Kitobni o'qish: «Красный казак Автономов»

© Сергей Петров, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Предисловие

С чего началась эта книга?

С книги, пожалуй, и началась. С тонкой, почти что ветхой книжицы «Авантюристы в гражданской войне» авторства И. Борисенко. Мягкая обложка, всадник изображен на ней, изогнутый клинок в руке.

«Небольшой, худенький, щуплый, в форме донского офицера, в золотых очках, в частной беседе он больше напоминал собою „шпака“¹, чем военного. Казаки донцы 39-го полка любили своего „подслеповатого“ хорунжего».

Так начинается первая глава «Авантюристов…», и строки эти посвящены Александру Исидоровичу Автономову – главнокомандующему революционной армии Северного Кавказа, первому красному казаку-главкому.

Небольшое, но интересное, согласитесь, описание. Рвутся в нём привычные шаблоны.

Что это за казак такой – «небольшой, худенький, щуплый»? Да ещё и в очках? Взгляните на фотографии других красных станичников, того же командарма Миронова или председателя Донревкома Подтёлкова. Первый – высок и строен, борода, лихо закрученные усы, шашка на боку; второй – человек-скала будто, крепок и суров, кожанку стягивает портупея. Такие могут увлечь массы, вне всякого сомнения.

А этот похож на «шпака».

За что было любить казакам полка «подслеповатого» хорунжего? И почему революционная армия готова была идти под его началом не только против белых и немцев, но и защищать его от нападок Советской власти Кубани и Черноморья? Может, напутал что-то с описанием И. Борисенко?

Нет, не напутал. И альманах «Кинонеделя № 3», собранный в 1918 году молодым монтажёром Дзигой Вертовым, подтверждает это.

Бежит кинолента с характерным шуршанием. Калейдоскоп событий и персонажей прокручивается перед нами. Здесь и прибытие на вокзал русских инвалидов из германского плена, и работа представителей интеллигенции на огородах за Бутырской заставой, и «адмирал Колчак – командующий контрреволюционными силами в Сибири», и «комиссар по продовольствию южных областей тов. Шляпников». Многое и многих запечатлела «Кинонеделя».

5-я минута, секунда 14-я. Надпись на тёмном экране: «Главнокомандующий Советскими войсками Северного Кавказа тов. Автономов». Тридцать секунд жизни.

Вокзал. Екатеринодар ли это, Пятигорск, Ростов-на-Дону? Нет пояснений. Товарищ Автономов сходит с подножки вагона. Мы видим не просто невысокого роста человека в очках, мы видим молодого человека. С улыбающимся, приветливым лицом.

Залитый солнцем перрон. Молодой главком чуть потягивается, щурится на солнце, взгляд ненадолго застывает. Похоже, это реакция на кинокамеру, Автономов видит её впервые. Он задумывается, даже теряется на секунду, но быстро приходит в себя, и опять на его лице улыбка.

Рядом возникает дюжий молодец в папахе и белой черкеске. Он крупнее и выше собеседника, это один из адъютантов на тот момент, его фамилия – Гриненко. Он что-то докладывает товарищу Автономову. Затем внимательно выслушивает его ответ. Сама почтительность.

На Автономове тоже черкеска, но не белая, а тёмных тонов, кубанка на голове. Бросается в глаза висящий на поясе кинжал – явно великоват, смотрится как меч.

Автономов крутит в пальцах сигаретку. Затягивается, выпускает дым, снова что-то сообщает здоровяку Гриненко.

…В 1922-м Дзига Вертов, уже признанный режиссер и революционер документального кино, заявит в своем «манифесте» («Киноки. Переворот»):

«Я – киноглаз. Я – глаз механический. Я – машина, показываю вам мир таким, каким только я могу увидеть».

Киноглаз увидел Автономова ироничным, приветливым молодым человеком. Но не дано, увы, за тридцать секунд разглядеть душу. Погас экран.

Что же скрывалось за улыбкой донского казака Автономова, за стёклышками его очков? Может, и впрямь, авантюризм? Или всё-таки что-то другое?

Он был своим для простого солдата, казака, горца. Видные большевики ценили его. Хотя были и те, что относились с подозрением: какая-то своя казачья правда была у Автономова, причём «интеллигентского» толка, не всегда совпадавшая с линией партии. Поэтому-то и было написано о нём ничтожно мало в советские годы – неудобная фигура, не «твердокаменный большевик». Что уж говорить про наши дни? Почти забыт, не соответствует «индексу узнаваемости».

Ему пришлось пройти через многие победы и поражения: и в борьбе за умы казачества на калединском Дону, и в боях с контрреволюцией, и в аппаратных советских баталиях. В ходе последних он мог бы превратиться из защитника Советской власти в её врага. Но не превратился, потому что в нём, ярче других, пожалуй, проявилась истинная природа красного казачества.

Автономов пришел в Революцию не только вслед древним традициям казачьей свободы. Не только за равенством и братством. Автономов пришел в неё, чтобы защищать целостность страны.

И он достоин своей книги.

Часть 1. Враг атаманства

 
За окном, задымленной позёмкой,
Дремлет Дон, потрескивая льдом.
Он звучит пока ещё негромко,
Но уже накапливает гром.
 

А. В. Калинин. Из стихотворения «За окном, задымленной позёмкой»

Глава 1. Детство туманное

Год, место рождения и даже личность нашего героя окутаны «энциклопедическим» туманом.

Заглянем, например, в Большую советскую энциклопедию 1969 года выпуска. Читаем: «Алексей Иванович Автономов…». Так же его величает и Новая российская энциклопедия (2006), добавляя – «из кубанских казаков». И только в Большом энциклопедическом словаре (2000) он всё-таки – «Александр Исидорович». Сходны все энциклопедии в одном. Они утверждают, что наш Автономов родился в 1890 году.

С именем, отчеством и «кубанским казачеством» удалось разобраться быстро. Он – Александр Исидорович, конечно, из донских казаков, в этом мы сможем убедиться неоднократно. С годом рождения вроде тоже разногласий нет, значит… остаётся определиться с местом?

Не будем забегать вперёд.

Точные сведения о месте и времени – это к архивам, как известно. Можно же было обратиться в Государственный архив Ростовской области (ГАРО) и получить необходимые сведения? Можно. Однако не всякое «можно» означает, что желание будет исполнено.

Как выяснилось, большое количество метрических книг конца девятнадцатого века были утеряны и уничтожены во время Великой Отечественной войны. А в тех, что остались, нужной информации обнаружено не было.

…Первая помощь, совершенно неожиданно, пришла из библиотеки. Небольшой, хоть и «центральной», межрайонной библиотеки Красносулинского района всё той же Ростовской области.

Заведующая одного из отделов – Татьяна Александровна Коновалова выслала мне несколько материалов красносулинских авторов, посвященных Исидору Павловичу, отцу Автономова.

Предоставим слово одному из них, Вячеславу Александровичу Мякинченко.

«Видный донской народный просветитель, – пишет он об Автономове-старшем в своем очерке, – талантливый, влюбленный в своё дело педагог, яркая, благородная личность, он был страстным патриотом своей отчизны, демократом… Родился он… в казачьей учительской семье в станице Каменской…»

Учителем, судя по дальнейшим характеристикам автора, Автономов-старший был великолепным:

«…он умел разговаривать с детьми на их языке, тут у него был поистине дар. Ученики были очарованы его уроками: энтузиазм молодого педагога убивал „бациллы скуки“».

Своих детей у народного просветителя было немало: Пётр, Павел, Евгения, Александр, Екатерина, Мария, Нина, Елена, Сергей.

Совсем чуть-чуть известно о супруге Исидора Павловича. Первым, так чтобы прилюдно, о ней как-то вскользь упомянул их внук (сын дочери Нины) – Михаил Божидарович Сербич. Произошло это в середине девяностых. У него, как участника Великой Отечественной, брал интервью журналист одной из новочеркасских газет, и Михаил Божидарович поведал, что супругу Автономова-старшего звали Елизаветой Ивановной, что она, как и муж, служила народным учителем. На этом – всё.

В родстве с Автономовыми состоял и более известный человек – писатель Анатолий Вениаминович Калинин, автор романа «Цыган», «литературный отец» мудрого и честного «рома» Будулая (после того, как книгу экранизировал Александр Бланк, а главную роль сыграл Михай Волонтир, калининский Будулай стал горячо любим советским народом).

Вот что писал Калинин о своих предках и родственниках в короткой автобиографической справке:

«Папины родители – Александр Александрович и Наталья Петровна Калинины. Мамины родители: Иван Павлович и Аксинья Павловна Чеботаревы. Девичья фамилия Аксиньи Павловны – Автономова.

Среди родни – Александр Исидорович Автономов (командующий Кавказской Красной Армией).

Исидор Павлович Автономов – его и Нины Исидоровны, а также Екатерины Исидоровны, двоюродных сестёр моей мамы, отец…»

Сам уроженец станицы Каменской, Калинин про места рождений перечисленных им Автономовых не говорит. Но этот пробел восполняет одна из дочерей Исидора Павловича и Елизаветы Ивановны, Екатерина Исидоровна Автономова. В анкетном листе своего личного дела² она сообщала, что отец её родился в 1860 году в станице Каменская, мать – в 1870-м в Нижне-Чирской станице. Место и год рождения самой Екатерины – «ст. Грушевская, 1898 год».

Почему Грушевская, а не Каменская и не Нижне-Чирская, объяснимо. По воле Афины³, родителям приходилось преподавать в разных местах.

Как явствует из Памятных книжек Области Войска Донского (они выходили раз в год и в них вносилась информация о различных учреждениях Области, в т. ч. учебных), Исидор Павлович начал работать народным учителем в 1877 году. И до 1904 года учил грамоте казачат и девочек-казачек разных станиц: Усть-Быстрянской, Усть-Белокалитвенской, Грушевской.

В 1887 году у доски одноклассного станичного училища Усть-Быстрянской станицы появляется и его 17-летняя супруга, Елизавета Ивановна Автономова (в девичестве – Хлебникова). И до 1891-го они учительствуют вместе. А за год до своего трудоустройства, в 1886-м, она там же, в Усть-Быстрянской, родила ему первого сына – Петра. Такую информацию содержит книга «Генеалогия и семейная история Донского казачества. Ивановы и другие», составленная С. В. Корягиным на основе приложений к журналу «Донская волна» 1918–1919 гг.

Но где же всё-таки родился Автономов Александр?

С учетом «энциклопедического» года рождения (1890), с братом Петром они должны были быть в самом буквальном смысле земляками. Усть-Быстрянская! Разве могут быть вопросы? Разумеется, нет! Если «энциклопедический год»… верен.

Усомниться в его правильности вынудили меня несколько документов, обнаруженных в фондах Государственного архива Ростовской области. Это, прежде всего, прошение губернского секретаря И. П. Автономова⁴ «областному Войска донского предводителю дворянства от 30 января 1912 года выдать ему удостоверение для предоставления училищному начальству». Такое удостоверение ему было необходимо для того, чтобы зачислить в женскую гимназию дочь Елену для обучения за казённый счёт. Прошение сопровождалось своего рода справкой, за подписью «12 благородных лиц», в которой было написано, что в настоящее время с Исидором Павловичем проживают жена и шестеро детей в возрасте «от 10 до 19 лет» (остальные трое – Пётр, Павел и Евгения жили уже самостоятельно). И в качестве одного из чад (без ссылок, к сожалению, на возраст) указывается «гимназист Александр».

Если документ датирован 1912 годом, то «гимназисту Александру» 1890 г. р. должно было быть 22 или 23? Но другого сына Александра у Исидора Павловича не было. А «12 благородных лиц» удостоверяли, что живут с губернским секретарём шесть детей «от 10 до 19 лет».

Это – он. И ему 19. Этот вывод можно сделать, сопоставив прошение с личным делом Е. И. Автономовой, а также воспоминаниями некоторых участников Гражданской войны, из которых выходит, что среди тех самых «шестерых» детей (Александр, Мария, Екатерина, Нина, Елена, Сергей), Саша – старший, Серёжа – младший, сёстры – между ними.

В то же время цифра «19» применительно к Александру может вызвать и удивление. Не слишком ли для гимназиста? Ведь в Новочеркасской войсковой гимназии учились восемь лет, начиная с десяти…

Нет, не слишком. «Начиная с десяти» не означало «поступить в десять».

Его племянник М. Б. Сербич в том самом интервью говорил, что Автономов учился в Новочеркасской войсковой гимназии уже в 1905-м. При этом племянник приводит любопытную биографическую деталь. Во время восстания на броненосце «Князь Потемкин Таврический» (июнь 1905-го. – С. П.) в гимназии вспыхнули волнения, и его дядя, который «рос бунтарём и заводилой», принял в них участие.

«Кто-то донес начальству, – воспроизводит журналист слова Сербича, – что гимназист Александр Автономов в знак протеста осквернил портрет царя смачным плевком… С гимназией Саше пришлось расстаться…»

Далее следует, что какое-то время Саша самообразовывался, а потом отцу, благодаря известности в педагогических кругах, удалось устроить сына в юнкерское училище. В этом месте, очевидно, журналист не так понял интервьюируемого. На 1912-й Александр – гимназист, вряд ли он мог вернуться туда после юнкерского училища. Отец, скорее всего, мог поспособствовать его восстановлению в гимназии, «проведя» через Новочеркасский казачий кадетский корпус.

Таким образом, 19-летний возраст «гимназиста Александра» объясняется не только возможным поступлением в гимназию после 10 лет, но и «простоем» в обучении из-за исключения.

…Итак, с годом рождения более-менее понятно. Или 1893 год или 1894-й.

Попробуем теперь разобраться с местом.

«Александр Исидорович Автономов, – уверяет нас один из его сослуживцев, Крутоголов Фёдор Фёдорович, – родился в Новочеркасске».

Той же версии придерживался веком позже историк Иван Иванович Дедов, автор статьи «Главком Кубано-Черноморской республики А. И. Автономов». Рассказывая о детстве Александра Исидоровича, он ссылался на воспоминания участника Гражданской войны Ильи Григорьевича Алешкина, что служил в 1918-м в Пятигорске и находился в прямом подчинении Автономова.

Опровергнуть их версии трудно. Ещё сложнее – согласиться с ними.

Возвращаемся к Памятным книжкам Области Войска Донского. И в 1889-м, и в 1890-м, и в 1891 годах родители – народные учителя в Усть-Быстрянской. В 1893-м Исидор Павлович уже числится учителем в станице Усть-Белокалитвенская, и по 1896 год жены Елизаветы среди учителей нет. Супруга вернется к работе (и то на время) в 1887 году, уже в Грушевской.

Возможно, Александр родился в станице Каменская. Она всё-таки была малой родиной Исидора Павловича, и Елизавета могла уехать рожать «под крыло родителей мужа», как это было в 1889-м: Павел Автономов был рождён в Каменской, хотя папа и мама его работали в Усть-Быстрянской.

Да, тогда она родила и вернулась. На этот же раз о возвращении по каким-то причинам речи не шло. Елизавета Ивановна временно переселилась в Каменскую, супруг, чтобы быть ближе, переехал учительствовать в Усть-Белокалитвенскую, не найдя, видимо, на малой родине работы. Обе эти станицы входили в один, Донецкий, округ.

Усть-Белокалитвенскую, кстати, тоже не стоит «сбрасывать со счетов». Чуть позже вы убедитесь, что и она вполне обоснованно может претендовать на место, где родился наш герой, не только потому что отец его трудился в ней.

* * *

Обратимся к детству и отрочеству Александра.

Воспитывался он в духе истинной казачьей демократии, такой, какой её мог представлять себе образованный и интеллигентный человек.

«Вся нравственная атмосфера семьи Автономовых, – отмечает Мякинченко, – её бытовой уклад и обычаи были прекрасным примером последовательности и принципиальности: здесь жили так, как проповедовали, говорили то, что думали. Здесь не знали разлада между совестью и образом жизни, между личной жизнью и общественными идеалами. Отсюда и цельность характеров, последовательность устремлений, ясность цели, которые так характерны для детей Автономовых».

Учёба, понятное дело, процесс более серьёзный.

Как писал в своей книге «Очерк истории Новочеркасской войсковой гимназии» (1907 г.) священник Иоанн Петрович Артинский, в ней учили Закону Божьему, грамматике, языкам, математике, истории и прочим общеобязательным предметам. Преподавались в ней также военные науки и законоведение. Последний предмет, как выяснится позже, был для Александра особенно интересен и повлиял на дальнейшую жизнь.

Увлечения. Кое-что о них сообщает историк Дедов: Саша писал стихи и прозу, занимался закаливанием, увлекался спортом.

И тут в нашей истории возникает ещё один свидетель. Писатель Ветлугин (настоящее ФИО – Владимир Ильич Рындзюн) заявлял, что ещё по гимназическим временам знал Александра как неплохого футболиста:

«…Последующая проверка подтвердила с исчерпывающей ясностью… Автономов есть тот самый близорукий гимназист, который лет десять назад приезжал в мой родной город в качестве футболиста на междугородний матч. Паренек ничего, – хороший был хавбек⁵! Маленький, увертливый, правда, в очках, но тем не менее меткий, сильный удар, верный пас, неутомимость».

Это строки из его книги, вышедшей в Париже в 1921 году. Называлась она почти так же, как у Борисенко, – «Авантюристы гражданской войны»⁶, но только описание футбольного детства или отрочества Александра можно назвать более-менее достоверным. Они, как земляки (Ветлугин родился в Ростове-на-Дону и жил там до 1914-го) и ровесники, вполне могли познакомиться при указанных обстоятельствах.

В остальном же книгу эту как биографический источник воспринимать нельзя.

Так, в феврале 1918-го Автономов прилюдно, по словам Ветлугина, в центре Ростова-на-Дону зачем-то сжигает портрет Троцкого. Тот призывает его убить «как бешеную собаку», но приказ почему-то не исполняют. Его убивают красноармейцы где-то через полгода по приказу друга и соратника – Ивана Лукича Сорокина. «Эксклюзивность» информации поражает – больше подобного не сообщал никто, а смерть по приказу Сорокина и вовсе фантастика, ведь тот ушёл из жизни на полгода раньше Автономова.

Ветлугин не без гордости будто заявлял: я писал всё это «по слухам». Но слухи здесь, похоже, играли не главную роль.

Иван Николаевич Бунин вспоминал, что прозе Ветлугина была свойственна «противоестественная выдумка».

На это указывал и другой побывавший в эмиграции русский литератор, Алексей Николаевич Толстой.

«…От скуки и омерзения, – писал Толстой о «творчестве» Ветлугина в Париже, – он устроил «театр для себя» – то есть, сидя в редакции «Общего дела», сочинял головокружительную, невероятную информацию, телеграммы с мест, из России. Он стирал с лица земли целые губернии, поднимал восстания, сжигал города, писал некрологи».

В дальнейших комментариях «правда» Ветлугина о военных делах Автономова, полагаю, не нуждается.

…Сведений о детстве и отрочестве Александра, как видим, немного. И всё же мы можем прийти к одному важному выводу: начиная с 1905 года у него начинает формироваться революционный характер. Происходящие вокруг события заставляют задуматься о добре и зле, о справедливости действий царского режима и его местных, атаманских прихвостней.

Он – умный, интересующийся жизнью отрок. Он читает газеты. Он слушает, что говорят взрослые. Он понимает, что причина восстания на броненосце «Потёмкин» – в ущемлении прав матросов и издевательстве над ними. А ведь до броненосца, полгода назад был расстрел мирной демонстрации в Петербурге, было Кровавое воскресенье! И Саша, «бунтарь и заводила», без труда угадывает главный источник зла – царь! Николай Второй, Николай Александрович Романов. Вот портрет, а вот плевок.

Система начинает наносить ответные удары.

Берём на веру слова Сербича: Сашу исключают из гимназии. Это – первый удар. Осенью в Новочеркасске происходят революционные митинги, столкновения с черносотенцами, и за участие в них арестовывают брата Павла. Это – второй. Ну, а ударом третьим стало то, что в 1906 году Сашу, недавно зачисленного в Новочеркасский кадетский корпус, изгоняют из-за ареста брата⁷.

Уже этого достаточно для того, чтобы Александр относился к царизму с презрением. Но случились и другие события, укрепившие революционный дух этого мальчишки-казака.

* * *

К 1905-му Автономовы перебираются в посёлок Сулин.

Посёлок этот – рабочий, заводской. Сулинский металлургический завод – одно из самых крупных предприятий не только Области Войска Донского, но и Юга России вообще. Среди рабочих было много приезжих из Воронежской, Курской, Тамбовской, Харьковской и других губерний.

Разумеется, работали и местные. И немало было среди этих местных казаков.

В 1972 году вышла книга, посвящённая столетнему юбилею завода, – «Сулин металлургический», и на первых страницах читаем следующее:

«Интересно отметить, что к тому времени (начало ХХ века. – С. П.) среди рабочих завода было казаков, вышедших из Области войска Донского, 25,6 процента, крестьян из центральных земледельческих губерний – 46,7, с Украины – 10,5 и из других губерний – 16,2 процента».

В нечеловеческих условиях (жили в землянках) рабочие занимались выплавкой чугуна, принося бешеную прибыль своим хозяевам. В конце девятнадцатого века хозяева завода заполучили 2 078 916 рублей. В начале двадцатого (1900–1901 гг.) сейфы их ломятся от суммы втрое большей.

Как тут не отщипнуть долю малую на просвещение, на безграмотный народ? Как не поиграть в благотворительность?

Красносулинский автор Владимир Владимирович Кудрявцев в своей книге «Страницы прошлого листая» утверждает, что Автономов-старший, прибыв туда по приглашению, сразу же стал приобщать заводскую молодежь к театру, ставя пьесы русских драматургов, и принял участие в открытии первой публичной библиотеки в 1905 году. Во всех этих благих делах немалую помощь оказывала Исидору Павловичу старшая дочь Евгения.

Согласно данным «Памятных книжек Области Войска Донского», непосредственно к учительским обязанностям Исидор Павлович приступил чуть позже, в конце 1906-го или начале 1907 года.

…Открытие библиотеки для поселка стало большим событием. По вечерам в ней было не протолкнуться. Книги и газеты выдавались желающим за небольшие деньги, а неимущим – бесплатно. Извлеченная «прибыль» шла на покупку новых книг и газет, всё тихо, чинно, культурно, и тут… До поселка докатывается Первая русская революция.

В октябре-ноябре сулинские рабочие объявили о поддержке Всероссийской политической стачки, потребовали повысить зарплату, сократить рабочий день до 8 часов.

За требованиями последовал крупный митинг, за этим митингом – другие. Казаки-нагаечники разгонять их не решались. А работники администрации, узнав о том, что рабочие хотят «торжественно» вывезти их на тачке за ворота, быстро собрали пожитки и убрались прочь.

На нескольких таких митингах, как утверждает И. И. Дедов, присутствовали Александр и Павел Автономовы.

Рабочие создали свой Совет рабочих депутатов, куда вошли более сорока человек, и боевую дружину. После бегства администрации завода перестала существовать и поселковая власть.

«Совет… – доносил начальству жандармский ротмистр, – понемногу становится хозяином положения, рабочие со всеми жалобами обращаются уже к нему, минуя законные власти».

Унять революционный пыл удалось только к декабрю 1905 года, когда в игру вступила региональная власть. Новочеркасск, как столица Области Войска Донского, направил в Сулин несколько сотен казаков. Начались переговоры, в которых представителям власти удалось Совет переиграть.

Пастуховы объявили о закрытии завода, выбив у Совета почву для протеста из-под ног. Чего вы хотите? Завода нет и зарплаты нет. Равно, как и 8-часового рабочего дня. Против чего протестуете? Смысл?

Рабочим были выплачены копеечные компенсации (кому-то и вовсе – мукой), «иногородних» погрузили в вагоны и отправили в свои края, а многих местных арестовали. Через пару месяцев завод был запущен вновь, власти успокоились, им казалось, что от «революционной заразы» избавились навсегда.

…Господа ошиблись. Под конец 1909 года на заводе создается подпольный революционный комитет, который возглавляет Станислав Косиор – конторский служащий, бывший рабочий этого завода, бывший участник боевой дружины, большевик.

По всему видно, что теперь революционная деятельность была направлена не только на борьбу за права сулинских рабочих и разъяснительную работу среди них. Станислав занимался плетением большой «революционной сети» на Юге России. И для того, чтобы дело шло быстрее и безопаснее, он организовывает на Сулинском заводе… футбольную команду.

«Сулин металлургический»:

«Футбольная команда часто использовалась для охраны сходок, митингов, члены команды были связными, иногда доставляли нелегальную большевистскую литературу из Ростова, Новочеркасска, Екатеринослава и других городов. Такая возможность у футболистов была. Они часто выезжали на игры в разные города и рабочие поселки Донбасса. Эти поездки использовались также и для установления связи с другими большевистскими организациями».

…Пересекался ли юный гимназист Саша Автономов на футбольных матчах с командой Косиора? Увы, на этот вопрос История нам не даёт чёткого ответа.

Глава 2. Юность и то, что вокруг

С 1913-го новым местом жительства Автономовых становится Новочеркасск. В этот год или годом ранее Александр решает связать свою судьбу с юриспруденцией и поступает в высшее учебное заведение⁸.

В Донской области юридических вузов не было, и скорее всего, поступил Автономов в Харьковский императорский университет, который заканчивали многие донцы, благо дело, Область Войска Донского входила в Харьковский учебный округ.

Из него без сомнения получился бы хороший адвокат, он смог бы защитить от царского произвола многих (мы ещё столкнемся и с ораторским даром, и с четкой юридической логикой Автономова), но Первая мировая кардинально поменяла его планы. Проявить себя на гражданском юридическом поприще Александр не успел.

Как ни крути, всякий казак в военное время обязан быть в седле или в строю, если он не калека и не занимает какого-то важного поста «на гражданке». Так что максимум, что позволили Автономову, – это доучиться.

В архивных фондах Российского государственного военно-исторического архива, где сконцентрированы материалы об офицерах царской армии, опять же, нет сведений о нём, как и о многих других. И снова приходит на помощь книга «Генеалогия и семейная история Донского казачества». В разделе «Автономовы» значится: «Александр Исидорович на 1917 г. в 39 ДКП (Донской казачий полк. – С. П.)».

Факт службы хорунжим в 39-м полку находит подтверждение у того же Борисенко, в сочинениях других участников Гражданской войны, и самое надёжное – в многочисленных публикациях донских газет 1917 года (прежде всего, это стенограммы его выступлений на Донском Войсковом Круге в качестве делегата от этого полка).

То, что он вступил в Первую мировую в 1917 году – не факт.

По информации того же И. И. Дедова, в 1916 году Автономов «был свидетелем дикой расправы урядника над молодым казаком, не сдержался и ударил урядника плетью, был арестован и присудили его к отправке в штрафную часть, но в это время грянула февральская революция, и его отправили на турецкий фронт».

Когда же?

«С началом войны в 1914 году после ускоренных курсов он добровольно ушёл на фронт в составе 39-го Донского казачьего полка», – пишет автор.

Таким образом мы имеем две версии.

Первая – Автономов, вероятно, получив всё-таки высшее юридическое образование, попадает на фронт в 1916–1917 годах.

Вторая – он не доучивается и уходит на войну в 1914–1915 годах.

Здесь возникает очевидный вопрос: хорунжий в казачьих войсках – это первоначальное офицерское звание, и как-то странно, что в 1914 году или 1915-м он начал войну в этом звании и закончил её в нём же.

Белогвардейцы Слащёв и Шкуро, которые общались с Автономовым, называли его «бывшим сотником 28-го (!) Донского полка». Что это?

Опять две версии.

Или он «надул» обоих господ офицеров, решив приподнять своё звание и собственную значимость. Или же действительно получил сотника в 28-м полку. Ведь именно в этот полк зачисляли казаков Усть-Белокалитвенской станицы и ряда других (место сбора – ст. Каменская).

Почитаем теперь, что пишет об Автономове И. П. Борисенко в своих «Авантюристах»:

«…С наступлением Февральской революции Автономов принял деятельное участие в жизни полка, он сразу взял линию на раскрепощение армии, на удаление из армии монархически настроенного командного состава, он стоял за демократизацию армии и вёл агитацию за прекращение войны.

Командование… под различными предлогами давало Автономову ряд командировок в тыл, полагая, что этим путём лучше всего избавится от вредного влияния Автономова на донские воинские части. Но, выполнив поручение, Автономов являлся в полк снова».

Представим себе чуть иначе. Или попробуем уточнить сведения автора. Получается вот что.

Автономова, как «неудобного», могли не только арестовывать, как утверждал Дедов, но и перебрасывать «куда подальше», из полка в полк. Логичными в этой связи представляются его появление на Турецком (Кавказском) фронте (28-й полк к этому фронту отношения не имел), а также отправка в 1917-м в полк № 39, который в марте-апреле был перемещён в тыл.

…В 1917-м Автономов – хорунжий 39-го Донского казачьего полка. Полк расквартирован в станице… Усть-Белокалитвенской. Цель – переформирование и постепенное вливание в состав 8-й Донской казачьей дивизии для последующей переброски на фронт.

Официально хорунжий Автономов принимает участие в этом процессе⁹. Неофициально (хотя и без конспирации) он продолжает гнуть свою линию. Он отстаивает права простых казаков, защищает их от офицерского беспредела. Газета «Вольный Дон», пусть и ёрничая, данным эпизодам уделяла немало внимания.

Поэтому-то казаки 39-го Донского полка и полюбили, как писал Борисенко, «своего подслеповатого хорунжего»!

Ну что ж. Теперь туман в биографии нашего героя рассеивается. Начинается восхождение политической звезды Автономова на донском политическом небосклоне. Восхождение её будет плавным, засияет она только летом, и прежде, чем продолжить рассказ об Александре, следует ознакомиться с той ситуацией, которая сложилась на ключевых «казачьих политических подмостках».

* * *

Начнём с тогдашней столицы – Петрограда.

В конце марта 1917 года там собирается Первый Казачий съезд. Это происходит спустя месяц после Февральской революции, когда монархия сметена, и Россия, ведомая Временным правительством, встала на путь федерализации, что местами напоминало откровенный распад.

Изначально председательствовать на съезде должен был член Государственной Думы Иван Николаевич Ефремов, однако в какой-то момент его меняют на Митрофана Петровича Богаевского – донского историка и педагога, бывшего директора Каменской гимназии. Замена происходит неспроста – тридцатипятилетний на тот момент Богаевский был человеком из провинции и политического опыта не имел, а инициаторы съезда (один из них – будущий генерал и атаман Оренбургского казачьего войска Александр Ильич Дутов) как раз в таком спикере и нуждались – стеснительном и управляемом.

В первый же день участники съезда стали требовать неприкосновенности сформировавшихся при самодержавии казачьих привилегий. Также с трибуны звучали проклятия в адрес первых завоеваний революции: никаких казачьих и солдатских комитетов! никакой выборности командиров! Да здравствует прежняя, царских времен дисциплина! Но опасность для Временного правительства заключалась не в этом.

Громче всего на этом собрании кричали о том, что все казачьи земли, их недра, леса, рыбные промыслы и прочее достояние – есть неприкосновенная собственность казачьих областей. От этого, оказывается, государство Российское будет только крепче. Для пущего «укрепления государственности» съезд принял решение о создании Союза казачьих войск, который фактически являл собой главный орган исполнительной власти над всеми казачьими территориями. Помимо этого, провозглашается выборность войсковых атаманов (на протяжении двух последних веков их назначал государь, и звались они «наказными»).

Что это, как не сепаратизм под ширмой декларации о преданности стране? Временное правительство, надо полагать, быстро осознало, насколько опасны эти типы в лампасах, но маховик репрессий запустить не могло: казачьи войска – сила серьёзная, начнешь давить и значительные территории страны отвалятся.

…Однако не стоит думать, что съезд был монолитен и все его участники сгорали от восторга при одной только мысли о прелестях будущей независимости. Делегаты-фронтовики из числа простого, трудового казачества быстро сообразили, что они – чужаки на этой «свадьбе». Цель съезда – сохранить и приумножить блага буржуазии и дворянства, а их права, простых казаков-воинов и землепашцев, здесь обсуждать не собираются.

25 марта часть делегатов покидает съезд. Так создается оппозиционный казацкой верхушке «Центральный совет казаков» (в отдельных источниках его называют «Центроказак»), возглавляет блок студент из казаков-кубанцев В. Ф. Костенецкий.

Совещания «Центроказака» проходят в бывшем помещении военного конвоя на улице Шпалерная, д. 28. Свою главную задачу собравшиеся видят в проведении активной работы по сплочению трудовых казаков с пролетариатом и крестьянством в целях борьбы против буржуазии, помещиков, высшего офицерства и атаманов. Все тезисы немедленно отражаются в листовках, печатание которых в это революционное время проблемы не составляет.

Оппозиционеры налаживают связи не только с казачьими частями, что стоят в Питере, к ним, за советом и правдой, приезжают всякого рода посланцы с фронта. Наслушавшись революционных речей, фронтовики основательно «разлагаются», возвращаются в свои полки, и, размахивая листовками «Центроказака», начинают выступать с «пробольшевистскими» проповедями об «углублении революции» и о необходимости отмежеваться казакам «от казачьих верхушек, собранных из буржуазного пошлого отрепья».

Помимо листовок, казаки-оппозиционеры приступают к выпуску собственной газеты – «Лист Центрального совета казаков» и распространяют среди фронтовиков и простых станичников социалистическую литературу. Деятельность чубатых революционеров развивается столь бурно, а популярность их в среде фронтового казачества так высока, что наступает чуть ли не «головокружение от успехов». Мало того что они обратились к военному министру с требованием созвать съезд рядового казачества (требование было отвергнуто), они ещё и заявили о создании собственной партии: в июле 1917 года на одном из заседаний было провозглашено: Центральный совет казаков переименовать в Партию Трудового Казачества!

Господа из Союза казачьих войск, разумеется, не могли наблюдать за этими «безобразиями» со слоновьим спокойствием. Поначалу была предпринята попытка дезавуировать несогласных в глазах рядового казачества, с помощью традиционных рычагов пропаганды. В тело чуть ли не каждого номера «Известий Союза казачьих войск» вводилась мощная «противовирусная вакцина», замешанная на проклятиях и клевете: «позор», «бесстыдство», «изменники», «большевики», «немецкие марки». Однако желаемого воздействия «вакцина» не возымела. Многие казаки-фронтовики, очутившись в Питере, первым делом направлялись в Центроказак: там сидели социально близкие им люди, там царил дух настоящей демократии, там рождалась простая казацкая правда.

После неудачных попыток укрощения вольного духа своих подчиненных Союз казачьих войск, столковавшись с Временным правительством, натравил на оппозиционеров чинов из контрразведки. Сопровождаемые офицерами 14-го Донского полка, представители Союза явились на Шпалерную, 28 и выдворили оттуда оппозиционеров.

Увы, но не столько действия Союза, сколько сама история не дала новой политической партии шансов на существование. Казаки-революционеры влились в Совет рабочих и солдатских депутатов лишь как казачий подотдел, и идея создания новой революционной партии со временем сошла на нет. Председателем подотдела был избран есаул Оренбургского казачьего войска Афанасий Григорьевич Нагаев.

…Про этого человека известно ещё меньше, чем про Автономова, хотя для нашей истории фигура эта весьма и весьма значимая.

Любопытное его описание приводит войсковой старшина Оренбургского казачьего войска Протодьяконов, что написал о встрече с председателем казачьего подотдела в газету «Оренбургский казачий вестник» эмоциональное и противоречивое эссе:

«…Тут же по дороге нагнали есаула Нагаева. Маленький, худенький, явно нервный, с тоненькой шеей, – он быстро направлялся туда же, в Смольный, в развевающемся плаще, с портфелем и с фуражкой, сдвинутой на затылок.

Видно было, что человек страшно занят, считает каждую минуту и весь пропитан бесчисленным количеством неотложных дел. Очень любезно познакомились.

…Нагаев имеет характерную черту – говорить быстро… Бегучий, юркий, уже приобретший обычай чувствовать себя в руководящей роли, он не может не двигаться, не говорить, не вести за собой других. Думает он и говорит – все это быстро, как после второго звонка…

Говорят, Нагаев талантлив. Говорят, что он художник и чуть ли не всю жизнь провел в Париже, как художник, и это чувствуется. Идеи, мысли, образы заваливают его. Он, видимо, боится их пропустить… не поспеваю за Нагаевым. И должен либо ничего не делать, либо делать, как он укажет. Это – неотвратимая сила энергии…»

Итак, Нагаев. Запомним эту фамилию.

* * *

А что происходило на Дону?

Там решения общероссийской казачьей верхушки были воплощены весьма успешно, ведь претворял их в жизнь не кто иной, как председатель Первого казачьего съезда – Митрофан Петрович Богаевский.

Вернувшись из столицы в Новочеркасск, этот умница, историк, интеллектуал, точно оценил обстановку и пришел к очевидному выводу: новая власть здесь очень похожа на памятник вопросительному знаку, который шатается на ветру и рухнет скоро непременно.

Новую, революционную власть, представлял здесь ДОИК, то есть Донской областной исполнительный комитет – маленькая копия Временного правительства, компания из юристов и буржуа. Руководителем его был избран адвокат и литератор Андрей Иванович Петровский.

Всё хорошо поначалу было у комитета: прежнюю, николаевскую власть, в лице наказного атамана (Михаила Николаевича Граббе) скинули; рабочие, что выходили на улицы с красными знаменами и требованиями перемен, поуспокоились. Возник даже свой Совет солдатских, рабочих и крестьянских депутатов, что функционировал, как и в Петрограде, вполне легально. Чёрт с вами, дал понять им Петровский, во всей стране теперь демократия, свобода собраний и организаций! Так что, мы вам не мешаем, граждане, у вас будет своя делянка на общем политическом поле.

Следующим делом Андрей Иванович поспешил договориться с офицерством казачьим и тех солдатских (пехотных) полков, чьи казармы располагались в местечке под названием Хутунок, на окраине Новочеркасска. Поначалу казалось, что дело удалось. Петровскому сказали, что несмотря на снятие наказного атамана, в целом с институтом атаманства на Дону прощаться нельзя: вы среди казаков, батенька, мы тут главные и атаманы нам нужны.

Петровский не возражал. Заговорили о выборах всенародного, т. е. войскового атамана, как встарь¹⁰, и тут же появился исполняющий его обязанности – Евгений Андреевич Волошинов. Тогда же был создан Военный отдел Донского областного исполнительного комитета, в который вошли представители всех войсковых частей Новочеркасска. Петровский не возражал и против этого. Однако пламенного романа между ним и военными не случилось. Почему?

Не успев возникнуть, Военный отдел тут же поделился на две части. Одни восприняли возникновение Донского исполнительного комитета просто как смену вывески. Другие же увидели в этой структуре возможность дальнейшего углубления революционных процессов. Как в обществе, так и в армии.

Самыми яркими людьми второго крыла стали поручик Арнаутов (от солдатской массы) и есаул Голубов (от казачьей). Они митингуют на площадях и улицах Новочеркасска, в казармах казаков и солдат, убеждая их в том, что отобрание полномочий у Донского комитета – есть шаг контрреволюционный и допустить его нельзя.

В марте-апреле, кстати, рядом с ними начинает «крутиться» и хорунжий Автономов…

Кроме этого, помимо Воинского отдела в городе определенную власть имел и осколок прежнего атаманства – Войсковой штаб, который самоликвидироваться не собирался. Найдя поддержку среди руководства Юнкерского училища, этот самый штаб превратился в серьёзную контрреволюционную силу и заявил о необходимости проведения Съезда донского казачества, где и следует решить окончательно решено – какой быть новой власти на Дону.

Именно на эту силу и опёрся Богаевский.

Под чутким его руководством началась подготовка к работе съезда. Шла она вполне легально, никто никого не собирался арестовывать по подозрению в свержении законного строя, и лишь революционно-настроенный донской офицер Голубов ходил по кабинетам начальства и требовал разогнать контрреволюционное сборище.

…Съезд начал свою работу 16 апреля 1917 года. Открывал и вёл его Митрофан Петрович. В президиуме также сияли довольные лица исполняющего дела наказного атамана Волошинова и Донского епископа, отца Гермогена. Лишь по устам господина Петровского бродила грустная улыбка человека, начинающего догадываться, что вот-вот произойдет какая-то пакость.

Глава 3. Каледин. Первые шаги

Власть у Петровского отобрали без лишних церемоний.

На съезде Донскому областному исполнительному комитету ещё раз напомнили, что если российское правительство сейчас временное, то о постоянстве комитета тем паче говорить не приходится. Было принято решение о значительном урезании полномочий Комитета. Отныне работникам «временного органа» надлежало заниматься организацией общественного порядка в городах, подготовкой к выборам в Учредительное Собрание, а в остальном помалкивать и ждать созыва нового органа власти – Войскового круга.

До Петровского наконец дошло: от урезания полномочий до их лишения – один шаг, кресло из-под него вырывают силой, и хотя бы для вида нужно оказать сопротивление.

Донской областной исполнительный комитет подготовил резолюцию «Об отношении к Войсковому кругу», в которой упрекнул его организаторов чуть ли не в госперевороте. Документ был отправлен Временному правительству, но никаких решительных действий со стороны адресата не последовало. В Петрограде рассудили так: Область Войска Донского из состава России вроде как не выходит, против Временного правительства не протестует и поэтому, как будет называться власть: атаманской ли, республиканской, губернской, – по большому счету значения не имеет.

Вслед за Войсковым кругом в Новочеркасске возникает и Войсковое правительство. Принцип разделения властей в действии, чем не демократия? Однако жил сей принцип только на бумаге. По факту эти две самостоятельные властные ветви переплетались в одну: парламент формировал правительственный кабинет, а большие начальники из правительственного кабинета регулярно председательствовали на заседаниях парламента. И на переплетении ветвей этих мрачным вороном восседал атаман – боевой генерал, герой Луцкого прорыва, Алексей Максимович Каледин.

В день избрания, 18 июня 1917 года, под бурные аплодисменты офицеров, буржуа, казаков и мещан-горожан, на Соборной площади Новочеркасска Каледину была вручена древняя атаманская булава, и он был объявлен войсковым атаманом.

Есть несколько фотографий, запечатлевших этот момент. На них можно увидеть безграничную тоску на лице генерала. Да, булава в его руках. Но не поздновато ли размахивать ею? И не оказалась ли победа тех, кто вручал ему её, а после кричали на заседаниях Круга: «Дон для казаков!», пирровой?

К большому сожалению для крикунов, так называемых «неказаков» на Дону жило немало. Согласно переписи, проведенной накануне февральской революции, казачество там составляло 43 % от общего числа населения. Большинство же (57 %) были крестьянами и рабочими, которые ждали своих преференций от революции.

Ещё в мае 1917 года в Ростове-на-Дону прошел Первый областной крестьянский съезд. Основным его вопросом, понятное дело, стал вопрос владения землей. Земли здесь было много, и по идее – её должно было хватить всем, и крестьян крайне интересовала позиция властей по этому поводу.

Явившись на это собрание, Богаевский выступил с речью, мягко выражаясь, пространной. Он заявил, что казакам и крестьянам договориться будет трудно. Земля, сказал Митрофан Петрович, должна быть прежде всего у казаков, т. к. «обильно полита казачьей кровью»… А коренное крестьянство¹¹… Ну, что – коренное крестьянство? С ним можно попытаться договориться… Как именно? Это вопрос для дальнейших дискуссий …Что же касается крестьян некоренных, современным языком выражаясь, недавно «понаехавших» – тут и вовсе дискуссия на века.

Крестьянский съезд озвученная перспектива не устроила. Митрофан Петрович покинул зал под недовольное гудение присутствующих. Крестьяне, подзуживаемые двумя эсерами: председателем – Сергеем Порфирьевичем Швецовым (уроженец Курска, один из первых народников России, а потом и социалистов-революционеров, ученый-статистик) и Георгием Густавовичем Боссе (москвич по месту рождения, преподаватель) приняли свой, «антиказачий» вердикт. Земля должна быть общей, провозглашалось в нем, землю у помещиков и прочих крупных землевладельцев необходимо отобрать и перераспределить между всем населением поровну: казак ли, коренной крестьянин, иногородний, – не важно; частной собственности на землю быть не должно.

Могли ли согласиться на такие условия Каледин и Богаевский? Конечно же нет. Признав землю общей, они бы оттолкнули от себя значительную часть зажиточных казаков, которые были их ядерным электоратом. Об отъеме земли у элиты тоже не могло идти речи, это означало бы конфликт с партией Народной свободы (кадетов), главными союзниками и убежденными приверженцами права частной собственности, да и вообще – конфликтом с собой.

Проблемами земельной реформы занимался видный член Войскового правительства Павел Михайлович Агеев. Работа затянулась на месяцы. Юрист, называвший себя социал-демократом, он долго бился над «компромиссным» проектом об отчуждении помещичьих, купеческих, офицерских и других крупно-земельных частных владений. И вроде как просматривалось там благо не только для казаков, но и для крестьян: земля, уверял Павел Михайлович, может быть отчуждена у означенных лиц и передана мужикам-землеробам. При всем при этом… Отчуждать владения можно будет только возмездно. Кто же их тогда выкупит? Отвечая на этот вопрос, Павел Михайлович растекался мыслью по древу. Не то сами крестьяне, не то крестьянам поможет Войсковое правительство. Обеспечивать при таком раскладе землей планировалось только коренных крестьян. А как же некоренные, иногородние?

Здесь Павел Михайлович и вовсе производил неуклюжие реверансы. Выступая на встречах с «выразителями воли некоренных крестьян» (Боссе, Швецовым и др.), он говорил о том, что пока иногородние могут найти себя в ремеслах и промыслах, а после, спустя несколько лет, «за хорошее поведение» их и вовсе могут принять в казаки. И тогда вопрос о земле для них отпадет немедленно, ведь главный тезис земельной политики калединского режима был неумолим – казаков обеспечиваем землей в первую очередь.

Все эти «пока» и «после» иногородних устроить не могли, как и «возмездное отчуждение» земли у помещиков не устраивало крестьянство коренное. Словоблудие, исходившее от Агеева и прочих членов Войскового правительства, привело к тому, что в достаточно короткий срок крестьяне Дона прониклись симпатией к большевикам. Большевики обещали делить землю просто. Поровну.

* * *

12 августа 1917 года, в Москве, в здании Большого театра, открылось Государственное Совещание, мероприятие, нужно отметить, странное. Россия вообще-то ждала другого «совещания» – Учредительного собрания, но оно постоянно откладывалось. Почему?

Керенский, на тот момент уже председатель Временного правительства, увещевал общество: Государственное Совещание – как бы репетиция Учредительного собрания, дефиле новых государственных идей, смотр лучших политических сил. И представители этих самых сил вторили ему, называя грядущее событие проявлением торжества истинно русской демократии.

Не разделяли восторгов только большевики. Они говорили прямо: Государственное (Московское) Совещание – не что иное, как политическая подтасовка.

«Развитие контрреволюции вступает в новую полосу, – писали представители ЦК РСДРП(б) в воззвании от 12 августа 1917 года, – от разгромов и разрушений она переходит к закреплению занятых позиций… Можно и нужно победить революцию, говорят контрреволюционеры… Причём нужно устроить так, чтобы одобрение дал сам „народ“, нация…

Как это провернуть?

Можно было бы ускорить созыв Учредительного собрания, единственного представителя всего русского народа, и спросить у него одобрения политики войны и разорения, разгромов и арестов, избиений и расстрелов. Но на это буржуазия не пойдёт.

Поэтому она добивается (добилась уже) отсрочки Учредительного собрания. Она, вероятно, будет и дальше отсрочивать его с тем, чтобы добиться, наконец, его полного срыва.

Но где же “выход”?

“Выход” в подмене Учредительного собрания “Московским совещанием”.

Собрать совещание из купцов и промышленников, помещиков и банкиров, членов Царской Думы и прирученных уже меньшевиков и эсеров с тем, чтобы объявить это совещание “общенациональным сбором”, добиться от него одобрения политики империализма и контрреволюции, переложение тягот войны на плечи рабочих и крестьян, – вот где “выход” для контрреволюции.

Контрреволюции нужен свой парламент, свой центр, и она его создаст.

Контрреволюции нужно доверие “общественного мнения”, и она его создаст.

В этом вся суть…»

Результат такого демарша был предсказуем. Большевиков, по решению ЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов, исключили из официальных членов делегации. Возможное присутствие представителей РСДРП(б) на Совещании не решало уже ничего ни для партии, ни для самого Совещания, ни для страны. К трибуне они выйти не могли, огонь революции в Большом театре был затушен.

Контрреволюция действительно создавала свой центр, свой парламент и нужное им общественное мнение. Генералы Алексеев и Корнилов, аксакалы царской Государственной Думы – Милюков, Гучков, Пуришкевич, Шульгин и прочие «охранители» под бурные аплодисменты вещали с трибуны об опасности анархии и большевизма, о необходимости урезонивания всех армейских комитетов, советов рабочих депутатов, о наведении железной дисциплины не только в армии, но и в обществе. Эти суровые требования как бы смягчались выступлениями попов и раскольников, промышленников и купцов, учителей, земских служащих, кооператоров и прочих представителей гражданского общества. Однако, несмотря на мягкость, никто из них не сказал о том, о чём мог сказать: о прекращении империалистической бойни, о соблюдении прав рабочего человека, нет. Порядок, консолидация общества.

«Левые» только успевали отбиваться от нападок с «правой» стороны. Даже представители солдатских и флотских комитетов не посмели заявить о необходимости закончить с бесполезным пролитием крови на фронте. «Комитеты солдат и матросов – не путь к анархии, наоборот, мы сплачиваем солдатскую и флотскую массу, когда их не могут подчинить офицеры», «дезертирство мы не приветствуем», «о прекращении войны речи никто не ведёт» – вот что они говорили. Не отличались какой-то яркостью и выступления меньшевиков – Церетели, Плеханова, Чхеидзе. Да, говорили о правах рабочих, о роли русской социал-демократии в Февральской революции, об опасности возможных репрессий против себя. Но всё это, на фоне бодрых и убедительных пассажей генералов и экс-думцев выглядело бледно, пассивная защита, лишь изредка – что-то похожее на контратаку, а так: сохраним Россию, объединимся, не допустим торжества большевизма.

Утром 15 августа на сцене Государственного Совещания возникает вернувшийся из эмиграции Пётр Алексеевич Кропоткин.

Что скажет великий анархист, неужели он не наведёт шороху, не призовет к углублению революции и свержению власти капитала? – припадают к страницам газет анархисты и другие поклонники гения революционной мысли.

Нет, не наводит. Старый революционер называет это совещание «Собором русской земли» и тоже проповедует… единение.

«…так вот, граждане, товарищи, – заявляет Пётр Алексеевич, – пообещайте же, наконец друг другу, что мы не будем более делиться на левую часть этого театра и на правую. Ведь у нас одна родина, и за неё мы должны стоять и лечь, если нужно, все мы – правые и левые…»

Как говорится, занавес.

…Каледин выступает 14 августа. И ничего не предвещает критики со стороны. Какая может быть критика, когда самый главный русский анархист ничего не будет иметь против заданного Временным правительством направления?

Выступает Каледин не просто как атаман Области Войска Донского. Он представляет Совет Союза Казачьих войск, а значит – от имени всех казаков России говорит он.

Голос Алексея Максимовича звучит уверенно. Он начинает с того, что казачеству всегда было свойственно свободолюбие, никогда казаки не были крепостными, и поэтому революцией они не опьянены. Нет, не то, чтобы они против неё, просто для них в ней – ничего особенного, ведь они и так люди свободные, без всяких революций.

Далее Каледин поддерживает Корнилова, говоря, что комитеты в армии – не очень-то и хорошо, что у солдат и казаков должны быть не только права, но и обязанности, да и вообще… Время-то суровое, война, до комитетов ли? Дисциплины хотят казаки и её же хочет «израненная Россия». Спокойно, но решительно, Алексей Максимович подытоживает своё выступление, зачитывая Декларацию казачьих войск, где всё вышесказанное выстроено чётко и лаконично…

Проходят сутки.

И вечером 15 августа, когда дело чуть ли не идёт к закрытию, председательствующий Керенский объявляет:

«Представители продовольственных комитетов и представители кооперативов часть своего времени предоставили представителю казачьих войск Всероссийского Исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов есаулу Нагаеву».

Мало кто обратил внимание, что Керенский, неловко выразившись, подарил Совету казачьи войска, но объявление нового оратора, совершенно вне регламента, выразило бурное негодование в офицерской ложе: он не делегат от войск, дескать, с какой стати? В ответ на возмущение из левой ложи прозвучало: «Он больше, чем представитель, потому что он народный представитель».

Нагаев решительно занимает кафедру и обрушивается с беспощадной критикой на вчерашнюю речь Каледина, разбирая её «по косточкам».

Главный упрек оренбуржца состоит в том, что Алексей Максимович не имел морального права выступать от имени всех казачьих войск, хоть и является представителем Совета их «Союза».

Во-первых, в этом Союзе нет уссурийцев и забайкальцев. Во-вторых, фронтовое казачество представлено в Союзе казачьих войск чрезвычайно слабо, в-третьих, несколько полков вынесли резолюции, резко Союз осуждающую…

«…не введены ли инициаторы зачитанной генералом Декларации в заблуждение? – задается вопросом Нагаев. – Не действуют ли за их спиной какие-то посторонние силы, чтобы, натравив казачество на народ, в крови Варфоломеевской ночи потопить и революцию, и свободу? И если такие силы есть, а они определенно есть, заявляю: не ошибитесь, рядовое казачество за вами не пойдёт, рядовое казачество, не забывшее опыта 1905 года, не пойдёт против народа…»

Во всем Большом театре – оживление. Офицеры негодуют. «Левые» аплодируют. Кто-то вопит: «Немецкие марки! Немецкие марки!»

Речь Нагаева изумила большинство присутствующих. Им ведь известно было о казаках самое общее: осколок прошлого, олицетворение царизма, нагаечники, каратели… И тут, тот самый нагаечник (какое причудливое совпадение обзывательства и фамилии!) поведал этим господам о том, что казакам живется не так уж и сладко. Что их свободы, оказывается, тоже ограничивают.

«…Казачьей старшине выгодно удержать сословные кастовые привилегии, – объяснил он, – а трудовому казачеству выгодно устранять сословные ограничения. Кто был бесправнее казака при самодержавии? Его дутые, фиктивные привилегии не окупались тяжёлой справой за свой счет, бесконечной службой и чертой оседлости. Это только у казаков и евреев была черта оседлости. Так почему казачество должно идти разными дорогами с русскими народом? Почему его вы натравливаете против Советов?.. Если вы требуете распустить Советы, то прежде всего вы должны потребовать роспуска Совета Союза Казачьих войск…

Аплодисменты.

Министр-председатель. – Ваше слово кончено. Председатель продовольственного комитета рабочей партии Капцан».

…Один из новочеркасских журналистов назовёт этот инцидент расколом в среде казачества. И хотя раскол официальный состоялся ещё в марте, на Первом общевойсковом казачьем съезде, с уходом части делегатов на Шпалерную, 28, но это всё же было дело «семейное», «междусобойчик». Сейчас же вся страна узнала о том, что казачество – не есть монолит, что существуют «трудовые» казаки и «верхушка», и царит меж ними вражда. Узнала, благодаря речи Нагаева, напечатанной в газетах.

В глубокой печали уехал он. «Какое право вы имеете говорить от лица всех казаков? Рядовое казачество не пойдёт с вами…» Дерзкий упрёк в нелегитимности не так уж был и страшен сам по себе… Демократия, свобода слова и мнений, ладно… Однако этот упрёк тащил за собой больной для атамана вопрос: все ли его казаки думают так, как он? Вот в чём крылась опасность. Ведь и у него, атамана Каледина, на Дону тоже есть свои «Нагаевы». И слушают их станичники. И чаще нужно выходить на балкон Атаманского дворца… Может, он увидит чуть в стороне толпу и услышит гром аплодисментов… Не в свою, к сожалению, честь.

Глава 4. Донские «Нагаевы»

Первым донским «Нагаевым» для Каледина стал Николай Матвеевич Голубов.

Бравый казачий офицер (к лету семнадцатого – войсковой старшина), орденоносец, он всей душой принял революцию. Выступая на новочеркасских митингах, он призывал рабочих, солдат и казаков к единению. И до крайности возмутил руководителей апрельского Казачьего съезда, когда громко высказался о том, что многие казаки-фронтовики не только ратуют за создание демократической республики, но и готовы сражаться за неё на баррикадах, бок о бок с пролетариатом!

Когда Донской исполнительный комитет дезавуировали, Голубов не впал в прострацию и не отчаялся. Напротив, он решительно встроился в новую модель власти, стал делегатом Войскового круга и сохранил членство в наиболее боевом крыле прежней власти – Военном отделе. Вскоре, правда, отдел этот был переименован в комитет, но на состав его переименование не повлияло, и Голубов вместе со своим приятелем из пехотных полков, поручиком Арнаутовым, продолжали играть в нем главную революционную скрипку.

Теперь же вернёмся к событиям августа-сентября 1917 года.

26 августа 1917 года Каледин возвращается из Москвы. Осадочек после нагаевского демарша, да ещё какой, тревожный красно-чёрный, покрыл внутренние стенки души атамана. Дабы развеять тягостные мысли, он отправляется в поездку по северным округам Области. И момент для этого выбирает неудачный.

Главнокомандующий Корнилов, окончательно осознав, что Керенский его призывам о наведении немедленного порядка в стране не внял и намерен дальше играть в демократа, двинул на Петроград войска.

Если бы не Совет рабочих и солдатских депутатов, не его решимость и способность организовать рабочие и солдатские массы, Александру Фёдоровичу точно пришлось бы задуматься о примерке женского платье в те дни: Корнилов определенно шёл расстреливать и вешать. Но навстречу войскам были направлены многочисленные парламентёры, которым удалось распропагандировать наступавших, и 28–29 августа движение их прекратилось.

Керенский осмелел. Он потребовал арестовать Корнилова и генералов его ставки, а затем решил приступить к устранению и других военачальников, так или иначе близких к мятежному главнокомандующему. Алексей Максимович оказывается в этом списке одним из первых.

…В столичной прессе появляются статейки о причастности Каледина к корниловскому мятежу. «Атаман собирает на Дону войска для нового марша», «Каледин вот-вот ударит», – таков смысл газетных воплей тех дней, и основаны они на двух фактах: это речь Алексея Максимовича на Московском совещании, что по духу была близка корниловской речи, и подозрительный вояж атамана по северным районам Области.

Зачем он туда поехал? Уж не поднимать ли казаков? А тут ещё тянутся по железной дороге составы с казачьими полками с фронта на Дон. О том, что полкам нужно переформироваться, мыслей ни у кого не возникает. Журналисты сообщают о якобы захвате казаками железнодорожных станций, властители требуют у Войскового правительства объяснений. Донские власти недоуменно молчат.

Керенский, доведённый, по всей видимости, этой ситуацией чуть ли не до панического припадка, разражается телеграммой: «…Каледин отчисляется от должности с преданием суду за мятеж…»

Здесь-то и поднимает голову донской «Нагаев».

Войсковой старшина Николай Матвеевич Голубов, вряд ли знакомый с рассуждениями Ленина о том, как складывается революционная ситуация, решает, что она сложилась. Заручившись поддержкой группы депутатов Новочеркасской городской думы и нескольких членов Военного комитета, он объявляет Каледина вне закона.

На фоне гробового молчания Войскового правительства, в 39-м Донском полку, что расквартирован, напомню, в станице Усть-Белокалитвенская, Николай Матвеевич устраивает митинг. Активное участие в его подготовке и проведении оказывает ему уроженец Каменской станицы, будущий соратник Сталина и Ворошилова, Ефим Алексеевич Щаденко.

Корниловщина опасна для страны, разъясняет казакам Голубов, это путь к жёсткой диктатуре и пролитию рек крови. Каледин поддерживает Корнилова. Значит – одного поля ягода, значит, должен быть арестован.

В кульминационный момент выступления войсковой старшина разворачивает газету, зачитывает телеграмму Керенского и призывает пуститься в погоню за атаманом.

Часть казаков присоединяется к нему. Несколько десятков всадников и пара автомобилей устремляются в жаркую степь, поднимая клубы пыли. Вздрагивает земля под тяжестью конских копыт, гудят клаксоны, разносится по донским просторам лихой казачий свист.

И всё же Войсковое правительство оказывается проворнее войскового старшины. В одной из станиц его группу окружают. Казаки, что готовы были идти за ним и в огонь, и в воду, оказываются недостаточно революционными, и лить кровь за своего вожака не решаются.

Богаевский тем временем связывается с Калединым по телеграфу и предупреждает об опасности. 1 сентября, негодуя, Алексей Максимович возвращается в Новочеркасск, и уже на следующий день, в помещении Городского клуба открывается новое заседание Войскового Круга.

Основными вопросами, включенными в повестку, стали судьбы двух казаков: Донского атамана Каледина и войскового старшины Голубова.

* * *

Судьба первого казака была решена парламентом быстро.

Богаевскому, днями не отходившему от прямого провода, удалось убедить Петроград, что поднимать мятеж у Алексея Максимовича не было и в мыслях.

Вместе с тем не менее искусно у Богаевского получилось подстегнуть сепаратистские настроения на Войсковом круге: «Они атамана в Ставку вызывают! Для допроса, представляете? Но с Дона выдачи нет! Помните этот старый принцип, господа?» И делегаты послушно гудели: «Помним! Не отдадим!» Складывалось впечатление, что можно праздновать победу. Ряды плотны, как никогда. Такими можно хоть в разведку, хоть на Петроград.

Да, приехала из столицы следственная комиссия. Побеседовали, радушно улыбаясь, покушали донской рыбки и с такими же радушными улыбками убрались восвояси. И пусть официального решения так и не последовало: разбираться будем, решим; всем всё было понятно – уже разобрались и решили. Временное правительство продемонстрировало власть, Войсковой круг – независимость. Все остались «при своих».

Что же до ситуации с Голубовым, то здесь надежды было больше на военно-полевой суд. Не парламентское это дело – квалифицировать голубовские выходки. Покушение на мятеж, попытка захвата атамана в заложники, всё это есть чисто юридическая, уголовная терминология. Но вынести какое-то моральное порицание, по мнению Митрофана Петровича, Войсковой круг был обязан. И порицание это планировалось сделать убийственным. Таким, чтобы от Голубова и следа в донской политике не осталось. А что для казака могло быть самым страшным в моральном плане? Перестать быть казаком.

…Началось первое заседание. И сразу же что-то пошло не так.

Не успел Богаевский напомнить собравшимся о необходимости отнестись к делу Голубова со всей серьёзностью, как кто-то из делегатов воскликнул: «Автономова тоже надо арестовать…»

На Автономова Богаевский нападать явно не собирался. Основную опасность он видел в Голубове.

«В Усть-Белокалитвенской, – звучит из зала, митинговал не только Голубов, – там был большевик Щаденко, и Автономов был…»

Следуют донос за доносом:

Автономов произносил «бойкие большевистские речи».

Автономов называл офицеров 39-го Донского полка «мордобоями», «пьяницами» и «развратниками».

Автономов определял их приказы «корниловскими» и «преступными», призывая не исполнять их.

Правда, про арест Каледина вроде как ничего не было, какое-то толстовское «непротивление злу насилием» из его речей выходило.

…Скорее всего нехотя Митрофан Петрович был вынужден на некоторое время отвлечься от атаки на главного врага и обратить внимание на молодого хорунжего.

Нетрудно догадаться, какие мысли в то мгновение роились у него в голове: «Юнец… Голубовский подпевала… Сколько ему лет? Двадцать пять? Двадцать четыре? Сидит, улыбается, щурится сквозь очки, китель великоват. Неужели речи этого мальца могли произвести на кого-то впечатление?»

И наконец – вспышка в памяти. Отблески огонька прошлой педагогической жизни: «Не сын ли того самого Автономова?»

Бывший педагог и директор Каменской гимназии, Богаевский не мог не знать об Исидоре Павловиче, и как о земляке, и как о коллеге, сделавшим для педагогики и просветительства родного края много больше, чем он сам…

«Что это за призывы? Как можно не выполнять приказы старших по званию, молодой человек? Вы офицер… Вы пошли против власти…»

Можно представить и тон этих слов. Старший – младшему, начальник – подчинённому… Нет. Скорее всего Митрофан Петрович говорил не тоном вышестоящего должностного лица, а как друг отца его непутёвому сыну. Что-то из серии: «Я тебя, Саша, ещё вот таким помню… Ты под стол пешком ходил… А сейчас?.. Что же ты себе позволяешь?»

И никакого: «Дядя Митрофан, больше не буду» в ответ.

Поднявшийся со своего места хорунжий, гордая осанка, смелый взгляд, выступает уверенно и смело.

Слова его в большом обзоре «На Войсковом круге» приводит газета «Вольный Дон» № 124 от 5.09.1917:

«39-й полк, представителем которого я являюсь, в своей резолюции заявил, что верховной властью он признает Временное правительство… и больше никого слушать не будем…»

А когда из зала раздаётся вопль: «Но Круг?! Власть Войскового круга полк признает?» Автономов с тем же ледяным спокойствием отвечает, что главная власть в стране – это Керенский.

И тут уж, истинно, не Богаевской – педагог, а он, Автономов.

«Если Войсковой круг будет действовать в согласии с распоряжением Керенского, – поясняет Александр, – то мы его признаем. В противном случае мы его признавать не собираемся…»

Слова Автономова встречают криками недовольства, которые тут же перебиваются восторженными аплодисментами части зала.

…Митрофан Петрович теряет эмоциональное равновесие. Запотевают стёклышки пенсне. Он не понимает, кого из этих двоих нужно громить. И вообще, что надлежит делать сейчас: нападать или защищаться?

Голубова он называет «полунормальным». Автономова – «подручным молодым человеком»…

Позабыв о необходимости доказывания непричастности своего шефа к авантюре Корнилова и безоговорочном подчинении его Временному правительству, Богаевский вдруг прилюдно прокалывается и срывается на откровенность.

Он не просто говорит о мятежном Корнилове с пониманием: «…может быть, не прав был Корнилов, делая своё выступление, но он был прав, заговорив о спасении Родины…»

Но и позволяет себе критическим катком прокатиться по Керенскому:

«Его звезда закатилась. Не ему, совершенно больному, спасать Россию! И не спасти её с той бандой, которая работает за немецкие деньги…»

Фраза же про немецкие деньги столь увлекает его, что он уже готов обвинить в измене не только петроградских большевиков, но и беспартийных земляков, перед ним сидящих.

«Не Родина дорога вам, громко аплодировавшим хорунжему Автономову, – гневно произносит Митрофан Петрович, – вам дороги те миллиарды, которые вы тратите…»

Тут бы встать кому-нибудь и произнести ернически: «Где мои миллиарды?», но делать этого никто не стал. И без того хватило Митрофану Петровичу на том заседании моральных потрясений…

Голубов защитил себя грамотно. Линия незыблемости и святости вышестоящей власти была продолжена.

– Как человек военный, я не мог не выполнить приказа главы Правительства, пускай и Временного…

Никакого внятного антидовода обвинение выдвинуть не смогло. Хоровые крики о казацком патриотизме разбивались о глухую стену текущей общеполитической ситуации: Область Войска Донского продолжала оставаться частью России.

К тому же выяснилась ещё одна маленькая, но юридически важная деталь. Местных законов не хватало-с. Ни в одном «уставном документе» не было прописано право Войскового круга на исключение из сословия казака. Можно было бы родить такой пункт немедленно, но закон, как известно, обратной силы не имеет, и правление Круга могло коллективно сесть в лужу, как правление самого беззаконного, а следовательно, и контрреволюционного властного органа России.

Когда началось голосование, многие делегаты демонстративно покинули зал, и кворума не состоялось. Господа благоразумно поспешили перейти к обсуждению других вопросов¹².

Всё, что смогли сделать обвинители, так это передать дело Голубова в артиллерийский дивизион, военнослужащим которого тот состоял. Было снова устроено судилище, на котором войсковой старшина не только не отклонился от отработанной стратегии защиты «Керенский-телеграмма-погоня», но и дополнил её новым издевательским пассажем: «Я не для того бросился в степь, чтобы арестовать Атамана, я просто хотел встретить его и спросить: поддерживает он политику Корнилова или нет». Взбешённые судьи пригрозили Голубову увольнением из дивизиона и потребовали прекратить «большевистскую агитацию», на что услышали ответ: «Увольняйте, но как член Военного комитета, выступать в дивизионе я имею право». Запросили Военный комитет. Именно он обладал решающим словом при оценке моральности и аморальности, дисциплинированности и недисциплинированности поступков служивого человека.

Отклик Военного комитета получился обескураживающим своей бесшабашностью: да, Голубов допустил в Усть-Белокалитвенной «определенные излишества», но преступления в этом нет, и всякие преследования в отношении него следует прекратить.

Тогда ярость прокорниловски-настроенного офицерства перекинулась на Автономова.

17 сентября, в № 133 «Вольного Дона» было пропечатано гневное сообщение:

«Общее собрание офицеров 39 Донского казачьего полка 9 сентября ввиду выступлений хор. Автономова на собраниях полка с 30 августа по 1 сентября, где он оскорблял офицерский состав, обвиняя его в мародёрстве, мордобойстве, пьянстве и разврате, признало совместную службу… невозможной и постановило: просить начальство Дивизии о немедленном увольнении хор. Автономова из полка…»

Но одного лишь желания господ офицеров по нейтрализации «хор. Автономова» в новых реалиях было уже мало. Рядовые казаки 39-го полка стояли за любимого «хор.» стеной и прощаться с ним не собирались.

Богаевский взбешён. Он желает показать своим союзникам-офицерам, как нужно работать со словом. Будто бы забыл Митрофан Петрович, как он уже «блеснул» ораторским даром на «процессе» над Голубовым и обмишурился.

Богаевский приходит на очередное заседание Военного комитета в октябре. Там как раз происходят перевыборы членов комитета, и Митрофан Петрович хочет очернить Автономова здесь, на этом заседании, «проредить» его статусы, лишить одной из площадок для агитации.

Он осознал, наверно, что Автономов в этой ситуации отнюдь не простой подпевала, как казалось ранее. Достаточно было сложить вместе митинг Автономова в Усть-Белокалитвенной, его делегирование на Круг от 39-го полка, а затем и происшедшее на Круге, чтобы осознать: этот юнец – субъект значительный и даже влиятельный.

Богаевский рассудил так: Голубова политически изолировать не получилось, попробую пошатнуть позиции Автономова. Факт исключения его из членов Военного комитета, конечно же не означал сокрушительного и полного политического поражения бунтаря-хорунжего, но лишало его права на митинги войсках.

Помимо прочего, Митрофан Петрович мог решить прощупать Военный комитет. Почувствовать изнутри, чем дышат его представители и насколько они прочны в своей оппозиционности.

Готовы ли вы окончательно рассориться с Войсковым правительством? Зачем становиться совсем уж однозначными врагами, господа? Может, возможен компромисс? Голубова, как главную военно-революционную звезду, вы отстояли, может, есть смысл пожертвовать Автономовым? Хотя бы «для вида» …

И здесь Митрофан Петрович почти не ошибся.

Происходящее на том заседании было описано в крохотной статье «Вольного Дона» под названием «Пасху святят»:

«…Обсуждают вопрос: переизбирать Автономова или нет?

Представители 13 частей из 15 – против избрания…»

Вот оно – проявление благоразумия.

«13 частей из 15» – это немало. Пусть и речь здесь идёт о представителях частей только казачьих. Не случайно господина Богаевского называли «баяном» и «донским соловьем». Своим воркующим тенором и, как выражался агент Штирлица Клаус в «Семнадцати мгновениях весны», «логикой мышления», он мог убедить многих.

Реакция Автономова:

«…На Автономова протест чуть ли не половины съезда не произвел впечатления, и, по-видимому, на юношу ничего не производило впечатления…»

Интересно было бы понаблюдать за поведением «юноши» в тот момент. В чём проявлялось оно? В демонстративном чтении томика Гегеля во время гневных реплик оппонентов или в блуждающем взгляде, сопровождаемом рассеянной улыбкой и ленивым позёвыванием? Завсегдатаям разного рода заседаний прекрасно известно: когда объект выволочки ведёт себя так, будто обвинительные речи его не касаются, начальство бесится основательно. В некоторых случаях – до гневных слёз.

Это же происходит и с Митрофаном Петровичем.

Богаевский призывает Автономова не уклоняться от ответов, Автономов улыбается и говорит, что и не собирается уклоняться от них. Богаевский напоминает хорунжему о присяге и воинской дисциплине. На Войсковом Круге я выступал, как независимый политик, а не как военный, – парирует хорунжий. Тогда Митрофан Петрович напоминает оппоненту о его словах про «офицеров-мордобоев» и восклицает: «Вы клеветник, молодой человек!» Автономов якобы делает вид, что говорят не о нём.

В конце статьи автор, упорно продолжая называть заседание – «съездом», трагично заключает:

«…Здоровая казачья часть съезда отвергла Автономова, и, как инородное, болезненное начало, выкинуло за борт. Левый солдатский сектор проводит его в комитет… Представители 13 казачьих частей энергично запротестовали против… а пехота взяла и посадила им на голову… большевичка».

А теперь стоит задуматься: почему «нездоровая казачья часть» и «левый солдатский сектор» проголосовали за переизбрание Автономова в Военный комитет? Что повлияло на их решение? Неужто только плохое отношение к калединскому режиму и вызывающее поведение «большевичка», на которого «…ничего не производило впечатления»?

Думается, что нет. Особенно когда речь идёт о солдатском секторе.

Здесь, при отдании предпочтений, роль играют слова, отношение к аудитории и сами фигуры спорящих.

Воркующие «правильные» фразы о необходимости дисциплины и смелые прямые ответы о «мордобоях» и «мародёрах»; сутулость против гордой осанки; мутное мерцание стёкол пенсне, обращенного к бумагам против яркого блеска таких же стёкол, направленных в сторону людей; буржуазное философствование против окопной правды; казённая суровость против улыбки…

Что произведёт на солдат большее впечатление? За кого проголосуют солдаты, увидав и услышав, как недовольно гудят казачьи офицера на парня, что говорит звонким молодым голосом правду, ту самую, желанную окопную правду, которые слышали месяц назад простые казаки 39 полка, а теперь слышат они – солдаты, сидящие в столь представительном окружении.

«Не дадим парнишку в обиду!», – решат они и проголосуют как надо.

Планы Митрофана Петровича снова потерпели фиаско. И не только поражения на заседаниях Войсковом Круга и Военного комитета были тому причиной.

В октябре казаки 39-го Донского полка выдвигают Автономова делегатом на Третий Общевойсковой Казачий съезд.

Глава 5. В Петрограде и Киеве

Инциденты с Автономовым и Голубовым определили дальнейшую политику Войскового правительства по преодолению раскола в казачьих рядах. Осознав, что левые идеи не просто манят, но увлекают, калединцы решают их «приватизировать».

Что представляло собой Войсковое правительство в идеологическом плане? По большому счёту это были кадеты, они же конституционные демократы, наряженные в шаровары с лампасами. Партия Народной Свободы, это детище П. Н. Милюкова, ещё с царских времен была популярна среди высшего света Дона, и ничего удивительного, что после февраля 1917-го многие представители калединской власти либо состояли в этой партии официально, либо являлись кадетами в душе. И вот какая интересная штука случилась: когда необходимо было подавать списки кандидатов от Области в Учредительное собрание, на одном из заседаний Круга представители фронтового казачества потребовали исключить из списков кадетов, как представителей самой контрреволюционной партии. Власть была вынуждена согласиться с фронтовиками и даже умаслить их: смотрите, мол, ребята, идём на выборы списком почти беспартийным, «казачьим», а для того, чтобы быть ближе к вам, мы туда даже социалиста добавили!

В качестве социалиста выступил Павел Михайлович Агеев, меньшевик по убеждениям, но по сути своей являющийся скорее сочувствующим, если не играющим в меньшевизм.

Да, много лет назад, будучи студентом, Павел увлекался идеями соцдеков. В 1906 году, в станице Усть-Медведицкая вместе с подъесаулом Филиппом Мироновым (с 1918-м – красным командиром) и дьяконом Николаем Бурыкиным, он выступил резко против использования казаков в полицейской службе. Всех троих арестовали тогда. Через пару месяцев выпустили…

Но сейчас, выступая на заседаниях Правительства и Круга, Павел Михайлович, хоть и похвалялся своим революционным прошлым, а играл на стороне тех, кому были чужды социалистические идеи. Он поддерживал любое решение Каледина и Богаевского. Он вставлял палки в колеса телеги под названием «решение земельного вопроса», чтобы телега не двигалась с места. Он критиковал большевиков. Он объявлял изменниками казачества тех, кто смел позволить себе хоть слово произнести против Войскового Правительства…

Понимал ли Агеев, что никто не верит в его меньшевизм? Что в глазах окружающих, он – обычный калединец, и стыдно называть себя в такой ситуации социалистом? Что меньшевики тоже большевиков ругают, но при этом не забывают о демократии и правах рабочих, а он, Павел Михайлович, даже не морщится, услышав «Дон для казаков» и молчаливо покачивает головою, когда становится известно о волнениях на шахтах и рудниках… Во время суда над Голубовым, юрист П. М. Агеев, предложил немедленно внести в текст Устава Круга пункт о праве «донского парламента» исключать из казачьего сословия и на основании этого пункта Голубова из казаков выгнать.

«А как же известный юридический догмат, – спросил его один из членов правления – „закон обратной силы не имеет“?»

Павел Михайлович мило улыбнулся и развёл руками. Сей жест, по всей видимости, означало одно – «ничто не вечно под Луной, и – юридические догмы».

Всю двойственность своего положения господин Агеев наверняка понимал. И возможно ему было стыдно за измену идеалам молодости. Но «политика – дело непростое, – так, наверно, говорил себе Павел Михайлович, – и её нужно оберегать от грязных лап авантюристов и негодяев… А что до социализма, то я, разумеется, – социалист. Донской социалист, особенный».

В сентябре-октябре 1917-го его, «особенного социалиста» выдвигают на главную сцену политической борьбы. Для начала он едет в Петроград, на «смотрины» в Совет Союза казачьих войск. «Смотрины» проходят успешно. Господа генералы приходят к выводу, что с этим человеком можно иметь дело и он достоин самых серьёзных поручений.

17 октября, в составе т. н. донской делегации, Агеев появляется в Зимнем дворце, встречается с Керенским. Александру Фёдоровичу культурно напоминают, что пора бы поставить официальную «точку» в деле о причастности Каледина к корниловскому мятежу и издать по этому поводу соответствующий документ.

Советский историк Ю. К. Кириенко, ссылаясь на воспоминания самого Агеева, так описывает тот разговор:

«…Вначале Керенский сделал вид, что он возмущён этим домогательством, но после заявления Агеева, что в настоящий момент «казаки, пожалуй, единственная сила, которая ещё, по крайней мере, внешне выражает уважение и подчинение Временному Правительству; и что ссора с ними вряд ли пойдёт на пользу Временному Правительству, рискующему из-за своего упрямства потерять последний сук, на котором оно ещё может удержаться», признал события на Дону, связанные с мятежом, «тяжёлым и печальным недоразумением, которое было следствием панического состояния умов на Юге».

Керенский заверил, что скоро следствие завершится и официальный документ о непричастности Каледина будет явлен стране. Ближе к концу октября-месяца. Однако в означенный срок, как известно, Александр Фёдорович столкнулся с проблемой куда серьёзнее, и печатание такого документа потеряло и для него, и для Каледина, и для страны, всяческий смысл.

…В этот же приезд Агеев красовался в одной из лож Мариинского театра. Там заседал Совет Российской республики (Предпарламент) – очередная нелепая попытка Керенского создать новый, общенародный орган власти в преддверии Учредительного Собрания.

«Предпарламент, – сообщает нам «Донская летопись»¹³, – разделился на бесчисленное количество комиссий, и работа закипела. Произносились речи и особенно яркую речь, вызвавшую бурю аплодисментов, сказал П. М. Агеев…

„Казаки протягивают вам руку, если же она останется висеть в воздухе, то она сожмется в кулак и будет бить в голову“, – в таких словах закончил свою речь Агеев».

Следующее действо государственного уровня – появление Павла Михайловича на Третьем общевойсковом казачьем съезде. Изначально его планировали провести в Петрограде, как первый и второй. Но в столице развил бурную деятельность «Центроказак» под руководством Нагаева, что могло повлиять на съезд тлетворно, поэтому место встречи было решено изменить.

* * *

Киев – мать городов русских. Почему все-таки мать?

…20 октября. Эшелоны с казаками прибывают с разных сторон. Приезжают делегаты от тех, кто держат фронт в Польше, поражают загаром посланцы от частей, воевавших на Персидских землях. И счастливчики приехали – казаки, чьи полки в родные станицы отправлены на переформирование, по ранению отпускники.

Крещатик, перезвон колоколов. Дома и домики, чёрные фонарные столбы, каштаны. Синий Днепр то сияет в солнечных лучах, будто бы улыбаясь, то мрачнеет в вечерних сумерках. Покачиваются на ветру голые ветви садов. На мокром, холодном ветру, что пронизывает до нитки.

Владимир-князь высится на холме. Каменная громадина, крест в руке. Каждый православный друг другу – брат, а здесь – тем более. В древнем-то русском городе… Но точно ли?

Рябит в глазах у горожан от казачьих лампасов разных цветов.

Идут казаки, пропахшие потом и порохом. Ведут коней под уздцы. Поднимают чубатые головы, смотрят на памятник, и он будто бы смотрит на них, отец-старик, не иначе: устали ребятушки, отдохните с дороги…

Идут и не знают, что через неделю выметет их отсюда ветер Истории, и полетят они, как пожухлая листва по мостовым. Бросит их История, сумасбродная мать, а звон и крест так и останутся крестом и звоном.

* * *

Съезд открывают 21 октября, хотя из заявленных 1200 делегатов в Киев приехало около 600.

На первом заседании присутствуют не только делегаты, но и именитые гости: представитель командующего Киевского военного округа полковник Максимов, британский консул Дуглас и председатель Чехословацкого национального совета Масарик.

Максимов ораторствует сдержанно, по-военному. Смысл его речи можно свести к двум предложениям: «Добро пожаловать в Киев» и «Да здравствует воинская дисциплина».

Чуть более многословен сэр Дуглас. Он говорит о том, что в Англии, оказывается, все любят казачество. «Казаки воюют прекрасно, не как другие», – поощрительно произносит консул.

Масарик выступает гораздо эмоциональнее. Он обещает вместе драться за великую Россию во имя независимости всех славянских народов.

«Да здравствуют казаки! – выкрикивает с трибуны профессор. – Да здравствует Россия!»

Съезд отвечает ему чуть ли не лозунгами Бакунина, которые тот провозглашал в начале своего политического пути, в сороковые годы девятнадцатого века.

«Да здравствует великая федерация всех славянских народов! Да здравствует независимая от немцев Чехия!»

«Вместе бороть будемся», – от волнения забывая русский язык, отвечает Масарик.

…В этот же день с подачи организаторов съезда разыгрывается «демократическая» карта.

Объявляются выборы председателя съезда. На пост председателя выдвигают двух кандидатов: Агеева (от тыла) и Назарова (от фронта).

Павел Михайлович рассказывает о своем революционном прошлом, об учебе в Харьковском университете, о работе школьным учителем.

«Я – казак! – подводит итог своей «презентации» Павел Михайлович. – Я – демократ! Я – за самобытность казачества!»

Аплодисменты.

К трибуне выходит Назаров и докладывает, что он – тоже казак и тоже за самобытность и демократию. При этом он фронтовик, прапорщик, сын слесаря. Недавно избран председателем полкового комитета.

«Я – демократ! – грозно восклицает прапорщик. – Я – часть трудового народа! Но я не принадлежу к той демократии, которую возглавляют демагоги…»

Последние слова – явный намек на персону Агеева и его друзей-болтунов из Войскового Правительства. Павел Михайлович ответствует лукавой улыбкой.

Как видим, торжество «самобытно-казачьей демократии» налицо. Никаких кадетов-кандидатов. Никаких монархистов-генералов. Оба кандидата из казаков, за казаков и демократию.

Съезд приступает к голосованию.

Результаты таковы: 321 – за Агеева и 229 – за Назарова.

Под крики «ура» Агеев обращается к делегатам с новой пламенной речью. Он говорит о глубоком демократизме своей платформы, о том, что уважает интересы всех слоев населения, но, несмотря на это, он, Павел Михайлович, – государственник, анархии в России нужно поставить надежный заслон, и казачество создаст новую российскую государственность.

– Отсюда, – господин Агеев вскидывает руки к небесам, – мы крикнем на всю русскую землю: «Собирайтесь, кристаллизируйтесь вокруг казачества! Да здравствует вольное казачество!»

Несмотря на то, что тезисы оратора полны противоречий, точно вещал не один, а двое Павлов Михайловичей, зал вновь наполнятся аплодисментами, а потом и вовсе происходит нечто неожиданное.

На сцену опять выскакивает прапорщик Назаров. Он, совсем недавно презрительно взиравший на «демагога» Агеева решительно меняет свою позицию:

«Являясь представителем значительной части съезда, выставившей мою кандидатуру на пост председателя, я хочу сказать, что в работе съезда не будет деления, как на выборах».

Конкуренты обмениваются тёплыми рукопожатиями, и Назаров громогласно разъясняет их суть:

«Это фронт подает руку тылу! Потому что среди нас, казаков, нет инакомыслящих!»

* * *

С 21 по 25 октября Съезд проходит при закрытых дверях, что гостей принимать не мешает. 22-го, например, заглядывают представители Центральной рады и делегация польских военных.

Больше всех говорят поляки. Точнее – один поляк, прибившийся к военным писатель и поэт-мистик Тадеуш Мициньский заливается соловьём. Стихов он не декламирует, но эмоционален и комплементарен весьма. Казаки у него: и храбрецы, и славные рыцари, и лучшие друзья поляков навек. Самый же близкий брат для него, старика-Тадеуша, – это полковник Дутов, который недавно выступал на Польском военном съезде и сказал о том, что Польша должна быть сильной и независимой.

Атмосфера тщеславия и будто бы единения царит в эти дни на съезде. Как отмечал в своих воспоминаниях один из делегатов – прапорщик 2-й отдельной Забайкальской казачьей бригады Прокофий Поздеев, «буржуазные дельцы ловко нащупывали настроения съезжавшихся делегатов, проявляя особую предупредительность, подчёркивая, что единственной государственно-мыслящей силой, не поддавшейся разложению, осталось казачество, которое не потерпит анархии и не даст погибнуть стране. Любопытно было наблюдать, как подобные отзывы приятно щекотали самолюбие казачьих офицеров, и последние, как индейские петухи, кичливо принимали соответствующую похвалам позу, проявляя воинственный задор».

Что касается «проявления предупредительности», то оно касалось не только местных дельцов.

На одном из заседаний, утирая скупую слезу, Павел Михайлович сообщает о том, что украинский крестьянин Д. Куницкий пожертвовал на нужды съезда тысячу рублей. Именно в день поступления этого «доната» (25 октября 1917 года), заседания прекратили быть закрытыми, двери съезда распахнулись чуть ли не для всех желающих. Агееву оставалось только произнести сакраментальное: «Господа, попрошу делать взносы!»

…Может сложиться впечатление, что помимо выслушивания похвал, получения моральной и материальной помощи, а также заявлений о войне до победного конца ничего больше на Съезде не происходило.

Однако нет, происходило. И происходящее означало одно: Общевойсковой казачий съезд был одной из главных площадок, где готовилась «корниловщина № 2». Казачество здесь пытались сделать однозначно контрреволюционным.

Как вспоминает Поздеев, на съезд не только присылали телеграммы с фронта с требованиями наладить нормальное снабжение войсковых частей, в т. ч. продовольственное, но и приезжали делегации, которые дерзко заявляли: «…если требуемое не будет дано немедленно, то фронт ринется вглубь страны и сметет Украйну». Павел Михайлович, как бы осуждая нарушение дисциплины в войсках, давал вместе с тем понять: не наведём порядка в стране, фронт ожидает катастрофа, а за этим – потеря территорий.

Аккуратно, впроброс, Агеев доводил до собравшихся, что на днях во Владикавказе учрежден Юго-Восточный союз казачьих войск, горцев Кавказа и вольных народов степи. Он не говорил о том, что это – реальная альтернатива Временному правительству и фактически первый шаг к перевороту, нет. Это – шаг к сплочению России, утверждал Павел Михайлович, укреплению государства и неплохо было бы господам из Рады к нам присоединиться. Господа из Рады загадочно молчали.

Далее Агеев рассуждал о том, что казаки поддерживают Временное правительство. Но Керенский – тип странный, все беды от него, плохой руководитель. И тут уже следовало конкретное предложение: Съезд должен потребовать от Временного Правительства официально прекратить следственное разбирательство в отношение Каледина.

Гул одобрения в ответ. За! За! За!

И вдруг, 25 октября, вслед за вестью о крестьянской поддержке казачества в размере тысячи рублей, произошло событие, которое пустило по монолиту съезда несерьёзные, но трещины.

Господин Василий Витальевич Шульгин, прожжённый монархист, принявший из рук Николая II отречение от престола, прислал казакам несколько номеров газеты «Киевлянин», где была напечатана его статья с лаконичным названием «Донос».

Бывший депутат Государственной Думы костерил на чём свет стоит Центральную раду, утверждая, что за их безобидными, на первый взгляд, словесами о расширении федерализма, собственной автономии, скрывается угроза развала России. И почему бы с этими типами казакам не разобраться?

Кто-то из делегатов предложил послать Шульгина подальше, кто-то не предал «Доносу» значения. Однако большинство съезда высказалось за то, чтобы отреагировать на статью и направить в Раду делегацию, потолковать с этими «самостийниками», да пригрозить нагайкой.

Тут Павел Михайлович снова «включил демократа». Он твердо заявил, что Казачий съезд – собрание республиканско-демократическое, Шульгин – монархист, а монархию казачество не защищает. Так что, господин Василий Витальевич, не по адресу. До свидания.

Желающие выяснения отношений стали потихоньку остывать, и, казалось бы, всё, можно пообсуждать что-нибудь другое, ибо в этом внезапно возникшем деле поставлена точка.

Но точка обернулась многоточием.

Глава 6. Казаки и «двоестулие» Украины

26 октября 1917 года Киев, как и всю страну сотрясла новость: в Петрограде – переворот. Зимний захвачен. Керенский бежал. В Смольном происходит Второй Всероссийский Съезд Советов рабочих и крестьянских депутатов.

Могла ли в те же дни власть в Киеве перейти в руки большевиков и их ближайших соратников? Ведь действовали и Киевский комитет РСДРП, и Совет рабочих депутатов с преобладанием в его составе большевиков, и на всю страну прозвучало: «Власть Советам!», но…

Главной военной силой при этом оставался Киевский военный округ, чьи начальники готовы были поддержать Комиссара Временного правительства Кириенко, как представителя законной власти, и стереть любые советы и комитеты с лица земли. При этом, ни одна из сторон не могла не считаться с Центральной Радой, что ещё в марте 1917-го больше походила на общественное движение, а уже в апреле-мае стала главной политической силой на Украине – парламентом и правительством в одном флаконе.

Несколько слов о её политической физиономии и действиях.

Ведущую скрипку в Раде играли эсеры. Причём не просто партия социалистов-революционеров, а украинская партия социалистов-революционеров, назвавшаяся так официально весной 1917-го. Возглавил её украинский ученый и политик Михаил Грушевский, он же стал председателем ЦР.

С первых же дней нахождения у власти Рада основательно путала и Временное правительство и всю страну своими декларациями, туманными ответами на очевидные вопросы. Что есть Украина после февральской революции? Часть России или не часть? Конечно, часть, мы же идём на Учредительное собрание! Однако мы автономия, причём широкая. И желательно, чтобы официальный документооборот был на мове. А отделяться от России вы точно не собираетесь? Не желаете расколоть страну? Что вы, что вы, и в мыслях нет такого желания. Нам бы просто автономии побольше, самостийности в рамках федерации. И собственных украинских военных частей…

Словом, несмотря на весь этот путаный политический идиотизм, юридически здесь всё было «без криминала», Центральная Рада – официальный орган власти, признанный Временным Правительством. И значит, в сложившейся ситуации, нужно действовать вместе с ним. Поэтому сепаратистами и врагами в глазах военных радовцы не выглядели. По крайней мере пока. Врагами были только большевики.

Как же отреагировал на случившееся Общевойсковой казачий съезд?

Агеев немедленно снёсся по телеграфу с Войсковым правительством, сообщил о нестабильности обстановки в Киеве и через некоторое время получил ответ о том, что атаман Каледин будет не против, чтобы съезд уехал из «хлебосольного» Киева и продолжил свою работу в Новочеркасске.

При этом съездом был создан исполнительный комитет, заявивший о намерении пресечь любую попытку повторения революции на Украине и объединиться для наведения порядка с «любыми здоровыми силами». Под таковыми видимо подразумевались военные. Но на тот момент «здоровыми» их назвать было нельзя.

Поздеев так описывает обстановку в штабе Киевского военного округа и аппарате Комиссара: «…Здесь царила полная растерянность и беспомощность. Осунувшееся лицо командующего войсками ген. Квецинского, красные глаза с опущенными над ними, как крышки, веками, свидетельствовали о беспокойстве и бессонных ночах генерала. Комиссар Временного правительства г. Кириенко, с бледным лицом, казалось, был не способен реагировать ни на какое проявление жизни… Среди низших чинов царила все та же гнусная атмосфера лакейства, подхалюзничества, полного унижения человеческого достоинства…».

Так и не поняв намерений представителя Временного Правительства и военных, казаки, размахивая газетами со статьей Шульгина, направились в Центральную Раду.

Переговоры с нею затянулись на два дня, ход их подробно описывался в октябрьских выпусках газеты «Оренбургский казачий вестник».

Вечером 26 октября делегация явилась на заседание Малой Рады, где председательствовал сам господин Грушевский.

Выступали от состава делегации в основном двое: хорунжий кубанского войска Рябцев и подъесаул Оренбургского – Кузнецов.

С порога Рябцев сообщает Раде о том, что казакам стали известны факты о беспорядках на улицах, что почему-то арестованы юнкера (у большевиков пока тюрем нет, значит – это дело тех, кто подчинен Раде?). Это сообщение – прелюдия, «intro».

«Сейчас, – стремительно переходит Рябцев к вопросам глобальным, – речь идёт о двух моментах, – об уничтожении старого Российского государства и о новом строе нашей России. Говорю «нашей России», так как думаю, что пока в украинском движении самостийники представляют меньшинство. И тяготение к Австрии, я думаю, меньше тяготения к Москве».

Кубанец-хорунжий снова напоминает об аресте юнкеров и высказывает два намёка угрожающего характера: «казаки – федералисты, но, прежде всего, они – государственники»; «Рада думает только о себе, а на Украине находится половина казачьих войск». Рябцев переходит в атаку.

«Ваше отношение к Октябрьскому перевороту?» – задает он вопрос в лоб.

Малая Рада в полном составе молчит. Как провинившиеся дети малые.

«Нужно немедленно освободить юнкеров!» – гремит Рябцев.

Тут коллективное молчание прерывает украинский эсер Маевский. Он даёт понять, что уважаемый хорунжий себя слишком резко ведёт, что подобное поведение – вмешательство во внутренние дела Украины.

«Украина – это Украина, – перебивает его Рябцев, – но здесь есть и почта, и телеграф, и госбанк, и казначейство, и арсенал. Всё это – достояние государства… И раз Центральная Рада не берёт на себя работу об устройстве центральной власти… мы должны заняться этим вопросом».

Здесь приходит время вскипеть и Грушевскому. Правда, сил на резкие реплики у него не хватает, гнев просто душит его. И вместо того, чтобы сказать своё веское слово – прямо и чётко, Мiхайло Сергийевич вскакивает с места и покидает помещение, тряся бородою.

Позицию Рябцева пытается смягчить подъесаул Кузнецов. Он уверяет, что в дела украинского самоуправления казаки ни в коем случае не вмешиваются и главная сейчас задача – совместными усилиями сохранить в городе порядок, не допустить вооруженного переворота. Но на его дипломатичность никто не обращает внимания.

«С глубоким смущением, – продолжает господин Маевский, – выслушал я речь представителя казаков (Рябцева. – С. П.). Он сначала говорил, как представитель республики, и я думал, что мы столкуемся. Но затем выдвигается какой-то протекторат над Украиной… Говорит об аресте каких-то юнкеров. Но ведь юнкера – не государственное, кажется, учреждение? И они, мне кажется, могут быть арестуемы революционной властью в силу известных соображений…»

Вслед за ним стали шуметь другие представители Рады, напоминая казакам о значимости их органа. Кто-то из депутатов даже позволяет себе назвать казаков «контрреволюционерами».

По всему было видно, что переговоры заходят в тупик. Что у Рады вообще какой-то свой план: и по недопущению большевистского переворота, и не то, чтобы по сохранению, а по приумножению своей власти. Однако вслух пока они огласить свой план не решались.

Кто-то умный предложил не ссориться и продолжить переговоры завтра.

На том и порешили.

* * *

Стадия самолюбования у казаков сменилась стадией озабоченности. И за всем этим руководители съезда проморгали начало третьей стадии – раздвоения. Или проморгали, или не справились с ней.

Представители фронтовых низов казачества быстро начали уставать от заседаний. Да, поначалу простые казаки пребывали в состоянии восторга: надо же, какие речи произносятся в их честь; надо же, в этом зале все вместе, и полковник прапорщику ровня. Но быстро спала пелена с их глаз. Те, кто приехал с переформирования, объяснили фронтовикам, что у них дома собираются Войсковые круги, и прапорщик с полковником не просто сидят бок о бок, они и поспорить могут. А слова всяких генералов, чехов, да поляков – не больше, чем слова…

25 октября по рядам казаков пополз слух: на съезде появилась какая-то «левая группа», что-то «навроде большевиков».

Поначалу туда вошли человек десять, потом количество увеличилось до пятнадцать-двадцати. Основными «левыми» были: донцы Автономов и Голубов, забайкальцы Аксенов и Поздеев, кубанцы Гуменный и Сорокин. Руководителем группы стал Автономов, Поздеев стал его помощником.

Тут же возникает вопрос: почему «левая группа» выбрала в руководители молодого хорунжего? Ведь войсковой старшина Голубов на тот момент был в большем авторитете. И ладно бы, Голубов… 25 октября из Петрограда приехал сам есаул Нагаев, руководитель казачьей секции Совета рабочих и солдатских депутатов!

Однако ни Голубов, ни Нагаев официально делегатами съезда не значились. Более того, Нагаев, решением Войскового круга Оренбургского казачьего войска был исключен из казачьего сословия. Исключение это было одним из первых официальных решений, принимавшихся в «дистанционном формате».

В конце сентября Нагаев получил телеграмму из Оренбурга. Телеграмма вызывала его на заседание «родного» Круга. От Нагаева требовали объяснений: почему хамил Каледину на Московском совещании, почему разлагает казачество, почему работает в Петроградском Совете и т. д. Афанасий Григорьевич ответил, что ничего против такого судилища не имеет, но занят в настоящий момент революционной работой. Если нет возможности ждать, предложил он, пришлите свои вопросы телеграммой, и я на них телеграфно отвечу.

Быть может, руководителям Оренбургского Круга подобное предложение показалось слишком прогрессивной правовой новеллой, но они поступили ещё «прогрессивнее». На голосование поставили вопрос: исключать Нагаева из казачьего сословия или нет? Без всяких объяснений с его стороны… 83 депутата проголосовали «за», 58 – «против», 11 предложили все же дождаться есаула и выслушать его. На мнение несогласных и сомневающихся внимания не обратили. Есаул из казачьего сословия был исключен.

…Что же получалось? И Голубов, и тем более Нагаев, ни руководителями группы, ни даже её членами официально быть не могли. Не делегаты, их бы просто не выпустили на трибуну.

Другой же причиной избрания Автономова послужило то, что он был не просто одним из инициаторов создания этой самой группы, умел грамотно и хлёстко говорить. Хорунжий лучше представлял текущую политическую ситуацию в стране, чем его соратники. Ведь они только что приехали с фронта, и о происходящем в России не знали, тогда как Александр наблюдал за развитием ситуации с более близких позиций и даже участвовал в ней.

Как понимал свои задачи Автономов? Не допустить стравливания казачества с революцией и Советской Россией, вот что было основным. Для этого необходимо было перетянуть как можно больше казаков на свою сторону и превратить группу во фракцию. А далее, учитывая не только дух революционности, что пробуждался в казачестве, но и присущий казакам патриотизм, доказать: если вы пойдёте за верхушкой съезда, если вы выступите против революции, то противопоставите себя всему трудовому народу, а значит – стране. Последствия такой политики – война и развал России.

Однако агитировать с трибун здесь было недостаточно. Автономов понимал, что руководство многое обсуждает кулуарно и ищет контактов с местными политическими силами, разумеется, контрреволюционными. Для того, чтобы знать если не всё, о чём шушукаются заправилы, то хотя бы часть, нужно было проникнуть в т. н. Исполнительный комитет съезда.

И, наконец, задача третья, выйти на большевиков. Для того, чтобы помогать революции, нужно было взаимодействовать с основной её силой.

Первая задача, не без труда, но решалась. Потихоньку «левая группа» стала увеличиваться, хотя до обретения внушительных размеров было ещё далеко.

Задача № 2. В состав Исполнительного комитета удалось провести забайкальца Поздеева. При комитете был создан штаб, в штабе практиковались дежурства, что помогало узнавать о планах и действиях верхушки съезда.

С третьей задачей дело обстояло сложнее. Агеев и компания усиленно промывали делегатам мозги, говоря о «предательской» сущности большевиков, об их «дружбе» с немцами, и переубеждать их нужно было грамотно, аккуратно. Большевики, в свою очередь, тоже не склонны были к дружбе с казаками по понятным причинам: полицейская сила, они разгоняли демонстрации нагайками – как можно с ними договориться?

Но со временем Автономову удалось решить и эту задачу.

* * *

Вечером 27 октября делегация Съезда снова явилась на заседание Малой рады. Участников на этот раз было раза в два больше: пришли представители Киевского военного округа и большевистского ревкома, приехали эсеры из Петрограда. Был создан Комитет спасения революции, куда вошли представители всех политических сил.

Военные и большевики в тот вечер в основном помалкивали, подозрительно поглядывая друг на друга. С украинскими эсерами спорили эсеры из Петрограда и казаки.

От Рады добивались ответа на главный вопрос дня: признает она Октябрьский переворот и новое Советское государство или нет?

Представитель Украинской ПСР Ткаченко заявлял: нам не безразлично, как оно дальше пойдёт во всей России, т. к. Украина – её часть. Революцию надо охранять (безусловно, февральскую). Захвата власти (безусловно, большевиками) на Украине допустить нельзя. Советам власть отдавать нельзя. У власти должны стоять силы объединенной революционной демократии.

Представитель российской ПСР Левин требует конкретики:

«Господа! – взрывается он. – Да говорите вы яснее, скажите прямо: вы против восстания в Петрограде?.. Приветствуете восстание или осуждаете?»

Кто-то кричит: «Осуждаем!»

Кто-то вопит: «Провокация!»

Левин: «А если осуждаете и признаёте власть Временного Правительства, то признайте и штаб, и фронт, и войско, и не арестовывайте юнкеров!»

Слово берёт украинский социалист-революционер Порш. Он любезно заверяет собравшихся, что никакой австрийской ориентации у Рады нет, что она поддерживает Временное Правительство, хотя Керенский и набедокурил будь здоров. Октябрьский переворот осуждает и призывает решать все возможные конфликты исключительно путем переговоров.

Собравшиеся уже стали успокаиваться и настраиваться на какой-то конструктив, но не тут-то было. Мыкола Володимирович Порш неожиданно меняет тон выступления и обрушивается на казаков:

«…Вы говорите, что у вас в Киеве происходит большой съезд казаков. Но не забывайте, что у нас войсковой съезд происходит не меньший, если не больший…¹⁴ Что-то выходит, как будто нам с вами не очень-то по дороге».

Порша поддерживает украинский эсер, пан Ковалевский:

«На улицах Киева идут анархические митинги. Наши силы нужно направить к конкретной работе по сохранению спокойствия… Кубанцы (хорунжий Рябцев. – С. П.) предлагают к Украине другую мерку, нежели к себе. Не сойдемся мы с вами после вашего заявления, что вы возьмете только на себя охрану порядка на Украине. Войдите в контакт с Центральной Радой, поддержите все её распоряжения…»

Рябцев ещё раз напоминает о вредности Октябрьского переворота. Он предлагает создать что-то вроде коалиционного правительства и назначить на Украине комиссаров: двух от Рады и двух от казаков. Несмотря на накаленность атмосферы, хорунжий старается держать себя в руках и не поддаваться на провокации.

А вот господа украинцы вести себя сдержанно не считают нужным. Раздается недовольное сопение и кряхтение, снова слышится: «Нам не по дороге», и Рябцеву надоедает играть в компромиссы.

Зловеще сверкая очами, обращается он к Грушевскому и его команде:

«Значит, вы желаете, чтобы распоряжалась только Рада?»

«На Украине», – мягко дополняет его Грушевский.

Рябцев вынужден согласиться с крикунами: дороги казаков и Рады расходятся.

«Я мыслил, что мы пойдём рука об руку, – говорит он, – выходит, не совсем так… По улыбкам вашим я вижу, что с нами не хотят считаться. Нам придётся встать на путь… особый… Хотелось бы идти нога в ногу. Но по выражениям ваших лиц сужу, что нам, кажется, не удастся…»

Присутствующие вновь зашумели и загудели, но господин Грушевский попросил прекратить склоку и зачитал резолюцию заседания:

«Признавая, что власть как в целом государстве, так и в каждом отдельном крае должна перейти в руки всей революционной демократии и признавая недопустимым переход только к Советам рабочих и солдатских депутатов, которые только часть революционной демократии, Рада высказывается против восстания в Петрограде и будет энергично бороться со всеми попытками поддержания этого мятежа на Украине».

* * *

Резолюция была оглашена уже ночью 28 октября, и момент её оглашения стал стартовой точкой всех последующих событий и решений.

Так и не получив ответа на вопрос о том, согласна ли Рада сотрудничать с казачьим съездом и намеревается ли она выйти из состава России, казачья делегация покинула заседание и больше туда не возвращалась.

После официального заявления о непринятии Октябрьской революции покинули заседание и большевики, заявив о выходе из состава Комитета по спасению революции.

Следом за большевиками вышли из состава Комитета и представители Киевского военного округа. Это стало не только концом всего Комитета, не прожившего и суток, это стало началом Киевской контрреволюции.

Той же ночью военнослужащие КВО явились в исполнительный комитет Казачьего съезда и предложили совместно ударить по киевским большевикам. Кто знает, находись тогда на дежурстве какой-нибудь казак-корниловец, киевский ревком мог бы быть уничтожен той же ночью, но дежурил Поздеев, и ревком получил почти сутки, чтобы подготовиться к обороне.

Так он описывает ту встречу: «…явились два делегата, офицер и рядовой, и заявили, что в Броварах стоят 50 тяжелых батарей, которые предлагают себя в распоряжение съезда и просят сотню казаков в прикрытие, чтобы подтянуть орудия к Киеву, а тогда уже никто не посмеет произвести переворота, ибо в 10 минут любое здание будет сравнено с землей. Поблагодарив их за готовность к услугам, я отклонил предложение, мотивируя, что съезд не готов вмешиваться во внутренние дела Украйны и намерен переехать для работы в другой город. Артиллеристы быстро удалились».

Пожалуй, этот переезд был выгоден всем: Агеев и высшие офицерские чины продолжали свою работу по сплачиванию казачества против революции, «левая группа» получала шансы на его переубеждение, а что касается самих казаков, простых и неопределившихся, то их выгода заключалась в отдыхе от войны за чужой счет. Атаман Каледин обещал участникам съезда полный пансион. И это не могло не радовать: «Вот это атама-ан… И жить будем в графских домах, и кормить будут как князей… перед обедом и угощение будет, по чарке на брата»¹⁵.

…Казаки покидали Киев. Что здесь случится потом? Им было уже всё равно. Тревожно шуршала сухая листва на мостовых, и князь Владимир смотрел на Днепр с неизмеримой тоскою, точно собирался сойти в него и не возвращаться более. Казаки покидали Киев, загружались в вагоны. Город пленяли вечерние сумерки. А вслед за сумерками пленяли его люди в сером, с винтовками наперевес бежали по улицам, неслись на лошадях, трясся кто-то в автомобилях.

Довольно скоро позиции большевиков были окружены и их начали обстреливать. Город охватывали уличные бои. На помощь большевикам спешили рабочие.

…Центральная Рада подала голос только через три дня. Напомнив конфликтующим сторонам, что власти её никто не лишал, Рада отдает приказ подчиненным ей частям занять все здания, развести воюющих, стрельбу прекратить. Военные КВО, у которых нет поддержки ни в Петрограде, ни в Киеве, вынуждены дать заднюю. С киевскими большевиками радовцы замиряются. Не проходит и месяца, как провозглашается Украинская народная республика в составе России, но это – политический блеф и не более, украинская власть тут же демонстрирует свою мерзкую физиономию. Не только «самостийную», но и контрреволюционную.

«Двоестулие» стало главным принципом украинской политики.

В декабре (вынужден забежать вперёд), пытаясь обхитрить всех и вся, Рада начинает чинить препятствия продвижению советских эшелонов, которые движутся из центра России на Дон, для борьбы с Калединым. Более того, украинские военные пытаются разоружать советские отряды, как «приезжие», так и те, что формируются на Украине. При этом всё те же официальные заявления: из России мы не выходим, целостность страны не нарушаем, но зачем вооруженным до зубов людям кататься по нашей территории без разрешения Рады?

Такое впечатление, что они принимали Советскую власть за что-то детское, глупое и чрезвычайно доверчивое. Здесь «самостийники» жёстко просчитались.

17 декабря 1917 года газета «Известия» публикует речь наркома по делам национальностей Сталина на заседании ВЦИК, которая так и называется – «Об Украинской Раде». С первых же слов Сталин констатирует, что Советская власть и Центральная Рада находятся в состоянии конфликта. При этом он сразу же даёт понять, что причина конфликта отнюдь не в попытках Петрограда воспрепятствовать самоопределению Украины.

«…Рада предлагает установить в России федеративный строй. Совет Народных Комиссаров идёт дальше Рады, вплоть до права на отделение. Следовательно, расхождение между Советом Народных Комиссаров и Радой не в этом вопросе… Областные центры, построенные по типу Советов Народных Комиссаров (Сибирь, Белоруссия, Туркестан), обращались в Совет Народных Комиссаров за директивами. Совет Народных Комиссаров ответил: вы сами – власть на местах, сами же должны выработать директивы…»

Рада активно национализирует (в смысле украинизирует) воинские части и двигает их с одного участка фронта на другой, вот что не нравится наркому. Это происходит в то самое время, когда Первая мировая не окончена, когда мир с Германией ещё не заключён. А ну как фронт прорвётся вглубь страны, на Украину и дальше?

Допустим, эти действия по чрезмерной украинизации ошибочные и преждевременные. Но как быть тогда с тем самым разоружением советских отрядов, которые движутся по территории Украины на Дон, для борьбы с Калединым? – спрашивает Сталин.

И не только спрашивает, но и предупреждает.

«Если Рада, – говорит он, – будет препятствовать нашему продвижению против Каледина, заслоняя его собой, то удары, направленные против Каледина, падут на Раду».

Серьёзность этого предупреждения может не почувствовать только политический идиот. Ведь дело не только в задержке эшелонов, тут штука куда интереснее:

«…Советом Народных Комиссаров перехвачена шифрованная телеграмма, из которой явствует, что Рада непосредственно связана с французской миссией, в целях оттягивания мира (с Германией. – С. П.) до весны, и через французскую миссию – с Калединым. Союз этот направлен против мира и революции. Этот союз должен быть и будет разрушен».

…Так и случилось. В январе 1918 года красногвардейские отряды под командованием Михаила Муравьёва вошли в Киев. И хоть Рада поспешила смыться, а потом на смену одному украинскому правительству пришло («под ручку» с германским кайзером) другое, и три года продолжалась вся эта политическая, быстро ставшая кровавой, кутерьма, дело «двоестульной самостийности» было проиграно уже тогда, в 1918-м.

Глава 7. «Левые» в лампасах

Но вернемся к Общевойсковому съезду. В последние дни октября съезд не просто перемещался в вагонах под стук колес из Киева в Новочеркасск. По дороге он подвергался политическим «усушке и утряске».

За день-два до отъезда Автономову всё-таки удалось выйти на Киевский комитет РСДРП(б) и договориться о проведении революционной агитации среди казаков по пути следования. Большевики связались с товарищами железнодорожниками и дали им задание: задерживать эшелон с делегатами съезда как можно дольше на каждой станции, а во время стоянок устраивать на вокзалах митинги и распространять среди казаков большевистские газеты.

Получилось. Уже ночью 29 октября вместо того, чтобы спать, казаки бурно дискутировали. Из рук в руки передавалась «Правда» и «Наше знамя». Газеты менялись на махорку и хлеб. То и дело слышалось: «революция», «конец войне», «равенство», «советы», «большевики». И особенно всех интересовала фотография «лысого и лобастого человека в штатском»: вот он какой, оказывается, Ленин! К Новочеркасску многие делегаты серьёзно «полевели».

Между тем в первые дни пребывания в донской столице на «левых в лампасах» внимания не обратили. Не только Войсковое Правительство, но и городские власти Новочеркасска приняли всех делегатов с распростёртыми объятиями: их принялись кормить и поить, расселять, не обращая внимания на политические пристрастия, а также на то, что город вот-вот лопнет от числа приезжих. В город, помимо делегатов съезда, стекались офицеры, юнкера, буржуа и кадеты, все те, кто бежал от большевиков из Петрограда и Москвы. Новочеркасск превращался не просто в гнездо, но в главную базу контрреволюции. А власти Области пребывали на пике эмоционального подъёма, особенно Павел Михайлович Агеев. Его слова, произнесенные в Киеве («Кристаллизируйтесь вокруг казачества»!), будто бы обретали силу.

Воспользовавшись всем этим «пиршеством духа», Автономов и Поздеев быстро нашли помещение для совещаний «левой группы». Произошло это числа 7 или 8 ноября, и найдено оно было в здании Палаты судебных установлений (Судебной палаты Новочеркасска). Её председатель, предположив, похоже, что молодой хорунжий не отщепенец теперь, а человек уважаемый (лидер фракции!), разрешил ему пользоваться помещением по вечерам.

Ирония судьбы или истории, но именно в помещении Судебной палаты правовед Автономов доработал программу фракции и ознакомил с ней своих товарищей. Целью программы, как будет видно из дальнейшего, была не только борьба с контрреволюцией, но и… сохранение целостности России, пусть федеративной, но все-таки целостности.

У читателя может возникнуть вопрос: как же так, ведь это большевики и их прислужники развалили Россию, а белые всегда стремились к единой и неделимой.

О, нет. Несмотря ещё на киевские уверения Агеева о том, что Юго-Восточный союз казачьих войск, горцев Кавказа и вольных народов степи – один из первых шагов к укреплению страны (пусть, мол, окраинами Россия сильна будет), официальные документы говорят об обратном.

В ноябре был разработан проект Конституции Союза (к нему приложили руку очередные гости Новочеркасска – бывшие думцы Родзянко и Гучков), из которой следовало, что на территории России создается громадная, своевольная и самостоятельная конфедерация. А может и государство.

«В Юго-Восточный Союз, – говорилось в статье 1 Общих положений, – входят казачьи войска: войско Донское, войско Кубанское, войско Терское, войско Астраханское, войско Яицкое и войско Оренбургское, примкнувший к войску Астраханскому Калмыцкий Народ, примыкающий своею территорией к Яицкому и Оренбургскому казачьим войскам Киргизский Народ и объединенные в особый Союз Горские и степные народы…»

Народов было множество: все народы Дагестана, Терека, горной Кубани, Абхазии, степняки Терека и Ставрополья.

Статья 3: «Земли, недра, воды, леса, и прочие угодия принадлежат Членам Союза».

Статья 4: «Каждый Член Союза сохраняет свою полную независимость в отношении своей внутренней жизни, имеет право самостоятельно вступать в сношения и договоры, не противоречащие конституции».

Статья 5: «Государственная власть в Союзе принадлежит народу, в лице Законодательного Собрания».

Странное стремление объединить и укрепить Россию, не правда ли? «Государственная власть в Союзе»… Союз – это государство? Получается, что так. Вот они – первые «ласточки» мифической страны «Казакии», о которой будут рассуждать двадцать с лишним лет спустя гитлеровские пропагандисты.

Что противопоставлял этому проекту Автономов?

К сожалению, полного текста программы история не сохранила, но отдельные положения можно найти в статье журналиста «Вольного Дона» К. Есаулова – «Кооптация казаков в большевистские сети».

Несколько выдержек:

«…Недопустимость полного отделения казачьих областей…» «Недопустимость захвата верховной власти войсковыми правительствами и какими бы то ни было отдельными органами и лицами при осуществлении центральной власти…»

Остальное можно почерпнуть из стенограмм выступлений лидера левых на Общевойсковом съезде.

«…Твёрдая власть нужна только монархии, – говорил Автономов на заседании 10 ноября, – когда меньшинство правит большинством. Теперь нужно создавать власть не из Центра, а на местах, но не забывать при этом и всей страны, иначе мы замкнёмся в своей скорлупе и устранимся от государственного устроительства, на которое мы заранее берём монополию».

Какой же он видит эту новую, «нетвердую» власть? Что-то мешает хорунжему сказать – «советы». Или опасение быть исключёнными всей группой из числа делегатов, или искреннее желание создать какую-то свою, революционно-казачью власть: Революционный Круг, Революционное Донское правительство… Однако, по сути, именно о власти советской в его речи и говорится:

«Оратор заявляет, – передает его слова «Вольный Дон» № 182, – что большинство населения идёт за большевиками, что съезд не учитывает реального соотношения сил, и приходит к неожиданному выводу: 1) на съезде должно быть не одно «казачье» настроение, а общерусские мысли и 2) «левая группа» съезда признает в будущем однородное социалистическое правительство с персональным участием большевиков».

…Те слова вызвали шквал негодования. «Левой группе» пропели анафему. Самые безобидные комментарии к выступлению Автономова выглядели так: «коалиционное правительство – это неплохо, но оно должно быть сформировано или по национальному принципу, или по классовому, но без большевиков».

Шум поднимается страшный, и больше всех рассержен Павел Михайлович, хотя внешне он и старается сохранять спокойствие.

Что же это получается? Только что, на его глазах политически возмужал и помудрел Автономов. Тот самый Автономов, которого совсем недавно Богаевский называл «подручным молодым человеком» Голубова, превратился в фигуру самостоятельную, да ещё и с замашками на создание революционной казачьей идеологии?

Взяв слово, председатель Агеев избрал верную тактику – иронию и сарказм. С первых же секунд он принялся вышучивать Автономова вместе со всей его фракцией. Дескать, как смело вы себя ведёте! За вами, наверно, большинство? А у меня нет списка вашей группы. Сколько вас? 5? 500? (ха-ха-ха) Вывалите на стол весь мешок (ха-ха-ха). Может, пора уже переизбрать президиум съезда и вас туда посадить? (хо-хо).

Но в какой-то момент шутить Павлу Михайловичу становится всё сложнее, и от монолога юмористического он переходит к серьёзному, грозному монологу:

«…Ни один уважающий себя демократ не пойдёт в компанию к большевикам, заведомым душегубцам, изменникам родины, разбойникам… Если же вы входите в коалицию с большевиками, с теми, кого я считаю преступниками, входите… Но брать на себя монополию левизны от имени казачества, слышите, не смейте…!»

Похоже, что именно факт увода «монополии левизны» практически из-под носа, и возмутил больше всего Агеева. Ведь он сам продолжал считать себя «левым».

Он ставит на голосование резолюцию, осуждающую политику Ленина, и резолюция одобряется большинством голосов, лишь пятнадцать человек воздержались, против – ноль.

«Это или трусость, – торжественно заключает Павел Михайлович, – или я должен к своему удовольствию склониться к мысли, что мне и некоторым другим удалось переубедить своих противников. Я констатирую, что на съезде нет ни одного человека, высказывающегося за визитёрство к большевикам».

Всё обстояло так и не так. Переубеждать было ему некого, вот в чём штука. Ещё в самом начале агеевского «стэнд-апа» фракция Автономова в полном составе (84 человека) покинула зал.

* * *

После смелого выступления Автономова на съезде стартовала кампания травли «левого блока». Начали, как и положено, с прессы. Та же статья Есаулова была посвящена не только краткому обзору программы «левой группы». Материал, занявший половину газетной полосы, рассказывал о пребывании журналиста на их вечернем заседании 10 ноября. Действие происходило в тот самый вечер, сразу же после выступления их лидера на съезде.

«Лево-казаки» в статейке выставлены персонажами комичными: «заискивающая улыбка Голубова», «тщедушная фигура Автономова», «хорунжий Сорокин в черкеске с типичным армянским лицом».

Ну, а какие оппозиционеры, такая у них и программа, верно? Невнятная программа, глуповатая. Но в то же время – опасная.

Левые, – пишет Есаулов, – обвиняют войсковые правительства в «расхищении центральной власти».

«А разве большевистская революция – не расхищение власти?» – тут же спрашивает читателя он.

Всё подмечает цепкий взгляд репортера. Казаков в помещении много, человек полтораста. Автономов их «обрабатывает». Голубов докладывает собравшимся, что напечатаны какие-то революционные воззвания, которые нужно немедленно разослать по всем воинским частям. А потом является эсер Боссе и начинает читать казакам лекцию о безвредности крестьян и необходимости уважения их интересов.

«Вот уже третий день мы слышим на съезде, – сокрушается Есаулов, – что нет типографии, в которой можно было бы напечатать повестку для членов съезда. А Нагаев, Автономов, Голубов успели за это время отпечатать воззвание для всех войск. У них нашлись и типография, и бумага, и средства. Откуда? Говорят, Нагаев приехал с большими деньгами…»

В конце статьи Есаулов констатирует серьёзное сплочение «врагов казачества» и предупреждает: если не нейтрализовать их сейчас, то Общевойсковой съезд будет разложен, и единству казачества придёт конец.

…Предупреждение было услышано. «Левых» вышибли из помещения Судебной палаты.

«На третий вечер (имеется в виду третий вечер после „заселения“. – С. П.) двери палаты уже не открылись гостеприимно перед нами, – вспоминает Поздеев, – утром иду к председателю палаты узнать, в чем дело. На лице его вместо любезности, с которой он принял нас в первый раз, кислая, недовольная гримаса. Председатель ответил: Войсковой атаман приказом воспретил предоставлять помещение… Без его (Каледина) или председателя съезда Агеева разрешения ни одно помещение Новочеркасска „не будет вам предоставлено“. По раздраженному тону можно было понять, что любезность, оказанная нам, отозвалась на служебном положении председателя…»

Заседание за заседанием Автономов требует у Агеева предоставить участникам его фракции новое место для собраний. И всякий раз Агеев изворачивается как уж.

Павел Михайлович требует списка участников фракции:

– Я не знаю, сколько у вас человек. То сто, то восемьдесят четыре.

– Разве другие фракции подавали списки? – спрашивает Автономов.

Агеев опять увиливает от ответа.

Новое заседание. Новое требование.

И снова – дайте список.

16 ноября дело доходит до отчаянной пикировки. Так её описывает «Вольный Дон»:

«…– Если «левая фракция» не подаст список, то я заявляю, что фракция доказала, что она мыльный пузырь.

– Это ваше мнение.

– Да, моё.

– Вы сами можете быть мыльными пузырями. Самоуверенности много.

– Вы обещали дать список!

– А теперь перерешили…

– Я заявляю: дальше я фракцию, которая называет себя левой, не знаю, и с трибуны никаких заявлений от её имени не допущу. Ибо фракция, которая прячется, не есть фракция общественных работников…»

Почему же Автономов «прятал список»? Быть может, это была юридическая уловка молодого хорунжего: ситуация накалялась, всё активнее циркулировали слухи о том, что гражданская война неминуема, что не может быть в условиях войны враждующих лагерей среди казачества. Опасаясь ареста, не все участники желали официально фигурировать в списках.

Однако была и другая причина: на одном из заседаний Автономов и Поздеев выступили резко против идеи возвращения с фронта «на отдых» казачьих полков. Ходили слухи о присутствии в городе генерала Алексеева. И приехал сюда экс-глава Генштаба не один, а с представителями своей организации, созданной в Петрограде с тем, чтобы сформировать крупную вооруженную силу для уничтожения власти большевиков. Поэтому появление на Дону полков означало не отдых, а этой самой силы укрепление, подготовку к войне с большевиками.

Оппонируя идее такого возвращения, Автономов и Поздеев пошли на хитрость. Официальная мотивировка их протеста заключалась в том, что массовый отвод казаков может привести к прорыву фронта немцами и продвижению врага вглубь страны.

И если «правые» не прислушались к этим доводы «из вредности», то «левым» они могли не понравиться ввиду отхода от большевистской платформы: мы все за мир, за возвращение казаков домой, Автономов же предлагает «повременить».

Определённо, число участников фракции в такой момент могло пойти на убыль. И количество, указанное Автономовым в списке вчера, могло не совпасть с реальным числом участников на сегодня. Всё это и привело к такой странной тактике: Автономов требовал помещение на сто мест, но списка не давал, т. к. в реальности «левых» могло оказаться восемьдесят, а то и шестьдесят.

…Политическая судьба благоволила Агееву. «Левая группа» несла имиджевые потери. Помимо некоторого оттока участников группы, были выбиты и «основные звенья цепи». Ешё 8 ноября, не без подачи Войскового правительства, было инициировано «экстренное собрание» казаков Новочеркасска, членов общественной организации «Союз вольного казачества», которая вынесла такое решение:

«Просить Войсковое правительство об аресте войскового старшины Голубова и есаула Нагаева за большевистскую агитацию на фронтовом съезде, т. к. они не состоят его делегатами».

Первое «сильное звено» выпало само: Голубов и его коллега по Военному комитету – поручик Арнаутов уехали в Ростов-на-Дону. И повод отъезда – не угроза ареста, войсковой старшина был не из робкого десятка. В Ростове накалялась революционная обстановка, и по решению «левой группы» Голубова отправили туда.

В отношении Нагаева была начата клеветническая кампания: карманы Нагаева распирает от денег, он ходит по городу и хочет купить всех и вся. Откуда деньги? Ясно – откуда. Кайзеровские марки!

Попытки есаула дать клевете бой заканчиваются неудачей. Агеев не пускает к трибуне, газета «Вольный Дон» опровержения не печатает.

В общем, следом за Голубовым уезжает и Нагаев. Правда, не в Ростов, а в Питер, назад, в казачью секцию Советов рабочих и солдатских депутатов.

«Левые» лишились своих вожаков, – торжествовал Агеев.

Должно быть, Павел Михайлович успокоился на какое-то время, объяснив себе причину успеха речей Автономова на съезде.

Ну конечно же! О какой политической состоятельности этого юноши можно вести речь? Он просто пересказывал то, что напел ему тот же Нагаев! У него нет своей головы, у этого юриста-недоучки! Всё! В ближайшие дни он будет морально раздавлен. И наконец-то заткнётся.

Павел Михайлович ошибся.

Автономов не замолчал. Стрелы, выпускаемые из его лука в тушу контрреволюции, оказывались острее прежних. И политически, и юридически.

Весьма удачно сложился его ораторский дуэт с Поздеевым. Не случалось заседания, на котором они бы выступали по одному. Когда затыкали рот забайкальцу, на помощь приходил донец. Претензии первого закреплялись аргументацией второго. Сначала Поздеев, потом Автономов. Поздеев вбрасывал идею, Автономов обосновывал её. Один за другим не получалось, выступали, пропустив трёх-пятерых, и это было ошибкой спикера парламента. Для калединцев было бы выгоднее, чтобы «левые» выступили чуть ли не хором, и слова им больше не давать, так бы их идеи быстрее забылись аудиторией. Но получалось, что после Поздеева выступали критики левых, их доводы разбивал Автономов с помощью метких, издевательских фраз, и это помогало задуматься делегатам о правильности курса, по которому пытались вести их руководители съезда.

…17 ноября решили вспомнить о Совете Союза казачьих войск.

Этот орган все ещё базировался в Петрограде, и большевики на него пока не посягали. Но складывалась двойственная ситуация. С одной стороны, юридически он оставался главным руководящим органом всех казачьих областей. С другой – активно формировался Юго-Восточный союз, и именно он должен был стать центром борьбы казачьих областей с властью большевиков.

И все же ликвидировать Совет Союза как единый казачий орган было рано.

Во-первых, Юго-Восточный союз, который позиционировал себя равноправной конфедерацией субъектов Юга России, мог развалиться, и тогда ССК подняло бы знамя антибольшевистской борьбы.

Во-вторых, в Петрограде ещё находились казачьи полки, и можно было попытаться призвать их к мятежу. Кому же это сделать, как не Союзу?

И в-третьих, эту организацию, в случае какого-нибудь «плана-Х» можно было использовать, как площадку для переговоров с большевиками.

Поэтому Агеев решил от имени Съезда подтвердить полномочия ССК и лишний раз напомнить о его важной роли.

…Вопрос обсуждался два дня. «Левые», поставив своей целью роспуск Совета, немедленно принялись упрекать его в контрреволюционности и поддержке мятежа Корнилова.

18 ноября «правые» обвиняют «левых» в хулиганстве.

Бессовестные люди, вы беспричинно льете помои на родную нашу организацию, – негодуют они.

К трибуне выходит Поздеев:

«…на Совет „льют помои“ по причине его отгороженности от других армейских организаций и презрительного отношения к ним».

Агеев обрывает прапорщика на полуслове и предлагает высказаться подъесаулу Амурского казачьего войска Иванову. Подъесаул, как видно, любитель пошутить, отвечает легкомысленно:

«…предлагаю дать Поздееву ещё минуту, чтобы до конца услышать, какие помои будет лить прапорщик Поздеев на Совет».

Зал гогочет. Агеев выпускает на арену пару субъектов прокорниловской ориентации, но те, кроме общих фраз о нужности Совета, ничего путного произнести не могут.

Слово берёт Автономов:

«…Здесь говорили, что на Совет льют помои. Это – не помои, а заслуженные розги. Поздеев считает, что оправдания Совета голословны, критика же его подтверждается документами…»

В руках Автономова шелестят бумаги.

«Совет называет себя выразителем интересов всех казаков, в том числе и трудовых, и даже революционным органом, – иронично произносит он, – при этом Совет берёт деньги от банков (называется сумма в 150 тыс. руб.) и не отчитывается о расходах».

Под гул негодования сторонников и сомневающихся, хорунжий напоминает, что совсем недавно этот «революционный орган» поддержал Декларацию, озвученную Калединым на Московском совещании – заявление, направленное против советов, комитетов, и прочих организаций. Документ от имени всех казаков без учета мнения всех казаков.

«Совет не имеет авторитета в рядовом, революционном казачестве, – заключает он, – и если дальше он будет так действовать, то он будет нечто болтающееся».

…Это была значительная победа «левых» в те дни. Глыба органа, на которую чуть не молились поборники «казачьего единства», у всех на глазах начинала таять.

«Совет Союза, – значилось в резолюции съезда, – сделал ряд ошибок, но не ошибается тот, кто ничего не делает. Мы указали на ошибки и дали руководящие указания…»

«Руководящие указания» – ключевые слова. Совет Союза, что был «учредителем» Общевойскового казачьего съезда, из начальника превратился в подчиненного. Никто не потребовал подтверждения его прежних полномочий, Юго-Восточный союз, что мог стать альтернативой, существовал только на бумаге, и большевики, получается, должны были сказать большое спасибо Автономову и его людям за то, что те, парламентским путем смогли пресечь рождение сильного, многоголового врага – объединенного контрреволюционного казачества¹⁶.

Глава 8. Перелом

Куда круче и опаснее разворачиваются события в другом донском городе – Ростове.

Ещё в конце октября 1917 года там возникает революционный комитет, который возглавляет большевик Сергей Сырцов. Главное требование товарищей: Каледина и Войсковое правительство – в отставку, вся власть Советам! Поддержки таких требований среди ростовского политикума не наблюдается. Большинство эсеров и меньшевиков предлагают не менять политическую систему в Области до Учредительного собрания, кадеты требуют и вовсе большевиков разогнать, а то и бросить в тюрьмы. Из Новочеркасска приезжает Богаевский. В стенах городской думы затеваются переговоры. На уступки в них никто идти не желает, большевики организовывают штаб в театре «Марс» и объявляют себя Ростовско-Нахичеваньским военно-революционным комитетом. И если о политической поддержке говорить не приходится, то людской предостаточно: рабочие, матросы военной яхты «Колхида», некоторые пехотные полки. Комитет продолжает формирование отрядов Красной гвардии (начало было положено в сентябре), и приехавшие из Новочеркасска Голубов с Арнаутовым – весьма кстати.

…2 ноября 1917 года Каледин объявляет Азов, Ростов-на-Дону и Таганрог на «особом положении». Ростов замирает в ожидании того, о чем и подумать страшно. Война? Почти месяц – ни одного выстрела. У ростовского обывателя возникает робкая надежда, что этот грохочущий политический водопад превратится в спокойное болото. Но даже обывателю ясно как день – болото, рано или поздно, вновь начнет бурлить отчаянно и само по себе не рассосётся.

…И вот, 18 ноября 1917 года, в тот самый день, когда Автономову и Поздееву удалось одержать первую свою парламентскую победу, около трёх по полудни, после перерыва, в зал входит Агеев. За ним, крадучись, как цапля, следует Богаевский. Смотрятся и тот и другой непривычно. Вместо пышущих энергией, решительных и самоуверенных мужей, перед глазами казаков-депутатов точно проплывают две тени.

– Ленин, – потерянно бубнит Павел Михайлович, – нам, казакам, объявил войну…

Слова растворяются в рассеявшейся по залу тишине.

– Войсковой старшина Голубов, – звучит вдруг в зале, – зовёт представителей революционного казачества в Ростов, на революционный митинг!

Это Автономов. Слова его, как ни странно, «лупят в десятку». Будто не было трагичной реплики Агеева. Истинное казачье остроумие ярким светом застило агеевский мрак. Ни одного возмущенного возгласа не фиксирует стенограмма газеты «Вольный Дон». Ни одного упрека в большевизме и предательстве. В зале слышится всего лишь нейтрально-легковесное: «Ого!», по смыслу своему, как кажется, близкое к смешливому «Однако».

Заторможенная реакция Павла Михайловича удивительна. Ведь ему было чем ответить и ответить удачно.

– Кто зовёт? – мог издевательски вопросить он. – Голубов? Так он на днях арестован в Ростове и вот-вот будет доставлен на Новочеркасскую гауптвахту!..

Это было бы эффектно, пожалуй. Но бог его, Павла Михайловича, знает: почему он не сказал об этом. Счёл ненужным лишний раз нагнетать обстановку? Сам не знал об аресте? Вряд ли. Скорее всего спикера съезда настолько сильно пришиб груз узнанного им, что он просто не в силах был выйти из душевного ступора.

«Когда Ленин двигает на Дон блиндированные поезда, – наверняка не без надрыва произносит Агеев, – когда Черноморский флот готовит десант на моей родной Донской земле, а человек, имеющий наглость называть себя казаком, разрывает единство казачества митингом, я говорю, – здесь Павел Михайлович и вовсе впадает в какое-то поповство, – Боже, прости мне!.. Будь проклят, кто вносит рознь в казачью среду… Я больше говорить не могу…»

Зато может говорить Богаевский.

Потрясая телеграммой, он конкретизирует слова коллеги: из Ростова сообщают, что в низовьях Дона появились тралеры Черноморского флота, которые приближаются к городу. Вот, о каком десанте идёт речь! О десанте для помощи ростовским большевикам!

– Готовы ли мы, господа делегаты, защитить независимость вольного казачества?

Зал, наконец, пробуждается и начинает гудеть. Это помогает Агееву «восстать из пепла».

Будто бы обретя дар речи, он повторяет вопрос Митрофана Петровича и задаёт свой, адресованный автономовцам: а готова ли так называемая «левая группа» ответить, с кем она? С большевистским митингом в Ростове или со съездом?

Но вопроса его никто не слышит. Делегаты всё громче и отчаяннее спорят: кто-то жаждет единства и расправы как над «матросней», так и над ростовскими большевиками, а кто-то кричит прямо противоположное: вступать в бойню незачем!

Агеев объявляет очередной перерыв. Предлагается устроить обсуждение во фракциях.

* * *

Появление судов Черноморского флота стало неожиданностью для всех на этом съезде, и «левая группа» здесь не была исключением.

Судя по призыву Автономова – прибыть в Ростов-на-Дону и принять участие в революционном митинге, план «левых» заключался в демонстрации простой и чёткой позиции: мы, делегаты Общеказачьего съезда – за власть Советов! И если бы в Ростов приехало хотя бы казаков сто – сто пятьдесят, да с лампасами разных цветов, то это могло произвести на большевиков ошеломляющее впечатление: казаки-делегаты со всей России с нами! Но известия о флоте, а затем и об аресте Голубова, меняют изначальные планы «левой группы». Становится понятно, что здесь, в Новочеркасске они нужнее, и главная задача теперь – пресечь очередную попытку сплотить казачество вокруг контрреволюции.

Нужно было определиться с позицией. «Левые» сразу же отказались от линии «нет войне, сидим на месте». Это могло привести к знакомым уже упрёкам в предательстве «интересов вольного казачества» и «большевизме». Было решено озвучить программу, конструктивную для всех – переговоры.

При этом Автономов понимал, что на волне «ура-казаческих» настроений, под тревожное «враг у ворот», Агеев может вспомнить о своём обещании не давать больше «левым» слова и «никаких деклараций от них не принимать». Ситуация требовала нового, юридически-верного выхода. И хорунжий его находит.

Ещё в первые дни съезда в Новочеркасске, «левой группе» удалось не столько увеличить число своих членов, сколько пустить глубокие корни внутри иных казачьих фракций. Так, была основательно революционизирована громадная Дальневосточная фракция, состоящая из казаков Амурского, Забайкальского, Иркутского и Уссурийского войск. Через неё в те ноябрьские дни решили и действовать.

От имени дальневосточников была разработана программа о необходимости переговоров с матросами. И прежде, чем ознакомить с программой съезд, делегаты явились в правительство Каледина.

На вопрос: «Согласно ли Войсковое правительство вступить в такие переговоры?» господа ожидаемо ответили, что намерены встретить непрошенных гостей огнём и свинцом. Никаких переговоров с большевиками!

Следующим утром Дальневосточная фракция озвучила программу на съезде.

«В зале поднялся невообразимый шум, движение, крики: „Позор! Долой большевиков“! – вспоминает Поздеев. – Оратор за оратором вылетали на трибуну и неистовствовали при одобрении светлопогонной клики, призывая к борьбе против революции. Казалось, всё наше проиграно…»

И тут «светлопогонная клика», сама не ведая того, бросает «левым» спасательным круг.

– Съезд не должен вмешиваться в дела Донского правительства! – восклицает кто-то.

– Съезд, – парирует Автономов, – представляет казачьи части, которым предстоит лить кровь! Съезд приехал сюда (из Киева. – С. П.) не подчиняться Войсковому правительству, а принимать ответственные решения! Мы – вооружённый народ! Мы – все! Вожди уходят на задний план! Народ сам решает свои права…

После следует несколько слов о недопущении братоубийственной войны, и поданный Автономовым сигнал тут же считывается делегатами. Педагогический, лекторский триумф. Чёткая, лаконичная речь, и аудитория усваивает главное: съезд – независимый орган власти, а не просто сборище «для поговорить». И находясь в этих стенах, казаки-депутаты подчиняются сами себе, а не Каледину. Даже донцы!

Не треть съезда, как раньше, а добрая половина съезда «полевела». Всё больше и больше делегатов начали выступать за переговоры: даже те, кто сознавал себя всего лишь пару дней назад «ура-вояками» и «защитниками казачества» заголосили о необходимости диалога с матросами. Павел Михайлович смотрел на происходящее с ужасом. Юристу, соцдеку по убеждениям, ему не оставалось ничего иного кроме как прибегнуть к самой примитивной фальсификации.

Поздеев: «…резолюция ставится на голосование. Большинство за посылку мирной делегации. Президиум вновь хочет переголосовать под предлогом неясности… Наша оппозиция встаёт и демонстративно покидает зал заседания. Делегаты оппозиции от местных частей спешат в свои части с информацией.

Дьявольский план контрреволюции лопнул. Многие делегаты говорили мне, что правительство пыталось отдавать приказы о выступлении, но части отказывались их выполнять, пока это не будет санкционировано делегатами съезда…»

* * *

Да, случившееся стало явной победой над политикой Каледина и тех, кто пытался возвести на берегах Дона главный филиал Юго-Восточного союза. Представители казачества всей России отказались выступить в роли удавки для революции.

Но бывают победы окончательные, и бывают промежуточные победы.

Контрреволюционеры сориентировались быстро. «Казачья» карта была мгновенно сброшена со стола, съезд, ввиду осложнения обстановки по всей России, распущен, делегаты разосланы по своим областям.

Каледин, учитывая нежелание казаков воевать, приступает к разоружению ряда полков, расквартированных в Новочеркасске. Подноготную этого процесса скрыть трудно: город наводнён приезжими офицерами, и слухи о создании какой-то новой армии на глазах у всех обретают контуры реальности. Местные команды (полки не только казачьи, но и солдатские) разоружают для того, чтобы снабдить оружием эту армию. Довольно скоро она станет известна всей России как Добровольческая.

Изымать оружие пытаются корректно. Сопровождается все это митингами-уговорами, в которых деятельное участие принимает приезжее офицерство: господа, близкие к генералу Алексееву и отдельные представители Совета Союза казачьих войск.

Казалось бы, Автономову, без Поздеева и других участников фракции, не с кем противостоять столь мощной агитации: «левая группа» теперь – фактически он сам, кто-то из донцов решил притихнуть, а Голубов сидит на гауптвахте. Но молодой хорунжий не опускает рук.

Редко какой из митингов проходит без его участия. Он призывает казаков и солдат не сдавать оружия. Подчинение приказам атаманской власти – преступление против революции, говорит он. Достаётся и представителям Совета Союза. Вы, господа, – нелигитимны, возвращайтесь в Петроград, – заявляет он смело. Офицерам Алексеева хорунжий тоже предлагает убираться по добру, по здорову. Пламенные речи поддерживаются новыми «левыми» – казаками Балабиным и Мамоновым, членами Военного областного комитета.

Митингование оборачиваются относительным успехом: некоторые служивые отказываются разоружаться, и это, как минимум, Войсковое правительство злит. Калединцы пытаются приструнить непокорную троицу.

25 ноября собирается совещание Военного областного комитета, на котором Автономова и его друзей придают офицерскому суду.

Суть обвинения такова: комитет не уполномочивал вас на эти выступления, какое право вы имели там выступать со своими зажигательными речами?

Мамонов в своих ответах дерзок: «Это допрос? С какой стати мы должны перед вами отчитываться?!»

Автономов говорит, что никаких зажигательных речей не было (видимо намекая, что случались и зажигательнее), выступали они там, как частные лица, «революция дала право говорить всякому и всюду». И да, мы не отказываемся от своей агитации, те, кто отказался разоружаться, – молодцы. А вы, члены Военного комитета, вместо того, чтобы душить свободу, озаботились бы освобождением своего члена – войскового старшины Голубова.

Решение суда – как минимум «последнее китайское предупреждение» или рекомендация из серии «для тех, кто на бронепоезде»: время наступает суровое, скоро вся Область будет на военном положении, какие ещё митинги?

…Но Автономов, похоже, действительно там. На бронепоезде. На каком-то внутреннем бронепоезде, что несется по парламентским рельсам, заглушая рёвом своим предупредительные выстрелы и вдребезги разбивая шлагбаумы.

Глава 9. Донской парламент, прощай

26 ноября революционный комитет захватывает власть в Ростове, и Каледин наконец решается пустить кровь. Первые подразделения новой армии, созданной при деятельном участии генерала Алексеева, хорошо вооруженные (у пехотных полков часть оружия удается всё же забрать) выходят на оперативный простор. Командуют ими: войсковой старшина Кучеров, генерал Краснов (будущий атаман Всевеликого войска Донского, десятилетия спустя – пособник Гитлера) и прочие деятели зарождающегося Белого движения. Общее руководство контрреволюционного похода возглавляет сам Войсковой атаман.

Основную боевую силу составляют высоко мотивированные юнкера, офицеры, студенты. С ними – броневики, бомбомёты, пушки и гаубицы, а вот с кавалерией – не очень. Казаки неохотно участвуют в походе. 46-й Донской полк и 2-я батарея, включённые в состав колонн, и вовсе отказываются выступать. Впрочем, по мнению организаторов операции, имеющихся сил и так достаточно. Как впоследствии будут утверждать журналисты, под началом Каледина и Краснова шли около 6 тыс. человек.

…В ночь с 28 на 29 ноября город сокрушают мощные артиллерийские удары. Ростовский политический бомонд (кадеты, меньшевики, эсеры) поднимает панический вой, призывая революционеров сложить оружие. Ростов в полукольце. Траулеры Черноморского флота неожиданно разворачиваются и уходят в Азовское море. Подавить сопротивление остальных защитников революции, лишенных поддержки флота, особого труда не составляет. 2 декабря калединцы занимают город.

Одновременно с этим Войсковое правительство усиливает антибольшевистскую пропаганду среди населения. И если в рядах казачества эффект от пропаганды нулевой, то в среде городской молодежи она пускает прочные корни. Студенты, юнкера (как местные, так и приезжие) и даже гимназисты стали вливаться в отряд есаула Василия Михайловича Чернецова, что уже точил шашку, намереваясь расправиться с бунтующими шахтёрами. Для других желающих создается Студенческая боевая дружина.

По сообщению газеты «Ростовская речь», 3 декабря 1917 года студенты из боевой дружины задерживают Автономова и нескольких его соратников на окраине Новочеркасска при попытке сесть на паровоз, который следовал в сторону Шахт. Зачем Автономову и компании нужно было это направление, севернее Новочеркасска? Учитывая вооруженность (у каждого была «винтовка», как указано в газете, и «120 патронов к ней») ехали не к тёще на блины. Можно предположить три маршрута: советский Царицын, Воронеж, откуда ждали появления «большевистских полчищ» или же – станица Усть-Белокалитвенская, где стоял 39-й полк. Последнее – вероятнее всего.

Автономова заключают на гауптвахту, однако просидеть там долго, в отличие от друга Голубова, ему не довелось. Помимо «старого» депутатства на прерванном Общеказачьем съезде, у него имелось и «новое» – казаки 39-го Донского полка отправили его своим представителем на Третий Круг. И когда по городу разнесся слух об аресте известного хорунжего, «низы» возмутились так громко, что «верхам» пришлось вспомнить о «депутатской неприкосновенности».

…Его освобождение пришлось на новые выборы: после ростовских событий Каледин подал в отставку, за ним же ушло и Войсковое правительство. Ушло, разумеется, чтобы вернуться. У Круга как бы спрашивали: «Согласны ли вы, что мы будем управлять вами, после той крови, что была пролита?» При составе нынешнего Круга, где подавляющее большинство состояло из офицеров «бравых» и «проверенных», ответ был ясен.

Алексей Максимович выступал 7 декабря. Хмурый и уставший, Атаман не то, чтобы рекламировал себя. Он просил прощения за кровь, что вынужден был пролить. Он говорил об опасности большевизма. Он взывал к усилению офицерской власти и офицерских судов, единству в среде казачества.

– Всё, что не желает работать – в сторону! – хмуро бросил он в зал. – Не должно быть ни полков Автономова, ни полков Мамонова… Большевиков в нашем правительстве не потерпим…

Агеев, Богаевский и другие горячо поддержали его слова. Зал наполнился уверениями: казаки поголовно против большевиков, а тех, кто «за», клялся один из делегатов, будем исключать.

Голосование состоялось 9 декабря.

За кандидатуру Каледина было подано 562 записки, против – 2.

Вот и всё, что мог сделать Автономов. Хотя нет. Не всё.

Им и группой товарищей была выдвинута на атаманский пост кандидатура Голубова: 4 записки «за». Шутка-вызов системе, грустная ирония: вряд ли Автономов всерьёз рассчитывал как на победу своего друга, так и на его освобождение из заключения ввиду участия в выборном процессе.

…Победа Каледина была очевидной. И Круг обещал быть истинно калединским: казаков «неправильных» там собралось по минимуму, боролись с ними просто: не давали слова. Тех же, кто просачивался сквозь «сито цензуры» и выступал с критикой, вызывали в «высокие кабинеты», где проводилась отчаянная «воспитательная работа». Не забывали и об основной массе депутатов – обычных служаках, ни революционностью, ни контрреволюционностью не отличавшихся.

Участник тех событий, революционный казак Иван Ермилов вспоминал:

«В общежитии, отведенном для членов Круга (бывшая духовная семинария), шла их обработка самыми разнообразными способами… Любящих выпить угощали в изобилии водкой (старались это делать после заседаний Круга, чтобы не было пьяных во время заседаний, но и этого не всегда удавалось избежать)… На заседаниях, разбитых по округам, вырабатывались предварительные решения по вопросам, выносимым на рассмотрение Круга…»

Объединяйся, как говорится, не хочу. Однако достичь единства истинного не получалось. Мешали заявления о приверженности демократическим ценностям ближайших подчиненных. С одной стороны, у Каледина были все основания навести порядок железной рукой и перейти в условиях военного времени к диктатуре. Но с другой, он делать этого не решался, т. к. Богаевский и Агеев убеждали его: нужно достичь единства не только среди казаков, но и среди всего населения Области, а для этого следует сделать областное Правительство паритетным, объединённым, казачье-иногородним.

Предложение это выступило в роли торпеды, которая чуть не пустила корабль под названием «Единство» ко дну.

Агеева, как одного из главных идеологов Паритета, незамедлительно обвинили… в большевизме. «Мы с „неказаками“ власть делить не желаем!» – возопило «послушное» большинство, и это было ударом под дых.

…Нервные дни заседаний, бессонные ночи. «Левых» смогли урезонить, а своих «ура-патриотов», выпестованных, спаянных и споенных… Как так? Где у них совесть? Где понимание? Опять идти на подлог?

Уломать большинство получилось, превратив демократическую идею в фикцию. Решили, что паритетному правительству – 7 казаков и 7 «неказаков» быть, но председательствовать в нём будет помощник Войскового Атамана, т. е. казак, а следовательно – перевес казачьему составу в один голос был обеспечен. А единство было «подтверждено» на одном из заседаний пламенным поцелуем П. М. Агеева и С. П. Мазуренко, эсера-«неказака» и кандидата в Объединенное правительство.

«…Характерную оценку сочинённой таким образом на Дону паритетной власти, – пишет Ермилов, – дал… полковник Бирюков, который говорил, что за такое конструирование паритета… казаков и называют реакционерами.

С развитием большевизма пролетарского, говорил он, руководителем которого является Ленин, стал развиваться собственный, казачий „большевизм“, руководителями которого является уважаемый атаман Каледин и его товарищ – Богаевский.

Вне себя от яростной злобы, по адресу Бирюкова, зубры Круга, угрожая кулаками, удалили его на несколько заседаний…»

* * *

Новочеркасск продолжал своё превращение из славного казачьего города в пристанище политических проходимцев всех мастей.

К декабрю кто только не околачивается здесь. Вслед за Алексеевым, Гучковым и Родзянко появились Савинков и Струве, Трубецкой и Милюков. После долгих скитаний по маршруту Быхов – Дон, возникает в окружении офицерской свиты генерал Корнилов.

В обстановке строжайшей секретности создаётся Триумвират: Каледин, Корнилов, Алексеев. Распределение ролей следующее: Каледин управляет Донской областью, Корнилов – Добровольческой армией (официально о её создании объявят в январе 1918-го), Алексеев – финансы и внешние сношения. Последний пытается наладить контакты с Антантой и вместе с членами Войскового правительства наносит визиты к коллегам по Юго-Восточному союзу, обговаривая планы по вооруженной борьбе с большевизмом. И большевики не могут отвечать на это бездействием.

8 декабря 1917 года Ленин назначает командующим вооруженными силами по борьбе с калединщиной и его пособникам Владимира Александровича Антонова-Овсеенко. В качестве помощника последний выбрал себе полковника Михаила Артемьевич Муравьёва, что называл себя левым эсером.

Антонов выглядел кем угодно: художником, поэтом, писателем, народником-революционером, но не воякой. Длинные волосы, круглые очки, тонкость во всём. При этом он являлся потомственным военным, именно он руководил штурмом Зимнего дворца, и с первых дней Октябрьской революции занимался военными делами.

Муравьёв – ярчайший образец красавца-офицера. Антонов описывает его так: «Михаил Артемьевич Муравьёв – одна из самых памятных мне фигур, встреченных в эти дни революции. Его сухая фигура с коротко остриженными седеющими волосами, с быстрым взглядом, мне всегда вспоминается в движении, сопровождаемым звяканьем шпор… Выражался он высоким штилем, и это не было в нем напускным. Муравьёв жил всегда в действии и действовал всегда самозабвенно. В этой его горячности была его главная притягательная сила, а сила притяжения к нему со стороны солдатской массы несомненно была».

Автор особенно подчеркивает организаторский дар Муравьёва, который мог управлять и простыми солдатами и высоколобыми офицерами.

Интересно, что некоторое время Антонов-Овсеенко был в подчинении у Муравьёва: в конце октября-начале ноября 1917-го тот командовал войсками Петроградского военного округа, Антонова назначили его помощником. Изначально Муравьёв решил, что этот человек с внешностью художника будет помогать ему по политической части, но, услышав от него ряд толковых военных советов, изумился. Оказывается, что перед ним – не просто революционер, а человек с военным образованием и экс-офицер (В. А. Антонов-Овсеенко обучался в Воронежском кадетском корпусе, двух военных училищах Санкт-Петербурга, получил звание подпоручика, но в 1905-м ушёл в революцию с головой). Словом, они сработались.

Правда, в ноябре с Муравьёвым произошёл, мягко говоря, казус. Его отстранили от должности из-за жалоб подчиненных (стал проявлять себя как солдафон), но даже это не разубедило Антонова в его организаторском гении. Как и замечание Ленина: «Смотрите, под вашу ответственность». Антонов не ошибся. Поначалу Муравьёв был фигурой действительно незаменимой¹⁷.

В течение двух недель им удастся собрать и вооружить несколько красногвардейских отрядов и направить их на Дон различными железнодорожными путями.

…Уже 10 декабря 1917 года Каледин сообщал своим парламентариям:

– Я должен доложить Кругу последние сведения, полученные вчера вечером… в Лиски прибыли эшелоны 17-го стрелкового полка (революционный отряд под командованием Зайцева. – С. П.)… Эти эшелоны теперь находятся в десяти верстах от станции Чертково. Всего идёт 5 эшелонов, т. е. весь полк с артиллерией…

Прогнать силой оружия непрошенных гостей Атаман приказал 35-му Донскому казачьему полку. Приказ проигнорировали. Вместо того, чтобы вступить в бой с «гостями», казаки затеяли переговоры.

Возмутился Алексей Максимович. Он продублировал свой приказ 44-му Донскому полку, стоявшему у станции Глубокая.

«44-й полк, – описывает эту операцию Ермилов, – обманным путем был посажен в вагоны и направлен в сторону большевиков. Генерал Толкушкин, начальник 8-й дивизии, вместе с командным составом, вероятно, руки потирали от удовольствия и может быть лелеяли мысль, что наконец-то они с помощью этого стравят большевиков с казаками…»

Однако кончилась операция анекдотически. Большинство казаков, поняв, зачем и куда их везут, по ходу движения повыскакивали из вагонов. И к Чертково прикатил почти что пустой состав. А те, кто не выскочили… правильно – принялись переговариваться с представителями красногвардейского отряда.

На Круге забеспокоились: так что же нам делать? воевать или разговаривать? На удивление решение было принято разумное: чтобы не вышло казуса с каким-нибудь братанием и революцией, лучше переговорный процесс возглавить самим. В кратчайшие сроки в Новочеркасск привезли делегацию отряда Зайцева и начали идеологически «окучивать». В роли «фронтмена» переговорного процесса предсказуемо выступил «социалист» Агеев:

– Вы приехали защищать права рабочих? А мы сами озабочены этим вопросом, и, вуаля, – создаем Паритетное правительство. Для того, чтобы учесть интересы всех жителей Области! Вы хотите помочь трудовому казачеству? Так их права никто и не нарушает, оно поддерживает Войсковое правительство. Да и вообще, мы тут пытаемся строить своеобразный социализм…

Примерно такой была его лукавая речь, и представители делегации, несколько растерявшись, сбавили воинственный пыл и даже согласились участвовать в совместных переговорах между Кругом, делегатами 17-го стрелкового полка и Совнаркомом.

…Новые переговоры состоялись в конце декабря. Делегацию встретил нарком по делам национальностей И. В. Сталин. Попыхивая папиросой, он терпеливо выслушал «послов», а потом выдал: интересов трудового казачества вы не представляете, так что говорить с вами не о чем.

Ещё до этой «судьбоносной» встречи Каледину стало понятно: полки на Дону «разложены». Надежды на них – никакой. Причём главная беда заключалась не в том, что они отказываются воевать, нет! Наметилась куда серьёзнее тенденция: в полки эти стали проникать большевистские агитаторы и уговаривать казаков перейти на свою сторону.

И тогда Алексей Максимович принял такое решение: одни полки основательно очистить от «подозрительного элемента», другие – распустить. А место их займут те, что прибудут с фронта.

На заседаниях Войскового круга тут же созрела идея о направлении офицеров-агитаторов во все, находящиеся в области, полки.

«Под разными предлогами, – рассказывает Ермилов, – сначала в одиночку, потом – целыми группами, калединские агенты-командиры полков отпускали в бессрочный отпуск наиболее „заражённых большевизмом“ казаков, а затем уже и революционные полки, один за другим под косвенным или непосредственным участием калединских агентов, снимались со своих стоянок… уходя организованно или просто разбредаясь по домам».

Угодил в число агитаторов и Автономов. Причём «окольно-юридическим» путем. Отдавая себе отчёт, что Круг вряд ли пошлёт его в свой, 39-й Донской полк, он организовал себе «командировку» через Военный областной комитет: в заметке «Вольного Дона» от 17 декабря сказано, что среди прочего, на заседании комитета «…решено набрать комиссию для выработки мероприятий по поддержке престижа Войскового круга. В комиссию набраны: прап. Огрызков, ес. Сутулов, хор. Автономов и ур. Алферов». Таким образом, наш герой получил вполне законный повод отправиться в условиях военного времени в Усть-Белокалитвенскую и поддержать в 39-м полку престиж Войскового круга с точностью до наоборот.

Как видно из воспоминаний Ермилова, задачи перед собой и своим полком Автономов ставил следующие: приказов Каледина не выполнять, в бой с советским отрядами не вступать и венец всему – соединение с ними.

Но последней цели достичь, увы, не удалось. Быть может, его опередили другие калединские агитаторы, а может – усталость и «обывательщина» победили силу слова его.

39-й Донской казачий полк, по словам Ермилова, соблазненный «мыслями о прелестях семейной жизни и вкусных гусях на приближающихся рождественских праздниках, разбрёлся по домам, несмотря на просьбы-мольбы Автономова не делать этого, не распылять свою революционную мощь…»

…Именно в этот момент, похоже, его внутренний бронепоезд сделал первую остановку. Время разрушения во имя созидания подходило к концу.

В один из этих дней Автономов наглухо застегнул шинель и вышел из теплого станичного куреня в снежный декабрь. Холодный ветер ударял в лицо, снег налипал на стекла пенсне, но дорогу он видел отчётливо.

Часть 2. Главком

 
Щедроты сердца не разменяны,
И хлеб – всё те же пять хлебов,
Россия Разина и Ленина,
Россия огненных столбов!
 

В. И. Нарбут. Из стихотворения «Россия»

Глава 1. На севере и юге

А революционные войска молодой Советской республики продолжали приближаться к Области войска Донского. К началу января 1918 года отряды Саблина заняли Луганск и были готовы ударить по Миллерово, а отряды Сиверса вышли к Донбассу. Со стороны Воронежа надвигались подразделения под командованием Петрова.

Никаким блицкригом, несмотря на масштабность замысла и передвижений, при этом не пахло. Эшелоны с отрядами того же Сиверса ползли по железным дорогам Украины, всё ещё встречая серьёзное противодействие со стороны украинских войск.

Другой причиной, которая препятствовала уверенному продвижению вперёд, была слабая дисциплина в рядах наступающего воинства.

То в одном, то в другом подразделении осуществлявший общее командование Антонов-Овсеенко отмечал факты пьянства, неповиновения, попыток заявить о «нейтралитете», а то и просто «передумать наступать» при первой же серьёзной опасности.

«У станции Соль, – пишет А.-О., – на эшелон нашей артиллерии был пущен без машиниста паровоз. Произошел взрыв – много раненых, батарея окончательно расползлась. Брянцы пали духом…»

Ситуация с дисциплиной усугублялась в отдельных отрядах и личностями командиров. Героями и грамотными стратегами по Антонову-Овсеенко выходили не все. Если, Сиверса, например, он характеризует, как человека храброго, решительного и педантичного, а командира отряда железнодорожных рабочих Жлобу называет «бесшабашным смельчаком», то некому Егорову дается не очень хорошая аттестация – «мямлил у Синельниково». Руководитель «Воронежского направления» Петров и вовсе удостоен характеристики революционера-чудака.

«Левый эсер, бывший подполковник, – описывает его автор, – молодой, поэтически настроенный и весьма воинственный человек и большой фантазёр, постоянно одетый в черкеску. Его стратегические планы были грандиозны. Личная храбрость поразительна, но организовать самое пустяковое дело он не умел».

Григорию Константиновичу Петрову была поставлена задача: занять железнодорожную станцию Миллерово и соединиться с отрядами Саблина. Однако взять её с наскоку Петров не мог. Почему? Чтобы пробиться к Миллерово, а это уже ближе к Новочеркасску, пришлось бы однозначно вступать в бой с казаками. Сам бой пугал его? Нет. Петрова сдерживал «мирный договор», который заключил у ст. Чертково с представителями Каледина другой революционный командир, представитель Минского отряда штабс-капитан Зайцев.

Сей документ выглядел более чем судьбоносно. В нем были пункты с требованиями обеспечения равными правами всех жителей Области, освобождения из тюрем политически-заключенных, роспуске добровольческих формирований. Отдельными пунктами значились обязательства о недопущении огня, установлении границы, «каковой будет граница Области войска Донского; станция Чертково и прилегающие к ней селения являются нейтральной полосой…»

Наличие таких договоренностей изумило не только Антонова-Овсеенко (с какой стати Зайцев стал заключать договора без разрешения командования?), но и Сталина, принявшего в Петрограде совместную делегацию казаков и Минского отряда. В посланной Антонову телеграмме нарком дал понять, что беседа у Чертково затянулась, и командиров Красной гвардии могут провести за нос, пора это дело кончать.

Что же предпринимает товарищ Петров, получив приказ командования?

Он выдвигается со своим войском не вперёд, в Миллерово, а в обратном направлении – в Воронеж.

Свою экстренную передислокацию Петров сопровождал телеграфными сообщениями о том, что на него «наседают со всех сторон», к Воронежу прорвались казаки. Такие известия могли привести к ломке основных наступательных планов, но Антонов-Овсеенко не стал делать поспешных выводов. Как вскоре выяснилось, донские казаки к Воронежу не прорвались, просто несколько казаков уральских, следующих с фронта к себе домой, устроили на вокзале потасовку с красногвардейским патрулем, и потасовка переросла в перестрелку. Погибло в общей сложности человек десять, несколько десятков были ранены. Уральцев всё же урезонили и отправили домой.

Как только инцидент с уральцами был исчерпан, Петров сообщил Антонову о том, что 18 января¹⁸ он наконец начнёт атаковать Миллерово. Тут его фантазёрство проявилось ярче прежнего.

Он уверял, что с ним прибудет тысяча пехоты, а также туча артиллерии и броневиков. На самом же деле, вспоминает Антонов-Овсеенко, «в его распоряжении был отрядик силой не более 500 человек».

Неизвестно, насколько бы затянулось это топтание у границ Области Войска Донского, если бы не те события, что внезапно произошли внутри её.

…23 января 1918 года в станице Каменской происходит фронтовой съезд донского казачества. На него съезжаются представители двадцати трёх полков и пяти батарей. Атаман арестовывается. Власть переходит в руки донского военно-революционного комитета председателем которого избирают Фёдора Григорьевича Подтёлкова.

– Мы теперь – власть на Дону! – смело заявляет Донревком.

Каледину и Войсковому Правительству остаётся лишь посочувствовать в этой ситуации: только распустили Общеказачий съезд и ликвидировали «левую группу», подавили ростовскую революцию, не успели перевести дух и вот опять.

Представительная делегация под предводительством Павла Михайловича Агеева приезжает в Каменскую и уговаривает казаков поостеречься от решительных действий, в особенности военных, собраться в Новочеркасске и уж там договориться о дальнейших, совместных действиях.

Это был очередной раунд привычной для калединщины двойной игры. Планировалось «заболтать» новых донских революционеров, уломать их на «совместную работу» в феврале, в рамках нового Донского съезда казаков и иногородних. Для забалтывания в Новочеркасск выманили всех основных вождей новой донской революции – Подтёлкова, Кривошлыкова и других, а пока переговоры шли, в Каменскую направили карательный отряд Чернецова.

К январю 1918-го господин Чернецов сделался на Дону фигурой знаменитой. Из есаула он превратился в полковника. Месяц с лишним его отряд, состоявший в основном из офицеров, юнкеров и студентов, зверски расправлялся не только с наступавшими на Дон красногвардейцами, но и с местным населением: рабочими и шахтёрами, что пытались бороться за свои права.

Оставшиеся без вождей казаки растерялись. Устраивать кровопролитие с непонятным исходом им, разумеется, не хотелось. Один за другим стали станичники седлать коней, и вот-вот тишина наступила бы в станице, если бы не одна счастливая случайность: в Каменской появился… Голубов.

Главное счастье случая здесь заключалось в том, что большинство делегатов съезда были казаками 27-го Донского полка, а Голубов почти всю Первую мировую служил в нём. Служил до тех пор, пока в марте 1917-го не прибыл в Новочеркасск после тяжелого ранения. И вот, почти год спустя, вернулись на Дон и они.

Голубова помнили как отважного и справедливого офицера. За ним шли в бой. Ему верили. Поэтому долго уговаривать казаков встать на защиту революции с оружием в руках ему не пришлось.

Однополчан охватило ликование.

– Как вы здесь, Николай Матвеевич?! – радостно галдели станичники. – Вас же под арест посадили! Неужто сбежали?!

– Не сбежал… Выпустили!

Оказалось, что Голубову, к величайшему восторгу однополчан, удалось «объегорить» калединскую верхушку. Войсковой старшина написал «покаянное» обращение на имя Богаевского. В обращении говорилось, что он, Голубов, взялся наконец за ум, понял всю опасность большевистского вторжения и желает защищать родной Тихий Дон.

Поверили ему или нет – вопрос философский. Но сил у Каледина было не так-то и много, поэтому, решили рискнуть. Рискнули. Николай Михайлович, узнав про фронтовой съезд, примчался в Каменскую. И сделал это вовремя.

От былой растерянности не осталось и следа. Голубов быстро изучил данные разведки, узнал: в каком количестве и с каких сторон наступает противник, решил, что Каменская – позиция для боя невыгодная и приказал переместиться на железнодорожную станцию Глубокая. Туда же, после переговоров в Новочеркасске, приехали и представители Донревкома.

…Спустя пару дней под Глубокой чернецовцы были сокрушены. Это событие подняло боевой дух топтавшихся у границ Области красногвардейцев.

Сначала отряд Петрова, за ним – воинство Саблина перешли в наступление. Вспыхнуло восстание рабочих в Таганроге, и это позволило продвинуться внутрь казачьих земель отрядам Сиверса.

На всех участках фронт пришел в движение, постепенно беря в окружение Область Войска Донского. На Ростов и Новочеркасск надвигались с севера, запада, юга. Оставалось лишь замкнуть это кольцо с востока и юго-востока.

Но чем, а вернее кем, можно было его замкнуть?

* * *

В ноябре-декабре 1917 года начали своё движение с юга на север эшелоны 39-й пехотной дивизии. Солдаты покидали Кавказский фронт. По рельсам и шпалам грохотали её вагоны, нарушая покой гор и степей. А беспокоиться было о чём.

Пелена скоро упала с глаз Кубанского и Терского атаманов. Ну, катится солдатня к себе домой, и что? – думали они поначалу. – Фронт оголяется? Конечно! Но вроде как и с турками замирение, может, и пронесёт? Пусть укатывают. Скатертью дорога!

Не расстелилась. То там, то здесь, на Ставрополье и Кубани, стали возникать Советы рабочих и крестьянских депутатов. И почти на каждой станции подходили их люди к вагонам, просили настойчиво солдат 39-й дивизии стать солдатами революции, не позволить атаманам придушить её. И солдаты соглашались.

Кубанский атаман Филимонов, казаки которого, как и донцы, не желали вступать в бойню, молил Каледина: дайте полк и броневики! необходимо разметать эту солдатню! они опасны! эта опасность – для вас и для нас!

Каледин, загибающийся под грузом ростовских проблем, отвечал сухо: «Могу в крайнем случае выслать броневик. Полка дать не могу…»

А 39-я дивизия продолжала своё движение, «рассыпая» полки по Северному Кавказу. Армавир, Гулькевичи, Ставрополь, Пятигорск – в этих и других городах и поселениях они разбивали свои гарнизоны.

По воспоминаниям участника гражданской войны, бывшего красноармейца В. А. Максимова, в занятых ими населенных пунктах они брали под свой контроль заводы и предприятия, «становясь их хозяевами».

В последних числах декабря части 39-й пехотной дивизии подобрались к границам Области Войска Донского, заняв станцию Тихорецкая, серьёзный железнодорожный узел и место сосредоточения паровозоремонтных мастерских.

«Тут же, – пишет Максимов, – была произведена реорганизация милиции и других учреждений, организован Военно-революционный комитет… Немедленно было приступлено к постройке в мастерских Владикавказской железной дороги броневиков; бронировались пульмановские вагоны…»

Разумеется, Антонов-Овсеенко не мог не воспользоваться помощью этой дивизии. Тем паче что представители их штаба при каждой возможности декларировали о цели своей – борьба с контрреволюцией в целом и Калединым в частности. Вне всякого сомнения, это были свои.

Но как выстраивать отношения с этой солдатской публикой? Как с самостоятельной боевой единицей, союзниками? Или как с одной из частей единой революционной армии? Будут ли подчиняться? Если уж свои подчиненные взбрыкивают, ударяются в миролюбие, заявляют о своей независимости, то как себя поведут эти?

Иными словами, 39-ю пехотную дивизию требовалось подчинить и как следует обработать.

Тут-то и блеснули во мгле истории стеклышки пенсне хорунжего Автономова.

Глава 2. Антонов и Автономов. Юго-Восточная армия

Сегодня в интернете можно найти упоминания о том, что Автономов принял участие в съезде фронтового казачества в Каменской станице. Посидел, послушал и ушёл. Якобы политика Подтёлкова и Ко. ему не понравилась (ведь те согласились на переговоры с Калединым!), и он отправился в Миллерово. Там он познакомился с Антоновым-Овсеенко, тот выдал ему мандат на право формирования революционных отрядов.

Что здесь так и не так?

Факт встречи с Антоновым-Овсеенко и получения мандата от него подтверждён многими источниками, что же до присутствия на съезде, то это больше похоже на следование исторической логике.

Если бы Автономов действительно принимал участие в работе съезда, то, с учетом его известности, он наверняка был бы избран в состав Донревкома. Ну, а если даже и не принимал, а просто сидел у стеночки, то обязательно бы нашлись те, кто упомянули о его присутствии, выступлениях, ну, уж по крайней мере, – репликах с мест. Таких воспоминаний нет. Хотя на съезде присутствовали люди, знавшие его лично, персоны исторически-значимые: например, революционеры Сергей Иванович Сырцов и Ефим Афанасьевич Щаденко.

Так что, скорее всего, во время кипения страстей на съезде хорунжий и очутился в Миллерово, открепившись от своего полка. И встретившись с Антоновым-Овсеенко, произвёл на него не просто хорошее впечатление, а фактически удостоился быть военным посланцем большевистского Центра для создания новой революционной армии. Армии на базе стихийно-революционной 39-й пехотной дивизии.

Почему Автономову досталась эта роль? Быть может, «очкарик очкарика увидел издалека» или шутливо было сказано очкариком старшим: добились любви в 39-м полку, Александр, добьётесь и в 39-й дивизии, но вероятнее всего другое.

Автономов, напомню, занимался переформированием 39-го Донского полка. Об этом, кстати, пишет в своих воспоминаниях П. М. Агеев. Такой организаторский опыт мог стать причиной того, что дело создания новой вооружённой силы доверили ему. Кроме этого, Антонов-Овсеенко, как видно из его «записок», знал о существовании «левой группы» Автономова, состоявшей в т. ч. из казаков кубанских. И в этом тоже было хорошее подспорье, ведь на Дон новая армия пойдет с юго-востока, со стороны Кубани то есть, где рано или поздно может столкнуться с войсками кубанской контрреволюции. Тут-то и могут пригодиться «лево-казачьи» связи Автономова: поднять кубанское казачество за Советскую власть, влить их в свою армию. И связи действительно пригодились.

В конце января 1918 года однозначно уже красный казак Автономов покидает штаб Антонова-Овсеенко и отправляется в Царицын, куда переместился Донревком и часть Ростовского ревкома.

Спустя неделю Антонов-Овсеенко получает от некой разведчицы сообщение о том, что «казачья военная секция при Царицынском совдепе, штаб обороны Царицына и Областной ВРК Донской области организовали штаб Юго-Восточной революционной армии и избрали хорунжего Автономова её командующим». Это известие Владимир Александрович называет в своих «записках» радостным.

В те же дни в Царицынской газете «Борьба» публикуется «Воззвание к казакам» – своеобразная историческая справка о январских событиях и одновременно пламенный революционный призыв:

«Казаки! Донской казачий областной ВРК предъявил Войсковому правительству требование разоружить и выгнать из области всех предателей – юнкеров, кадетов и офицеров, а самому калединскому правительству уйти и передать власть временному ВРК для того, чтобы затем создать на Дону власть трудового народа, власть Советов казачьих, рабочих и крестьянских депутатов.

Новочеркасское правительство отказалось выполнить это требование. Оно арестовало делегацию ВРК, а против революционных казачий частей послало банды партизан и буржуйских наёмников, которые со всех концов Российской республики слетелись к Каледину на погибель Великой народной революции.

Эти предатели под командованием Чернецова, внезапно, не дожидаясь конца переговоров, напали на наших товарищей и вынудили их отступить, оставить Каменскую. Но наши славные товарищи не упали духом, собрались с силами и под командой войскового старшины т. Голубова отбросили партизан…

Казаки, товарищи и братья!.. Нас просят о помощи! Довольно колебания! Пробил последний час!

…Промедление сейчас смерти подобно!

Калединцы одинаково издеваются и над революционными рабочими и солдатами, и над революционными казаками! Они хотят господствовать на Дону! Этому не бывать! Этого вы, товарищи не допустите!

…Так вперёд же, братья и товарищи!

Смело вперёд!

Смерть палачам и изменникам революции!

Долой калединское правительство!

Да здравствуют Советы казачьих, рабочих и крестьянских депутатов!..»

Под этим страстным воззванием поставили свои подписи: Автономов, руководители Царицынского ВРК, Казачьей секции при Царицынском Совете, Донревкома и др.

Очутившись в Тихорецкой, молодой командующий принимает юридически-странное, где-то авантюрное, но своевременное решение – закрепляет факт своего вступления в должность своим же Приказом № 1. Немедленно вызываются представители штаба 39-й дивизии, проводится совещание, на котором признаётся главенство Автономова. Прибывшие тут же вливаются в штаб Юго-Восточной армии.

Старый ростовский революционер Г. Чеботарев, перебравшийся на Тихорецкую из Армавира, свидетельствовал, что с появлением Автономова, на станции закипел «революционный котёл». По всей Тихорецкой – восторженные митинги пролетариата, рабочие горят желанием вступить в новую армию и сражаться за революцию с оружием в руках. Другие их товарищи продолжали работать с удвоенной силой: «паровозы и вагоны обшивались стальными бронями, по которым звучно стучал привычный молоток дни и ночи. На обшиваемые платформы устанавливались орудия… Готовился санитарный поезд для раненых… Необходимый подъём и порыв воодушевлял к этому всех».

Встреча с молодым командующим. По описанию их разговора видно: хорунжий Автономов находился на пике подъёма духовных сил, точно поэт, создающий революционную поэму, пишущий, потому что не может не писать, и перспективы издания, популярности, тиражей его совершенно не интересуют. Он просто уверен в правоте и победе своего дела.

«Тут же познакомились с т. Автономовым… Спрашиваю:

– Где же ваша армия и велика ли она?

– Пока наша армия состоит из надежд и из 5–6 чел. руководителей, именуемых штабом, – с улыбкой отвечает т. Автономов.

– Как же так? – с недоумением спрашиваю его.

– Мы сейчас только в периоде организации, а через несколько дней будем иметь сильную армию…»

Чеботарев был немедленно зачислен в тот самый штаб, куда уже входили: сам Автономов, Равикович (бывший секретарь Ростовского ревкома), Алёхин и Бабкин, прибывшие из Царицына, рабочий железнодорожных мастерских Меньшиков, а также представители 39-й пехотной дивизии Внуков и Коротков.

Чеботареву и Меньшикову было поручено как следует поработать в нескольких полках 39-й дивизии, чтобы двинуть их в сторону Ростова, на Батайск¹⁹, занятый частями Добровольческой армии. Никакой особенной агитации, собственно, и не потребовалось, ведь солдаты давно были настроены на бои с контрреволюцией, поэтому появление посланцев из штаба встретили всеобщим ликованием и написанием духоподъемной резолюции.

Однако несмотря на всеобщую, казалось бы, революционность 39-й пехотной дивизии, находились всё же полки, которые в течение дня могли изменить свою позицию, причём кардинально. Утром они кричали «ура» и клялись, что по первому же приказу пойдут в атаку, но наступал вечер и начинались разговоры об отъезде в родные губернии – и так навоевались. Влияло на такие «кульбиты» что угодно: и провокации со стороны офицерского состава, и проблемы с поставками оружия, фуража. К примеру, Антонов-Овсеенко приказал занять станцию Выселки, чтобы ударить оттуда по Екатеринодару, но солдаты заявили, что для такой серьёзной операции нужно много снарядов и патронов, а их нет, и наступления соответственно, быть не может.

Поэтому все силы штаба армии были брошены на агитацию. Агитировал и сам Автономов, можно представить, какие в те минуты чувства овладевали им. Совсем недавно оттесненный с политической арены новыми фигурами, он вернулся на неё, выйдя не из-за кулис, а поднявшись из зала, под бурные, несмолкаемые аплодисменты. Под его началом теперь была не «левая» фракция из 100 человек, а целая армия, тысячи, а вскоре – десятки тысяч бойцов.

Выступал Автономов зажигательно, но лаконично, в часовые лекции свои речи не превращая. Фёдор Крутоголов, кубанский казак и в скором будущем, адъютант штаба армии, укладывает содержание его речей в схему «от общего – к частному» или «от Питера – к Югу». Примерно так: в Петрограде произошла революция, по всей России установлена власть трудового народа, и вы теперь – защитники этой власти, не просто отдельные полки 39-й дивизии, а единая революционная армия, призванная очистить окраины страны от контрреволюционной заразы, приблизить свободу и счастье! Долой Каледина и Корнилова! Долой власть капитала!

Рабочие сразу приняли Автономова «на ура».

Солдаты – не сразу. Увидав его на трибуне, они поначалу не поверили, что этот парень – командующий. Ведь совсем недавно, на фронтах Первой мировой перед ними выступали другого типа военачальники: пузатые и напыщенные генералы, свирепые самодуры-полковники – кончики усов подкручены, аккуратные бородки. А тут? Улыбающийся юноша. Ни усов, ни бороды. Действительно похож на «шпака». Но это – поначалу…

«…При первом знакомстве, – делился воспоминаниями Иван Лукич Хижняк – в те годы боец революции, спустя десятилетия – генерал, – на нас он не произвел особого впечатления. Невысокий, щуплый, белокурый Александр Исидорович Автономов мало походил на военного, хотя и носил нарядную черкеску. Был он близорук, носил очки. Но когда он выступил на митинге с блестящей страстной речью, наше мнение о нем сразу изменилось…»

Тут стоит обратить внимание на переоблачение нашего героя. Нет теперь формы донского офицера, он меняет её на «нарядную черкеску». Связано это не со стремлением отличиться от общей солдатской массы. В те дни на Тихорецкую стягивались ещё и отряды революционно-настроенных кубанских казаков, черкеска с газырями делала донца Автономова для них своим.

Одним из первых, на добрых конях примчался революционный отряд под командованием лихого казака Ивана Антоновича Кочубея. Одновременно с этим отрядом появился и другой, им командовал старый товарищ нашего героя – Иван Лукич Сорокин.

Из кубанцев Автономов начал формировать ударный кулак боевой силы, которая должна была обрушиться на Екатеринодар.

«…– По нашим советским демократическим законам, – приводит Крутоголов слова Автономова на одном из штабных совещаний, – командный и политический состав армии не назначается, а избирается. У меня есть предложение – избрать командующим Тихорецкой группой красногвардейских войск Ивана Лукича Сорокина. Вы его знаете, это боевой командир Петропавловского отряда. А помощником ему определить Абрама Сергеевича Троцевского (представитель 39-й дивизии. – С. П.). Другие кандидатуры есть?

– Нет. Согласны…»

Видя, что настроение у товарищей боевое и зная, что Сорокин не подведёт, Автономов переключился на другое направление, что было ему «роднее», – ростовское.

…12 февраля часть бойцов Юго-Восточной армии загрузились в четыре поезда. Ночью, как повествует Чеботарев, «в сопровождении двух бронепоездов, они с песнями двинулись к Батайску выполнять серьёзное задание…»: Ставропольский запасной полк, 112-й Бакинский и красногвардейский рабочий отряд.

Стремительно проносится ночь. И как только вспыхивает в холодном небе утренняя заря, бойцы высыпают из вагонов, и по рыхлому снегу, развернувшись в цепи, идут на Батайск.

«Весь штаб, – сообщает Чеботарев, – в пешем строю шёл вместе с бойцами 39-й дивизии и воодушевлял наступление».

Когда до станции остается полверсты, противник открывает винтовочно-пулемётный огонь, усиливая его пальбой из пушек. В ответ ударяют тяжелые орудия революционных бронепоездов.

…Особенно сложно было выбить корниловцев из пространства железнодорожной станции. Офицеры и юнкера постреливали из-под вагонов и других удобных позиций, причём не очень активно, пытаясь заманить как можно большее количество противника в пространство вокзала, а затем ударить по ним из засады. И, к великому революционному счастью, кто-то из бойцов Автономова эту засаду «учуял»: она затаилась в полуподвале основного здания.

Чеботарев вспоминает: крича в окна, корниловцам предложили сдаться. Господа ответили «трехэтажной бранью». Тогда в окна бросили несколько гранат. Раздались взрывы, из окон повалил дым, послышались вопли о пощаде.

Один за другим, с поднятыми руками, на верх стали выходить офицеры, юнкера и казаки, 30–40 человек.

– Кидай оружие на землю! – кричали им.

Приказ выполнили все, кроме одного офицера. Он извлек из кобуры револьвер и выстрелил себе в голову.

Потрясая винтовками, солдаты 39-й дивизии требовали немедленного расстрела корниловцев. Но юрист Автономов напомнил им о справедливой сущности революционной власти и приказал отвести пленных в особый вагон, для последующего конвоирования в Ставропольскую тюрьму.

…Около суток длился тот бой. На помощь добровольцам подоспел Юнкерский батальон генерала Маркова. Но прорваться на станцию не смог, все атаки были отбиты, и генерал увёл своих бойцов на другой берег реки Бейсужок. В глубоких сумерках 14 февраля корниловцы покинули Батайск. На прощание ими был взорван железнодорожный мост, что существенно затруднило продвижение «батайской группы» к Ростову.

* * *

Результативность действий Автономова налицо: за две недели казачьему хорунжему удаётся создать революционную армию. За две недели! Да, далеко ещё не спаянную железной дисциплиной, но одержавшую-таки первую победу над корниловцами.

Факт признания его полномочий подтверждает своим приказом Антонов-Овсеенко. Приказ публикуют в советской прессе. Посвящён он не только Автономову. Саблин и Сиверс также фигурируют в нём, как командующие своими армиями – приказ, как приказ, ничего особенного. Если бы не одно «но».

Как только появился он на страницах газет, тут же грянула буря обиды в отряде товарища Петрова. И тому было несколько причин.

Свой отряд Петров именовал Первой революционной армией, а свой участок фронта почему-то – юго-восточным… Так отчего же Юго-Восточной революционной армией командует не он? Резонно? Вполне.

Немедленно в штаб Антонова было отправлено письмо. Причём не от имени Петрова, а от имени всего отряда.

– Товарищ Антонов-Овсеенко, – негодовали бойцы, – все участники операции названы командующими! И Саблин! И Сиверс! И даже вы сами…

– При чем тут я? – наверняка недоумевал А.-О., продираясь сквозь строки письма.

– Вы назначили себя командующим Юго-Восточной армии! А где же наш любимый товарищ Петров?!

За комментариями Антонов-Овсеенко обратился к Саблину. Тот мог только развести руками и ответить, что Петров почему-то психует который день, отказываясь выполнять приказы. И только когда в руки А.-О. попался тот самый номер «Известий», все встало на свои места.

Выяснилось, что при перепечатке приказа в газете была допущена ошибка. Вместо слов «командующим Юго-восточной революционной армией назначить т. Автономова» было указано – «т. Антонова». Такой вот конфуз.

…Было ли это дурным предзнаменованием? Знаком того, что складываться карьера т. Автономова будет непросто?

Тогда бывший хорунжий Войска Донского об этом не задумывался.

Глава 3. Кубанская контрреволюция

Заняв Батайск, Юго-восточная революционная армия застыла в ожидании наступления. Что мешало осуществить атаку на Ростов немедленно? Три причины: взорванный корниловцами мост, несомненная усталость после длительного боя и… энтузиазм населения.

Как только Батайск был занят, к штабу, по выражению Чеботарева, потянулись «депутации» от местного населения. И первыми явились деды-станичники из Ольгинской.

– Не немцы ли вы? – подозрительно сверлили они взглядами Чеботарева и окружающих его солдат. – Гутарят, казаков без разбора вешаете…

Осторожно поинтересовавшись, кто же такое «гутарит» и узнав, что занимаются этим «учёные люди из Новочеркасска и Ростова», Чеботарев пристыдил стариков за излишнюю доверчивость буржуям и тут же взялся за опровержение нелепых слухов. Опровергать решил наглядно, демонстрируя широту революционного демократизма. Приобняв дедов за плечи, Чеботарев провел их в штабной вагон и запросто начал знакомить гостей с его обитателями:

«…– Вот наш командующий, донской казак, бывший хорунжий т. Автономов. А вот, начальник штаба армии, крестьянин Тульской губ., быв. рядовой царской службы, т. Коротков. А вот, член штаба, крестьянин, рабочий Тихорецких мастерских, т. Меньшиков… Ну, где же здесь немцы?»

Задумчиво треплют бороды деды. Не видно немцев…

За презентацией Чеботарева следуют несколько слов от солдатского «атамана» Автономова, и мозги у стариков встают на место.

Действительно же – никаких немцев. И висельников тоже нет. И солдаты – люди, как люди. Русские люди.

«– …ясно, что народ болтает зря», – резюмируют старики.

Вслед за ними прибывают посланники других станиц. Также знакомятся со штабными и солдатами. Также глазеют на Автономова и слушают его открытую, приветливую речь. Удовлетворённые результатом, уезжают. За казаками едут крестьяне. Сердобольные, они привозят с собой хлеб, сало, вареники, устраивают солдатам праздник живота. Самые щедрые приношения они, конечно же, хотят вручить Автономову, вежливо интересуясь у штабных: в каком он звании, как с ним себя вести и т. д.

Но Автономова уже нет. Автономов вернулся на Тихорецкую, где внезапно обострилась обстановка: войска Кубанского Правительства отбили железнодорожную станцию Выселки, заняли ещё одну, под названием Бурсак, и приблизились к Тихорецкой.

* * *

По меткому замечанию донского историка-краеведа А. Бугаева, на Кубани донские события повторились с пугающей точностью. И с этим следует согласиться, добавлю лишь: ничего случайного в этом нет.

Кубанская контрреволюционная «симфония» была сыграна по тем же «нотам», что и на Дону: «ноты» были расписаны ещё в марте 1917-го на Первом Общеказачьем съезде в Питере и вручены всем атаманам. Впрочем, «Кубанская симфония» имела свои особенности. Скажем так, импровизационные.

…Основные политические события, как и положено, происходили в столице области – Екатеринодаре. Так же, как и в Новочеркасске, в марте 1917 го, там «попросили» наказного атамана уйти в отставку, и к власти пришел Областной исполнительный комитет. И так же, как в Новочеркасске, появились новые властители, казачьи офицеры «попросившие» Комитет «покурить в сторонке». Произошло это, правда, не сразу.

9 апреля 1917 года в Екатеринодаре собрался Областной съезд, в котором были представлены и казаки, и «неказаки», и горцы. В процессе его работы был разработан проект положения «об областном самоуправлении». Проект декларировал, что представители всех трёх основных групп имеют равные права на власть в области, и казачьи органы управления будут являться только частью единой системы. При этом вместо ожидаемо нейтральных названий («Областного правительство», например, или «Областная дума»), бумага гласила о том, что власть будет принадлежать «Войсковому правительству» и «Войсковому совету». Это явно указывало на то, что элита кубанского казачества не собирается делить власть поровну.

Дальше – ещё интереснее. Когда «неказачьи» и горские избранники разъехались на «парламентские каникулы», депутаты-казаки продолжили свою работу и доработались до того, что объявили себя Войсковой Радой. Ко всему прочему, тут же было избрано Войсковое правительство под председательством Александра Петровича Филимонова. Фигура его была известна не только на Кубани. Генерал, юрист и по некоторым сведениям археолог, господин Филимонов занимал пост атамана Лабинского отдела²⁰, а ещё раньше, в 1906 году был одним из государственных защитников по делу революционерки М. А. Спиридоновой²¹.

Иными словами, к маю 1917 года на Кубани возникает ситуация двоевластия. А может, и не двоевластия даже, а политического формата «на троих». Под крышей Атаманского дворца, в уютных кабинетах сидят представители двух парламентов (Областной Совет/Рада) и двух правительств (Областной исполнительный комитет и Правительство Войсковое). И по всем эти кабинетам, с мрачным видом, бродит комиссар Временного правительства Л. И. Баридж. Ему не нравятся ни те власти, ни другие. Он хочет сам править на Кубани, но толком не может понять – как?

Неделя, другая. Ничего не успокаивается. Ситуация политической неопределенности становится невыносимой. В июне происходит новый Областной съезд, где казаки и «неказаки» начинают отчаянно спорить по вопросу о земстве на Кубани. Спор перерастает в ругань и оскорбления. Казаки уже готовы обнажить кинжалы, а «неказаки» схватиться за увесистые пресс-папье.

4 июня «казачья фракция» объявляет о разрыве с «неказачьей», требуя создания новой модели власти. Тут же в конфликт встревает Баридж. Он настойчиво предлагает ввести на Кубани прямое правление федерального центра, но его посылают куда подальше, и склока заканчивается победой Филимонова. На его сторону встают горцы.

Наконец, к осени меняется всё. Кубанскую область переименовывают в Кубанский край. Высшим органом законодательной власти становится Войсковая Рада, исполнительной – Войсковое Правительство. Возглавляют их люди со звучными фамилиями – Н. С. Рябовол и Л. Л. Быч. Войсковым Атаманом избирают Филимонова (основным конкурентом был неугомонный Баридж, но снова его постигла неудача).

11 сентября 1917 года, на Соборной площади Екатеринодара происходит вручение атаманской булавы. Один из стариков, член Рады А. А. Щербина, по старинному обычаю запорожских казаков, посыпает обнаженную голову Александра Петровича песком, хотя обычай требовал в подобных случаях лить на голову грязь (в прямом смысле). Но не было в те дни дождей, стояла сухая жаркая погода, поэтому, особенно не заморачиваясь, и прибегли к песку. Хорошо, что не к пеплу.

– Дурной знак, – послышался комментарий в толпе.

…Теперь несколько слов о Раде.

Отличалась она от своего «донского братца» – Войскового круга не только названием. Если в донском парламенте основной разлом проходил по линиям «фронтовики»-«нефронтовики», «левые» и «правые», то здесь, при наличии всех четырех категорий («левых» было, правда, в разы меньше) основные различия выглядели иначе.

«Черноморцы», «линейцы», «спилка». Что это были за силы? Почему они назывались именно так? Ответ на эти вопросы можно найти опять же в книге А. Бугаева «Гражданская война на Дону».

Он пишет, что «черноморцы» были выходцами из богатых станиц Черноморья и придерживались «ура-казацких взглядов»: «Кубань – для казаков», права иногородним – по минимуму.

Вторая парламентская группа, «линейцы» (название отсылает также к месту проживания – вдоль правого и левого берегов Кубани) были победнее. И взглядами обладали более-менее умеренными: земельный компромисс с иногородними вполне ими допускался.

Третью группу – «спилку», можно смело было включить в состав первой: это были те же казаки Черноморья, те же «патриоты», «ура-казаки». И всё же отличие у них было. Причём отличие существенное: их «ура-казачество» выворачивалось наизнанку, а изнанка оказывалась… Украиной.

Если предки наши запорожцы, и парламент наш – Рада, рассуждали они, «трэба» максимально сблизиться с украинцами, а потом и слиться в одну страну. Представители «спилки» неоднократно наведывались в Киев, вели душеспасительные беседы с господином Петлюрой, и, вернувшись, пересказывали результаты бесед кубанцам.

Но на Кубани, стоит признать, идеи украинизации нравились далеко не всем. Поэтому, пытаясь иногда мыслить и поступать здраво, «спилковцы» вынуждены были часто блокироваться с «черноморцами». Хотя «здравости», а проще говоря – ума, их политики это не прибавило. Первая, наитупейшая законодательная инициатива не заставила себя долго ждать. «Укро-казаки» предложили принять закон о том, что полноправными жителями края нужно считать только казаков, горожан и коренных крестьян.

Слухи о такой инициативе вызвали бурную реакцию среди местного населения, особенно среди иногородних, и дали выигрышные карты в руки большевиков. Начались агитация, митинги, «хождение в народ».

Распереживался атаман Филимонов. Начинать свой политический путь с раскола в обществе ему не хотелось. Правительство и Рада, как и их донские коллеги, почувствовав недовольство, шарахнулись в сторону демократии. Съезды иногороднего населения? Ради бога! Создание паритетного Краевого правительства? Почему нет?

Съезд иногородних собрался 1 ноября. С первых же дней на нём образовалась фракция большевиков во главе с Яном Васильевичем Полуяном – выходцем из казачьей семьи. Им была поставлена дерзкая цель – революционизировать съезд.

Столковавшись с эсерами, анархистами и меньшевиками, большевики протолкнули резолюцию о необходимости отмены смертной казни, о введении народного контроля на заводах, о передаче земли в ведение земельных комитетов и т. д. Результат голосования за эти требования получился обескураживающим: 267 – «за», 68 – «против».

Однако руководство съезда, лукаво словоблудствуя, назвало эту резолюцию «большевистской» и предостерегло депутатов от подобных идей, т. к. кончится все может войной с Радой и Правительством. Резолюцию переголосовали. Большевики покинули съезд, ушли на нелегальное положение, организовав подпольный ревком.

Его руководители – казак Ян Полуян, Прасковья (Паня) Вишнякова и другие товарищи занялись созданием красногвардейских отрядов. Одновременно с этим на Кубани начали появляться параллельные органы власти – Советы. Как говорилось выше, более-менее уверенно они себя чувствовали в тех местностях, где выгружались части 39-й дивизии.

В ноябре-декабре-январе кубанская ситуация от донской и впрямь была практически неотличима. Филимонов отзывает с фронта казачьи полки. В тот период, как пишет Крутоголов, на Кубань «прибыло 35 конных казачьих полков, 24 пластунских батальона, артиллерийская бригада и саперно-инженерные части». Не забываем и про политическую силу. Сюда, в Екатеринодар, во второй половине ноября перебирается из Владикавказа правительство Юго-восточного союза казачьих войск, горцев Кавказа и вольных народов степи.

Какая, казалось бы, силища! Но это всё на бумаге. Войска есть, а желание воевать у большинства казаков отсутствовало.

Тогда на Кубани появляются свои «чернецовы», желающие создать отряды белых партизан: Галаев, Лесовицкий, Покровский и другие.

Покровский среди них – фигура самая яркая и значительная, хотя своим его можно назвать условно.

Уроженец Нижегородской губернии, капитан, боевой лётчик-герой, орденоносец, Виктор Леонидович Покровский появился на Кубани совсем недавно. В марте 1917-го он, после ряда тяжелых ранений, переместился из Риги, где стоял его авиационный отряд, в Петроград. После Октябрьской революции, вместе с корниловцами, Покровский появляется на Дону. А потом почему-то покидает Новочеркасск и переезжает на Кубань.

В начале января 1918 года Покровский обращается к властям с просьбой помочь ему в создании добровольческого отряда «Защиты Учредительного собрания», в ответ на это основательно «набычился» председатель Правительства Быч: