «Шипр» – зелёный, бутылочка красивый, женский будет. Папе «Тройной» на День Советской Армии, маме – «Шипр» на Женский день. Дурака малолетний, что с него брать ума.

– Мать не погнала метлой с таким подарком?

– Не, мама хороший. Обрадовалась. Спасибо сказал. Ошибка я потом узнал.

– А жене красавице что даришь? – повторил вопрос Игорь.

– Жена всегда цветы вручай, дочка – тряпки, но это жена покупай, а ей цветы любит, – сказал Коля.

Сказал и заулыбался чему-то своему. Надо понимать, мыслями перенёсся домой в Якутию, к жене, дочерям…

– А ты что жёнам дарил? – обратился Игорь к казаху Булату.

Тот лежал на кровати, уставившись в потолок. Из одежды его костистое тело прикрывали одни трусы. Не сказать, что в больнице было жарко, но Булат мог вообще без всего пребывать на площадях своей палаты. «Кожа должна дышать, – говорил, – здесь воздух вкусный. Это не у нас на Арале».

– Деньги давал, – коротко ответил Булат, всё также глядя в потолок. – Ни одна не отказывалась – ни Айгуль, ни Гульнара, ни Алина. Я и сейчас всем – развод, не развод – даю. Жалко что ли!

– А Розу поздравил? – спросил Игорь.

– Он шоколадка всей женский палата дарил! – ответил Коля.

– Тебя Коля убивать пора, – сел на кровать Булат. – Много чего знаешь!

– Роза симпатичный женщин, – мечтательно сказал Коля. – Ничего против не сказать!

– А ты, Сараев? – Игорь повернулся к хмурому Сараеву, тот сидел на кровати в клетчатой рубахе, спортивных брюках. В отличие от Булата, он постоянно жаловался на холод в палате.

– Я бы ещё время тратил на магазины, она торгаш всю жизнь! Как семнадцатилетней ссыкухой пошла учеником продавца, так до сих пор из-за прилавка не вылезает. Перед праздником доложит: «Я себе от тебя на 8 Марта платье купила! Ты, надеюсь, не возражаешь против платья?» Да хоть фуфайку мне-то что! Но у неё семь пятниц на неделе, через пару дней подарочное платье превращается в туфли. «Платье от тебя, – скажет, – не мой фасон. Поменяла на туфли от тебя». Да хоть сапоги кирзовые возьми от меня с фуфайкой вместе. Что платьев этих, что туфлей полные шкафы вечно набивала. Одно продаёт, другое покупает. Ум-то бабий, а в заднице шило деньги тратить покоя не даёт.

– Ты, Сараев, не романтичный, – сказал Игорь. – Женщина – украшение жизни!

– А ты своему украшению чё дарил? – с вызовом бросил Сараев.

– Я-то? Тебе Сараев не понять. Когда узнал, что заболел, как раз перед её днём рождения врач окончательный диагноз влепил, достал заначку, на новую лодку копил, и купил Таньке норковую шубу. Давно мечтала. Без неё выбирал, принёс: «На!» Она в слёзы: «Зачем, сейчас деньги как никогда нужны!» А я: «Помни мою доброту!»

– Ну и дурак, – сказал Сараев. – Дурак и уши холодные! Ты загибаешься, она в новой шубе задницей перед другими мужиками крутит!

– Я же говорил, не поймёшь!

Павел на 8 Марта, дни рождения тоже не бегал по магазинам. Давал деньги жене, та искала подарки себе, дочерям и маме Павла. Правда, за цветами ходил сам. Однажды попытался возложить на жену, категорически отказалась: «Ты, дорогой, совсем обнаглел. Букеты буду себе покупать!»

– А я на ружьё коплю! – сказал Коля-якут, после признания Игоря о покупке шубы вместо лодки. – Ружьё хороший хочу. Охота утки ой как люблю!

– Какое тебе теперь ружьё? – скорчил гримасу Сараев, направляясь из палаты в коридор. – Дураки вы малахольные! Ружьё ему. Нам теперь в лучшем случае кефир, клистир и тёплый сортир до конца жизни, которой осталось на одну пердинку, а в худшем – ящик с кружевами.

– Не клистир, а колоноскопию! – уточнил неунывающий Игорь.

Страдания по Павлу

Экспонат от деда

В прошлом году мать рассказала Павлу семейную историю. Когда она училась в мединституте, в анатомическом музее демонстрировали студентам поликистозные почки. Живого места не было у органа, так постаралась болезнь. Впечатлительная студентка запомнила жуткую картинку, пособием для будущих лекарей за стеклом банки хранящуюся. Через несколько лет выяснилось: жуткие почки были не чьи-нибудь – свёкра.

– Узнай вовремя, ни за что не вышла бы за твоего отца, – призналась сыну. – На мученья тебя обрекла…

Дед умер в сорок пять лет, отец в сорок четыре, дядя по отцу в сорок восемь, двоюродный брат до сорока не дотянул. Все с одним диагнозом, тем самым, которым был подписан экспонат в музее. Павел разменял пятьдесят. До сорока трёх не чувствовал болезни. Потом началось. Пятый год на инвалидности, выпросил рабочую группу. Постоянно беспокоило давление и почти по графику, где-то на третий-четвёртый месяц делалось невмоготу, уходил на больничный. И рос показатель креатинина. В организме накапливались азотистые шлаки и другая гадость… Третий год предлагали гемодиализ – отказывался.

Креатинин вышел на отметку 700. У здорового человека он до 130…

В отделение трансплантации почек Павел попал по блату – мать подключила медицинские связи. Перед этим скрутило, думал, конец пришёл. Боль пронзала, будто раскалённую кочергу всаживали внутрь и проворачивали…

Когда отпустило, иронизировал: теперь точно знает – любые пытки выдержит. Враг не дождётся от него секретов. Жаль, таковых нет в его голове.

Перед матерью и женой было стыдно. На пике боли понёс: вы меня не любите, я вам камень на шее, ждёте не дождётесь, когда вперёд ногами вынесете. Родные пытались вразумить болящего: надо немедленно в больницу. Он в ответ на заботу зло бросал упрёки: у вас одно на уме – сбагрить на кладбище… Много нехорошего наговорил…

Страдания по Коле-якуту

Олени, мотоцикл, лыжи

Колю-якута Павел, впервые войдя в палату, принял за китайца. Представителей Поднебесной полно стало в городе. Племянница у Павла учительница, у неё в третьем классе пять китайцев. Стекаются потомки изобретателей пороха и фарфора в Россию по шёлковому пути и менее заметным тропкам. Из своего детства Павел только одного китайца живьём помнил. Ездил в гости к тёте в маленький город Ачинск, что в Красноярском крае. Тётя жила в районе, который именовался в народе Стройкой, там обретался дедок китайского рода-племени. Узкие глаза на тёмном круглом лице, седые волосы. Летом ходил в стареньком зелёном пиджаке, зимой в фуфайке и цигейковой шапке с опущенными ушами, больших серых с калошами валенках. С ним Павел сталкивался в бане, на улице. Как забросила судьба китайца в Сибирь, неизвестно, по-русски говорил с акцентом. В бане в моечном отделении садился в углу, мылся долго и неторопливо. После кровавого пограничного конфликта с Китаем на заснеженном острове Даманский исчез из города.

Сейчас китайцев пруд пруди по всей России. Через это Колю-якута Павел принял за представителя Поднебесной. Лицо у Коли под стать китайскому по округлости… Зато жена, Коля показывал фото палате, красавица. Настоящая красавица. Если у Коли глазки щелевидного разреза, у неё – огромные, умные, брови крутыми дугами, ресницы чёрными раструбами, носик аккуратный, лоб высокий, одухотворённый… У Коли прямо скажем – скромных размеров лоб… И весь портрет плоский, как скалкой ровняли…

Долговязый Игорь из Абакана, смотрел-смотрел на фотографию Колиной жены и бросил:

– Коля, ну ты на себя и на неё посмотри! Тебя убить мало, такую красоту обезьяньими генами портишь.

Тут Игорь не совсем прав. У Коли четверо детей. Младшие – дочь и сын – походили красотой на папашу. Старшие дочери в мать удались. Что одна, что другая рядом с Колей не стояли.

Игорь частенько доставал Колю по утрам:

– Звонил своим? Как там олени?

На что Коля всякий раз заводился с пол-оборота:

– Мы олени не водимся! Коровы, лошади…

С русским языком Коля плохо дружил.

– Я вас половину понять не разбираю, – мог бросить в раздражении и уйти из палаты.

Павел не исключал возможности – в один момент Коля и Игорь сцепятся в рукопашной по вопросу оленеводства. Кровь у Коли, несмотря на некачественную работу почек, воспламенялась на раз.

В якутской жизни работал по спортивной части. В прошлом мастер спорта по лыжам, набегавшись, стал тренером, и не рядовым – на всю Республику Саха именитым. Среди его воспитанников чемпионы России, призёр чемпионата Европы.

По виду Коля отнюдь не атлет. Невысокий. Но ярости не на одного мастера спорта.

– Осень оглобли в зима поворачивай, – рассказывал о своих экстремальных приключениях, – у берега лёд стекло тонкий, я думай – переплыву. Студент совсем-совсем молодой, голова дурной – бух в воду. Метра сто пятьдесят речка. Ногу судорга сжала. Я ей умоляй: потерпи, хороший, потерпи! Потом баня парю, массаж дам, мазь толстый слой…

Коля любил уговаривать. Одушевлённое, неодушевлённое – не важно… На соревнованиях лыжи для скорости, мотоцикл при поломке…

– Мороз на край градусник, мне, дурака такой, маме с папой ехать горит. Сто двадцать пять километра в один конца. Мотоцикл старичок – «Урал». Жена кричит: «Труп лягу на порога, не пущу, на ночь смотря…» Я жена в сторону пихаю! Буду я баба совет слушаться.

Рассказывая, Коля-якут ходил ходуном, дорисовывая повествование руками, ногами и всем телом. Жестов было не меньше, чем словесного содержания. Когда речь шла о лыжных гонках, «отталкивался» палками, а повествуя о приключениях-злоключениях с мотоциклом, отчаянно рулил, наклонял тело на поворотах.

– Тулуп надеваю. Морда мороз выдерживает, мотоцикл чихать, кашлять посреди пути. «Отвези на последний раз, – прошу, – пенсия после получать будешь. В гараж на покой ставлю, отдыхай себе, километра ехать не надо». Мотоцикла ни с места. Ночь со звездой тёмная, дураки, как я, нет – пусто-пусто на дорога. Иду пешком, замерзай, силов нет, «ЗИЛ-130» на мой дурака счастье догнал…

Страдания по Павлу

Молитва матери

Как тяжело умирал дед по отцу – Павел слышал от бабушки, страдания отца видел своими глазами. По-детски глупыми. Однажды заскочил в комнату к нему и ляпнул:

– Когда ты уже умрёшь?

Последний месяц отец нормально питаться не мог. Клизмой мать кормила-поила. Физраствор, сливочки… Однажды вышла на кухню, где сидели Павлик и бабушка, и заплакала:

– Боже, как тяжело, как больно…

Вот тогда он побежал к отцу с возгласом «когда ты умрёшь?»

Мать с детства внушала Павлу: раньше или позже, обязательно заболеет. Медик по жизни, умоляла беречься. Не поднимать тяжести, не охлаждаться, не пить, не курить, режим дня: лечь вовремя, встать по графику. Не жизнь, а «человек в футляре». Если уж Христос не был пророком в своём отечестве, будет ли мама родная? Павел делал с точностью до наоборот. Нельзя на солнце жариться? Отлично! Самым любимым видом летнего отдыха стало загорание. И дома, и на юге у моря, куда старался поехать каждый год во времена досемейной молодости. Нагрузки не рекомендуются? Бегал, плавал, с гантелями занимался. Не курить? В десятом классе серьёзно взялся. С наскока – сигарета, спички, чирк и задымил на всю оставшуюся жизнь – не получилось. Тошнило беднягу, выворачивало. Юный организм противился ядовитому воздействию. Не хотел травиться сигаретами. Настойчивый хозяин заставил. И курил пятнадцать лет.

Наперекор наставлениям матери поступал. Но ведь проявилась болезнь позже, чем у деда и отца…

Мать в последние годы много рассказывала о прошлом. Заболел он в два года, да так, что ничего сделать не могла. Температура зашкаливает, чем только сбить ни пыталась – держится. Сорок и сорок, как прилипла ртуть.

Сама терапевт, мать знакомых педиатров подняла. Врачи без предисловий и околичностей ставят диагноз: особо не надейтесь, не жилец. И в больницу направляют.

Нет, наотрез заявила мать, не отдам.

Она уже не девочка, тридцать лет, ребёнок поздний, больше рожать нельзя. Все средства использовала, не помогают. В отчаянии среди ночи начала молиться. Вспомнила, заповторяла, слышанное в детстве: «Отче наш, иже еси на небесех…» И своими словами: «Не дай, Господь Вседержитель, умереть Павлику! Это самое дорогое у меня. Спаси его, Милосердный, спаси, Всемилостивый…»

Стоя на коленях, со слезами просила…

Вся в молитву ушла и вдруг бросила взгляд на кроватку, видит – затих сын. Метнулась к нему в панике: умер! Нет, дышит. Положила руку на лобик – мокрый, холодный. Спала температура.

Успокоилась, и вернулась в атеистическое состояние с трезвым объяснением происшедшего: просто-напросто совпадение – на самом деле никаких чудес в решете. Кризис пошёл на убыль как раз в момент, когда у неё произошло помутнение сознания и за молитву, как за соломинку, ухватилась … Какая только дикость, думала, стыдясь своей слабости, не придёт в голову от бессонницы и страха. Расскажи кому – не поверят: доктор брякнулся на колени, молясь за здоровье.

Павел лет в десять спрашивал её:

– Мама, а Бог есть?

Она туманно объяснила:

– Бог, сынок, это вся вселенная.

Павел получил историческое образование. Дотошный, со временем пришёл к выводу: верь не верь в атеизм, многое говорит о существовании регулирующей силы. Ни одна теория до конца не объясняет развитие человечества. Тогда как библейские сюжеты повторяются в истории многократно. Вавилонская башня сколько раз возводилась на земле. На его глазах в Советском Союзе. До неба дорастили ракетами башню. Казалось, рывок – и готово строение под названием коммунизм. Самое совершенное человеческое общество, которое ничем не сдвинешь – ракеты и спутники охраняют.

Хватило лёгкого толчка – и посыпалось костяшками домино.

Вавилонские башни, со злом, безбожием в основании, разрушаются снова и снова… Остальное – экономический упадок, разложение нравов – следствие от главного, приложение к нему, а не наоборот…

Павел вчитывался в Священное Писание и убеждался: библейские сюжеты не мифы, не сказки, даны раз и навсегда, ни один не абстрактный. Вихляющий человеческий ум разве способен создать такую Книгу. Значит, некая сила вдохновляла её написание, стремясь научить человека не наступать на грабли…

Страдания по Булату

Под фюрера

– Булат стригся, Гитлер похож стал! – вбежал в палату Коля-якут.

Следом вошёл Булат.

– Точно вылитый фюрер! – захохотал Игорь.

– Ага! – посмотрел на себя в зеркало Булат. – Ещё бы усики и хай Гитлер! Удружила Роза.

Острое лицо Булата с косой чёлкой приобрело хищное выражение.

Но рост у него не гитлеровский – добрых сто восемьдесят сантиметров. Тогда как тянула вся эта высота килограммов семьдесят. Так называемый сухой вес, создаваемый гемодиализом.

Такая же история была с долговязым Игорем, который ростом ещё выше Булата. Как сам рассказывал, доктор-юморист Морозкин перед гемодиализом пообещал сделать из него мумию Тутанхамона. Дескать, будешь стройнее кипариса. И сдержал обещание. Жена Игоря приехала из Абакана и в слёзы, как увидела супруга. Более ста килограммов весил муж, когда сдавала его в больницу – вёдра воды в себе носил из-за отказавших почек, а тут мумия ходячая вышла к ней.

– Спрашиваю у Морозкина, – иронизировал над собой Игорь, – когда в пирамиду Тутанхамона направление выпишете? А он хохочет: «Не торопись, в фараоны всегда успеешь!»

Булат – казах по происхождению и остальным признакам. Павел, впервые войдя в палату, его тоже, вкупе с Колей-якутом записал в китайцы. Оба оказались тюркских корней. Но если Коля – огонь, ртуть и ураган, Булат отличался восточной степенностью, был скуп в словах и жестах.

Тем не менее жизнь его протекала бурно, только жён в послужном списке три. Да не гарем, пусть и мусульманин – менял время от времени, оставляя на память каждой по двое детей. Причём, содержал всех. До болезни строительную фирму имел в собственном распоряжении, с экскаватором, автокраном, грузовыми автомобилями.

– И чё? – спрашивал долговязый Игорь. – Какая жена лучше?

– А-а, – делился жизненным опытом Булат, – чем дальше, тем хуже.

– Спросил бы меня, – вклинился в разговор о женской сути Сараев, – что одну бабу возьми, что через дорогу, тот же хрен, только в профиль. Все одним миром мазаны, на одну колодку сбиты.

– Плохо ты их сёк! – сказал Игорь.

– Не, – возразил Булат, – камча у меня всегда на стене на видном месте. Каждую вдоль спины воспитывал. Как без этого.

– Баб только могила исправит! – бросил из своего угла Сараев. – Другого правѝла на них не придумано!

– И красится, и красится, – осуждал последнюю подругу жизни Булат, – как только дырку в зеркале не просмотрит! Что там можно часами краситься. Зачем я на ней, дурак, женился? Вторая лучше была… Операцию сделают и поменяю…

– На Розу махни! – предложил Игорь.

Казашка Роза лежала в 3-й палате, москвичка. В столице пересадку почек в последнее время не делали, там врачей по судам таскали, подозревая в донорском криминале. Роза подалась в провинцию. При Павле подарила Булату свитер собственноручной вязки. Цвета бордо. Шикарный. Булат надел под него нарядную чёрную рубашку, в парадные брюки нарядился и пошёл в женскую палату телевизор смотреть.

Под Гитлера не кто иной, как Роза, сделала Булату причёску.

Но Павлу казалось Булат повышенных чувств к Розе не питал. В больнице рассказывали: в некоторых городах есть клубы гемодиализников, в их среде даже браки случаются.

– Нужен он Розе! – сказал Сараев. – Она в Москве здорового мужика найдёт. Бабы живучие, что кошки, у них и операция лучше проходит. Мне в один день с бабой делали. От одного донора почки. Так она на третий день вставать начала, а я пластом пять дней лежал.

К женскому медперсоналу Булат относился без почтения и учёта их принадлежности к прекрасному полу. Привезут его на каталке, помогут на кровать перебраться, полежит-полежит, очухается и тут же трусы снимает. Жарко. Скинет последнюю одежонку и преспокойненько дефилирует по палате в первозданном виде. Молодые медсестры по лечебным нуждам зайдут, заойкают, брызнут за дверь: безобразие! Будем жаловаться! Булат даже рукой интим не прикроет.

– Мужика что ли не видели? – скажет на ойканье. – Ну, а видели, нечего пялиться на чужое.

На угрозы медичек пожаловаться главврачу – Булату было ровным счётом наплевать.

Страдания по Павлу

Нетрадиционное лечение

Не сразу Павел решился обратиться Ивану Михайловичу. О нём мы ниже обязательно расскажем подробнее. Когда болезнь стала прогрессировать, Павел решился. С полгода до этого не общались.

– Ждал твоего звонка, – сказал Иван Михайлович. – Слышал про твою болезнь. Конечно, с Божьей помощью можно вылечиться. Сам понимаешь, это не таблетки глотать. Выпил и жди у телевизора резких улучшений. И не магия, поделал над тобой какой колдун пассы, дунул-плюнул и садись к тому же телевизору, руки сложивши.

– Я буду молиться за тебя, просить, – пояснял Иван Михайлович, – ты должен в соработничестве быть. И верить – сила Господа Бога всемогуща. Но, как говорят святые отцы: Бог не может спасти нас без нас. Начинать надо с того, что в первое время каждый день ходить в церковь на литургию, каяться, причащаться, поститься, просить прощения за содеянные грехи. И молиться. Не только за себя – горячо молиться за родных и близких, за нашу православную Россию. А Бог всё может. И почки тебе новые дать. Он Лазаря четырёхдневного воскресил. Умершую отроковицу, дочь Иаира поднял со смертного одра. А единственного сына у матери, вдовы из Наина, помнишь, его несли на кладбище, а тут Иисус Христос с учениками, подошёл и сказал юноше: встань! Ты лучше меня всё это знаешь, осталось только поверить всем сердцем!

Павел попросил жену объехал двенадцать церквей, заказал сорокоусты «о здравии». Себе и Ивану Михайловичу.

– Мне Божья помощь тоже нужна, – говорил он, – сил потребуется много. Заказывай сорокоусты и на меня.

Павел взял у священника благословение причащаться каждый день. И дал обет Господу: не впадать в грех осуждения близких, не винить их в своих болях. С обострением болезни становился домашним диктатором, родным доставалось…

С высоким давлением, слабостью в ногах, болью в коленях ходил Павел в церковь… Иван Михайлович тоже ходил, был рядом, пояснял, поучал:

– Церковь – лучшее место, где мы, грешники, можем общаться с Господом.

Каждый вечер Павел готовился к причастию, читал перед сном молитвы, каноны, составлял список грехов, рано утром шёл с ним на исповедь, выстаивал службу, причащался… Вечером снова в церковь… Подвиг не из лёгких. Без отрыва от производства не совершишь. Взял отпуск… Иван Михайлович наказал каждый день выпивать по литру святой воды. На ночь надевать какую-нибудь лёгкую шапочку, чтобы подкладывать под неё запаянную в полиэтилен гибкую иконку Божьей Матери. Павел коротко постригся, подкладывал иконку Богородицы «Иверская».

– Тебе приходится рассчитываться за грехи рода, – назидательно говорил Иван Михайлович.

Может, и так. Дед с почками, ставшими экспонатом в музее для студентов, служил чекистом в послереволюционную пору…

В детстве Павел страшно любил слушать разговоры бабушки по матери (Лукерьи) с подругами за жизнь былую. Может, потому и в историки подался. Присядет в уголке, будто своими делами занимается, сам «уши по плечам разложит». Кто была эта женщина – ни до, ни после не видел её, – попила с бабушкой чай, о чём ещё говорили – не отложилось, но одно врезалось в память. Он в соседней комнате сидел, притихши, дверь была открыта, жадно прислушивался.

– Сват твой, Матвеевна, – прихлёбывая чай, говорила женщина, – прости меня Господи, не пожелаю ему Царствия Небесного, душегубец был. Сестра моя сродная Аннушка в ЧК полы мыла, так рассказывала, собственноручно расстреливал, любил это дело. Сам напрашивался крестьян в расход пускать, что против советской власти поднялись. А уж над священниками, рассказывала, издевались в ЧК – гвоздями к полу прибивали. И в тридцать седьмом твой сват лютовал.

Это дед по отцу. Он умер перед войной. Деда по матери самого в тридцать седьмом в «ежовщину» ЧК прихватило.

Род у них был зажиточный.

– Ух, работал свёкор с сыновьями, – рассказывала бабушка Лукерья, – в усмерть. С покоса мужики придут, рубахи полотняные снимут, они колом стоят, настолько потом просолились. Но и жили… И дом полон всего, и поесть, и одеть… А вы-то не умеете, Паша, жить-то! Как мы легко в деревне жили! Как весело! Праздников-то сколько… Да гуляли-то не по дню, неделями. Не значит – вино хлестать беспробудно, как у вас сейчас. Вот в кино карнавалы-то всякие с костюмами показывают. У нас почище бывало! Как девки да парни только не наряжались! И шубы-то переворачивали, и морду углём красили. Парики делали… Нет, Паша, не понимашь ты, как мы хорошо жили, пока заваруха не началась! И гармонисты были, и балалаечники, а уж певуньки… И книги читали…

Прадед, что работал вместе с сыновьями так, что «рубахи колом», в Лондоне диплом на выставке получил. После революции смекнул, мужик головастый был: надо сворачивать хозяйство, уменьшать объёмы производства мяса и масломолочных продуктов, пока шею не свернули. Смекнул разумно, да темпы снижения товарооборота низкие взял. Надо было по-революционному делать – распродавать всё на раз и уходить из села. Кое-кто так и поступил, а ему жалко было рубить с плеча, любил хозяйствовать на земле.

Его сыну Илье, деду Павла по матери, помогло выжить то обстоятельство, что он на самой заре советской власти отказался от земли и крестьянского образа жизни. Грамотный, и не только читать-писать – бухгалтерию знал, он с этим багажом знаний да ещё молодой женой Лукерьей подался в город от лошадей, коров и сенокосов.

Устроился на хорошую должность в небольшом уральском городке. Работал по конторской части, а тем временем до родной деревни докатилась волна коллективизации. Прадеда Павла раскулачили. И, требуя кубышку с золотыми царскими рублями, до смерти забили «мироеда». До сына Ильи весть о смерти отца на полях классовой экономической битвы дошла, только он её обнародовать не стал, утаил от сослуживцев, что он теперь кулацкого происхождения. Однако земля круглая, нашлись доброжелатели из состава прежних знакомых. В газете появился фельетон про деда под хлёстким названием «Кулацкий выкормыш на совслужбе». Выгнали героя публикации с работы, в двадцать четыре часа вышвырнули из квартиры.

Трое детей, мама Павла – старшая из них. Как жить дальше?

Благо на документы, удостоверяющие личность, фотокарточек тогда не наклеивали, чипов втихушку, как сейчас, не вставляли. Дед купил у дальнего родственника справку, подчистил её под себя, подправил и поехал с ней и семейством в самоссылку на край карты – в Ханты-Мансийск. Где знать ни его, ни его кулацкого происхождения не знали.

И всю жизнь ждал рокового момента, когда придут с пистолетом арестовывать. Дождался. В тридцать седьмом всю верхушку города в одну ночь бросили на нары. Партийный, советский, управленческий аппарат скопом в одночасье низвели до арестантов. Дед служил главным бухгалтером. Его тоже замели. Слава Богу, не на смерть. В каталажке нюни не распустил, в отличие от некоторых, как-никак внутренне много лет был готов к тюремному повороту событий. Наговоров на себя не подписывал, держался…

Утром Лена – будущая мама Павла – в школу пришла, там общее построение, линейка. По списку вызвали учеников, чьи папы ночевали на нарах. Человек двадцать сделали шаг вперёд.

«Посмотрите на них, – с разоблачительным пафосом указала старшая пионервожатая, – это дети врагов народа! Снять с них пионерские галстуки!»

– Сколько я хоронила родных, – рассказывала Павлу мама, – сколько трагедий пережила, но, веришь нет, горше того горя не было в моей жизни!

Круглая отличница, редкая «четвёрка» портила картину успеваемости, первая ученица и активистка во всех общественных делах. Ни пятнышка. Родители – уважаемые люди. Десятки раз на таких общешкольных линейках вручали ей грамоты, книги, похвальные листы, и вдруг с позором снят галстук, а кроме этого во всеуслышанье рекомендовано с трибуны: «С детьми врагов нашего советского народа запрещаю водиться!»

В школу каждое утро шла, как прокажённая, быстрей-быстрей задворками, чтобы никто не увидел, в классе по стеночке на заднюю парту прошмыгнёт, за спину впередисидящего спрячется. Леночка – ещё вчера яркое солнышко, звонкий колокольчик – потухла, замолкла, сжалась серой мышкой.

В школе первая артистка была стихи со сцены читать, в пьесках играть. В мать удалась, которая для Павла – бабушка Лукерья. Та грамотностью не блистала, в отличие от деда Ильи, но певунья, речь изобиловала поговорками и присказками, а уж лицедейка… Любого и каждого в пять секунд могла изобразить, передразнить, сымитировать так, что диву давались знакомые – откуда что берётся. Бабушка говорила: какая-то цыганская кровь подмешалась в их родову за два поколения до неё. Руки у бабушки были никак не крестьянские. Длинные аристократические пальцы и черты лица тонкие. Волосы густые, чёрные, и глаза тёмные. Бабушку и замуж-то за красоту взяли.

– Ох, Паша, дурили мы! – рассказывала внуку-студенту. – У девок, знамо дело, что на уме, – женихи. Соберёмся с подружками и айда ночью в овин. Там, значит, подол задирашь и задницу в темноту выставляшь! В овине-то хоть глаз коли, а мы стоим с задранными юбками, ждём, сердечко пырхает… Шли хихикали, тут тихо-тихо. Мышь какая пискнет, слышно. А гадание-то како? Если домовой погладит по заднице-то голой, значит, замуж выйдешь скоро. Во! А бывало, понимашь, робяты, если девки не доглядят, раньше в овин проберутся. Стоишь домового ждёшь, а тебя вместо него прутом как обожгёт по голому-то заднему месту. Ой, больно! До крови, бывало. Девки как завизжат, а парни дёру. Мы за ними… И если кого из озорников поймам…

– Гладил домовой? – не мог не спросить внук.

– Дак, наверно, раз замуж-то выходили.

Саму бабушку Лукерью долго «не гладил». Девятнадцать исполнилось, когда из соседней деревни приехали сватать родители будущего мужа. Пусть крепкие были хозяева, скотные дворы, полные животины, маслобойня, а всё одно голова не только сундуками с приданым забита была, не одной заботой – лишнюю рабсилу в лице невестки заполучить. О прекрасном тоже размышляли. Жену для сына выбрали за красоту. Не было за ней особенных сундуков с приданым, скромно семья жила. Причём, перед сватовством никакой романтической истории не наблюдалось, из тех, когда парень увидит девушку и жить без неё не может, до того любовь в сердце войдёт. Он ультиматум дома: только с ней под венец! Других не надо. И родители идут на поводу у любимого сынка. В нашем случае ничего подобного. Жених разу не видел Лукерью до свадьбы. И младше невесты был Илья, семнадцать всего. Родители, оценивая Лукерью, думали: какие ладные внучата пойдут от такой писаной девушки-красавицы! О внешних данных породы, получается, заботились тоже.

Молодые полюбили друг друга после свадьбы.

Бабушка всегда говорила:

– С мужем мне, Паша, повезло, ой, повезло!

Ему в тридцать седьмом в Ханты-Мансийске тоже повезло, всего месяц в тюрьме держали.

Как выпустили, на следующий день в школе старшая пионервожатая к Лене подошла:

– Можешь обратно надеть пионерский галстук.

Общешкольную линейку по поводу возвращения красного галстука на шею не собирали.

Лена галстук повязала, пришло время – в комсомол вступила. Война застала с новеньким аттестатом об окончании школы в руках. Собиралась в Москву на агронома учиться, да куда теперь. Окружком комсомола призвал на внутренний фронт, на должность «полномочна». Ханты так именовали уполномоченную по сбору налогов, которая в любой момент могла нагрянуть в кожаной куртке и с пистолетом на боку. Собирала-отбирала у местного населения в счёт налогов шкурки белок да соболей, ценную рыбу.

– Как хант тогда не пристрелил меня? – рассказывала сыну. – По сей день поверить не могу в счастье своё! Не будь пьяным, точно убил бы. Меткачи они отменные. Выскочил с ружьём. Я бежать с его шкурками соболиными. Сзади бах, бах. Зайцем петляю, и думаю: всё, конец… Или только попугать хотел? На будущее…

Тонула несколько раз, один – после того как лодку с берега прострелили. Замерзала в тундре…

В коммунисты не пошла. Насмотрелась на партийных лидеров, что не голодали вместе с народом в лихую годину войны… И когда в сорок четвёртом вопрос встал: или давай, как все, в партию, или из комсомола с треском выгоним, не отмоешься! – она сбежала в мединститут от партийной карьеры.

Страдания по Павлу

Путь Ивана Михайловича

– Тоже грех, – слушая рассказ Павла о матери-«полномочна», говорил Иван Михайлович, – последнее у людей забирать… Как мытарь какой…

С Иваном Михайловичем Павел познакомился в духовном епархиальном училище.

Павлу было под сорок, когда увлёкся борьбой ушу. В нём проснулся мальчишка: азартный, охочий до всего нового, желающий быть сильным, ловким. Четыре раза в неделю ходил в спортзал. В день тренировки с утра в душу вступало тихое ликование, ближе к вечеру ловил себя на том: то и дело бросает в нетерпении взгляд на часы – сколько осталось до праздника. Время шло смутное, скакали цены в магазинах, туго было с деньгами, новая власть в Москве щедро сыпала обещаниями: со дня на день жизнь пойдёт в гору. «В гору» никак не получалось, а под гору как на саночках. Павел старался об этом не думать: у политиков своя свадьба, у него – своя. Ушу в «своей свадьбе» отвлекало от невесёлой действительности. Занимался самозабвенно. Отрабатывал приёмы, пластику движений, тренировал мышцы, психику…

В секции сошёлся с Сергеем Корнеевым. Ровесники, одной весовой категории, они частенько сходились в спарринге. С тренировок возвращались вместе, жили в одном районе. По жизни Сергей не относился к домоседам. После школы поучился год в физкультурном институте, бросил, служил в армии, после демобилизации поступил в технический вуз, окончил, поработал на северах, женился поздно. Павел случалось, чувствовал себя стариком, которому уже нечего ждать от жизни, всё, что должно было быть – произошло, Сергей признавался:

– Мне кажется, я ещё и не жил, всё впереди.

Чем-то они походили друг на друга, в советское время оба сторонились советской обязаловки, комсомольской суеты. Но если линия поведения Павла промолчать, ужом ускользнуть, не лезть на рожон, Сергей шёл на конфликты, отстаивая свою правоту

В тот июньский вечер после тренировки Сергей неожиданно предложил:

– Слушай, давай покрестимся. Ты некрещёный?

– Нет. Тренер ведь не разрешает крестики носить.

– Что нам за указ тренер. Перед тренировкой можно снимать.

В ближайшую субботу прямо с сумками из спортзала пришли в церковь и покрестились. Тогда с этим было запросто. Никаких огласительных бесед, захотел – пожалуйста.

На тренировку шли нехристями, вернулись домой с крестами на шее.

В августе Сергей предложил:

– Пошли в духовное училище на вечернее отделение. Епархия открывает духовное училище.

– А как тренировки?

– Мастерами мы с тобой не станем… И сколько можно руками-ногами через день да каждый день махать, не пацаны. Для себя будем раз-другой в неделю заходить в спортзал…

И они пошли в духовное училище.

Учился Павел с интересом. Был как рыба в воде. Знания давались легко. Сергей не сразу освоил чтение на церковнославянском. Павел, прошедший в институте курс старославянского языка, никаких проблем не испытывал. Практически с первого раза начал бойко читать Псалтирь и Евангелие. Гуманитарий, с хорошей памятью, он стал одним из первых учеников. Владыка отмечал его, полушуткой несколько раз повторил: «Почему всё ещё без бороды! Надо, надо!»

После первого курса Павел уехал на месяц к родственникам в Одессу, а когда вернулся и пошёл в воскресенье в храм, столкнулся с Сергеем, тот шёл из алтаря в облачении диакона.

Павел в первое мгновение даже не понял. У них в группе училось три священника, они были рукоположены до поступления в училище, двоих семинаристов владыка рукоположил на первом курсе, одного тут же отправил на сельский приход.

Нельзя сказать, что Павел вовсе не думал о сане священника, иногда видел себя в мечтах в кафедральном соборе в облачении с Чашей в руках вступающим на амвон. Но старался не заостряться на этом, время покажет. Сергей тоже говорил о будущем в церкви неопределённо.

– По большому счёту, – говорил, – какой из меня батюшка?

Хотя перед глазами были примеры, владыка мог полуграмотного рукоположить в священники. Не то что с институтском образованием, техникума не было. Храмы открывались, священников катастрофически не хватало. Павел и Сергей сходились в одном мнении: они должны быть просвещёнными православными, а не на уровне бабушек, которые на службе свечки в подсвечниках поправляют. Бабушкам, женщинам простительно, мужчинам – нет.

И вдруг Сергей – диакон.

– Владыка позвонил, – объяснил Сергей после литургии, – и попросил иподиаконом побыть у него. Через пару недель говорит: «Давай-ка тебя в диаконы рукоположим». Я и согласился. На самом деле: сказал «а», говори и «б». По большому счёту – духовное училище не курсы повышения квалификации в два года длиной…

Об этом Павел тоже думал. Ему даётся шанс молиться в алтаре за свой род, за деда-убийцу. Но Павел боялся священства. Это поначалу казалось, что там – полтора часа литургия, ну и всенощная пусть даже три часа, а остальное время твоё… Особенно если храм не соборный. Литургия в субботу и воскресенье, вечерняя служба в пятницу и субботу, в будний день редко когда, только по великим праздникам… Потом понял, дел у священниками очень много…

Через месяц Сергей стал батюшкой, владыка рукоположил его в священники и отправил за сто километров от города. Ни церкви, ни прихода, и служить негде. Первую встречу с прихожанами проводил на крыльце администрации. Потом дали комнатку в клубе. Ни кадила своего, ни требника… И денег ни копейки владыка не дал – сам выкручивайся. Сергей с воодушевлением рассказывал, как встречается с потенциальными благодетелями, какие у него замечательные бабушки на приходе. Начал рыться в архивах, пытается найти материалы по разрушенной церкви, по пятнадцати прихожанам-мученикам, которые в тридцатом году, когда храм закрыли в страстную пятницу и батюшку увезли, на Пасху собрались ночью у церкви и прошли вокруг неё крестным ходом. В светлый понедельник всех арестовали и увезли – ни об одном по сей день никто ничего не знает. Храм разрушили, дескать, ходите теперь вокруг столба, на который повесили кусок железяки, чтобы при случае собирать сельчан на сход.

Сергей увлечённо рассказывал, что нашёл фотографии четверых крестоходцев, сохранились у родственников. А темой выпускной работы в духовном училище возьмёт историю храма села. Жил Сергей у какой-то бабушки в ветхой халупе, удобства, само собой, во дворе. В баню ходил к прихожанам. Часто приходится на мотоцикле мотаться по соседним деревням – крестить, отпевать… Жена в городе…

– Она меня пока и кормит, – говорил Сергей, – но молодец, настоящая матушка, не ропщет.

– А дальше как? – спросил Павел.

– Ты знаешь, приходит ко мне неделю назад бабулька, Елизавета Васильевна Прохорова, недалеко от церкви живёт. А пришла в дом, где я квартирую. Хозяйка уехала к дочери на полмесяца, я один. Так вот Елизавета Васильевна приносит мне в бидончике щи. Старой кофтой обмотала бидончик, поставила в сумку и принесла. Щи только-только приготовила. Горячие, с мясом. Объеденье вкусные.

– Ешь, батюшка, – тут же достаёт миску с полки, наливает, – когда ещё Верка приедет, она, что в молодости была такая же бегучая – не усидит на одном месте, и сейчас, ноги еле ходят, а заноза в заднице всё та же, только бы куда усвистать.

Но это ещё не всё. Меня за стол усадила, сама налила в чашку щи. Я и на самом деле который день всухомятку обходился. Некогда готовить, с утра до вечера ремонтировал комнату, которую нам под церковь отвели, хотел к Покрову сделать. Разрушенный храм был освящён в честь Покрова Пресвятой Богородицы. Ем, а Елизавета Васильевна достаёт старенький советских времён кошелёк с замочком, который «поцелуйчиками» называется. Вынимает из него сотню долларов одной купюрой и подаёт со словами:

– Батюшка, внук Петенька приезжал, дал американские деньги, а на кой ляд они мне. Возьми, половину себе на жизнь, половину на церковь.

Я чуть не подавился. Начал отнекиваться – это ведь очень хорошие деньги по деревенским меркам, больше её пенсии. Она:

– Помру, ты меня и так отпоёшь, а мне без них хватает на жизнь.Ну их к лешему, прости меня Господи. Картошка нынче хорошая, коза моя Нинка, хоть и вреднючая, а доится исправно, курочки несутся, слава Богу. Бери. В нашей церкви меня крестили, а мама с папой венчались в ней, восстанови её, батюшка.

И слезу утёрла.

Ушла, а я думаю: с такими бабушками горы можно свернуть. Я им нужен.

Ода приходит:

– Батюшка, вы приехали, у нас в деревне светлее стало.

Павел не хотел такого прихода, как у Сергея, такой жизни. Другой, скорее всего, и не будет. На приход в городе надежда маленькая, в то время было всего ничего – раз-два и обчёлся. В то время как церковь структура суровая, почище армии – всё в руках владыки, сегодня в любимчиках можешь ходить, а завтра, если что не так, будь хоть семи пядей во лбу, отправит в глухую деревню без копейки денег и крутись, как сможешь. Примеры имелись.

То, о чём восторженно рассказывал Сергей – его не вдохновляло. Он любил комфорт, красивую одежду, вкусную пищу. В свободное время – халат, чашечка кофе, томик хорошей прозы… Сибарит. Единственный мужчина в доме – мама, жена, две дочери – не знал что такое мытьё посуды, сколько стоит бутылка молока, как открывается дверь в жилконтору… Вдруг вместо этого печь на дровах, удобства во дворе, баня у соседей, беготня по благодетелям с протянутой рукой…

В один момент, хотел бросать училище, потом решил окончить и попроситься в преподаватели. Владыка несколько раз при всех говорил ему: «Ты, Павел, прямо богослов. Это хорошо, семинарию откроем, понадобятся преподаватели». Слышать такое из уст митрополита – бальзам на душу.

– Ох, любишь похвалу владыки! – иронизировал Сергей. – Тешит он твою гордыню, а ты прям расцветаешь! Грудь колесом!

– Да брось ты, – говорил Павел. Хотя похвалу владыки любил и ждал. Он редко кого отмечал принародно.

Владыка потерял интерес к нему, когда понял – рукополагаться Павел не намерен. Диплом об окончании училища не выдал. Сначала уклончиво сказал «позже», а потом напрямую спросил: «Зачем он тебе, если не хочешь Богу в церкви служить? Если мирское тебе дороже». Павел обиделся.

С Иваном Михайловичем Павел сошёлся в средине первого курса училища. Тот был на пять лет старше. Держался независимо, даже с владыкой вёл себя подчёркнуто на равных, мог обратиться к нему по имени отчеству. Владыке это не нравилось, но делал вид, что не замечает.

Иван Михайлович считал себя докой в духовной жизни. Пусть не уровня владыки, но большинство иереев не сравнить с ним. Про священников говорил в частных беседах свысока, ничего-де не знают в духовном плане. Школяры. Только что благодать дана при рукоположении. Но церкви Иван Михайлович не сторонился, наоборот, часто причащался, исповедовался.

– В церкви благодатная энергия, надо её стяжать! – поучал. – В воскресенье – потом, камнепад, ураган – ты должен быть в храме!

В пост Иван Михайлович причащался, исповедовался каждую неделю. И соборовался чуть не каждую неделю. Узнавал, в каких церквях по каким дням соборование, и объезжал. Нательный крест носил едва не такой, как у священника наперстный. Большой, массивный.

– Мне надо, – говорил, – при моих-то грехах.

– Как ты спишь с ним? – спрашивал Сергей.

– На ночь меняю на маленький.

Одно время Павел по рекомендации Ивана Михайловича начал по воскресеньям ездить в церковь на окраину.

– Батюшка благодатный, – горячо говорил Иван Михайлович, – не то, что в другие.

При этом частенько опаздывал на исповедь и тогда после «Отче наш» заглядывал в алтарь и просил батюшку исповедовать его. Перед выносом Святой чаши батюшка выходил с крестом и Нвангелием, Иван Михайлович долго исповедовался.

– Картину гонит, – говорил Сергей на рассказы Павла. Сам в церковь на окраину не ездил. Обожание Павлом Ивана Михайловича не разделял.

У Ивана Михайловича, безусловно, были способности целителя. Это удивляло, привлекало, поражало. Но случалось, проскакивала мысль, а от Бога ли это?

Иван Михайлович долго работал в проектном институте ведущим конструктором, начальником отдела. На пути к православию прошёл богатую школу духовных метаний. Путь к православию был густо усеян терниями экстрасенсорики. Считал свой пример типичным для советского технаря. Говорил:

– Человеку, с младых ногтей отравленному воспитанием: Бога нет и быть не может, – требуется мощный раздражитель, дабы пробить атеистическую твердолобость. Возмутителем основ атеизма может стать псевдоучение о космическом разуме, система оздоровления «Детка» Порфирия Иванова, рериховская ересь, выстроенная под логически мыслящий ум. Кто-то, отведав лжеучения, остаётся в нём навсегда. Кто-то идёт дальше…

У Ивана Михайловича заболела дочь, беда подвигла искать нетрадиционные методы лечения. Будучи в командировке в Москве, наткнулся на платные курсы Джуны. «Во!» – побежал записываться. Занятия вела не сама раскрученная целительница и прорицательница – ученики. Всего один раз Джуна приходила. «Хотел к ней обратиться, – рассказывал Иван Михайлович, – не получилось. Думаю, Господь Бог уберёг».

После курсов круто пошёл в гору…

– Нагрешил, дай Бог до конца жизни отмолить, – откровенничал перед Павлом, – скольких хороших людей на бесовство подвиг. В 1990 году попал в организацию демонического порядка. Джуна так, вокруг неё немало крутилось аферистов. Я и саму её до конца не понял. Гордыни там через край, конечно. А здесь было замешано на магии. Базировалась организация в Москве, а семинарами деньги по разным городам чесали. В Крым специально к ним ездил. Привлекали обещаниями: «Наше учение способствует развитию неординарных способностей в человеке». Я, простачок, так и думал: в каждом индивидууме есть третий глаз и другие супервозможности, освой спецметоду, и раскроется заложенное природой. Будешь врачевателем, предсказателем… О Боге и дьяволе они молчок.

Поездил Иван Михайлович по семинарам, насобирал с дюжину всяких разных дипломов, накопил эзотерических знаний и посчитал: пора теорию превращать в практику, быть гуру местного масштаба. Организовал курсы: приходи ко мне учиться, будешь сам лечить, лечиться.

Народ, жаждущий открывать третьи глаза, раздвигать горизонты человеческих возможностей потянулся на курсы со страшной силой.

– Люди интересные, – каялся Иван Михайлович, – многие с благими намерениями: помочь близким и родным. В основном гуманитарии и технари. Активные, деятельные, горы свернут при надобности… Их бы развернуть к Богу, дать правильное направление. Сколько добра могли сделать. Мало кто вышел на истинный путь. Процентов девяносто остались служить сатане. Бывает, встречу кого из «курсантов», они в благодарностях рассыпаются: «Какое вам большое спасибо!». Как же – деньги гребут, славу стяжают, на телевидение приглашают, в газетах пишут… А я прошу: простите меня, окаянного и грешного, простите – по недомыслию не туда вёл. Не понимают. Думают – придуриваюсь, ерунду несу… Не разумеют, что, облегчая телесную боль пациентов, нередко обрекают тех на душевные муки.

Иван Михайлович в расцвете экстрасенсорного увлечения бросил работу в проектном институте, должность к тому времени имел не «подай-принеси» – был уже руководителем отдела. Давно этого ждал, наконец-то свершилось, но и это не остановило, написал заявление об уходе и организовал общество экстрасенсов. Принялся специализироваться на лечении. Граждане, разуверившиеся в традиционной медицине, в очередь к нему выстраивались…

– Деньги очень хорошие зарабатывал, ни до, тем более после таких не имел, – посвящал Павла в свою историю. – Когда прекратил лечить, жена кипела злостью несколько месяцев, да и сейчас злиться. Стали жить на широкую ногу. Надо ей шубу – на! Новую шикарную мебель – на! Сделать евроремонт – на! И вдруг облом. Однажды шёл мимо церкви. И будто подтолкнуло, в голове прозвучало: иди и запишись в воскресную школу. С того момента началось прозрение. Раньше в церковь зачем ходил? Космической энергией заряжаться. Встану в центр так, чтобы мысленная прямая проходила через тебя, трос паникадила и самую высокую точку храма – крест на куполе… Установлю канал с космическим пространством и сосредоточенно выдвигаю желание: «Хочу получить энергию из космоса». Не во время службы делал, обычно – до. И чувствовал: идёт подпитка. Это, конечно, не благодать. Своего рода статический душ. Разность потенциалов огромная. Как между обкладками конденсаторов находишься. На организм благотворно воздействует, но не благодать…

Павел старался верить в возможности Ивана Михайловича, и сомневался. Что-то выглядело фантастически. Однажды точно указал, где искать тело пропавшего ребёнка. Кстати, в молодости, до получения технического образования, окончил три курса мединститута. Женщина рассказывала, как Иван Михайлович у её дочери восстановил женский цикл, нарушенный мощным стрессом. Сдавала Галя вступительные экзамены в университет, девушка впечатлительная, паниковала до истерики, и родители страшно волновалась за чадо. Оно поступило, но экзамены одна мама из семьи пережила без потерь – у отца инфаркт случился, у дочери полный разбаланс по женской части. Отца врачи подняли на ноги, на Галю никакие медикаменты не действуют. И месяц пьёт таблетки, и полгода по врачам бегает, нет сдвига к улучшению. В девятнадцать лет замаячила девчонке перспектива лишиться детородной функции.

– Не моя заслуга в излечении, – всякий раз повторял Иван Михайлович, – это дела Господа Бога. Галя неукоснительно выполняла всё, что я просил, постоянно ходила в церковь, исповедалась, причащалась и доверяла мне.

Молодая женщина Татьяна поведала Павлу о ещё более чудесном исцелении.

– Не люблю об этом говорить, – начала с неохотой, – потом разбитой себя чувствую. Ну, да ладно. Раз Иван Михайлович просит тебе рассказать. Крестили меня в десять лет в маленьком городе Мариинске, что в Кемеровской области. Родная тётя Вера была человеком очень набожным, спасибо ей – повела в церковь, покрестила. Но ходить в церковь начала в последние годы. За деток молиться, болеют часто, за себя. В ту ночь под утро мне стало плохо. Чем дальше, тем хуже. Боль в животе, и отдавало в правую сторону. К врачам ненавижу ходить. Думала, что-то с правым яичником. Раньше подобное было, но попью таблетки – проходит. Тут нет. Больно по всему животу. Муж предлагает «скорую» вызвать. Я ни в какую. Панически боялась операции, боялась умереть под ножом. Две дочери, мужу одному не справиться. Боль весь день мучила. Вечером позвонила сестре. Она меня отругала и отправила к Ивану Михайловичу. «К нему, – велит, – срочно езжай». А уже десятый час вечера. Мужу говорю: заводи машину. Приехали на дачу к Ивану Михайловичу. Позже он признался, жена, как увидела меня – серую, скрюченную от боли – напугалась: «Кого тебе привезли? Она вот-вот умрёт. Ты будешь виноват». Боль в животе изнуряющая. Иван Михайлович объяснил потом, был перитонит. И время упущено. Сказал мне: «Таня, проси вслед за мной, молись, рыдай, плачь! Будем вместе упрашивать». Начал читать молитвы, просить: «Господи, она мать двоих деток, начала прилепляться к Тебе, помоги ей, услышь нашу молитву!..» И в один момент я увидела ангела. Мы молились в небольшой комнатке. Вдруг смотрю: в центре ангел в белом одеянии, с пояском. Очень красивое лицо, чёрные вьющиеся волосы до плеч, на меня не смотрел, взгляд опущен… Одно мгновение видела его. Но была так измучена болью, что ни радости, ни каких других чувств не испытала… Часа три молились… Где-то после видения ангела, боль стал отступать…»

– Божественные силы, – объяснял Иван Михайлович Павлу, – сделали операцию на энергетическом уровне. Моя энергия нужна была призвать их. Начал читать молитвы об излечение из православного требника. Чувствую – не помогает. В один момент, честно говоря, испугался – человек при смерти. Стало понятно: один не вытяну. Сказал ей: «Таня, не будешь помогать, просить со мной, распрощаешься с этим миром». Ей передалась моя тревога, принялась помогать. Но, чувствую, не то – не горячая молитва. «Плач, – говорю, – Таня, проси». В конце концов удалось раскачать, убедить, что смерть рядом. Когда осознала ситуацию в полной мере, молитва стала горячей. Молились Святой Троице, Богородице, Животворящему Кресту, архистратигу Михаилу, всем Силам Небесным… Я столько энергии потратил – четыре дня потом пластом лежал. Татьяна до этого больше года воцерковлялась, исповедалась, причащалась, постилась, и у неё было высокое доверие к Господу Богу. Это помогло. Сумели упросить. Молились: «Мы в Тебе, Господи, мы служим Тебе, участвуем в таинствах, мы плохие, окаянные, скверные, но кто, Господи, кроме тебя поможет! Ты наш Отец, наш Создатель, ты наш Творец, помоги, ведь иначе малые, неразумные детки останутся без мамочки. Что с ними будет?» Я ведь знал, что, если мы не умолим, она погибнет. Это уже точно… Через десять дней Татьяна звонит: «Полностью восстановилась, – говорит, – едем с мужем в деревню отдыхать».

Иван Михайлович в священники не хотел, говорил ему нельзя, живёт во втором браке. Собственно, владыка ему и не предлагал рукополагаться. Диплом об окончании училища, как и Павлу, не выдал. Двое они со всего курса оказались такимию

Сергей Корнеев говорил об Иване Михайловиче:

– Ему бы сразу в епископы, и не меньше при его-то амбициях. Или в старцы, чтобы к нему толпами ходили.

Сергей поначалу потянулся вместе с Павлом к Ивану Михайловичу, а потом охладел.

Рассуждая об Иване Михайловиче, Павел думал, а не есть ли это младостарчество. Ивану Михайловичу всё время надо быть в центре внимания, чтобы им восхищались, его боготворили, смотрели с придыханием. Вокруг себя собрал человек пятнадцать. В воскресенье после литургии они ехали к нему. Молились, читали акафисты, Иван Михайлович помазывал всех святым маслицем, говорил проповеди, трапезничали. Павел не совсем понимал, зачем в наше время эти молитвенные собрания, когда есть церковь. Ладно при гонениях, катакомбность была единственной возможностью коллективной молитвы. Павел мог какое-то время ходить к Ивану Михайловичу, потом, ссылаясь на занятость, болезнь пропускал раз, другой, пятый. Ивану Михайловичу не нравилось такое непостоянство. В его окружении подавляющее большинство были женщины, Павел придавал вес собраниям знанием Священного Писания, святых отцов, да и своим импозантным видом. Иван Михайлович время от времени поручал ему делать сообщения о предстоящем празднике или каком-нибудь святом. Павел поначалу основательно готовился к каждому выступлению. Аудитория была не та, что в училище, но хотелось показать себя, продемонстрировать свой интеллект. Потом это наскучило, ходить перестал.

Когда заболел и обратился к Ивану Михайловичу, тот потребовал обязательного присутствия на собраниях, при всех взял с него слово о выполнении данного условия. Объяснил всем, что болезнь у Павла по грехам рода.

Иван Михайлович построил на даче отдельный домик, размером три на четыре, это ещё было до болезни Павла, приглашал того помогать, когда штукатурил, крыл крышу. Павел был на подхвате. Стены домика Иван Михайлович увешал иконами. У него и в квартире одна комната вся была в иконах. «Келья моя», – говорил. В этой комнате собиралась его «паства» на молитву. Летом на праздники – Троицу, Петра и Павла – приглашал на дачу. Где обязательным был ритуал: Иван Михайлович размножал святую воду – с молитвой добавлял в бочку, выливая крестообразно, крещенскую воду. После чего все по очереди черпали из бочки ведром и обливались.

…Это произошло с Павлом на четвёртый день постоянных молитв и причащений. Божественную литургию служил митрофорный протоиерей. Царские врата были отверсты по «Отче наш». Вдруг раздался гул, будто над самой церковью летел самолёт. Странно, трасса проходила над городом, но в стороне. Гул, от которого задрожала церковь, раздался в то время, когда певчие протяжно запели: «Тебе поем, Тебе благословим, Тебе благодарим, Господи, и молим Ти ся, Боже…»

Павел глянул в алтарь – стоял чуть в стороне, не напротив Царских врат – и увидел светоносный золотистый столп, будто прозрачное, вибрирующее энергией вещество опускалось на престол. Гул, от которого дрожал весь храм, от купола до фундамента, исходил от столпа. Ни страха, ни беспокойства увиденное не вызывало. Было чувство абсолютной достоверности происходящего. Подумалось: свет нисходит на чашу, где хлеб и вино пресуществляются в тело и кровь Господню. Происходит великое таинство снисхождения Духа Святого. Мелькнула мысль: видят ли это другие? Чувствуют ли гул, вибрацию пола под ногами?

Гул продолжался и в тот момент, когда все, кто мог – народу было много – встали на колени. Павел, стоя на коленях, вдруг осознал: ничего не болит. Как в детстве, когда ни сердца, ни почек, ничего не ощущал. Вот и сейчас нигде не ныло, не кололо. До этого страшно мозжило колено, думалось – скорей бы причаститься да присесть на лавочку, что стояла у стенки по правую сторону от входа.

После того как причастился, принял в себя частицы, вдруг почувствовал себя частью огромного целого, как бы соединился со всеми людьми, даже теми, кто был далеко за пределами храма, но также причащался телу и крови Христову. С теми, кто жил раньше… Было ощущение церкви в виде единого существа. И ты часть его. Нет ни времени, ни пространства, есть единство душ…

Ощущение продолжалось недолго, подошёл потрёпанного вида человек, попросил денег, Павел дал пятьдесят рублей, сбоку шикнул на попрошайку… И всё исчезло. Мир вернулся в привычные рамки.

Павел рассказал Ивану Михайловичу о гуле и свечении.

– Видишь, какая мощь! Что ей вылечить твои почки. Даже заменить их. Это тебе вразумление – двигаешься правильно. Только держи в себе увиденное, не трезвонь.

Но Павла распирала гордость: ему показали великое таинство!

Он отмечен!

Он избран!

Он выделен!

Даже Иван Михайлович не видит такого!

Страдания по Игорю, Сараеву и Булату

Феномен потенции

– Мужики, – хихикнул Игорь, – я, когда в коме два месяца лежал, оказывается, мог половым гангстером в фильмах выступать. В свой ум пришёл, жена говорит: «Ну, ты бесстыдник. Как ни приду, у тебя торчит хозяйство по стойке смирно». Просто – будь готов к труду и обороне без перерывов на обед и другое восстановление сил. Я, значит, валяюсь месяц, валяюсь второй в отключке, он и не думает следовать состоянию хозяина.

– Медсёстры точно, как пчёлы на мёд, записывались к тебе в сиделки! – отреагировал Булат на патологию. – Такое богатство задаром!

– Маленько-маленько обязательно пользовались тайком! – хихикнул Коля-якут.

– Толку с такой стоячки, когда колодой бесчувственной лежал, – высказался из своего угла Сараев.

– Молчал бы уж, – обиделся Игорь, – ты-то вообще, наверное, импотент.

– Не, – после некоторого раздумья отмёл нелицеприятное предположение в свой адрес Сараев, – ты мне девку молодую подгони, я её с ног до головы обгляжу и точно до чего-нибудь досмотрюсь…

Сараев был из племени вечно недовольных. Про себя говорил: я – классовый враг сему. Был ненавистником коммунизма, капитализма, демократии, бюрократии, заодно – русофобом и антисемитом. Кроме этого костерил медицину, милицию, президентов – США и России – правительство, губернатора. В день ему делали несколько капельниц, от игл живого места на руках не осталось. Поднимался с кровати по надобности и мог часами молчать. Но сразу вспыхивал, зайди в палате разговор о негативе. К остальному полное безразличие. Зато мигом до блеска в глазах преображался, услышав о цунами, потопах, СПИДе, наркомании, войне, терактах… В темах со знаком минус был знатоком. Монологи закатывал – заслушаешься. Причём, без применения ненормативной лексики, хотя компания мужская. Чесал без заиканий не хуже какого-нибудь обозревателя из телевизора. Павел поначалу в гуманитарии записал соседа. Оказалось – всю жизнь до инвалидности за баранкой сидел. Кроме этого любил Сараев поднимать темы операций, переломов, увечий…

Павел жалел бедолагу. Бросит порой взгляд в угол, где в Сараева опять что-то вливалось из капельницы. Лежит доходяга, ото всюду волосы торчат.

– От гормональных препаратов попёрли, – жаловался Сараев, – раньше на груди, если и росло – пару кустиков в километре друг от друга, а теперь с ног до головы чащоба непроходимая, впору машинкой стричь. В носу, ушах заросли, в парикмахерской стригусь, прошу машинкой по бровям пройтись, как щётки одёжные… У меня двоюродный брат, Женька, тот ходил рыбаком в Карском море, в районе острова Вилькицкого они белух били. А там испытания проводили наши атомщики, у него на спине волосы сплошняком выросли. Гладкая была спина, тут в баню пошли, у него, как у медведя. На пляже, говорит, стыдно раздеться. У Женки от радиации волосня, у меня от гормонов.

По рассказам Сараева получалось, жизнь у него прошла серо и невзрачно. Если каждому в палате № 5 было что вспомнить из добольничного прошлого, Сараев всю жизнь работал да болел. Павел иногда специально поворачивал тему разговора на какой-нибудь природный, политический или житейский катаклизм. Увидит, Сараев который час бирюком лежит в своём углу, слова не проронит, весь в пессимизм ушёл. Желая отвлечь его от дурных мыслей, расшевелить, подбросит горячую тему. Сараева как током подбросит, жарким пламенем займётся… Живо включился в разговор, надо ли Булату в четвёртый раз жениться.

– Мою жену взять, – сел на кровать, – она с восемнадцати лет по торговой части. В пору дефицитов много чего достать могла. Но нет бы – принесла тихонько домой и всё. Как же, ей себя надо показать. Хвастовство лезло, не заткнёшь. Вот, мол, какая всемогущая! Что ни праздник на календаре – у нас гульбище. Только дай ей повыхваляться, повыпендриваться, как она угостить может. Разнарядится, раскрасится. Музыка на полную квартиру, а как же – аппаратура самая японская, коньяк самый армянский, водка высшей очистки. А родственничкам чё? Только подавай! Довольные пожрать вкусно да выпить до усрачки. Сколько раз говорил: все твои друзья-знакомые, сёстры-братья исчезнут, случись что. Когда мозги куриные, разве достучишься. Как только заболел, будто ветром всю эту вшивобратию сдуло. Паразиты!

Жена приходила два раза в неделю. Была из себя, как говорил Игорь: «Рессоры сели, поршня сработались, клапана стучат». Без всякой фигуры, уставшая. Молча выгружала сумки. Бесед с мужем не вела. Обменяются парой-тройкой фраз… «Ну, я пошла». – «Ну иди». Сын один раз при Павле приходил на родственное переливание крови.

«Не убудет, здоровый», – говорил Сараев.

Люди, может, и есть хорошие, считал, да лично ему не попадались. В детстве сверстник толкнул – Сараев упал на спину, повредил позвоночник, несколько лет в корсете лежал, потом на четвереньках ползал, ходить заново учился. Рос болезненным, слабым, в школе часто обижали. В сорок пять лет с почками начались проблемы. Операцию сделали удачно. Включилась новая почка. Выписали домой. Да с другой стороны несчастье – непроходимость желудка. «Эти коновалы, – костерил врачей, – объяснили, будто у меня кишки нестандартные оказались – длиннее положенного. А где вы раньше были? Куда смотрели? Перед операцией колоноскопию не сделали?»

Зато потом, проводя Сараеву эту не из приятных диагностику с надуванием, что-то нарушили. Опять наркоз, операция… И уже четвёртый месяц бедняга не выходил из больницы.

Во сне Сараев постанывал. Павел просыпался от этого, но чаще от мучительной жажды или её обратной составляющей. В туалете нередко заставал Булата. Тот сидел в трусах на бетонном полу рядом с умывальником, разбросав длинные, как ходули, ноги и жадно курил. Отмахивался на предупреждения «простудишься», дескать, не тратьте время – не переделаете. В прямой кишке у него обнаружили опухоль, два раза оперировали. К пересадке почки необходимо было всё вылечить.

После второй операции часа два и прошло всего, его на гемодиализ требуют. «Отвезите, – просит медсестёр, – не могу». Те не чикались: «Сам давай!» Изворчавшись, всё же перегрузили на каталку, обратно прикатили полумёртвым. Булат долго лежал без движения, часа через два с трудом встал и пошёл в туалет. Походка была жутко неестественной. Ноги переставлял как робот или деревянный человек.

Булат воевал в Афганистане, там переболел желтухой…

– Раз выехали в кишлак, – рассказывал, сидя на полу в туалете, – четвёртая рота запросила подмогу. Духи бились смертельно. Раздолбали их, зашли в кишлак, вижу девчушка, измождённая, голодная. Дал горсть сахара-рафинада, попить. Пока мы с ранеными возились, вертушку ждали, не отходила от меня. За два часа выучила с десяток русских слов: хлеб, вода, спасибо, солдат… Если жива, женщина давно, столько лет прошло. Помнит меня или нет? А я забыл её имя, а ведь знал, красивое имя. Многое забыл. Наркоз сварил мозги.

В Афгане получил орден и контузию. Скорее всего, и почки там испортил. В Чернобыле добавил. Был среди ликвидаторов аварии, работал в заражённой зоне.

– Птиц в зоне ни одной! – рассказывал. – Из живого только крыс видел.

Мусульманин Булат, обрезанный по всем законам, закон в отношении еды-питья не соблюдал: ел сало, пил водку. В деньгах не нуждался. Одна бутылка всегда ждала своего часа в морозильной камере, вторая, открытая, – в отделении для продуктов. Врачи на это закрывали глаза. За обедом, его приносили в палату, Булат непременно принимал рюмочку. Вечером и ночью мог больше себе позволить. После этого любил пускаться в откровения. Павла выделял среди других пациентов палаты, с ним частенько заводил беседы.

– В других жузах казахи умные – учёные, врачи, начальники, у нас дураки! – характеризовал свой жуз. – Чуть что – сразу в морду бить! Дураки.

Рассказывал про коллективные драки, что устраивались во времена его юности. Сам участвовал. Человек по пятьдесят и больше с каждой стороны сходились. Не скопом стенка на стенку, а разбивались на подразделения, в каждом – старший. Тешили молодецкую удаль. Но сражения шли под присмотром аксакалов. Причём, струсил и побежал – позор тебе на всю жизнь. Убитых не было, старики следили, а если вдруг горячая молодёжь переходила черту – разгоняли побоище.

Павел попросил свою жену принести Булату книгу Льва Гумилёва «Древние тюрки». Булат всю прочитал и сделал неожиданный вывод:

– Как хорошо, я не тогда родился – всё время воевать бы пришлось.

В светлое время суток Булат чаще спал, если бодрствовал – был вялым. Зато ночью оживал, разыгрывался аппетит. Павел мучился бессонницей, голову терзали мысли о болезни.

Булат громко шептал в его сторону:

– Есть перекусить?

Павел скармливал ему всё, что приносили из дома. У самого аппетита не было.

– В больнице филином стал, – смеялся казах, уплетая котлеты или колбасу, пропустив перед этим порцию водки.

Страдания по Павлу

Теракт

Павел примерял на себя рассказы соседей по палате, имеющих богатый опыт болезни. Снова и снова вспоминал прошлогоднее целительство. После светоносного столба в алтаре, был ещё необычный случай: стоящих с ним в храме увидел помолодевшими. Старик выглядел ребёнком, женщина – девочкой с косичками, одни дети вокруг. Подумалось: жили-жили, а не поумнели, не стяжали мудрости. Так и остались глупыми мальцами с детскими проблемами. И себя увидел кудрявым мальчонкой, лет четырех, да ещё с дудочкой.

«Просвистел жизнь», – мелькнула мысль.

Вспоминая видение, думал: «Не прелесть ли это?»

Однако взахлёб рассказывал знакомым, о необычных ощущениях, даре лицезреть невидимое.

«Я особенный! – ликовал наедине с собой. – Я отмечен! На меня нисходит благодать!»

Хождение в церковь отнимало много сил, однако уже к концу третьей недели почувствовал прилив энергии.

Иван Михайлович запретил сдавать анализы. Павел не послушался. Сдал. И какая радость: креатинин снизился до 400! Был 670, когда обратился к Ивану Михайловичу!

Конечно, Павел сомневался. Надеялся на возможность чудесного исцеления, в то же время скепсис оставался в душе. Слушая Ивана Михайловича, разделял его уверенность. Тот умел убеждать в правоте своих слов. Но расставались, и снова приходили колебания.

И вот он результат! Получилось! Получилось!! Почки начинают работать! Восстанавливаться!!!

Иван Михайлович, наставляя на подготовку к исповеди, требовал вспоминать грехи, начиная с того времени, как себя помнил.

– Когда каешься, твоё сердце становится доступным Богу. Ты поворачиваешься к Нему, открываешься… Григорий Синаит говорит: «Первым признаком начинающегося здравия души является видение грехов своих».

Всякий раз делал упор на гордыне.

– Сдувай самомнение, – повторял. – Ты зациклен на себе. Надо думать не только о своих немощах и скорбях, проси в молитве за других. Мы говорим: «Отче наш… избави нас от лукавого». Не «избави меня», заметь! а «избави нас». Прошение должно быть не только на словах, но и сердцем за всех. А то ведь, произнося «нас», думаем – «меня, меня, меня». Молись за маму, сколько на тебя сил положила, за жену, за дочь, за всех страждущих… За усопших молись…

Павел в детстве, молодости считал себя исключительным. Был уверен: ему уготована особая миссия. Непременно должен удивить человечество. Как и чем не суть важно. Наступит время, уникальность проявится. Не случайно недюжинными способностями наделён. Школьные науки давались без напряжения. Что математика с физикой, что гуманитарные предметы – учителя не нахвалятся. Надо стихи написать – запросто, надо в стенгазету статью – никто лучше не сочинит. Дома тоже свет в окошке, мать тряслась над «сыночечком». Считал – так и нужно. Не утруждал себя ответным чувством. В старших классах, институте принимал как должное, что мать, растя его без отца и какой бы то ни было помощи, одевала с иголочки, работая все воскресенья и праздники. Ни разу не ездил на заработки в стройотряды. Как же – по его здоровью нельзя физическим трудом заниматься. В студенческом отряде железнодорожных проводников работа без тяжестей, да куда там, будет он туалеты мыть, вагоны мести. Лето проводил с большей эмоциональной пользой. Мама финансировала поездки к морю, на Байкал, в Карпаты.

После института четыре года толком не работал. Школу быстро отмёл – «на этих придурков время тратить». Пробовал писать исторический роман, застрял на первой главе, бросил. «Как-нибудь потом». Взялся за диссертацию, но чуть столкнулся с социалистическим формализмом, махнул рукой на научное поприще…

Готовясь к исповеди, Павел перебирал жизнь. Всплывало в памяти грустное и забавное. Вспомнил «теракт».

Учился в пятом классе. В их подъезде жил на первом этаже некто Борин. Сколько ему тогда лет было? Пожалуй, за пятьдесят. Толстый, противный, всё вынюхивающий. Подозревали, закладывает самогонщиков, пишет доносы на соседей… Как-то застукал Павла за постыдным. Времена стояли наивные. Не только железных дверей не знали, не всегда, будучи дома, запирали входные. Забыл тогда Павел повернуть ключ в замке. Ну и… Борин тихонечко прокрался, не постучал… Ходил он шумно, дышал отпыхывающе. Особенно когда злился. Будто злоба выходила пыхом. В тот раз неслышно вплыл и заглядывает в комнату Павла, а он там рукоблудствует перед альбомом Тициана.

Сказал Борин матери Павла или нет – неизвестно. Может, донёс, да мать-медик промолчала. Борин, встречая, Павла, подмигивал заговорщицки: «Детей делаешь?» Или: «Женилку гоняешь на тренировках?» Было жутко стыдно. Борина в мстительных мечтах толкал под поезд, убивал из ружья, подкладывал ему яд…

Отомстил руками Вовки Сороки.

В шестидесятые годы, в эти спокойные советские времена, в их городе возник терроризм. Без всякого ИГИЛ и Усамы Бен Ладана, который в ту пору в пустыне в песочек играл. По городу поползли слухи: в бытовые предметы закладывают взрывные устройства. Беспечный прохожий увидит бесхозную, но полезную вещь, схватит дармовщину, а ему отрывает руку. Слухи утверждали: несколько детей изувечено таким образом. По радио впрямую не говорили о взрывах, но предупреждали население: посторонние предметы не брать, сообщать в органы при обнаружении подозрительных. Особенно фонарики электрические слухи записывали в «подозрительные вещи». Будто круглые китайские начиняют и подбрасывают. Китайский фонарик – мечта любого мальчишки шестидесятых годов. Качественный товар делали в Поднебесной, фонарик имел отличный отражатель, узконаправленный луч бил точкой.

С Бориным произошло следующее. В его квартире раздался звонок, он, насвистывая легкомысленный мотивчик, открыл входную дверь и остолбенел. У порога серебристый цилиндр новенького китайского фонарика. Мотивчик в устах Борина заглох посреди ноты. Не закрывая дверь, на цыпочках вернулся в квартиру, взял табуретку – догадался ведь! – осторожно поставил над фонариком. Огородил взрывоопасный предмет. И начал выводить семью в безопасную зону. День стоял воскресный, полная квартира народа. И полный дом.

Борин вывел двух дочерей, зятя, внука и жену. Вынес из дома два ковра, радиоприёмник «Серенаду», телевизор «Рекорд», документы, деньги, сберкнижку. После чего позвонил в органы: под дверью обнаружен посторонний подозрительный китайский фонарик.

Понаехала милиция, сапёры, люди в штатском. Начали эвакуировать жильцов. Из подъезда с взрывчаткой жителей верхних этажей выводили чердаком. Иначе, решили органы, перепуганный народ может ломануться вниз по лестнице, в панике кто-нибудь заденет фонарик и… море крови. Павел с матерью поднялись на четвёртый этаж, перебрались по запылённому чердаку в первый подъезд, оттуда вышли на улицу. Дом был оцеплен. Борин с коврами, приёмником, телевизором стоял в центре внимания.

В один момент к главному объекту теракта подошёл серьёзный человек в штатском и сказал коротко:

– Пройдёмте!

И повёл Брина от честно нажитого добра в подъезд. Оттуда Борин вышел в сопровождении двух милиционеров. Его посадили в машину и увезли.

Специалист в каске с превеликой осторожностью – сапёр больше одного раза не ошибается – открыл фонарик, а внутри оказалась не взрывная начинка: динамит, пластит или ещё какая адская музыка. Нет. Начинка была не динамитного, а издевательского характера – дерьмо. Самое натуральное.

Борин несколько дней ходил по двору молча, пыхтел как паровоз, ни с кем ни слова, ни полслова. На вопросы отвечал «да», «нет», «отстаньте». Поговаривали: за панику органы грозились выселить из дома. А это катастрофа. Прощай двухкомнатная квартира, куда-нибудь в барак засунут со всеми удобствами в виде вонючей уборной в конце двора.

Как-то Борин заманил Павла к себе.

– Павлик, – пропел сладким голоском, – тебе ракетка для настольного тенниса эстонская нужна? Зайди, посмотри. Нашёл на улице, а мне она зачем?

Купил мальца.

Как только Павел переступил порог, обманщик сжал его ухо железными пальцами и начал выкручивать.

– Это ведь ты, дрочила, фонарик с говном подложил? Ты?

Было страшно больно. Брызнули слёзы…

Павел заложил Сороку…

Вовка Сорока жил во втором подъезде, Борин за месяц до «теракта» застукал его в сарае, полном дров, курящим папиросу и донёс матери. Вовку мать с отцом пороли смертным боем в четыре руки. Сорока был зол на Борина. Павел подкинул идею мести.

– А где фонарик взять? – загорелся Вовка.

– У старьевщика.

Ездил по дворам дедок на старой лошади, запряжённой в подводу с бортами, тряпки собирал. В его заветном сундучке имелись надувные шары с пищалками, рыболовные, золотистого цвета крючки, другая дефицитная ерунда, но главное – круглые китайские фонарики, батарейки и лампочки к ним.

– Где столько тряпок взять! – засомневался Сорока.

– У нас в сарае полно этого хлама.

Павел отдал тряпки, а дальше самоустранился: дескать, мне-то что, если ты хочешь отомстить. Вовка в одиночку провёл террористическую операцию. Подложил фонарик, нажал на звонок…

– Это Сорока, – выдал Борину товарища Павел.

Сороку выгнали из школы. Павла он не потянул за собой в подельщики. А вскоре попал в детскую колонию. Говорили, старшие ребята подставили. Принесли ему краденое «на пару дней». Когда их прижали, указали на Сороку. Так как тот уже был в чёрных милицейских списках, разбираться в органах не стали, быстренько сделали крайним. В колонии Сорока повесился.

Об этом грехе Павел не смог рассказать на исповеди.

В другом грехе из детства покаялся. Через стенку с ними жили Арбузовы. Сын их, Митька, на класс старше Павла. Но водился с детьми младше себя года на три. И по жизни был какой-то блаженненький, тормозной. Учился неважно. Сплошные «трояки», а по серьёзным предметам к «двойкам» склонялся. Не хулиган, у которого руки чешутся, где бы напакостить, совсем нет. В футбол, любимую игру двора, не играл. Не брали. Мяч толком пнуть не мог. Сверстников сторонился, а в друзьях одна малышня. Павел питал к Митьке тайную неприязнь. Отчего? Не мог объяснить с годами. Не было видимой причины. Никакой причины. Завидовать было нечему. Учился Павел отлично, Митька в каждом классе балансировал на краю, доучивался летом, вечно что-то сдавал осенью. Мать ходила в школу, просила за сына.

«Чтоб ты остался на второй год», – тайно желал соседу Павел. И злился, когда Митьку опять со скрипом, но переводили. Они не были друзьями, но и не враждовали. Митька был простоватый, мог, зайдя к ним в квартиру, запросто взять пряник из хлебницы, включить приёмник без спроса. Но ведь не из-за этого желать соседу самого плохого. Сам по себе Митька был беззлобный, не вороватый. Павла не обижал, не делал ему гадостей. Но собирается, скажем, Митька с отцом на рыбалку, у Павла мелькнёт в голове: «Чтоб ты утонул». Или ещё что-то в этом роде. Само существование Митьки раздражало.

Митька с грехом пополам окончил восьмилетку и пошёл в профессионально-техническое училище на слесаря по контрольно-измерительным приборам. Однажды в субботу после занятий отправился на пригородном поезде к бабушке. Ехать сорок минут. Митьку нашли у железнодорожного полотна вблизи разъезда, где жила бабушка. Или сам спрыгнул для сокращения пути – пешком от ближайшей станции до разъезда три километра, или столкнули… Тётя Наташа из первого подъезда говорила: «Я во сне видела Митю, он сказал, что его столкнули…» Но тётя Наташа, как говорили, могла и приврать… Рядом с трупом нашли несколько медных монет. Мать Митьки хранила их потом, как великую ценность…

Вспоминая Митьку через много лет, Павел так и не смог восстановить в памяти первую реакцию на известие о его смерти. Но был почти уверен, подумал: «Так ему и надо». И позлорадствовал.

Не зашёл к Арбузовым, пока стоял гроб. Сославшись на школьные дела, улизнул с похорон. На поминки мать, проявив неожиданную строгость, заставила пойти. Запомнилась бабушка Митьки, к которой тот не доехал, маленькая худенькая старушка, всё повторяла Павлу: «Мочай, детка, блинчики в масло, мочай! Митенька блинчики мои любил. Как ни приедет, первым делом: бабуня, блинчики пеки…»

На исповеди Павел покаялся в желании смерти Митьке.

– Должен во всех грехах каяться, – повторял Иван Михайлович, – возможно, в каком-то исток твоей болезни.

«Наследственная она», – всякий раз крутилось на языке возражение.

Как-то заговорили о проблеме трансплантации почек.

– Есть одно «но», – рассуждал Иван Михайлович. – На мой взгляд, думая о трансплантации, ты смерть кому-то пророчишь. Пусть не знаешь, кому именно, да в мечтах о доноре посылаешь мысли в миропорядок.

Страдания по Булату и Игорю

Казахские и хакасские целители

– Мне хуже и хуже, – рассказывал Булат, – врачи таблетки выписывают, а я уже машину водить не могу.

Насоветовали Булату вместо больницы к аксакалу сходить. Казахскому целителю.

– Всю жизнь мне правильно рассказал. И что воевал, и что три раза женился. Потом говорит: ничего поделать не могу и не лечись, не мучайся, деньги не трать, всё равно сдохнешь. Пять тысяч тенге взял…

Игорь тоже имел опыт общения с представителя нетрадиционной медицины.

– Мне уже на пересадку сюда лететь, жена уговорила к хакаске одной съездить, – начал рассказывать о себе. – Будто есть такая мастерица – всё лечит! Поехали. Дом у неё свой здоровенный на две половины. В одной сама барствует, другая для пациентов. При мне две тётки были – хакаска и русская. Они и лечились и как бы помогали целительнице. «Оставайся, – нахваливают в два горла, – вылечит обязательно». Расценки у неё выше крыши! За жильё отдай, за каждый сеанс порядка пятидесяти долларов выложи. И неизвестно сколько надо у неё торчать. Холодильник в доме, я такие только в кино видел – в потолок упирается. Домашний кинотеатр. Сразу видно: деньги крутятся. Стала меня обследовать. Разделся до пояса, на спину лёг. Она руками водила-водила надо мной. Потом радостно вскрикнула, будто схватила что-то. «Ой, – кричит, – держу её! Взяла! Держу!» Орёт, будто тайменя поймала. Что ухватила – не сообщает. «Вылечим, – говорит после обследования с ловлей. – Тяжело будет, долго, но вылечим». Мне больше ничего не сказала, а жене тайком шепнула, что у меня рак печени. Излечимый. Шарлатанка. Я жену толкаю: поехали отсюда. Она: «А заплатить?» – «Фиг, – говорю, – ей, а не денег, пусть у других дураков ловит».

У Булата дело первым аксакалом, который пять тысяч тенге взял за радикальный прогноз «сдохнешь», не закончилось. Вернувшись от него, всю технику своей фирмы раздал родственникам, экскаватор одному брату, автокран другому… Всех жён деньгами наделил… Технику раздал в надежде, родственники не оставят детей осиротевших, будут поддерживать. Особенно не надеялся на последнюю жену, которая любила краситься да крутиться перед зеркалом.

Младший брат не согласился с похоронным диагнозом, ещё одного аксакала-целителя нашёл.

– Этот плохой попался, даже жизнь мою не рассказал. Туману напустил, деньги взял. Помру или жить буду – не сказал. Брат опять звонит: езжай, говорит, под Абай, там шибко умный старик. Брат меня шибко любит. Мне терять нечего, поехал. Этот правильно всё рассказал. Потом говорит: поздно ко мне пришёл, вылечить не могу, тебе врачи помогут, машина у них специальная есть, она тебя полечит. Какая машина? Я про гемодиализ ничего не знал. Машина, говорит, полечит, а потом тебе живот разрежут, и будешь совсем живой. Поехал я в Астану. В России ещё что-то бесплатно можно, у нас всё за деньги. Год там жил при машине. Потом прорвался к министру обороны, чтоб помог деньгами на пересадку почки. Захожу в приёмную, две девки сидят, семечки щёлкают. Прошусь на приём, то да сё, воевал. Они говорят: ты нам хоть на обед что-нибудь купи. Я им коньяка бутылку, колбасы да сыру, по шоколадке. Они удивились: о, молодец! Пропустили. Министр шибко хороший попался, дал денег в переводе на рубли – восемьсот тысяч. И район ещё мне собрал – по радио объявляли – миллион.

– А ты к шаману на оленях ездил? – спросил Игорь у Коли-якута.

– Пошёл ты на все три буква! – махнул Коля рукой.

Но не очень категорично. Видимо, и он не обошёлся без народных лекарей. Но рассказывать не стал

– Я не ходил, – отрубил Сараев. – Жена нашла какого-то, как она говорила, белого мага, но я сказал: дурных нет проходимцам деньги платить. Мага она нашла, мага-завмага.

…Павел эту журналистку областной газеты никогда за серьёзную не держал. У неё даже фамилия была Трендюк. Один к одному к хозяйке. Легковесная хохотушка. Трендыча и писала. Скользя по поверхности. А захочет умной выглядеть, как закрутит наукообразную ерунду, сама запутается. За глаза её звали Трендючкой. Как-то в кабинетик её Павел заглянул по пустячному делу, и зацепились в разговоре за сверхмодную в то время тему экстрасенсов. Трендюк говорит:

– У меня тоже есть небольшие способности, училась хиромантии.

«Какие у тебя могут быть способности», – подумал Павел, глядя на эту не очень следящую за собой женщину чуть за тридцать. Причёска вечно тоскует по расчёске, маникюр как при помощи напильника сделан…

Для смеха протянул руку:

– Погадай.

Всего какое-то мгновение разглядывала Трендюк ладонь. Совсем краткое мгновенье, как показалось Павлу. Затем голову подняла, а лицо растерянное.

Почему такое понял много позже.

И стала говорить о его гордыне, о взаимоотношениях с людьми. С женщинами в том числе. Совершенно точно и чётко формулируя черты его характера. Он сам бы не смог так себя в нескольких фразах обрисовать.

– Ты сначала поражаешь женщин, – сказала, – потом разочаровываешь.

И, продолжая интимную тему, коснулась количественных показателей:

– У тебя было пять женщин, кроме жены. Пять. Вы не ругались, но инициатива расстаться шла всегда от них.

Павел был потрясён. Назвала точный счёт победной арифметики. Абсолютно точный. Павел не из тех, кто трезвонит данные постельной статистики. В молодости держал язык за зубами. Тем паче, подойдя к сорока годам, не распространялся. Знать окончательную цифру не мог никто. Трендюк подавно. Двое из бывших подруг иногородние. Да и остальных она, сама приезжая, навряд ли знала…

С Павла слетела ирония. Безоговорочно поверил в способности легкомысленной Трендюк.

– В будущем что ждёт? – спросил.

Вопросом нарушал отношение к прорицателям. Никогда не гадал. Ни на картах, ни у цыганок. Инстинктивно считал – нельзя. Будущее в развитии. В одну, другую, третью сторону может повернуть, тогда как прорицательница подталкивает идти по названной линии. Создаёт психологическую ситуацию, человек верит и начинает фатально двигаться по озвученной канве. Так считал. От цыганок Павел как от огня бегал. В молодости почему-то они часто вязались к нему. Если неожиданно вырастала перед ним «дай погадаю, сокол ясный!», молчком уклонялся. Трендюк потому протянул руку для хиромантии, думал: дурачество чистейшей воды. Почему не похихикать на досуге. Посчитал: недалёкая женщина дешёвых книжек начиталась от безделья и начинает измышлять: линия жизни, линия любви… Но после того как Трендюк назвала счёт его женщин – поверил безоговорочно. В минуту сбила с Павла спесь. И его потянуло заглянуть в своё завтра.

Развивать гадание Трендюк отказалась.

– Про будущее ничего говорить не буду, – закруглила сеанс, – зачем тебя расстраивать?

Когда заболел, вспомнил эту фразу. И растерянное лицо Трендюк в первые мгновения, как посмотрела на его ладонь… Похоже, что-то увидела… Но что и как она могла увидеть?

В больнице пришла мысль: почему ни разу, готовясь к исповеди, не вспомнил об этом грехе, ведь прибегал к услугам гадалки…

…Павел прекратил лечиться молитвой на пятой неделе. Вдруг после подъёма, эйфорического прилива сил стало плохо.

– Всё из-за твоей гордыни, – объяснял Иван Михайлович. – Тешишь бесов, треплешься на каждом углу о необыкновенных способностях. Рогатый только и ждёт, как бы навредить, за язык длинный дёрнуть… Духовное зрение дано тебе во вразумление, а не самомнение раздувать. Марк-подвижник что говорил: «Всё злое и скорбное приключается с нами за возношение наше». Если не хочешь наказаний, не хочешь скорби, борись с гордыней. Ты – наоборот… К причастию надо приходить покаянным, смиренным. Апостол Павел в «Первом послании к Коринфянам» пишет, что таинство причащения можно принять во вред себе, многие потому болеют и умирают, кто ест или пьёт, то есть причащается, недостойно.

Иван Михайлович просил каждую пятницу поздно вечером приезжать к нему, собирал единомышленников совместно творить покаянную молитву за Россию. Павел один раз уклонился, второй. Придумывал отговорки… Попросту врал… Лень ехать через весь город, возвращаться пришлось бы на такси, тратить деньги.

– Нельзя быть постоянно сосредоточенным на себе любимом, – учил Иван Михайлович. – Не выйдет получать, не совершая подвиг. Не выйдет идти за Господом, не неся креста своего. Тяжело тебе. А ты хотел мягкого кресла с диваном для своей персоны. Бутусов как поёт: «Видишь, там на горе возвышается крест, под ним десяток солдат, повиси-ка на нём…» Только потом будешь «гулять по воде»…

Поспорили. Павел вспылил. Нервы на пределе. Устал от хождения в церковь, от долгих молитв с Иваном Михайловичем…

Однако после этого шесть месяцев не обращался к врачам.

Но духовное зрение утратил.

Страдания по всем

Операция

Весть принёс Булат:

– Чемоданчики выставили!

Значит, сегодня привезут почки. Как сказал шутник Игорь: «Донор на отходе – почки на подходе». Если без иронии комментировать: донор в клинической смерти, сердце работает, а мозг, который почкам не нужен, уже не функционирует. В таком случае на пороге ординаторской выставлялись на старт четыре специальных чемоданчика. Кого-то двоих из отделения будут оперировать. Кого? Это зависит от группы крови донора и ещё ряда медицинских факторов. Пациенты поговаривали: при прочих равных условиях платникам предпочтение и почки качественнее.

Павел был бесплатником. И пока в отношении его разговор шёл только о гемодиализе.

– Поехали! Поехали! – возбуждённо доложил Коля-якут, сбегав на разведку. – Но, гад собачий, двух баб выбрали! Опять мне жди на моря солнца!

– Врач сказал, я тоже скоро на операцию, – произнёс старожил палаты Булат.

Как только выставлялись чемоданчики, отделение преображалось до шёпота. Врачи, медсёстры, низовой персонал укручивали громкость, вставали на цыпочки, прекращали бесцельные хождения, перекуры на чёрной лестнице. Будто дрессировщик щёлкал бичом, и все тут же занимали на арене свои тумбы.

Так и было. Главврач по своей натуре относился к либералам. Коля-якут характеризовал его: «Расхрендяй!» У доктора весь талант в руки ушёл. Его знали во многих уголках нашего отечества и за его пределами. Из Москвы ехали, Коля вон из Якутии, Булат – из Казахстана, Игорь – из Хакасии. Главврач по проценту удачных операций многих коллег из СНГ обошёл. И поставку донорского материала сумел организовать. До остального золотые руки не всегда доходили. Медперсонал вышколенностью не страдал. Этика отношения к больным тоже хромала.

– Драть задница всех верёвка надо, – говорил Коля-якут, – воспитывать кнута без пряника!

– Сижу, – возмущался как-то Игорь, – врача жду, две ссыкухи бумаги разбирают. Одна другой хихикает: «Посмотри на эти лёгкие, больше их не увидишь». Вторая в тон первой: «Жмурик что ли?» – «Ага, умрэ». Я для них, что есть, что нет – нисколько не стесняются.

Больному могли запросто ляпнуть: «Вы бесперспективный у нас».

В день операции всё менялось. Сараев вечно ворчал, когда видел, как в верхней одежде посторонние ходили по отделению. Лично для него такая антисанитария могла обернуться «белыми сандальками», как выражался Игорь. Ему, как и всем в больнице с подсаженными почками, дабы организм не отторг чужой орган, подавляли иммунитет специальными лекарствами. На таком ослабленном фоне любого чиха бойся. Тут с улицы, кишащей микробами, без зазрения совести тащат на сапогах, пальто и штанах птичий или свиной грипп или какую-нибудь доморощенную заразу. Главврачу по барабану. К нему самому частенько многочисленные знакомые захаживали без белых халатов, бахил. После выставления чемоданов лавочка закрывалась для всех поголовно. Никаких хождений, никаких посторонних!

Главврач становился диктатором.

Всё делалось чётко и бесшумно. В нише коридора отделялось ширмами пространство на две послеоперационные палаты интенсивной терапии. Больные тоже переходили на режим напряжённого ожидания священнодействия.

Почки две и операции делались двум страждущим оные. Каждая шла часа по три-четыре. После первой тоталитарная обстановка в отделении смягчалась.

– Они первую сделают, – рассказывал, размахивая руками всё знающий Коля-якут, – чуть-чуть немного пьют. Стол накрыт. Водка хороший, коньяк. – После второй на всё пузо выпивают. Идёшь оперироваться, хорошо дай главврачу на выпить.

– Врёшь ведь! – одёргивал Булат. – Сараев, ты давал?

– Я чё, – возмутился Сараев, – больной?!

– Он местный, а тебе, приезжему, дай обязательно надо делать.

– Я ему и так восемьсот тысяч рублей внёс.

– Это операция. За твоё здоровье выпить ты ему сам из личного кармана вынь…

Страдания по Павлу

Назначение на гемодиализ

В 4-й палате умер Рожков. Старожилы 5-й хорошо знали его. Месяц назад ему сделали операцию. Быстро оклемался.

– Весёлый ходил, – рассказывал Коля-якут, – песня всё дорога пел: «По диким степям за Байкала, где золото моют в лесу…»

Уехал домой в Ангарск. А через пять дней вернулся. Дома без разгона и пауз включился в активный образ жизни: поднял мешок с картошкой, облегчая родственникам жизнь. И абзац… Павел несколько раз видел Рожкова: сидел на корточках между спинками двух кроватей, весь согнутый. Видно – боль была сильная. Умер ночью. Коля-якут пришёл утром из туалета подавленный.

– Умер Петя с Ангарска, – доложил.

Такая история.

Сараев однажды рассказал Павлу про Дину из Киева. Приехала из своей Украины, порог отделения переступила и сразу пальцы веером. Дескать, вы в своей деревне круглей ведра ничего не видели! Мол, у вас тут ночных клубов-то толковых нет. Негде оттянуться. Однако в «нетолковые», бывало, смывалась поздно вечером. Такси вызовет и айда веселиться. Лихая девица. Знакомых «на воле» завела. Рассуждала: деньги заплатила за предстоящую операцию? Заплатила. Значит, клиент прав. Больничный устав соблюдала через пень-колоду. В ночных клубах не по трезвянке отдыхала от больничной жизни. Но таким нередко везёт. Операцию сделали удачно. Разместили донорскую почку под кожей на передней брюшной стенке, соединили с необходимыми сосудами, она оперативно включилась, принялась помогать жизни Дининого организма. Довольнёшенькая Дина улетела в края толковых ночных клубов. Да вскоре оттуда прилетела весть в чёрной рамке. Расслабляясь в компании, Дина с кем-то по пьяному делу повздорила. Не обошлось без рук. Дина не устояла на ногах, упала на живот. Прямо на подсаженный орган. Не выдержал почка удара… Не повезло Дине на сей раз…

– Ты на лыжи после операции сразу не вставай, – предупредил как-то Игорь Колю-якута.

– Не-е-е! – замахал руками Коля. – Не дурака, знаю!

– А то рванёшь за оленями почём зря! – хохотнул Игорь. – И белые сандальки надевай…

– Сам оленя будешь, жена рога ставит в норка шубе, пока здеся!

– А и пусть с ней! – не обиделся Игорь. – Я, как Булат, новую бабу заведу. Сделают операцию и заведу. Опять рыбачить буду, охотиться. Эта не хочет со мной в тайгу ездить в отпуск. А без бабы какой отпуск!

– Чё баба в отпуск не найдёшь? Свой самовар зачем таскать?

– Я же не на море езжу, мне оно даром не надо, а в тайге, где бабу найдёшь?

– Я сюда перееду, – мечтал Булат. – Здесь воздух хороший. У нас соль. В раннем детстве Арал рядом с домом был. Помню, у берега лодки, я на борту сижу, ногами в море болтаю. Мама в воде стоит. За эти годы море ушло на двести километров. Кораблей ржавых полно среди суши солёной. Как ветер поднимется, воздух плюй да отплёвывайся. Всё солёное, варишь – соль бросать не надо. Сюда прилетел, выхожу из самолёта, дышать сладко. Воздух вкусный. Операцию сделаю и перерду. Казахов здесь много есть, открою фирму…

– Жену новую заведёшь? – спросил Игорь. – Или возьмёшь, что целыми днями красится?

– Местную надо. Чтобы не хотелось обратно ехать.

Все надеялись жить на полную катушку после трансплантации…

– Первым делом поеду на Байкал, на речку Фролиху! – посвятил товарищей по палате в свою заветную мечту послеоперационной жизни Игорь. – Давно собираюсь туда хариуса половить, ленка, а ещё есть редкая рыба давотчан. После школы с дядькой ездил на Фролиху… Вот где хариус! Каждый заброс – рыба…

В устах Игоря название речки звучало райской музыкой – Фролиха!

Страдания по Коле-якуту

Гемодиализ

В тот день завотделения назначил Павла на подготовку к гемодиализу.

– Завтра будут фистулу делать, – растерянным вернулся Павел в палату.

– Не думай отказаться, – вскочил с кровати Коля-якут. – Я тебе свой историй рассказывай буду. Какой якутский дурака был!

Когда Колю-якута определили в Якутске на гемодиализ, ему не понравился этот вид существования. Узнал, что на привязи у машины жить, три раза в неделю по четыре часа кровь с её помощью от шлаков, воды ненужной и других излишков очищать, и расстроился. Шибко расстроился. На лыжах не побегаешь, на охоту не походишь. Ему тем временем фистулу на руке сделали, соединили вену и аорту создали контур для перекачки аппаратом крови через фильтр. Фистула дней десять-четырнадцать будет формироваться, поэтому Коле-якуту в шейную артерию катетер, «подключичку», вставили, по временной схеме делать гемодиализ.

– Шея, как бешеный, чешется! – делился Коля ощущениями. – Я взял и выдернул трубка к чёртовой мама. Кровь как даст кверху. Сестра прибежала: ой! ой! что наделал, дурака такая! Я пальцем фонтан затыкай. Заклеивай, говорю. Ушёл, дверь стукнув. Они говорят: дохнуть будешь, на пуза к нам ползать будешь, не возьмём взад больница! Я их послал на все три буква!

Коля-якут на совете с самим собой постановил: справлюсь с болезнью без посторонней помощи, скручу болезнь силой воли. Так сказать, утру нос докторам.

Врачи, сделав фистулу, строго-настрого наказали не напрягать руку, чтобы фистула не затромбировалась. Во избежание новой операции на руке щадящий режим прописали. Коля, сбежав из больницы, принялся дрова у родителей колоть, чурки таскать.

Три месяца преодолевал немощь, потом загибаться начал. В обмороки падать. На коже сыпь, запах аммиачный – почки не работают, моча – сплошная вода, вся гадость в организме оседала. Глюки начались. На жену-красавицу говорит: «Ты кто?» Смирил Коля гордыню, позвонил в больницу, заплетающимся языком попросил: выручайте, доктора уважаемые, выручайте, дорогие. Ему оттуда резонный вопрос задают: ты нас куда послал? На этих буквах и лечись на здоровье!

От ворот поворот дали строптивому пациенту-отказнику. Мол, ты взял на себя всю ответственность, уходя из больницы, подпись поставил, как хочешь теперь, так и выкручивайся.

Друзья по спорту из республиканских ведомств подключились. На носилках беднягу в больницу доставили, своими ногами не мог. В пожарном порядке подготовили Колю к гемодиализу. Ещё бы немного – и «белые сандальки», как говорил Игорь.

Хорошо, фистулу не повредил, как ни старался с топором и другими тяжестями.

Павел слушал Колю-якута и думал: ему такая же участь уготована, если будет продолжать и дальше отказываться от гемодиализа. Когда две недели назад ему стало невмоготу, он отправился на приём к нефрологу, та удивилась:

– Думала, вы уже убыли.

– Куда?

– Известно куда. В ту страну, где тишь и благодать. Мои рекомендации вам не указ, анализы достигли угрожающего уровня. Процесс в любой момент может пойти лавинообразно. Тянуть дальше нельзя! А на чудо не надейтесь: ваше спасение – это гемодиализ…

Коля-якут, рассказывая о гемодиализе в родном Якутске, размахивал руками, распалялся:

– На диализа у нас свой мафия развели, прихожу туда в своя время, сижу-сижу, как дурака, другой пришёл, мой отодвинул, сам на диализ к хороший аппарат лёг. А мне старый, фильтр плохой, блюёшь, когда делают… Как армия дедовщина развели. Я драка полез! – сжимал Коля кулаки на якутского противника. – Как опять на диализа идти, думаю, опять драка с блатными старожилами. Пару раз морда бил, уважать стали…

Коля ничего в буфете не покупал, обходился больничным пропитанием. То ли денег не было, а может, на ружьё экономил. Жил в Якутске скромно. Квартиры не имел, в общаге университетской с многочисленной семьёй теснился.

К Павлу приставал: где ружейный магазин? Павел не знал.

– Позвони друзья, – настаивал, – скажет кто…

В женских палатах пользовался популярностью. «Коля, чё к нам не заходишь?» Пленил женские сердца не красотой и интеллектом, завидной энергией. Болезнь ополовинила добрую её часть, но и в больнице, бывало, отжимался, быстро ходил по лестницам.

Спортивные друзья помогли Коле-якуту собрать деньги на операцию. Четвёртый месяц ждал пересадки, точнее – подсадки почки. Мечтал с этой добавкой поохотиться, на лыжах погонять.

– Умереть на лыжня хочу! – делился мечтами. – Бежал-бежал, упал… Хорошо…

– Ножкой, как собака, дрыгнул, – Игорь не мог не вставиться, – и окочурился. Повезли на оленях в последний путь.

– Дурака ты! Больничный койка не хочу умирать!

Страдания по Павлу

Уход

Павел внимал рассказу Коли-якута вполуха. Напряжённо думал о своём.

Через час вышел в коридор, встал у окна. Вдали за рекой над крышами домов увиделся в молочном мареве золотой крест колокольни давным-давно взорванного храма. Подумалось: «Может, дед руку приложил к взрыву». Показалось, ожили колокола несуществующей колокольни, и поплыл над крышами домов, над рекой благовест, накрывая город звучным серебром…

Павел направился в конец коридора к телефону-автомату, позвонил Ивану Михайловичу:

– Хочу снова лечиться у тебя…

– Когда ждать?

– Завтра откажусь от гемодиализа, выпишусь и сразу приеду… Можно?

– Конечно… Если, действительно, хочешь… Скажу сразу: будет труднее, чем в первый раз… Обеты, которые давал Господу – не выполнил… Придётся каяться, горячо молиться дома и в главной лечебнице Господа Иисуса Христа – церкви…

***

…На гемодиализ Павел попадёт через полгода. Привезут в больницу в плачевном состоянии, как Колю-якута после рубки дров…

***

В оформлении обложки использован рисунок Владимира Чупилко