Kitobni o'qish: «Огненная гильдия»

Глава 1. Пепел на губах

Запах гари проникал повсюду. Он был въедливым, словно клеймо, которым метят преступников и изгоев, он пропитывал собой тяжелые бархатные портьеры, темное дерево перил, каменные стены и, казалось, сам воздух этого места. Для кого-то этот запах был символом силы, неукротимой стихии, подчиненной воле человека, доказательством того, что даже самая разрушительная из природных сил может быть обуздана и поставлена на службу. Для Анастасии этот запах был запахом болезни, которую ей предстояло лечить. Или, по крайней мере, диагностировать. И, если повезет, найти способ исцелить. Хотя она все больше склонялась к мысли, что некоторые болезни не лечатся. Их можно только выжечь.

Она стояла перед массивной дверью, украшенной искусной резьбой в виде языков пламени, переплетающихся в замысловатый герб Гильдии Саламандр. Дерево было старым, потемневшим от времени и жара, но резьба сохранилась безупречно — каждый изгиб, каждая деталь говорили о мастерстве резчика и о том, сколько поколений магов прошло через эту дверь. Медь дверных ручек, отполированная до зеркального блеска, отражала ее собственное лицо: бледное, сосредоточенное, с плотно сжатыми губами и едва заметными тенями под глазами, оставшимися после нескольких бессонных ночей. Серые глаза смотрели из отражения холодно и оценивающе, и в их глубине таилось нечто, чего Настя сама не хотела признавать, — предчувствие. Тяжелое, липкое предчувствие, словно смола, растекающееся по груди.

Она не любила этот кабинет. Он давил на нее своей показной мощью, своей нарочитой демонстрацией того, чем владеет лорд Игнис. Каждая деталь здесь была продумана, чтобы внушать трепет: от ковра с изображением саламандры, пожирающей собственный хвост, до книжных полок, заставленных фолиантами в кожаных переплетах, на корешках которых поблескивали руны, видимые только при определенном освещении. Даже воздух здесь был густым, словно наполненным невидимой энергией, которая оседала на языке металлическим привкусом и заставляла кожу покалывать.

Стражник, молчаливый верзила в мундире цветов гильдии — алом и черном, — коротко кивнул, признавая ее право войти, и толкнул створку. Дверь отворилась бесшумно, несмотря на свои размеры, и Настя шагнула внутрь. Жар опалил ее лицо, хотя до камина, в котором ревел огонь, было не меньше десяти шагов. Пламя в камине было живым, оно извивалось и корчилось, словно пыталось вырваться из каменного плена, и в его рычании ей слышались голоса — обрывки чужих мыслей, принесенных сюда вместе с дровами, или, может быть, отголоски магии, пропитавшей это место настолько, что даже огонь здесь стал чем-то большим, чем просто огонь.

Лорд Игнис сидел за своим столом из окаменевшего дуба, который, по слухам, пережил не один пожар, устроенный его же собственной магией. Сама столешница была испещрена тонкими, едва заметными трещинами, расходящимися от центра, словно паутина, и в этих трещинах при определенном освещении можно было разглядеть слабое свечение — остатки магических разрядов, которые дерево впитало за долгие годы. Сам глава Гильдии Саламандр казался высеченным из гранита и лишь слегка обожженным временем. Его волосы, когда-то черные, теперь серебрились на висках, а в глубоко посаженных темных глазах плясали отблески пламени из камина, придавая его взгляду хищное, нечеловеческое выражение. Он напоминал ей статую древнего бога, которую кто-то оживил, вдохнув в камень душу, но не позаботившись о том, чтобы эта душа была доброй.

— Анастасия, — произнес он вместо приветствия. Его голос был сухим, как треск горящих поленьев, и таким же обманчиво спокойным. Он не встал, лишь указал жестом на кресло напротив. — Благодарю, что пришли так скоро. Дело не терпит отлагательств.

Настя не поблагодарила за комплимент. Она прошла и села, стараясь держать спину прямо и не показывать, как ее раздражает жара. Ее дар целителя был, по сути, оборотной стороной дара ощущения жизни — она чувствовала биение сердец, ток крови, тепло тел, даже когда не хотела этого. А огонь, пылающий в этом кабинете, был самой что ни на есть грубой, разрушительной формой энергии, которую ее чувства улавливали как визгливую, диссонирующую ноту. Эта нота звучала в ее голове непрерывно, как комариный писк, и ей приходилось прилагать усилия, чтобы не морщиться и не выдать своего дискомфорта. Лорд Игнис знал о ее чувствительности. Знал и, похоже, намеренно испытывал ее, проверяя, насколько хорошо она умеет контролировать себя в некомфортных условиях. Что ж, она умела. Научилась за годы службы.

— Я полагаю, вы не для светской беседы меня пригласили, лорд Игнис, — ответила она спокойно. Ее телепатические способности не требовались, чтобы понять: старый лис чем-то встревожен. И не просто встревожен — напуган. Но этого он показывать не желал. Впрочем, Настя давно научилась читать эмоции не по лицам, а по тем тонким вибрациям, которые источает человеческое сознание, даже когда его обладатель старается держаться невозмутимо. Страх Игниса был похож на холодное озеро, притаившееся под тонкой коркой льда. Стоило надавить чуть сильнее — и корка бы треснула.

Игнис усмехнулся краешком рта. Одобрение в его взгляде было сродни похвале от огненного элементаля — редкое и опасное. Настя знала, что такие, как он, ценят в подчиненных не преданность и не усердие, а ум и способность сохранять ясность рассудка в любых обстоятельствах. Именно поэтому она до сих пор оставалась в числе тех, кого он лично приглашал для особых поручений.

— Верно. Ты всегда умела ценить время. И мое, и свое. — Он откинулся на спинку кресла, скрестив пальцы на животе. Этот жест, такой простой и почти расслабленный, был на самом деле тщательно продуманной позой человека, который привык держать всё под контролем. — Что ты знаешь о гильдии «Берсерк»?

Настя на мгновение прикрыла глаза. Вопрос прозвучал как выстрел стартового пистолета. Она ожидала чего угодно: просьбу о неофициальном лечении, задание по нейтрализации какого-нибудь отравителя, разбор очередного скандала внутри гильдии, но не этого. «Берсерк» была темой, которую в приличном обществе предпочитали не обсуждать. Этих магов боялись и презирали одновременно, как боятся и презирают огонь, который может согреть, но чаще — сжигает дотла.

— Боевые маги. Специализация — силовая поддержка, штурмовые операции, подавление. Официально работают по контрактам с государством и частными лицами, если задачи требуют грубой силы и… минимума последствий для заказчика. Считаются… — она задумалась, подбирая слово, — эффективными. Хотя их методы и их внутренний уклад оставляют желать лучшего с точки зрения этики.

Она говорила правду, но только ту часть правды, которая была известна всем. «Берсерк» действительно была эффективной гильдией — в том смысле, в каком эффективен топор палача. Они выполняли заказы, за которые не брались другие, и выполняли их с пугающей методичностью. Но в их методах было что-то такое, что заставляло даже бывалых магов отводить глаза и менять тему разговора. Настя слышала истории — обрывки, слухи, полушепотом передаваемые в коридорах Гильдии Саламандр, — о том, что происходит в крепости «Врангр», где располагалась их штаб-квартира. Но это были лишь истории. Не факты.

— Ты говоришь как по учебнику, — перебил ее Игнис. — И как целитель, который никогда не видел их в деле. А я скажу тебе то, чего не пишут в учебниках. Они стали другими.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров и едва уловимым гулом пламени. Настя терпеливо ждала. Ее интуиция, острая как бритва, начала звенеть, и этот звон отдавался в висках. Лорд Игнис не был склонен к театральным паузам. За годы службы она успела изучить его манеру говорить: он всегда переходил к делу быстро, без предисловий и риторических украшений. Если сейчас он медлил, значит, то, что он собирался сказать, действительно важно. Или действительно страшно.

— Последние полгода, может, чуть больше, «Берсерк»… расцвела. Они берут контракты, на которые раньше не решились бы. Они выходят победителями из стычек, где по всем раскладам должны были погибнуть. Их бойцы стали сильнее. Выносливее. Их магия — плотнее, агрессивнее. — Игнис подался вперед, его голос упал до шепота, и в этом шепоте было столько сдерживаемого напряжения, что Настя почувствовала его физически, как давление на барабанные перепонки. — И самое главное: они стали скрытными. Закрыли свои казармы для посторонних. Перестали нанимать вольных целителей, предпочитая своих, ангажированных. Информация о их потерях исчезла из сводок. Совсем. Понимаешь, Анастасия? Никто из наших осведомителей не может сказать, погиб ли в последней операции хоть один берсерк. Они возвращаются отовсюду. Всегда.

Настя молчала, переваривая услышанное. Это действительно было тревожно. Боевые маги всегда несли потери. Это была аксиома их ремесла. Скорость, мощь и ярость их боя не предполагали стопроцентной выживаемости. Даже самые опытные, самые подготовленные бойцы время от времени ошибались, получали раны, гибли. Если «Берсерк» перестала терять бойцов, это означало одно из двух: либо они научились воскрешать мертвых, либо они получили доступ к такой защите, которая меняла правила игры. И то, и другое было одинаково пугающим.

— И вы хотите, чтобы я выяснила, в чем источник их… процветания, — закончила она мысль Игниса.

— Верно. Но не просто выяснила. — Глава Саламандр встал и подошел к окну, за которым сгущались сумерки, скрывая город в сизой дымке. Его силуэт на фоне темнеющего неба казался почти зловещим — черный контур, окаймленный последними отблесками умирающего заката. — Это еще не все. Прошла череда странных событий. Внезапные смерти влиятельных людей, не связанных между собой. Сбои в работе городских артефактов. Повышение уровня магического фона в промышленных районах. Все это мелочи, но в совокупности… Это похоже на то, как если бы кто-то впрыскивал в городскую кровеносную систему медленно действующий токсин. И каждый раз след, едва заметный, ведет к ним. К «Берсерку».

Настя взглянула на него. Сейчас, на фоне темного окна, его фигура казалась почти потусторонней — призрак, вышедший из пламени, чтобы предупредить о еще большей угрозе. Она вдруг осознала, насколько серьезно воспринимает происходящее Игнис. За все годы их сотрудничества она никогда не видела его настолько напряженным. Это был не просто политический соперник, с которым нужно разобраться. Это было нечто большее. Нечто, что грозило самому существованию Гильдии Саламандр.

— Вы хотите, чтобы я внедрилась в их ряды.

Игнис повернулся к ней. В его глазах полыхнул огонь. Настоящий, магический, на долю секунды. Пламя отразилось в зрачках, осветило лицо снизу, придав чертам дьявольскую резкость. Настя почувствовала, как волна жара прошла по комнате, заставив воздух дрожать.

— Не просто внедрилась, Анастасия. Я хочу, чтобы ты нашла источник. Их логово — крепость «Врангр» на севере. Я хочу, чтобы ты проникла туда, разобралась, что за дьявольщина там творится, и доложила. Но твое основное задание не разведка. Твоя задача — если это возможно, обезвредить эту угрозу изнутри.

— Обезвредить? — Она позволила себе скептически поднять бровь. Этот жест, казавшийся таким простым, на самом деле был проявлением глубоко запрятанного страха. — Лорд Игнис, я целитель и телепат. Мои боевые навыки едва ли соответствуют уровню элитного бойца «Берсерка». Вы хотите, чтобы я, проникнув в их цитадель, устроила диверсию?

— Не диверсию, — отрезал он. — Исцеление. Ты сказала, запах гари — это запах болезни. Так вылечи ее. Или, по крайней мере, найди очаг заражения, чтобы его можно было прижечь. Моими людьми, если потребуется.

Он вернулся к столу и положил перед ней тонкую папку. Кожаный переплет был старым, потертым, с металлическими уголками, на которых виднелись следы многочисленных прикосновений. Настя знала, что такие папки хранятся в закрытом архиве Гильдии, и доступ к ним имеют лишь единицы. То, что Игнис принес ее сюда, говорило о степени секретности предстоящей операции.

— Здесь все, что нам удалось собрать. Слухи, донесения, обрывки бухгалтерии, список тех, кто был связан с «Берсерком» и умер при невыясненных обстоятельствах. Изучи. Но сначала — твоя легенда.

Настя взяла папку, но не открыла, показывая, что слушает. Папка была на удивление легкой — слишком легкой для дела такой важности. Это означало, что информации действительно мало, и большая часть того, с чем ей предстоит столкнуться, находится в неизвестности.

— Ты — Анастасия Вэл, целительница из южных провинций. Талантливая, но без большого опыта работы с боевой травмой. Твоя семья была обвинена в связях с контрабандистами магических артефактов, твой дом сгорел, а сама ты чудом избежала ареста. Ты в розыске. Тебе нужна защита и работа. — Игнис криво усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое. — История, увы, недалека от правды для сотен таких, как ты, бежавших на север в поисках крыши над головой. «Берсерк» часто берет под свое крыло таких изгоев, если они могут быть полезны. Твоя полезность — твой дар. Целитель, который может и раны залечить, и вытащить из бойца его страхи — ценный кадр для любой гильдии.

— Значит, моя телепатия будет для них приманкой?

— Приманкой и твоим главным оружием. Будь осторожна. Я не знаю, насколько они параноидальны. Возможно, они проверят твою легенду так глубоко, что тебе самой придется в нее поверить. Возможно, они найдут способ экранировать твой дар. И тогда тебе придется выживать, полагаясь только на свой ум и на этот камень.

Он достал из ящика стола небольшой кожаный мешочек и высыпал на стол один-единственный камень. Это был оникс, но не обычный. В его глубине, казалось, дышал слабый, пульсирующий туман, и этот туман был живым. Настя почувствовала исходящий от него холод, ментальный холод, который подавлял ее собственные способности, словно звук, заглушаемый ватой. Это было неприятно, как если бы она вдруг оказалась в комнате, где кто-то выкачал половину воздуха, и теперь каждый вдох давался с трудом.

— Это «Пелена», — сказал Игнис. — Наш лучший экранирующий артефакт. Он скроет твое истинное ядро силы. «Берсерки» не должны узнать, что ты телепат с таким высоким уровнем допуска. Им нужна целительница, которая «иногда слышит эхо боли». Не больше. Пелена будет давить на твой разум, притуплять твой дар. Привыкай к нему. Без него ты слишком заметна.

Настя не сразу протянула руку. Она знала, что такое «Пелена». Это было все равно что добровольно надеть кандалы на свой мозг, лишиться части самой себя. Она помнила, как однажды, во время обучения, ей пришлось пользоваться чем-то подобным. Те несколько часов стали одними из самых мучительных в ее жизни. Тогда казалось, что она ослепла и оглохла одновременно, что мир вокруг сжался до размеров ее собственного тела, а все, что осталось за его пределами, превратилось в серую, безликую пустоту. Сейчас ей предстояло пережить это снова. Но приказ есть приказ. И угроза, о которой говорил Игнис, была серьезной. Если «Берсерк» действительно получила доступ к могуществу, способному менять правила боя, с ними шутки плохи. Она взяла камень. Он был тяжелым и ледяным, и тут же почувствовала, как тупая боль начинает зарождаться в затылке, медленно расползаясь по всему телу.

— Наденешь на шнурке, — продолжил Игнис, словно не замечая ее состояния. — Не снимай его ни на секунду. Даже во сне. Если снимешь, тебя засекут за километр. А теперь иди. У тебя есть день, чтобы подготовиться. Послезавтра ты — Анастасия Вэл, беженка, у которой за спиной ничего, кроме пепла.

Он снова сел, давая понять, что разговор окончен. Настя встала, чувствуя, как камень оттягивает карман плаща. Ей хотелось бросить его, отшвырнуть куда-нибудь подальше, убежать из этого пропитанного жаром кабинета и никогда больше не возвращаться. Но она знала, что не сделает этого. У самой двери ее остановил его голос.

— И еще, Анастасия... Если ты почувствуешь, что игра проиграна, не геройствуй. Твоя жизнь — ценный ресурс. Но и не жди, что мы придем за тобой. В операции в «Врангре» нет места спасательным экспедициям. Ты — призрак. А призраки, если их ловят, исчезают навсегда.

Настя не обернулась. Она просто кивнула и вышла, закрыв за собой тяжелую дверь. Запах гари остался с ней, и она знала, что еще долго будет чувствовать его на своих губах. Как предвестие. Как вкус того, что ждет ее впереди.

День пролетел, как в бреду. Настя изучала папку, но мысли упорно возвращались к ощущению пульсирующего холода в кармане. Оникс «Пелены» лежал на столе, обернутый в шелк. Она уже дважды надевала его, чтобы привыкнуть, и оба раза снимала, не в силах выдержать давящую тишину в собственной голове. Это было страшнее, чем любая физическая боль. Она, привыкшая к постоянному гулу чужих мыслей, к эмоциональному фону города, который ощущался ею, как шум прибоя, вдруг оказалась в вакууме. Только ее собственные, усиленные этим вакуумом, страхи и сомнения. Это было невыносимо. Но другого пути не было.

Она перебирала документы из папки, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, хоть что-то, что могло бы объяснить происходящее. Список умерших: члены городского совета, торговцы, маги из мелких гильдий, один отставной генерал. Все они умерли в разное время, в разных местах, от разных причин — сердечный приступ, несчастный случай, внезапная болезнь. Но было в этих смертях что-то общее, что-то, что ускользало от понимания. Настя перечитывала донесения снова и снова, пока перед глазами не начинали плясать строчки, но так и не могла ухватить эту ускользающую нить. Возможно, она была невидима для обычного анализа. Возможно, только там, внутри, в крепости «Врангр», ей удастся увидеть картину целиком.

Она собрала дорожную сумку. Ничего лишнего: смена простой, грубой одежды, пара флаконов с дешевыми целебными мазями, которые могла сделать и провинциальная знахарка, пара засаленных книг по анатомии, нож с простой костяной рукоятью. Каждая вещь была выбрана с мыслью о том, как она будет выглядеть в глазах берсерков. Все должно было казаться естественным, не вызывающим подозрений. В последний момент положила туда же свой родовой перстень, но не надела — спрятала в складках старого шарфа. Это был единственный кусочек ее прошлой жизни. Жизни Анастасии, а не изобретенной беглянки Анастасии Вэл. Перстень был тяжелым, с выгравированным на внутренней стороне именем ее бабушки — единственное, что у нее осталось от семьи. Она не могла взять его с собой, но и оставить здесь не могла. Спрятав перстень, она почувствовала себя предательницей — и по отношению к своей семье, и по отношению к той, кем она становилась.

В ночь перед отъездом она вышла на балкон своей маленькой квартиры. Город лежал перед ней, окутанный туманом. Огни далеких улиц, приглушенный гул, едва уловимые всполохи магической энергии за крышами домов. Всё это оставалось здесь. Она не знала, вернется ли.

Её учили не привязываться. Целитель, телепат — человек, ходящий по чужим сознаниям, как по комнатам дома. Привязанность — это уязвимость. Каждый, кто слишком сильно привязывается к чему-то или кому-то, рано или поздно становится заложником этой привязанности. Настя усвоила этот урок еще в детстве, когда ее учили отделять свое «я» от чужих эмоций, ставить барьеры между собственным разумом и тем шумом, который наполняет мир. Но была одна вещь, за которую она все еще держалась. Воспоминание. И то, что оно означало.

Её родители погибли во время эпидемии, когда ей было двенадцать. Она сама была больна и лежала в горячке, видя их смерть не глазами, а чувством, как угасают их жизненные огни в море таких же умирающих. Она выжила, но с тех пор её дар ощущал смерть острее, чем любой другой человек. Смерть имела привкус пепла. Тот же вкус, что и в кабинете лорда Игниса. Тот же, что остался на губах теперь. И когда Игнис говорил о таинственной силе «Берсерка», о внезапных смертях и возвращающихся из боя без потерь бойцах, она почувствовала то же самое. Этот холодный, горький след. След, который вел к источнику. И она должна была его найти.

Утром её не провожали. Просто старый фургон, запряженный парой ленивых лошадей, остановился у западных ворот. Кучер, угрюмый молчаливый человек из людей Игниса, помог ей забраться внутрь. Она надела простой серый платок и поношенный дорожный плащ. В мешке, на дне, вместе с ониксом «Пелены», лежал маленький стеклянный пузырек с ядом медленного действия. На случай, если всё пойдёт не так. На случай, если правда окажется страшнее, чем она могла себе представить, и попадет в руки того, кто сможет использовать её против них.

Фургон тронулся. Гремя колесами по булыжной мостовой, он покинул город, увозя её на север. Дорога была долгой. Три дня пути через унылые, заброшенные деревни, где крестьяне смотрели на них с пустым безразличием, через пограничные посты, где её поддельные документы, казалось, прожигали её насквозь, хотя стражи лишь лениво махали руками. Каждый километр, пройденный в северном направлении, приближал ее к месту, которого она боялась больше всего на свете. Но вместе со страхом росло и странное, почти болезненное любопытство. Она должна была узнать, что скрывается за стенами «Врангра». Должна была понять, что за сила делает берсерков неуязвимыми. И, если получится, найти способ остановить эту силу.

Всё это время она не снимала «Пелену». И с каждым часом холод, исходящий от камня, словно прорастал в её кости. Она стала тише, сдержаннее. Даже ее собственное тело ощущалось чужим, неповоротливым. Ее дар, запертый глубоко внутри, словно зверь в клетке, скрёбся и выл, пытаясь вырваться на свободу. Она слышала этот вой постоянно, даже во сне, и он смешивался с ее собственными мыслями, создавая причудливые, пугающие образы. Но внешне она оставалась спокойной. Утомленная, смирившаяся женщина, ищущая убежища. Беглая целительница, у которой за спиной ничего, кроме пепла.

На третий день, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в кроваво-красные и оранжевые тона, впереди показался «Врангр». Настя приникла к щели в брезенте. Крепость была громадной. Она вырастала из скалы, словно была ее естественным продолжением, — мрачная, грубо обтесанная громада, чьи башни, казалось, стремились пронзить само небо. Никаких изящных шпилей, никаких украшений. Только камень, серый и черный, как запекшаяся кровь. Вокруг крепости, насколько хватало глаз, простиралась выжженная, каменистая пустошь. Здесь не росло ничего. Даже воздух был другим: сухим, колючим, со странным металлическим привкусом. Вкус пепла, к которому она уже начала привыкать, здесь был сильнее всего.

Фургон остановился перед массивными воротами, обитыми потемневшими железными полосами. Настя увидела часовых. Они стояли неподвижно, словно изваяния. На них были тяжелые доспехи, а лица скрывали глухие шлемы с прорезями для глаз. Но то, что поразило ее больше всего, было не их снаряжение. Это была та пустота, которую она ощутила, когда фургон пересек невидимую границу. Даже сквозь «Пелену», сквозь глухую стену, отгораживающую её от мира, она почувствовала это. Полное, абсолютное отсутствие. Ни боли, ни злости, ни страха. Ничего. Словно часовые были не людьми, а пустыми сосудами, в которые вдохнули лишь видимость жизни.

Её сердце сжалось. Это был не просто холод. Это была пустота, которую она не могла объяснить. Пустота, которая ждала её за этими стенами.

Один из часовых шагнул вперед. Его движение было плавным, но неестественно быстрым, как у хищника. Он не стал спрашивать документов. Просто подошел к фургону и отдернул полог. Его взгляд, пустой и тяжелый, остановился на Насте.

— Выходи, — произнес он голосом, лишенным интонаций. — Тебя ждут.

Настя глубоко вздохнула. Пепел на губах. Она коснулась пальцами оникса, спрятанного на груди. И шагнула в темноту, навстречу крепости «Берсерк».

Глава 2. Волк в овечьей шкуре

Ворота за ее спиной закрылись с глухим, металлическим лязгом, который прокатился по каменному двору и замер где-то в глубине крепости, словно зверь, проглотивший добычу и теперь сыто урчащий. Этот звук был окончательным, бесповоротным, как приговор, который не подлежит обжалованию. Настя стояла неподвижно, давая глазам привыкнуть к полумраку, царившему за стенами «Врангра». Она знала, что сейчас начинается самое важное — первые мгновения, когда за ней наблюдают, оценивают, делают выводы. Нельзя показывать ни страха, ни излишней уверенности. Нужно быть просто усталой беглянкой, которая надеется найти убежище.

Внутренний двор был огромен — гораздо больше, чем можно было предположить, глядя на крепость снаружи. Создавалось впечатление, что пространство здесь подчинялось иным законам, словно сама архитектура «Врангра» была пропитана тёмной магией, искажавшей восприятие. Каменные стены вздымались вокруг, образуя почти идеальный колодец, на дне которого она сейчас находилась. Эти стены были сложены из массивных каменных блоков, почерневших от времени, копоти и бесчисленных дождей. Кое-где между камнями пробивался мох, а в трещинах застыли белёсые потёки, похожие на соль, выступившую на поверхности старой раны. Высота стен давила, заставляла чувствовать себя крошечной, ничтожной, полностью зависимой от воли тех, кто обитал в этом каменном мешке.

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь узкие бойницы, падал на землю косыми пыльными лучами, выхватывая из темноты отдельные детали: грубую кладку, железные кольца, вбитые в стены, почерневшие от времени деревянные лестницы, ведущие наверх. Эти лучи напоминали лезвия, разрезающие плотный сумрак, но не приносящие ни тепла, ни утешения. Пылинки медленно кружились в этих световых потоках, словно крошечные души, застрявшие между мирами. Настя на мгновение засмотрелась на них, и это помогло ей немного успокоиться. В конце концов, она сама была такой же пылинкой, попавшей в чужой, враждебный мир. И ей предстояло либо раствориться в этой тьме, либо найти способ выжить.

В воздухе стоял тяжёлый запах — смесь пота, металла, дыма и чего-то ещё, чему Настя не могла подобрать названия. Что-то сладковатое и тошнотворное, как запах разложения, прикрытый благовониями. Этот аромат проникал в ноздри, оседал на языке, вызывая лёгкую тошноту. Она знала этот запах. Так пахло в доме её отца, когда он проводил свои тайные ритуалы, в которых переплетались магия крови и запрещённые артефакты. Этот запах преследовал её в кошмарах, и вот теперь он снова был рядом, живой и осязаемый. Значит, здесь тоже не обходилось без тёмных искусств. Значит, слухи о том, что «Врангр» — не просто военная крепость, а место, где творится нечто запретное, были правдой.

Часовой, который вытащил её из фургона, стоял рядом, и его пустой взгляд по-прежнему был прикован к её лицу. Она чувствовала этот взгляд даже через «Пелену» — не как мысль, не как эмоцию, а как давление, как физическое ощущение чужого присутствия. Это было странно и тревожно. Обычно её дар позволял ей улавливать хотя бы отголоски чужих состояний, даже когда она не прилагала к этому усилий. Её разум привык воспринимать окружающих как сложные узоры из эмоций, воспоминаний и скрытых намерений. Но здесь, в этом месте, всё было иначе. Люди, окружавшие её, казались пустыми оболочками, из которых выкачали всё содержимое, оставив только форму. И от этого ей становилось холоднее, чем от ледяного оникса, лежавшего на груди.

Она попыталась мысленно потянуться к сознанию часового — осторожно, едва заметно, как она делала сотни раз прежде. Но вместо привычного потока образов и чувств она наткнулась на глухую стену. Нет, не стену. Скорее, на пустоту. На зияющую, бездонную пропасть, в которой не было ничего — ни мыслей, ни чувств, ни даже инстинктов. Только холод. Только бесконечное ничто. Настя мысленно отшатнулась, чувствуя, как по спине пробегает ледяная дрожь. Что сделали с этими людьми? Как можно было настолько вычистить человеческое сознание? И, главное, зачем?

— Иди за мной, — произнёс часовой.

Его голос был таким же пустым, как и его взгляд. Ни интонации, ни эмоции, ни малейшего намёка на то, что перед ней — живой человек, а не говорящая кукла. Он развернулся и зашагал через двор, не оглядываясь, не заботясь о том, поспевает ли она за ним. Его движения были механическими, лишёнными той естественной плавности, которая свойственна людям. Казалось, его тело двигалось не по собственной воле, а подчинялось чьей-то невидимой команде.

Настя подхватила свою дорожную сумку и пошла следом, стараясь держаться на небольшом расстоянии, но не отставать. Каждый шаг отдавался в её теле дрожью, и она не могла понять, что было тому причиной — усталость после трёх дней пути, постоянное давление «Пелены» или гнетущая атмосфера этого места. Возможно, всё вместе. Возможно, её тело просто отказывалось верить в реальность происходящего, пыталось убедить её, что всё это — дурной сон, который рассеется, стоит только проснуться.

Но сон не рассеивался. Вместо этого он становился всё более мрачным и вязким, затягивая её всё глубже в свою липкую паутину. Настя вдруг поймала себя на мысли, что ей становится трудно дышать. Воздух здесь был тяжёлым, плотным, как будто пропитанным невидимой субстанцией, которая оседала в лёгких и мешала им наполняться. Она сделала глубокий вдох, затем ещё один, пытаясь справиться с подступающей паникой. Нет, нельзя поддаваться. Не сейчас. Она пришла сюда не для того, чтобы сломаться в первый же день. Она — целительница. Она — телепат. Она — шпионка, посланная Игнисом, чтобы раскрыть тайны «Врангра». И она выполнит свою миссию, даже если это будет стоить ей жизни.

Они миновали несколько внутренних построек, приземистых и угрюмых, похожих на казармы. Эти здания были сложены из того же тёмного камня, что и внешние стены, и выглядели так, будто выросли из земли сами собой, без участия человеческих рук. Узкие окна, больше похожие на бойницы, были забраны толстыми железными решётками, покрытыми ржавчиной. Из-за приоткрытых дверей доносились звуки: звон металла, приглушённые голоса, иногда — короткий, злой смех. Но все эти звуки казались неестественно тихими, словно приглушёнными какой-то невидимой пеленой. Настя заметила, что ни в одном из окон не горел свет, хотя солнце уже почти село, и сумерки сгущались с каждой минутой. Крепость словно погружалась в темноту добровольно, как человек, который предпочитает не видеть собственного отражения.

Она попыталась представить, сколько людей обитает в этой крепости. Судя по размерам построек, по количеству дверей и лестниц, по тому, сколько человек встретилось им по пути, в «Врангре» могло быть несколько сотен обитателей. Но это были не просто солдаты или наёмники. Это были боевые маги — элита, прошедшая специальную подготовку, способная сражаться с самыми опасными противниками. И всё же они выглядели не как грозные воины, а как пленники, заключённые в этом каменном лабиринте. Их движения были скованными, их взгляды — пустыми или тревожными, их голоса — приглушёнными. Что-то в этом месте было неправильно. Что-то глубоко, фундаментально порочное.

Наконец они остановились перед тяжёлой дверью, ведущей, по-видимому, в главную башню. Эта дверь была выше человеческого роста и, казалось, весила не меньше нескольких сотен килограммов. Железные полосы, скреплявшие доски, были покрыты странными символами, которые Настя не смогла опознать. Возможно, это была защитная магия. Или, наоборот, запретные руны, призванные удерживать что-то внутри. Часовой толкнул её без стука, и дверь поддалась на удивление легко, словно была хорошо смазана или приводилась в движение невидимым механизмом. Он вошёл внутрь, жестом приказав Насте следовать за ним.

Внутри было ещё темнее, чем во дворе. Узкая винтовая лестница уходила вверх, во мрак, и где-то там, на верхних этажах, горел слабый, дрожащий свет факелов. Этот свет был далёким и ненадёжным, как звезда, видимая сквозь толщу воды. Настя шла за часовым, стараясь не отставать, но и не приближаться слишком близко. Каменные ступени были стёрты тысячами шагов, и в их центре образовались глубокие выемки, в которых легко было оступиться. Приходилось ступать осторожно, придерживаясь за холодную, шершавую стену.

Они поднимались долго, и с каждым шагом Настя чувствовала, как воздух становится всё более разреженным и холодным. Или, может быть, это просто её страх сжимал лёгкие, не давая дышать полной грудью. Она думала о том, что в любой момент может потерять сознание, и тогда её бездыханное тело просто сбросят с лестницы, как ненужный груз. Или, что ещё хуже, оставят лежать здесь, в этом холодном каменном мешке, пока она не умрёт от голода и жажды. Нет, нельзя думать об этом. Нужно сосредоточиться на дыхании, на ритме шагов, на биении собственного сердца. Нужно оставаться в настоящем моменте, не позволяя страху унести себя в тёмные глубины воображения.

На третьем или четвёртом этаже часовой остановился перед очередной дверью и, не оборачиваясь, произнёс:

— Жди здесь.

И ушёл. Просто развернулся и исчез в темноте лестничного проёма, оставив её одну перед закрытой дверью. Его шаги затихли быстро, словно он не спускался по лестнице, а просто растворился в воздухе. Настя стояла неподвижно, прислушиваясь к тишине. Она не знала, сколько времени прошло — минуты или часы. В этом месте время текло иначе, замедлялось, растягивалось, как смола, стекающая с дерева. Её сумка становилась всё тяжелее, ноги начинали ныть от долгого стояния, но она не решалась ни сесть, ни прислониться к стене. Кто знает, не наблюдают ли за ней прямо сейчас? Кто знает, не проверяют ли её на выдержку?

Она вспомнила наставления Игниса. «Ты должна быть незаметной, но не подозрительной. Скромной, но не жалкой. Умной, но не умничать». Эти противоречивые указания звучали почти как издёвка, но Настя понимала, что за ними стоит. Ей нужно было балансировать на тонкой грани, не сваливаясь ни в одну из крайностей. Любой промах мог стоить ей жизни. Или, что ещё хуже, провала миссии.

Наконец дверь распахнулась, и на пороге появился мужчина. Он был высок и широк в плечах, с мощной шеей и грубыми чертами лица, словно вырубленными из камня. Его челюсть была тяжёлой, квадратной, а скулы — выступающими, как у древних статуй, изображавших воинов. На нём была простая одежда — тёмная рубаха, кожаные штаны, тяжёлые сапоги, — но в том, как он стоял, чувствовалась привычка к доспехам и оружию. Его поза, его манера держаться, его взгляд — всё это выдавало в нём человека, который провёл большую часть жизни в сражениях. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, смотрели на Настю с открытой подозрительностью, смешанной с презрением.

— Это ты, что ли, целительница? — спросил он. Голос был низким, хриплым, как скрежет камня о камень. Казалось, его горло было выстлано наждачной бумагой.

— Да, — ответила Настя, опуская глаза. Она старалась говорить тихо, с едва уловимой дрожью в голосе, как и подобает испуганной беглянке. — Меня зовут Анастасия Вэл. Я пришла сюда в поисках... защиты.

— Защиты, — повторил мужчина с усмешкой. Его губы искривились, обнажая жёлтые зубы. — Здесь не дают защиты, девочка. Здесь дают работу. И если ты не справишься, то никому не будешь нужна. Поняла?

Он подошёл ближе, и Настя почувствовала исходящий от него запах — резкий, мускусный, с примесью перегара. Этот запах был настолько сильным, что она едва не отшатнулась. Но сдержалась. Вместо этого она заставила себя стоять неподвижно, опустив голову и сложив руки перед собой в жесте покорности. Но не это было главным. Главным было то, что она снова ничего не почувствовала. Ни одной мысли, ни одной эмоции. Только пустоту. Как будто перед ней стоял не человек, а искусно сделанный манекен, оживлённый чьей-то тёмной волей.

— Я понимаю, — проговорила она, вжимая голову в плечи. — Я готова работать. Я умею лечить раны, ожоги, переломы. Я могу варить зелья, делать мази. Я немного разбираюсь в травах и...

— Травы! — перебил её мужчина с грубым смехом. Этот смех был похож на лай собаки — короткий, злой, лишённый веселья. — Травы нам тут не нужны. Нужны крепкие руки и крепкие нервы. А ты на вид такая хрупкая, что тебя первым же ветром сдует.

Он протянул руку и грубо сжал её плечо, проверяя, есть ли в ней вообще какая-то сила. Его пальцы были жёсткими, как стальные крюки, и впивались в её плоть с такой силой, что она едва не вскрикнула. Но снова сдержалась. Настя не стала сопротивляться. Она позволила своему телу обмякнуть, как у тряпичной куклы, и слегка пошатнулась, изображая слабость. Этот приём она отрабатывала много раз — умение казаться безобидной, беспомощной, не представляющей угрозы. Её природная миловидность играла в этом не последнюю роль: нежные черты лица, большие серые глаза, обрамлённые светлыми ресницами, мягкие волнистые волосы, выбивающиеся из-под платка. Всё это создавало образ существа, которое нуждается в защите, а не само может представлять опасность.

— Простите, — пробормотала она, опуская голову ещё ниже. — Я не хотела никого разочаровать. Я просто... Мне некуда идти. Если я не найду здесь место, то... — Она не закончила фразу, позволив ей повиснуть в воздухе. Пусть додумают сами. Пусть решат, что она слишком испугана, чтобы даже говорить о том, что ждёт её за стенами крепости.

Мужчина фыркнул и убрал руку с её плеча. Его пальцы оставили на коже следы, которые, как подозревала Настя, превратятся в синяки уже через несколько часов. Но это была небольшая цена за то, чтобы её приняли в крепость. Она знала, что подобные испытания — лишь начало. Дальше будет труднее. Намного труднее.

— Ладно, — сказал он. — Посмотрим, на что ты годишься. Идём.

Он повёл её по коридору, и вскоре они оказались в просторном помещении, которое, судя по всему, служило чем-то вроде караульной. Здесь было несколько человек: двое сидели за грубо сколоченным столом, играя в кости, ещё один стоял у окна, глядя во двор, и двое чистили оружие, сидя на деревянных лавках. Все они подняли головы, когда Настя вошла, и она физически ощутила на себе их взгляды — изучающие, оценивающие, недоверчивые. В этих взглядах было что-то ещё, что-то тёмное и голодное, от чего ей стало не по себе. Она уже знала этот взгляд. Так смотрят мужчины, которые слишком долго провели без женского общества. Так смотрят на добычу, которая не может дать отпор.

— Это кто такая? — спросил один из них, невысокий коренастый мужчина с шрамом через всю щёку. Шрам был свежим, ещё розовым, и тянулся от виска до подбородка, рассекая губу на две неровные половины. Это придавало его лицу вид пугающей маски, которая могла бы сниться в кошмарах.

— Говорит, что целительница, — ответил её провожатый. — Пришла искать защиты. Звать Настасья или как-то так.

— Целительница? — переспросил человек со шрамом, окидывая Настю взглядом с головы до ног. Его глаза задержались на её лице, потом спустились ниже, и она почувствовала, как её кожу словно обдало ледяным ветром. — На вид — девчонка из богатого дома, которая ни разу в жизни не видела настоящей крови.

— Я видела кровь, — тихо сказала Настя, не поднимая глаз. — И раны. И смерть. Я работала в лазарете при храме, прежде чем... прежде чем всё случилось.

— Что случилось? — спросил тот, что сидел за столом, не отрываясь от костей. Его голос был равнодушным, но в нём угадывалась плохо скрываемая заинтересованность. Ему было любопытно узнать её историю. Или, возможно, он просто хотел понять, можно ли ей доверять.

Настя на мгновение прикрыла глаза, словно воспоминания причиняли ей боль. Она надеялась, что выглядит искренней. Правда же заключалась в том, что она репетировала эту историю десятки раз, знала её наизусть, могла бы рассказать её во сне. Но теперь ей нужно было произнести её так, будто она делает это впервые, с трудом подбирая слова, преодолевая боль и страх. Это был театр, и она была актрисой, играющей роль всей своей жизни.

— Мой отец... он торговал артефактами. Магическими. Оказалось, что нелегальными. Когда за ним пришли, дом сожгли. Я успела сбежать. Больше у меня ничего не осталось.

Она говорила медленно, с паузами, как человек, который всё ещё не может до конца осознать произошедшее с ним. На самом деле её разум в этот момент работал с лихорадочной скоростью, считывая то немногое, что ей удавалось уловить сквозь «Пелену». Это были не мысли и не эмоции в полном смысле слова — скорее, их слабые отголоски, едва уловимые колебания на самой границе восприятия. Но даже этого было достаточно, чтобы понять главное: её собеседники не были пустыми, как часовые у ворот. В них что-то оставалось. Что-то глубоко запрятанное, подавленное, но всё же живое. И это что-то было страхом.

Странно. Боевые маги, элитные бойцы, живущие в крепости, которая, казалось, была олицетворением силы и несокрушимости, — и всё же они боялись. Чего? Или кого? Она не могла проникнуть в их сознания достаточно глубоко, чтобы понять это. Но сам факт существования этого страха был важной информацией. Здесь, в этом месте, боялись не только она. Боялись все. И этот страх был старым, укоренившимся, ставшим частью их повседневной жизни. Они уже не замечали его, как не замечают воздух, которым дышат. Но он был там, прямо под поверхностью, и Настя чувствовала его так же ясно, как запах крови в лазарете.

— Ну и чем ты можешь быть полезна? — спросил человек со шрамом, подходя ближе. Он был ниже её ростом, но казался шире и опаснее, чем любой из присутствующих. Его плечи были такими мощными, что, казалось, могли выдержать вес целого здания, а руки — толстыми, как стволы молодых деревьев. Он двигался с грацией хищника, готового в любой момент броситься на жертву. — Кроме того, что умеешь перевязывать раны?

— Я умею чувствовать боль, — ответила Настя. Это было правдой, хотя и не всей. — Когда кто-то ранен, я могу определить, насколько серьёзно, даже не видя раны. Я могу облегчить страдания. Помочь бойцу продержаться до тех пор, пока не подоспеет настоящий лекарь.

Человек со шрамом хмыкнул. Его шрам при этом дёрнулся, делая его лицо ещё более уродливым.

— Это удобно. И что ты просишь взамен?

— Крышу над головой. Еду. Защиту от тех, кто меня ищет. — Она подняла глаза и впервые посмотрела ему прямо в лицо. Её взгляд был ясным и открытым, как у человека, которому нечего скрывать. Это тоже было частью игры. И, судя по тому, как смягчилось выражение лица мужчины со шрамом, игра работала. — Я не прошу многого. Я просто хочу жить.

Она знала, что эти слова звучат просто, почти банально. Но именно в этой простоте была их сила. Люди склонны верить тем, кто признаётся в собственном бессилии. Люди склонны сочувствовать тем, кто просит о помощи. И пусть эти люди были грубыми, жестокими наёмниками, в глубине души они всё ещё оставались людьми. По крайней мере, некоторые из них.

Конечно, она не могла читать его мысли в полной мере. «Пелена» глушила её дар, как мокрая ткань глушит звук. Но ей казалось, что она чувствует, как ослабевает напряжение в его плечах, как исчезает первоначальная враждебность, уступая место чему-то похожему на любопытство. А может, и на жалость. Настя знала, что жалость — это не то чувство, которым можно управлять, но оно может быть полезным инструментом. Люди, которые жалеют, склонны недооценивать. Они видят в объекте своей жалости слабость, а не силу. Они ошибаются. И эта ошибка может стоить им очень дорого.

— Ладно, — наконец произнёс он. — Поживёшь пока в общем бараке для новеньких. Работу дадим завтра. Если не сбежишь ночью, посмотрим, чего ты стоишь.

— Спасибо, — прошептала Настя, опуская глаза. — Я не сбегу. Мне некуда бежать.

Её слова, казалось, удовлетворили привратников. Один из них, тот, что сидел у окна, молча встал и подошёл к ней, жестом приказав следовать за ним. Он был высоким и тощим, с длинными руками, которые висели вдоль тела, как плети. Его лицо было бледным, почти серым, а глаза — такими же пустыми, как у часовых у ворот. Настя бросила последний взгляд на тех, кто остался в караульной, и пошла за своим новым провожатым. В её голове крутились обрывки увиденного и почувствованного: грубость привратников, их показная враждебность, скрывающая неуверенность, страх, затаившийся где-то глубоко внутри каждого из них. И пустота, от которой веяло холодом, пустота, в которую были погружены часовые у ворот. Здесь, в крепости «Берсерк», сосуществовали два вида людей: те, в ком ещё теплилась искра жизни, и те, кого эта искра уже покинула. Настя не знала, что страшнее.

Барак для новеньких представлял собой длинное узкое помещение с двумя рядами грубо сколоченных коек, покрытых старыми шерстяными одеялами. Эти одеяла, казалось, помнили ещё первых обитателей крепости — они были настолько изношены, что местами просвечивали насквозь, а их первоначальный цвет давно сменился на неопределённо-серый. Пол был каменным, холодным, и Настя почувствовала, как холод поднимается от него, проникая сквозь подошвы сапог. Стены — голыми, без единого украшения, если не считать едва заметных следов копоти на потолке. Эти следы напоминали силуэты призраков, навсегда запечатлённые в камне. Окон здесь не было вовсе, и свет давали лишь две масляные лампы, висевшие на крюках у входа. Их неровное пламя отбрасывало на стены дрожащие тени, которые то удлинялись, то сжимались, словно живые существа, наблюдающие за новоприбывшей.

В углу стояла чугунная печь, но она не горела, и в бараке было холодно и сыро. Воздух был спёртым, застоявшимся, пропитанным запахом немытых тел и старой соломы. Настя выбрала койку у дальней стены, подальше от двери и от остальных обитателей, которых насчитала троих: двое мужчин, спавших лицом к стене, и одна женщина средних лет, сидевшая на своей койке и безучастно глядевшая в пустоту. Никто из них не обратил на новоприбывшую ни малейшего внимания. Казалось, они были настолько погружены в собственное отчаяние, что уже не замечали ничего вокруг.

Настя положила сумку под подушку, сняла плащ и сапоги, но осталась в одежде — здесь было слишком холодно, чтобы раздеваться. Она легла на койку, закуталась в колючее одеяло и закрыла глаза. Спать не хотелось, но она знала, что завтра её ждёт испытание, к которому нужно быть готовой. Поэтому она заставила себя расслабиться, выровнять дыхание, прогнать из головы лишние мысли. Это было непросто: «Пелена» давила на разум, как тугая повязка, и в этой тьме, лишённой привычного фона чужих сознаний, её собственные страхи звучали громче и навязчивее. Они шептали ей о том, что её план обречён, что её разоблачат, что она умрёт в этой холодной каменной норе, так и не выполнив свою миссию.

Она лежала долго, прислушиваясь к звукам ночной крепости: к шагам стражников в коридоре, к скрипу деревянных перекрытий, к далёкому завыванию ветра, пробиравшегося сквозь бойницы. Эти звуки складывались в странную, тревожную симфонию, которая не давала ей расслабиться. Где-то в глубине здания раздался приглушённый крик — короткий, резкий, оборвавшийся на полуслове. Настя вздрогнула, но не открыла глаз. Она заставила себя лежать неподвижно, притворяясь спящей. Крик повторился, уже тише, и снова оборвался. Затем наступила тишина, ещё более глухая, чем прежде. Настя понимала, что этот крик мог означать что угодно: наказание, пытку, агонию. Но она не могла позволить себе вмешиваться. Не сейчас. Её время ещё не пришло.

Она подумала о том, что рассказывал Игнис: о бойцах, которые возвращаются отовсюду, о потерях, исчезнувших из сводок, о могуществе, которое невозможно объяснить. И о пустых взглядах часовых, в которых не было ни одной живой мысли. Что-то происходило в этой крепости. Что-то страшное. И она, целительница и телепат, пришла сюда, чтобы найти источник этой тьмы. Или погибнуть, пытаясь.

Она прикоснулась к ониксу на груди и мысленно повторила слова, сказанные ей Игнисом: «Ты — призрак. А призраки, если их ловят, исчезают навсегда». Что ж, если ей суждено исчезнуть, пусть это будет не напрасно. Пусть то, что она узнает, поможет другим остановить зло, поселившееся за этими стенами. Она думала о том, что, возможно, именно ей суждено стать той самой искрой, которая воспламенит давно назревающий пожар. Или, возможно, она просто ещё одна жертва, чьё имя никогда не будет вписано в историю. В любом случае, она сделает всё возможное, чтобы её жизнь имела смысл.

С этой мыслью она позволила себе наконец закрыть глаза и провалиться в тяжёлый, лишённый сновидений сон. Этот сон был похож на чёрную воду, которая сомкнулась над её головой, утаскивая в глубину, где не было ни света, ни времени, ни памяти. И где-то там, на самом дне, её ждало что-то тёмное и бесформенное, что терпеливо наблюдало за ней, ожидая подходящего момента, чтобы вырваться наружу.

Утро началось резко — с грохота двери и грубого окрика. Настя открыла глаза и увидела перед собой одного из привратников, того самого коренастого, со шрамом. В его руке был кувшин с водой, и он, не церемонясь, выплеснул её содержимое прямо на койку. Ледяная вода обожгла кожу, и Настя вскочила, хватая ртом воздух. Её сердце колотилось так, будто она только что вынырнула из глубины океана. На мгновение она потеряла ориентацию, не понимая, где находится и что происходит. Затем реальность вернулась, вонзившись в сознание, как осколок стекла.

— Подъём, целительница, — сказал он, скалясь. Его улыбка была похожа на оскал дикого пса, готового вцепиться в горло. — Работа ждать не будет. Давай, покажи, на что ты годишься. Или проваливай.

Настя молча поднялась, отжала мокрый край одеяла и принялась собираться. Её движения были спокойными и размеренными, хотя внутри бушевала буря. Она не могла позволить этому грубияну увидеть её замешательство. Её лицо не выражало ничего, кроме покорной готовности. Внутри же она чувствовала, как в груди разгорается холодная, расчётливая ярость. Не на этого грубияна со шрамом, не на его дурацкую проверку. На себя. За то, что пришла сюда. За то, что позволила заманить себя в это место. За то, что теперь должна играть роль жалкой, безобидной дурочки, чтобы выжить. Ярость была её старым спутником, тем тёмным пламенем, которое согревало её в самые холодные ночи. И сейчас это пламя разгоралось с новой силой, напоминая ей, кто она есть на самом деле.

Она натянула сапоги, накинула плащ и взяла сумку. Коренастый ждал у двери, постукивая носком сапога по каменному полу. Этот звук был таким же резким, как удары молотка по наковальне. Когда она подошла, он окинул её взглядом и хмыкнул.

— Вижу, не убежала. Уже неплохо. Пошли.

Они снова шли по тёмным коридорам, поднимались по лестницам, спускались в какие-то подвалы. Крепость казалась бесконечной, как лабиринт, созданный чьей-то извращённой фантазией. Настя старалась запоминать дорогу, но это было почти невозможно: все коридоры здесь были одинаковыми, все двери — одинаково тяжёлыми, все повороты — одинаково неожиданными. Она поняла, что без проводника ей не выбраться, и от этого ей стало не по себе. Ещё одна ниточка, связывающая её с внешним миром, оборвалась. Она была заперта здесь, как птица в клетке, и единственная надежда на спасение заключалась в том, чтобы найти дверь, которую никто не охраняет.

Она пыталась считать шаги, запоминать расположение факелов, отмечать особенности каменной кладки. Но всё это было бесполезно. Крепость была построена таким образом, чтобы запутать любого, кто попытается исследовать её без сопровождения. Это было сделано намеренно, и Настя не могла не восхититься мрачным гением архитектора, который спроектировал этот лабиринт. Или, возможно, это была не просто архитектура. Возможно, здесь была замешана магия, искривляющая пространство и время. В любом случае, ей придётся полагаться только на свою память и интуицию.

Наконец они остановились перед широкой двустворчатой дверью, обитой железом. От неё пахло чем-то химическим, резким, как от лекарств, и этот запах смешивался с тяжёлым запахом крови. Настя почувствовала, как внутри всё сжалось. Этот запах был ей знаком. Так пахло в лазаретах после больших сражений, когда раненых приносили десятками, и у целителей не хватало рук, чтобы помочь всем. Но здесь этот запах был гуще, насыщеннее, как будто он впитался в сами стены за долгие годы.

— Лазарет, — коротко бросил её провожатый и толкнул дверь.

Помещение, открывшееся за ней, было просторным, но мрачным. Потолок терялся в темноте, и лишь несколько факелов на стенах давали неровный, дрожащий свет. Этот свет выхватывал из тьмы лишь отдельные фрагменты: чей-то бледный лоб, покрытый испариной; чью-то руку, судорожно сжимающую край одеяла; чью-то рану, чернеющую на фоне бледной плоти. Вдоль стен стояли койки, и на многих из них лежали люди. Некоторые были перевязаны, другие — нет, и их раны были открыты, влажные, блестящие в свете факелов. Воздух был пропитан стонами и тяжёлым дыханием. И здесь, в этом зале, Настя впервые с момента прибытия в «Врангр» почувствовала что-то, что заставило её на мгновение замереть.

Боль. Настоящую, живую, осязаемую боль.

Она исходила от раненых, наполняла пространство, вибрировала в воздухе, как натянутая струна. И несмотря на «Пелену», несмотря на весь холод, сковавший её дар, Настя почувствовала, как что-то внутри неё откликнулось. Не как целитель. Как человек. Перед ней были люди, которые страдали. И её рука непроизвольно потянулась к мешочку с травами, хотя она ещё не получила разрешения даже подойти к больным. Это было сильнее её — глубоко укоренившийся инстинкт, который не могли заглушить ни страх, ни осторожность, ни годы тренировок.

— Это твоё рабочее место, — сказал привратник, кивая на ряды коек. — Покажешь, чего стоишь. Тот, кто выживет, — твоя заслуга. Тот, кто умрёт, — твоя вина.

Он развернулся и вышел, оставив Настю одну в лазарете, среди стонущих, истекающих кровью людей. Она постояла секунду, собираясь с мыслями. Затем сняла плащ, закатала рукава и шагнула к ближайшей койке. Лицо раненого было бледным, покрытым испариной. Глаза — закрыты. На груди зияла рваная рана, края которой почернели и воспалились. Настя опустила руку к его лбу и закрыла глаза. Не для того, чтобы прочитать мысли. Для того, чтобы понять, где именно гнездится боль. Через мгновение она почувствовала её — глухую, пульсирующую, исходящую из глубины раны. И с этим знанием пришло облегчение. По крайней мере, здесь, среди страдающих, она снова может быть собой. Может помогать. Может лечить. А всё остальное — маски, игры, тайны — подождёт.

Она открыла глаза и принялась за работу.

Глава 3. Первый пациент

Лазарет жил своей собственной, скрытой от посторонних глаз жизнью. Здесь, в этом полутемном зале, пропитанном запахами крови, гноя, лекарственных трав и горелого воска, время текло иначе, чем в остальной крепости. Оно не замедлялось и не ускорялось — оно словно застывало, сворачивалось вокруг страдающих тел, как кокон, отгораживая их от внешнего мира. Воздух был настолько плотным, что его, казалось, можно было резать ножом: тяжёлая смесь испарений от гноящихся ран, сладковато-приторный дух разложения, едкая горечь лекарственных настоек и тонкий, почти неуловимый аромат лаванды, которую кто-то, по-видимому, разбрасывал по углам, чтобы перебить невыносимую вонь. Эта лаванда лишь добавляла в общую симфонию запахов новую, тревожную ноту, напоминая о тщетности любых попыток скрыть ужас, царивший в этих стенах.

Настя почувствовала это почти сразу, едва оставшись одна среди раненых. Здесь, в этих стенах, она снова стала тем, кем была на самом деле, — целительницей. Не беглянкой Анастасией Вэл, не шпионкой, внедренной в чужую гильдию, не женщиной, чей дар был скован холодным ониксом «Пелены». Просто целительницей, перед которой лежали страдающие люди. И это ощущение — забытое, почти погребённое под грузом лжи, интриг и постоянного страха — наполнило её странным, болезненным теплом. Она не была здесь чужой. Она имела право находиться рядом с этими людьми. Она могла помочь им, и это, пожалуй, было единственным, что имело значение в этот момент.

Она подошла к ближайшей койке и опустилась на колени рядом с ней. Пол был холодным, каменным, покрытым едва заметными тёмными разводами — следами пролитой крови, которую не смогли отмыть до конца. Холод пробрался под юбку, коснулся коленей, и Настя невольно вздрогнула. Раненый — молодой мужчина с ввалившимися щеками и серой, почти землистой кожей — лежал без сознания. Его дыхание было поверхностным, едва заметным, и каждый вдох сопровождался тихим, свистящим звуком, доносившимся откуда-то из глубины груди. Казалось, сам воздух проходил сквозь лёгкие с трудом, раздирая их на куски. Настя откинула край пропитанного кровью одеяла — грубая ткань слиплась, прилипла к телу, и её пришлось отделять медленно, чтобы не потревожить рану, — и увидела то, что заставило её внутренности сжаться. Рваная, неровная рана, словно кто-то вонзил в его плоть тупой нож и провернул его несколько раз. Края раны почернели, кожа вокруг была воспалена, покрыта багровой сыпью, расползавшейся по животу, как спрут, а от самой плоти исходил слабый, но отчетливый запах разложения. Сладковатый, тошнотворный, он был едва уловим, но Настя узнала его безошибочно. Это было плохо. Очень плохо.

Она положила ладонь на лоб раненого, чуть выше бровей, и закрыла глаза. Её дар, приглушенный и искаженный «Пеленой», отозвался не сразу. Сначала она почувствовала только пустоту — ту же холодную, вязкую пустоту, что и у часовых у ворот. Такую же липкую, бездонную тишину, от которой у неё заныло под ложечкой. Но затем, словно сквозь толстый слой льда, до неё донесся слабый отголосок. Боль. Страх. И ещё что-то, чему она не сразу смогла подобрать название. Это было похоже на эхо крика, прозвучавшего давным-давно и застрявшего в этом теле, как заноза. Эхо, которое не желало затихать, всё повторялось и повторялось, вибрировало где-то на самом краю её сознания, царапало её изнутри. Проклятие. Она узнала этот след. Проклятие, брошенное с такой силой, что оно не просто ранило плоть, но и проникло глубже, в саму суть человека, отравив его кровь, его дух, его волю. Оно было подобно чёрной паутине, опутавшей внутренние органы, затянувшейся в тугой узел где-то в районе сердца. Настя отпрянула, отдёрнув руку, как будто прикоснулась к раскалённому железу.

Она открыла глаза и огляделась. Раненые лежали по всему залу, и она вдруг осознала, что многие из них, возможно, поражены тем же недугом. Проклятия — не редкость в магических стычках, она знала это по своему опыту. Ей доводилось видеть бойцов, сражённых проклятием слепоты, ярости, бесплодия, даже смертельным шепотом, который медленно сводил человека с ума. Но такое — чтобы проклятие буквально разъедало человека изнутри, оставляя после себя лишь пустую оболочку, выжженную душу, неспособную ни бояться, ни надеяться, — она видела впервые. Или, может быть, ей просто не доводилось сталкиваться с последствиями той силы, которой обладал противник берсерков. Что это была за сила? Кто стоял за ней? Эти вопросы вспыхнули в её голове и тут же погасли, потому что сейчас было не время для размышлений. Сейчас было время действовать.

Она склонилась над раной и принялась за работу. В её сумке было немногое: несколько пучков сушеных трав, мази, бинты, пара флаконов с настойками. Скудный арсенал, способный помочь при обычных ранениях, но явно недостаточный для борьбы с таким сильным проклятием. Но для начала этого было достаточно. Она действовала медленно, но уверенно, как её учили много лет назад в академии, где каждый шаг был выверен, каждое движение отточено до автоматизма. Она аккуратно очистила края раны от омертвевшей ткани, стараясь не задеть живые участки. Кровь выступила свежая, алая, и Настя облегчённо выдохнула: значит, плоть ещё боролась, значит, ещё не всё потеряно. Затем она нанесла на рану слой мази, приготовленной на основе коры серебряной ивы и сока полыни — смеси, которая, как она знала, замедляла распространение проклятия, хотя и не могла полностью его изгнать. Мазь была холодной, густой, пахла горечью и чем-то неуловимо лесным. Настя втёрла её круговыми движениями, шепча про себя старую молитву-заговор, которой её научила бабушка, — не из суеверия, а скорее по привычке, для собственного успокоения. Раненый застонал, но не пришел в себя. Его дыхание стало чуть глубже, словно тело, измученное борьбой, наконец позволило себе расслабиться. Настя снова приложила ладонь к его лбу. Проклятие всё ещё было там, внутри, но его хватка ослабла. Она знала, что это ненадолго. Знала, что через несколько часов оно снова начнёт расползаться. Но эти несколько часов могли стать решающими.

— Ты кто?

Голос прозвучал так неожиданно, что Настя вздрогнула всем телом. Она повернула голову и увидела женщину, стоявшую в нескольких шагах от неё. На вид ей было около пятидесяти, но выглядела она старше из-за глубоких морщин, избороздивших её лицо, и седых волос, стянутых в тугой узел на затылке. Кожа её была бледной, почти серой, как у человека, который редко видит солнечный свет. Глаза — маленькие, глубоко посаженные, с желтоватыми белками, — смотрели на Настю с холодной настороженностью. Одета она была в грубое серое платье, поверх которого был повязан застиранный передник с темными пятнами, похожими на засохшую кровь. В руках она держала деревянное ведро с водой, от которого поднимался пар. Пар был едва заметен, но Настя заметила, что вода в ведре слегка подрагивала, словно руки женщины дрожали. От этого ведра исходил запах шалфея и чего-то резкого, дезинфицирующего.

— Меня зовут Анастасия, — ответила Настя, поднимаясь с колен. Она старалась говорить спокойно, без вызова, но внутри у неё всё напряглось, как у хищника, почуявшего опасность. — Я новая целительница. Меня прислали сюда работать.

Женщина смерила её взглядом, в котором читалось недоверие, смешанное с откровенной неприязнью. Она поставила ведро на пол с таким стуком, что вода выплеснулась через край, и уперла руки в бока. Жест был простой, но в нём читалась уверенность хозяйки, которая не привыкла видеть на своей территории чужаков.

— Значит, новая целительница, — повторила она медленно, словно пробуя слова на вкус. Её голос был низким, хрипловатым, как у человека, который много курил или долго жил в сырости. — И кто же тебя прислал? Уж не тот ли грубиян со шрамом, что дежурит у западных ворот?

— Он самый, — кивнула Настя. — Но, по правде сказать, я сама пришла. Мне нужно где-то жить, а в этой крепости, как мне сказали, ценят полезных людей.

— Полезных, — хмыкнула женщина. — Здесь все полезные, пока живы. А живут здесь недолго.

Она подошла ближе и, наклонившись, осмотрела работу Насти. Её губы сжались в тонкую линию, а брови сошлись на переносице, образовав глубокую вертикальную складку, которая, казалось, никогда не разглаживалась. Настя заметила, что ногти у неё были коротко обрезаны, но под ними всё равно оставалась грязь — въевшаяся, чёрная, как у человека, который работает с землёй или с чем-то ещё более тёмным. От неё исходил слабый, но отчётливый запах уксуса и старого пота.

— Мазь из серебряной ивы и полыни, — произнесла она. — Годится против поверхностных проклятий. Но это, — она кивнула на раненого, — не поверхностное. Ты разве не видишь? Оно уже проросло вглубь. Ему не выжить.

— Выживет, — спокойно ответила Настя. — Если снять омертвевшую ткань и прижечь рану настоем зверобоя, смешанным с пеплом рябиновой коры, проклятие потеряет опору. Потом нужно будет восстанавливать кровь и силы. Это долго, но возможно.

Женщина прищурилась, и в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на удивление. Но оно тут же исчезло, сменившись прежней враждебностью. Однако Настя успела это заметить. Она увидела, как в глубине этих желтоватых глаз что-то дрогнуло — мимолётная искра, которая могла означать что угодно: признание, зависть, даже гнев. Но она была уверена, что за ней скрывается нечто большее.

— Много ты понимаешь, — буркнула она. — Я здесь старшая лечебница. Грета. И без моего позволения ты не имеешь права даже приближаться к больным. Поняла?

Настя опустила глаза и кивнула, изображая покорность. Но внутри неё уже начал формироваться план. Грета была явно уязвлена тем, что какая-то новенькая без спроса принялась за работу, которую она, старшая лечебница, видимо, считала своей вотчиной. И эта уязвленность была не просто обидой. За ней скрывался страх — страх потерять положение, страх оказаться ненужной, страх быть вытесненной более молодой и, возможно, более талантливой соперницей. Настя чувствовала этот страх, даже сквозь «Пелену», как слабый, но отчетливый запах, исходивший от Греты. Он напоминал ей запах прелой листвы осенью — горьковатый, землистый, с привкусом тлена. И этот запах можно было использовать. Нужно было только найти правильный подход.

— Простите, — тихо произнесла Настя, не поднимая глаз. Она заставила свой голос дрогнуть, добавила в него нотку смирения и раскаяния. — Я не хотела нарушать ваши правила. Я просто увидела, что этот человек умирает, и… я не могла ждать. Если я сделала что-то не так, накажите меня. Но умоляю, позвольте мне помогать. Я буду делать всё, что вы скажете.

Грета молчала несколько секунд, обдумывая её слова. Тишина в лазарете сгустилась, и Настя, не поднимая глаз, слышала, как где-то вдалеке тихо стонет раненый, как скрипит чья-то койка, как капает вода из ведра. Затем Грета скривила губы в подобии усмешки, и это выражение лица было неприятным, как осколок стекла, вдавленный в грязь.

— Ладно, — наконец сказала она. — Посмотрим, на что ты годишься. Но запомни: все лекарства, все травы, все перевязочные материалы — под моим контролем. И каждый шаг ты согласовываешь со мной. Если я увижу, что ты лезешь не в свое дело, вылетишь отсюда раньше, чем успеешь произнести «проклятие». Поняла?

— Да, — ответила Настя. — Благодарю вас.

Она простояла так, с опущенной головой, пока Грета не отошла к другому концу зала, где принялась разбирать гору грязных тряпок, сваленных в углу. Только тогда Настя позволила себе выпрямиться и перевести дух. Первый раунд был выигран. Или, по крайней мере, не проигран. Грета явно не собиралась становиться её союзницей, но и не выгнала её прочь. А это уже кое-что. В этой крепости, где всё, казалось, пропитано взаимным недоверием и подозрением, даже нейтралитет был ценным приобретением.

Остаток дня прошёл в работе. Настя переходила от койки к койке, осматривая раненых, очищая и перевязывая раны, раздавая настои и мази. Её руки, снова привыкавшие к тяжести чужой боли, двигались почти самостоятельно, словно тело помнило то, чему её учили, даже лучше, чем разум. Грета следила за ней издалека, изредка бросая колкие замечания, но не вмешиваясь. Постепенно Настя поняла, что, несмотря на свою враждебность, старшая лечебница всё же была небезнадежна. Она знала своё дело, хотя и не обладала ни магическими способностями, ни тем особенным чутьём, которое было у Насти. Её знания были книжными, сухими, лишёнными гибкости, необходимой для работы с проклятиями и магическими ранами. Она действовала по схемам, которые, вероятно, когда-то выучила наизусть, но не могла адаптировать их под каждый конкретный случай. Именно поэтому некоторые пациенты, которым можно было помочь, умирали у неё на руках. Не из-за недостатка старания, а из-за неспособности увидеть то, что скрывалось за физическими симптомами.

Настя понимала это, но не спешила показывать своё превосходство. Она знала, что Грета — женщина гордая и тщеславная, и любое открытое соперничество лишь усилит её ненависть. Вместо этого Настя выбрала другую тактику: она задавала Грете вопросы, спрашивала совета, интересовалась её методами. Она делала вид, что сомневается в своих решениях, что ей нужно одобрение старшей, что её знания недостаточны и она хочет учиться у более опытной наставницы. И хотя ответы старшей лечебницы были сухими и неохотными, в них постепенно начинало проскальзывать нечто похожее на удовлетворение. Грета явно наслаждалась ролью наставницы, даже если сама не признавала этого. И Настя умело подпитывала это чувство, задавая всё новые и новые вопросы, соглашаясь с её мнением, даже когда знала, что Грета ошибается. Это была тонкая, опасная игра, но Настя умела в неё играть.

К вечеру она так устала, что едва держалась на ногах. Руки дрожали от напряжения, спина ныла, а в висках стучала тупая боль — следствие постоянного давления «Пелены» и долгих часов работы в полутемном, душном помещении. В лазарете не было окон, только узкие щели под потолком, через которые проникал слабый свет, но к вечеру и он почти исчез, сменившись неровным светом масляных ламп. Их жёлтое пламя дрожало, отбрасывая на стены причудливые тени, которые, казалось, жили своей собственной жизнью, корчились и извивались, как раненые звери. Настя не позволяла себе остановиться. Каждый раненый, которого она осматривала, каждый наложенный шов, каждая обработанная рана приближали её к цели. Она впитывала информацию, как губка: обрывки разговоров, доносившиеся с соседних коек, стоны, ругательства, редкие слова, обращённые друг к другу. И среди всего этого шума она ловила то, что было по-настоящему важно.

Бойцы шептались. Они говорили о «новом источнике», о «силе, что сводит с ума», о том, что скоро всё изменится. Их голоса были тихими, но в них слышалось столько тревоги и болезненного, лихорадочного возбуждения, что у Насти мурашки бежали по коже. Она не могла расслышать всего, но и услышанного было достаточно, чтобы понять: источник действительно существует. И он здесь, в крепости. Спрятанный где-то глубоко, возможно, в подземных ярусах, куда не проникает свет. Те, кто упоминал о нём, делали это с такой смесью благоговения и ужаса, что у Насти по коже бежали мурашки. Что бы ни скрывалось за этими стенами, оно пугало даже тех, кто считался его последователями. Или, может быть, особенно их.

Первый пациент, которого она осмотрела, пришёл в себя ближе к ночи. Настя как раз заканчивала перевязку одному из раненых, когда услышала тихий стон. Она обернулась и увидела, что мужчина, лежавший на ближней койке, медленно открыл глаза. Его взгляд был мутным, несфокусированным, но в нём уже теплилась искра сознания. Это была слабая, дрожащая искра, готовая в любой момент погаснуть, но всё же она была. И Настя почувствовала неожиданный прилив тепла, почти радости. Значит, её усилия не пропали даром. Значит, он будет жить. По крайней мере, пока.

— Где я? — прошептал он, облизнув потрескавшиеся губы. Язык его был белым, обложенным, а губы покрыты кровоточащими трещинами.

— В лазарете, — ответила Настя, подходя к нему. — Не двигайтесь. Вам нужно беречь силы.

Он с трудом повернул голову и посмотрел на неё. Глаза его были тёмными, почти чёрными, и в них стояла такая мука, что у Насти перехватило дыхание. Он смотрел на неё так, словно она была не человеком, а призраком, явившимся из другого мира, из мира, где не было ни боли, ни проклятий, ни этой проклятой крепости.

— Ты… кто?

— Меня зовут Анастасия. Я целительница. Я обработала вашу рану.

Мужчина помолчал, затем снова заговорил, и его голос был хриплым, как скрежет металла. В этом голосе слышалось что-то такое, от чего у Насти сжалось сердце, — не просто боль, не просто усталость, а глубокое, всепоглощающее отчаяние человека, который заглянул за грань и не нашёл там ничего.

— Оно всё ещё во мне?

Настя не сразу поняла, о чём он спрашивает. Но затем, взглянув в его глаза, увидела в них такой ужас, что внутри у неё всё похолодело. Он говорил о проклятии. О том, что осталось в его теле после битвы. О том, что не давало ему умереть, но и не позволяло жить. Он говорил о том, что медленно пожирало его изнутри, превращая в пустую оболочку, в тень человека, которым он когда-то был. И в его глазах был не просто страх — был ужас узнавания, как будто он видел это проклятие, осязал его, разговаривал с ним. Как будто оно стало частью его самого.

— Нет, — солгала она. — Вы идёте на поправку.

Мужчина закрыл глаза и обмяк, снова провалившись в сон. Но Настя знала, что ложь была лишь временной мерой. Проклятие не ушло. Оно затаилось где-то внутри, ослабленное, но не побеждённое. И если она не найдёт способ изгнать его окончательно, оно рано или поздно вернётся. С удесятерённой силой. Она стояла над спящим человеком и думала о том, что услышала за день. «Новый источник». «Сила, что сводит с ума». Эти слова эхом отдавались в её голове, сливаясь с монотонным шумом лазарета. Что-то надвигалось. Что-то страшное. И у неё оставалось всё меньше времени, чтобы понять, что именно.

Кто-то тронул её за локоть. Настя обернулась и увидела Грету, стоявшую рядом с ней. Лицо старшей лечебницы было недовольным, но в глазах читалось что-то, чего Настя не видела раньше. Возможно, любопытство. Или даже зачатки уважения. Это было едва заметно, как тень, скользнувшая по стене, но Настя умела различать такие вещи.

— На сегодня хватит, — отрывисто сказала Грета. — Иди отдыхай. Завтра продолжим.

Настя кивнула и направилась к выходу. Ноги её были свинцовыми, спина ныла, а в висках пульсировала боль. Но у самой двери её остановил голос Греты:

— Этот парень, — она кивнула в сторону спящего. — Он должен был умереть ещё утром. Почему он жив?

Настя помедлила, обдумывая ответ. Она знала, что Грета не просто любопытствует. За этим вопросом стояло нечто большее — желание понять, с кем она имеет дело, проверить, не представляет ли новая целительница угрозы для её положения. И Настя ответила так, чтобы не выдать себя, но и не показаться слишком уж ничтожной.

— Я просто сделала то, чему меня учили, — ответила она наконец. — И мне повезло.

Грета хмыкнула и отвернулась, ничего не сказав. Но Настя знала, что этот разговор не закончен. Зависть старшей лечебницы никуда не исчезла, но теперь к ней примешалось и любопытство. И это любопытство, как надеялась Настя, можно было использовать. Любопытство — это слабость, за которую можно потянуть, как за нить, чтобы распутать весь клубок.

Она вышла в коридор, и холодный воздух крепости обжёг её разгорячённое лицо. В темноте едва угадывались очертания стен, и где-то вдалеке снова раздался тот странный, приглушённый крик, который она слышала ночью. Настя остановилась, прислушиваясь. Крик повторился, тише, словно эхо, и затих. Она поёжилась и ускорила шаг, направляясь к бараку. Коридоры были пусты, и её шаги гулко отдавались от каменных стен. Казалось, сама крепость следила за ней, притаившись в темноте, дышала ей в затылок, ждала чего-то.

В эту ночь сон не шёл. Она лежала на своей койке, глядя в тёмный потолок, и прокручивала в голове всё, что увидела и услышала за день. Лица раненых, стоны, запахи. Обрывки разговоров. Грета с её завистью и тщеславием. И тот ужас в глазах умирающего бойца, когда он спросил: «Оно всё ещё во мне?». Эти слова звенели у неё в ушах, не давая уснуть. Она вспоминала, как он смотрел на неё, как дрожали его губы, как в его глазах отражался тусклый свет лампы. И понимала, что не сможет просто так забыть этот взгляд. Он останется с ней надолго, как напоминание о том, что здесь, в этой проклятой крепости, смерть — не самое страшное.

Она не знала, что ответить ему тогда. Не знала и сейчас. Но одно она знала точно: источник, о котором шептались бойцы, — не выдумка. Он существует. И он убивает этих людей медленно, изнутри, превращая их в пустые оболочки, лишённые воли и страха. И если она не остановит это, следующей жертвой может стать она сама. Или, что ещё хуже, весь мир за стенами этой проклятой крепости. Засыпая, Настя снова услышала тот далёкий крик, похожий на эхо. И не могла избавиться от мысли, что он адресован ей одной.

Глава 4. Игры доверия

Прошло несколько дней, и Настя начала привыкать к ритму жизни в крепости. Если это вообще можно было назвать жизнью. Скорее, существованием, подчиненным строгим правилам, негласным законам и постоянному, изматывающему чувству опасности, которое никогда не покидало ее, даже во сне. Она просыпалась на рассвете от холода, пробиравшегося сквозь колючее одеяло, быстро приводила себя в порядок и отправлялась в лазарет, где проводила все светлое время суток, склоняясь над ранами, перевязками и настоями. К вечеру она возвращалась в общий барак, падала на койку и засыпала тяжелым, лишенным сновидений сном. И так день за днем, без выходных, без передышки, без малейшего намека на то, что эта каторга когда-нибудь закончится.

Она все еще носила «Пелену», и с каждым днем давление оникса становилось все более привычным, как старая, ноющая боль, к которой притерпеваешься со временем. Ее дар, запертый за ментальной стеной, уже не пытался вырваться с прежней яростью. Он затаился, притих, словно понимал, что сопротивление бесполезно. Но Настя знала: это лишь иллюзия. Стоит ей снять камень — и лавина чужих мыслей, чувств и образов обрушится на нее с удвоенной силой. Поэтому она не снимала его даже на секунду. Даже когда мылась, придерживая шнурок с ониксом зубами, чтобы не намочить артефакт. Даже когда спала, ощущая его холодное прикосновение к груди, как напоминание о том, кто она и зачем здесь.

Грета постепенно перестала докучать ей мелочными придирками. Старшая лечебница, казалось, смирилась с присутствием Насти, хотя и продолжала наблюдать за ней издалека, как кошка, следящая за чужаком, забредшим на ее территорию. В редкие моменты, когда они оставались вдвоем, Грета позволяла себе короткие разговоры — о погоде, о нехватке лекарств, о дурном нраве здешних бойцов. Но стоило Насте попытаться углубить беседу, как женщина тут же замыкалась, возвращаясь к привычной отчужденности. Настя не настаивала. Она понимала, что завоевать доверие Греты будет непросто, и что прямые расспросы лишь укрепят ее подозрения. Вместо этого она продолжала исподволь, незаметно подпитывать тщеславие старшей лечебницы, спрашивая совета по пустякам и восхищаясь ее опытностью. Это работало. Медленно, но работало.

Однако настоящий прорыв произошел не в лазарете. Он случился на третий день, когда Настя, измученная долгой сменой, вышла во внутренний двор, чтобы глотнуть свежего воздуха. Вечерело. Небо над крепостью окрасилось в багровые и пурпурные тона, и последние лучи заходящего солнца падали на каменные стены, заставляя их казаться окровавленными. Во дворе было почти пусто: лишь несколько бойцов тренировались в дальнем углу, да у кузницы, притулившейся к восточной стене, кто-то возился, и оттуда доносился мерный перестук молота.

Настя не собиралась идти к кузнице. Она просто хотела постоять немного, подышать воздухом, который здесь, на открытом пространстве, казался менее спертым, чем в лазарете. Но что-то заставило ее замедлить шаг и повернуть голову. Возможно, любопытство. Возможно, та самая интуиция, которая редко ее подводила. А возможно, просто желание увидеть другое лицо, не искаженное болью.

У кузницы стояла девушка. На вид ей было не больше двадцати — высокая, худощавая, с широкими для женщины плечами и сильными руками, покрытыми следами ожогов и въевшейся в поры копотью. Ее темные волосы, стянутые в небрежный узел на затылке, выбивались непослушными прядями, а лицо, чуть скуластое, с упрямым подбородком, было сосредоточенным и серьезным. Она держала в одной руке щипцы с раскаленным куском металла, а другой, сжимая тяжелый молот, наносила по нему размеренные удары. Искры разлетались в стороны, освещая ее фигуру в сгущающихся сумерках, и в этом зрелище было что-то завораживающее, почти ритуальное.

Настя подошла ближе, стараясь не мешать. Девушка не заметила ее сразу, поглощенная работой. И Настя воспользовалась этой паузой, чтобы рассмотреть ее внимательнее. В этой девушке было что-то, отличавшее ее от остальных обитателей крепости. Не просто молодость, не просто кажущаяся безобидность. Что-то глубже. Какой-то свет, теплившийся в глубине ее существа, который не смогли погасить ни мрак, ни жестокость этого места. Настя почувствовала это не столько через свой подавленный дар, сколько через ту странную, почти забытую способность угадывать людей по выражению лица, по движениям, по едва уловимым деталям, на которые другие не обращают внимания.

Наконец девушка подняла голову и заметила Настю. На ее лице отразилось легкое удивление, быстро сменившееся настороженностью.

— Ты кто? — спросила она, опуская молот. — Здесь чужим не место.

— Я не чужая, — ответила Настя, стараясь говорить мягко, без вызова. — Я новая целительница. Работаю в лазарете. Меня зовут Анастасия. А тебя?

Девушка помолчала, разглядывая ее. Затем, видимо, решив, что угрозы нет, пожала плечами:

— Инга. Я кузнец. Помогаю с оружием и доспехами.

— Кузнец? — переспросила Настя с легким удивлением, которое отчасти было искренним. — Это редкая профессия для женщины.

— Здесь все профессии редкие, — усмехнулась Инга. — Женщин в «Берсерке» мало, и каждая делает то, что умеет. Я умею ковать. Отец был кузнецом, научил с детства. А сюда попала, потому что больше некуда было идти.

— Понимаю, — кивнула Настя. — Я тоже пришла, потому что некуда. Из южных провинций.

Инга взглянула на нее с любопытством, но не стала расспрашивать. Вместо этого она отвернулась к наковальне и принялась рассматривать остывающий кусок металла, словно забыв о собеседнице. Но Настя не ушла. Она стояла рядом, наблюдая за ее работой, и молчание между ними не казалось неловким. Напротив, в нем было что-то почти умиротворяющее, как в тишине, наступающей после долгой бури.

— Хочешь посмотреть? — вдруг спросила Инга, не оборачиваясь. — Если не боишься искр.

— Хочу, — ответила Настя.

Она подошла ближе, и Инга показала ей, как правильно раздувать мехи, как нагревать металл до нужной температуры, как отличать хорошую сталь от плохой. В ее голосе, когда она говорила о своей работе, появилась живость, которой не было вначале. Она рассказывала о кузнечном деле с такой страстью, что Настя невольно заслушалась. И в эти минуты ей казалось, что перед ней не пленница мрачной крепости, а обычная девушка, увлеченная своим ремеслом, любящая то, чем занимается, и не помышляющая ни о какой тьме.

Потом они сидели на деревянной скамье у кузницы, и Инга угостила Настю куском черствого хлеба, который достала из кармана передника. Ели молча, глядя, как догорает закат, и это молчание было странным образом уютным, почти домашним. Настя поймала себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует что-то, отдаленно похожее на покой.

— Ты не похожа на здешних, — произнесла вдруг Инга. — Слишком… мягкая, что ли. Слишком добрая. Такие здесь не выживают.

— Может, и так, — ответила Настя. — Но я не собираюсь сдаваться. У меня нет другого пути.

Инга кивнула, как будто поняла больше, чем было сказано. Потом спросила:

— А ты правда умеешь лечить? Не просто бинтовать, а по-настоящему? Так, как не умеют другие?

— Умею, — сказала Настя. — Иногда мне кажется, что это единственное, что я действительно умею.

Инга усмехнулась.

— Повезло тебе. А я вот умею только железо калечить. Люди, они… сложнее.

— Железо тоже нужно уметь, — заметила Настя. — Без оружия не выжить. А хорошее оружие может спасти жизнь.

Инга ничего не ответила, но в ее глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность. Они посидели еще немного, затем разошлись: Настя — в свой барак, Инга — в кузницу, где, по ее словам, оставалась незаконченная работа. Прощаясь, девушка бросила:

— Если будет скучно, заходи. Здесь не с кем поговорить по-человечески.

Настя пообещала, что зайдет. И сдержала слово.

В следующий вечер она снова пришла к кузнице. И в следующий после этого. Постепенно их разговоры стали длиннее и откровеннее. Инга, поначалу сдержанная, начала раскрываться. Она рассказывала о своей семье, о деревне, сожженной во время пограничного конфликта, о том, как попала в «Берсерк» и как выживала в первые месяцы, когда каждый норовил проверить на прочность новенькую. Настя, в свою очередь, делилась придуманной историей Анастасии Вэл, стараясь не отступать от легенды, но добавляя в нее достаточно личных деталей, чтобы она звучала правдоподобно. Она рассказывала о лазарете при храме, где якобы работала, о больных, которым помогала, о пожаре, уничтожившем ее дом. И каждый раз, говоря об этом, она чувствовала укол совести. Инга была хорошим человеком. Искренним, теплым, доверчивым. Обманывать таких людей — самое мерзкое, что есть в ремесле шпиона. Но выбора не было.

Однажды, когда они сидели у остывшей печи, глядя на тлеющие угли, Инга вдруг спросила:

— Скажи, а ты… можешь слышать, о чем думают другие? Ну, как некоторые маги?

Настя вздрогнула. Вопрос застал ее врасплох. «Пелена» должна была скрывать ее дар от посторонних, но кто знает, насколько эффективен этот артефакт здесь, в крепости, где магия, казалось, искажалась и преломлялась. Может быть, Инга что-то почувствовала? Или просто спросила из любопытства?

— Слышать мысли? — переспросила Настя, выигрывая время. — Нет. Я только чувствую боль. Иногда — страх. Это как эхо, доносящееся издалека. Но я не читаю мысли. Это другое.

— Жаль, — вздохнула Инга. — А то было бы интересно узнать, что творится в головах у наших бойцов. Они такие странные в последнее время. Особенно те, кто вернулся из последнего похода.

Настя насторожилась. Вот оно. То, ради чего она здесь.

— Странные? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — В каком смысле?

Инга помедлила, глядя на угли. Затем заговорила тише, словно опасаясь, что их могут услышать:

— Они возвращаются и… не помнят, что делали. Или помнят, но не все. Некоторые говорят, что во время боя их охватывает такое бешенство, что они перестают быть собой. Ломают, крушат, убивают — и не могут остановиться. А потом, когда всё кончается, наступает пустота. Они лежат сутками, уставившись в потолок, и не разговаривают. Или кричат во сне.

Настя слушала, стараясь не выдать волнения. Инга рассказывала то, что она уже слышала краем уха в лазарете, но теперь эта информация обретала плоть и кровь. Боевая ярость, выходящая из-под контроля. Потеря памяти. Пустота. Это были симптомы. Симптомы чего-то очень дурного.

— И давно это началось? — спросила Настя.

— Месяцев пять, может, шесть назад, — ответила Инга. — С тех пор, как в мастерскую начали привозить те штуки.

— Какие штуки?

Инга подняла на нее глаза, и в их глубине Настя увидела страх. Настоящий, живой страх, который девушка пыталась скрыть, но не могла.

— Кристаллы, — прошептала она. — Странные. Черные, с красными прожилками. Их привозят откуда-то с севера. Я не знаю, что это такое, но они… они теплые на ощупь. И когда я вставляю их в рукояти мечей или в нагрудники, мне кажется, что они пульсируют. Как будто живые.

Настя почувствовала, как у нее похолодели руки. Кристаллы. Живые, пульсирующие кристаллы, вживляемые в оружие и доспехи. Это объясняло многое. Возможно, именно они были источником той силы, о которой говорил Игнис. Возможно, именно они сводили бойцов с ума, лишали их воли, превращали в пустые оболочки, похожие на часовых у ворот.

— И куда их привозят? — спросила Настя, стараясь сохранять спокойствие. — В твою мастерскую?

— Да, — кивнула Инга. — Каждую неделю приходит повозка. Ее сопровождают двое стражников, которых я не знаю. Они оставляют ящик с кристаллами у входа и уходят. А я должна их обрабатывать. Вплавлять в металл. Но я… — Она запнулась и сглотнула. — Мне страшно к ним прикасаться. Они словно вытягивают из меня силы.

Настя молчала. Инга смотрела на нее с надеждой, словно ждала, что она скажет что-то утешительное, что-то, что развеет ее страхи. Но что она могла сказать? Что эти кристаллы действительно опасны? Что они, скорее всего, являются орудием какого-то темного культа? Что сама она, Настя, шпионка, присланная сюда, чтобы уничтожить этот источник?

— Ты говорила об этом кому-нибудь еще? — спросила наконец Настя.

— Нет, — покачала головой Инга. — Боюсь. Здесь за такие разговоры могут наказать.

— Правильно боишься, — сказала Настя. — И никому больше не рассказывай. Мне можешь. Я никому не передам. Но будь осторожна.

Инга кивнула, и в ее глазах блеснули слезы. Настя положила руку на ее плечо — жест, который должен был казаться успокаивающим, но в котором скрывалось и другое. Через это прикосновение, через тепло ладони, она попыталась уловить хоть что-то из мыслей Инги. Сквозь «Пелену», сквозь ледяной барьер, отделявший ее от чужих сознаний, она ощутила лишь смутный отголосок: благодарность, облегчение, надежду. И еще — глубокую, усталую тоску по чему-то, чего в этой крепости не было и быть не могло.

— Мне пора, — тихо произнесла Настя, убирая руку. — Увидимся завтра.

Она встала и направилась к своему бараку, чувствуя, как сердце бьется быстрее обычного. Впервые за все время пребывания в «Врангре» она получила конкретную зацепку. Кристаллы. Они были ключом ко всему. И Инга, сама того не зная, помогла ей приблизиться к разгадке.

Но радость от этого открытия была горькой. Настя знала, что теперь, когда Инга доверилась ей, девушка стала уязвимой. И если кто-то узнает об их разговорах, первой пострадает именно она. Настя не могла допустить этого. Она должна была защитить Ингу, даже если для этого придется пожертвовать собственной безопасностью.

Войдя в барак, она легла на койку и долго смотрела в темноту. Перед глазами стояло лицо Инги — испуганное, доверчивое, такое живое среди холодного камня крепости. И Настя вдруг поняла, что эта девушка стала ей не просто источником информации. Она стала ей другом. Первым настоящим другом за долгое, очень долгое время.

Эта мысль испугала ее сильнее, чем все разговоры о кристаллах.

Теперь, лежа в темноте, она прокручивала в голове каждое слово, сказанное Ингой, и пыталась сложить из обрывков цельную картину. Кристаллы, привозимые с севера. Черные, с красными прожилками, теплые на ощупь, пульсирующие, как живые существа. Они вытягивали силы из того, кто к ним прикасался. Они вплавлялись в оружие и доспехи. И бойцы, использовавшие это оружие, теряли память, впадали в неконтролируемую ярость, а после — в полную апатию. Это не было похоже на обычную магию. Это было что-то иное. Что-то темное, древнее, возможно, запретное.

Настя вспомнила всё, что знала о магических артефактах из своих прежних исследований. В храмовых архивах, куда ей однажды удалось получить доступ, хранились трактаты о так называемых «камнях одержимости» — редких минералах, образующихся в местах, где пролилось слишком много крови. Согласно легендам, такие камни могли впитывать в себя эмоции, боль, страх, ярость, а затем отдавать их обратно, усиливая в человеке самые темные стороны его натуры. Но Настя всегда считала эти истории выдумкой, страшными сказками для послушников. Теперь же, услышав рассказ Инги, она уже не была так уверена.

Если кристаллы действительно обладают способностью накапливать и передавать боевую ярость, то их использование в оружии объясняло бы многое. Бойцы «Берсерка» становились сильнее, выносливее, безжалостнее. Они переставали чувствовать боль и страх. Но цена за эту силу была чудовищной. Постепенно кристаллы выжигали из них человечность, оставляя лишь пустую оболочку, управляемую чужой волей. И если так, то «Берсерк» был не просто отрядом наемников. Это была армия, превращаемая в марионеток. Но кем? И для какой цели?

Настя перевернулась на бок, подтянув колени к груди. Холодный оникс «Пелены» впивался в кожу, напоминая о том, что она здесь не для того, чтобы спасать мир. Она здесь для того, чтобы найти источник и доложить. Но каждое новое открытие делало это задание всё более опасным. Если Игнис или его люди узнают, что она интересуется кристаллами, ей не сносить головы. А если узнают, что она расспрашивала Ингу, то погибнут обе.

Она закрыла глаза и попыталась успокоить дыхание. Нужно было мыслить хладнокровно. Никаких эмоций. Никаких привязанностей. Инга — всего лишь источник информации. Но в глубине души Настя знала, что уже не сможет относиться к этой девушке как к средству достижения цели. Слишком много тепла было в ее голосе, слишком много искренности в ее взгляде. В этом мире, полном лжи и предательства, такие люди были редкостью. И терять их было непозволительной роскошью.

На следующее утро Настя проснулась с твердым намерением действовать осторожнее. Она не могла позволить себе больше таких откровенных разговоров с Ингой на виду у всей крепости. Если кто-то видел их вместе вчера вечером, это уже могло вызвать подозрения. Нужно было придумать более безопасный способ общения. Возможно, встречаться в лазарете, под предлогом лечения ожогов или порезов, которые у кузнеца всегда в изобилии. Или найти другое место, где их никто не увидит.

День в лазарете тянулся медленно, как густой сироп. Раненых было немного, и Настя занималась рутинной работой: перебирала запасы трав, готовила настои, стирала окровавленные бинты. Грета, к счастью, была занята в другом конце помещения и не обращала на нее внимания. Это давало Насте возможность спокойно обдумать план дальнейших действий.

Она понимала, что просто сидеть и ждать следующей поставки кристаллов нельзя. Нужно было действовать. Но как? Проникнуть в мастерскую Инги без разрешения? Это было слишком рискованно. Попытаться проследить за повозкой, доставляющей кристаллы? Еще опаснее. В крепости было полно стражников, и любое подозрительное поведение могло стоить ей жизни.

Оставался один путь — через Ингу. Нужно было завоевать ее полное доверие, стать для нее не просто случайной знакомой, а настоящей подругой. Чтобы она сама показала Насте кристаллы, сама рассказала, как они действуют, сама, возможно, даже помогла бы уничтожить их. Но для этого требовалось время. Много времени. И терпение, которого у Насти, к сожалению, было не так много.

К вечеру она снова вышла во двор. На этот раз она не стала сразу идти к кузнице, а сначала прогулялась по периметру крепости, делая вид, что просто дышит свежим воздухом. Она внимательно смотрела по сторонам, запоминая расположение строений, количество стражников на стенах, график смены караула. Всё это могло пригодиться позже, когда придет время действовать.

Когда она наконец подошла к кузнице, Инга уже ждала ее. Девушка сидела на скамье, вытянув ноги, и смотрела на догорающие угли в печи. Ее лицо было усталым, но при появлении Насти на нем мелькнула легкая улыбка.

— Привет, — сказала она. — Я уж думала, ты не придешь.

— Пришлось задержаться в лазарете, — ответила Настя, садясь рядом. — Много работы.

— Понимаю, — кивнула Инга. — У нас у всех много работы. Иногда мне кажется, что эта крепость пожирает нас по кусочку. Сначала силы, потом волю, а потом и душу.

Настя промолчала. В словах Инги было слишком много правды, чтобы возражать.

— Ты знаешь, — продолжила Инга после паузы, — я часто вспоминаю свой дом. Точнее, то, что от него осталось. Деревня, где я выросла, была маленькой и бедной, но там было… спокойно. Утром пели птицы, днем пахло свежим хлебом, вечером отец стучал молотом в кузнице. А теперь всё это лишь воспоминания. И с каждым днем они бледнеют, как старые рисунки.

— Воспоминания — это то, что нас держит, — сказала Настя. — Даже если они бледнеют, они всё равно с нами. Пока мы помним, мы живы.

Инга повернулась к ней и внимательно посмотрела.

— Ты странная, Анастасия. Говоришь так, будто сама многое потеряла.

— Так и есть, — ответила Настя. — Я потеряла всё, что у меня было. Дом, семью, прошлое. У меня осталось только будущее. И я не знаю, каким оно будет.

— Будущее, — повторила Инга задумчиво. — Я уже давно перестала о нем думать. Какое может быть будущее в «Врангре»? Разве что смерть в бою или медленное угасание в этих каменных стенах.

— Не говори так, — мягко возразила Настя. — Пока мы дышим, у нас есть шанс. Возможно, не такой, какой мы себе представляли, но есть.

Инга горько усмехнулась.

— Шанс на что? На побег? Из этой крепости не бегут. Я слышала истории о тех, кто пытался. Их ловили в течение суток. И наказывали так, что лучше бы им было умереть.

— Я не о побеге, — сказала Настя. — Я о том, что даже здесь, в этих стенах, можно найти что-то хорошее. Друга, например. Или цель.

— Друга? — Инга подняла бровь. — Это ты о себе?

— Может быть, — улыбнулась Настя.

Инга помолчала, затем улыбнулась в ответ. Ее улыбка была усталой, но искренней.

— Знаешь, наверное, ты права. Друг здесь — это уже что-то. Не думала, что скажу это, но твое появление здесь — первое за долгое время, что не кажется мне дурным знаком.

Настя почувствовала, как что-то теплое разливается в груди. Это было опасно. Привязанность делала ее слабой. Но в то же время она не могла оттолкнуть это чувство. Оно напоминало ей о том, что она всё еще человек, а не просто шпионка, выполняющая задание.

— А что насчет кристаллов? — спросила Настя, стараясь говорить как можно более небрежно. — Ты уже получила новую партию?

Инга покачала головой.

— Нет. Повозка приходит раз в неделю. Следующая ожидается через два дня. Я уже боюсь этого момента. Не знаю, смогу ли снова прикасаться к этим штукам.

— А что будет, если ты откажешься? — спросила Настя.

— Даже думать об этом не хочу, — ответила Инга. — Здесь не спрашивают, хочешь ты или нет. Ты делаешь то, что приказано. Иначе…

Она провела ребром ладони по горлу. Жест был красноречивее любых слов.

— Понимаю, — кивнула Настя. — Но, может быть, есть способ облегчить твою работу? Например, использовать какую-то защиту. Перчатки, амулеты, что-нибудь, что ослабит воздействие кристаллов.

Инга задумалась.

— Я пробовала работать в плотных рукавицах. Не помогает. Холод, который от них исходит, проникает сквозь кожу, как будто они и не одеты вовсе. А амулетов у меня нет. Здесь вообще мало кто носит амулеты. Может, это из-за того, что магия в крепости какая-то… неправильная. Искаженная.

— Искаженная? — переспросила Настя.

— Да. Ты разве не заметила? Здесь магия работает не так, как снаружи. Она как будто приглушается, ломается, меняет направление. Я не маг, но даже я чувствую эту странность. Будто само место пропитано чем-то темным.

Настя задумалась. Действительно, с тех пор как она попала в крепость, ее дар вел себя необычно. Даже под «Пеленой» она ощущала какие-то слабые колебания, как будто пытающиеся пробиться сквозь блок. Это было тревожным знаком. Возможно, источником искажения были те самые кристаллы. Или нечто более глубокое, скрытое в недрах крепости.

— Я заметила, — медленно произнесла Настя. — Но не придавала этому значения. Думала, это из-за усталости.

— Нет, — покачала головой Инга. — Это не усталость. Это место. Оно… давит. Особенно по ночам. Иногда я просыпаюсь от того, что стены будто шепчут. Не слова, а что-то вроде гула, низкого и вибрирующего. Ты не слышала?

— Нет, — ответила Настя. — Может, потому что сплю в другом бараке. Или потому что слишком выматываюсь за день.

— Возможно, — сказала Инга. — Но я бы не советовала тебе бродить по крепости ночью. Здесь это небезопасно. Даже для своих.

Настя кивнула. Этот разговор дал ей много пищи для размышлений. Искажение магии, шепчущие стены, кристаллы, привозимые с севера. Всё это складывалось в зловещую картину. «Берсерк» был не просто отрядом. Это было нечто вроде культового сообщества, где темные силы использовались для создания идеальных бойцов. И Настя была внутри этого змеиного гнезда, пытаясь найти его сердце.

Они просидели у кузницы до наступления темноты. Когда Настя наконец поднялась, чтобы уйти, Инга схватила ее за руку.

— Анастасия, — сказала она тихо, — будь осторожна. Ты хороший человек. Таких здесь быстро ломают. Не дай им сломать тебя.

— Не дам, — пообещала Настя. — И ты тоже держись.

Она сжала руку Инги в ответ, чувствуя через тонкую ткань перчатки тепло ее ладони. В этот момент ей захотелось рассказать всё. Кто она на самом деле, зачем пришла, что ищет. Но она сдержалась. Нет. Пока еще рано. Сначала нужно было убедиться, что Инга не пострадает из-за этой информации. Потому что знание в этом месте было тяжелее любого оружия. И носило в себе смертельную опасность.

Возвращаясь в барак, Настя снова ощутила на себе чей-то взгляд. Она обернулась, но никого не увидела. Только темнота, сгустившаяся между строениями, да далекий свет факелов на стенах. Может, показалось. А может, и нет. Нервы были натянуты до предела, и каждая тень казалась врагом.

В бараке, как обычно, было тихо. Соседки по койкам уже спали или делали вид, что спят. Настя легла, не раздеваясь, и накрылась одеялом. Сон не шел. Слишком много мыслей роилось в голове. Нужно было выработать план. Найти способ проникнуть в мастерскую и осмотреть кристаллы. Узнать, куда они отправляются после обработки. Понять, кто стоит за их поставками. И главное — выяснить, как их можно уничтожить.

Она знала, что на выполнение задания у нее есть не так много времени. Игнис не будет ждать вечно. Академия требовала результатов. И если их не будет, Настю могли отозвать. Или, что хуже, просто забыть о ней. Оставить умирать в этой каменной ловушке.

С этой мыслью она наконец провалилась в тревожный, поверхностный сон, полный образов черных кристаллов, пульсирующих в такт биению ее сердца. Ей снилось, что она прикасается к ним, и они оживают, обвивая ее запястья, как змеи. Она пыталась вырваться, но не могла. Кристаллы впивались в кожу, вытягивая из нее не только силы, но и воспоминания. Она видела, как бледнеет лицо Инги, как гаснет свет в ее глазах. И где-то в глубине крепости звучал низкий, вибрирующий гул. Словно само здание смеялось над ней.

Глава 5. Красота — это оружие

Слухи о возвращении элитного отряда поползли по крепости задолго до того, как его бойцы появились у ворот. Они распространялись подобно невидимому туману, просачиваясь сквозь каменные стены, проникая в каждую щель, в каждый темный угол, заставляя даже самых равнодушных обитателей «Врангра» настораживаться и прислушиваться. В таких местах, как это, новости не нуждались в громких объявлениях или официальных донесениях — они жили собственной жизнью, передаваясь из уст в уста шепотом, сквозь многозначительные паузы и недомолвки, сквозь случайно оброненные слова, обрывки фраз и выразительные взгляды, которые говорили больше, чем любые длинные речи.

Настя уловила эти слухи, как охотник улавливает первые, едва различимые признаки приближающейся бури. Это было особое чутье, выработанное годами жизни среди опасностей, когда каждый нерв натянут, как струна, а каждое изменение в окружающей среде — будь то едва заметное волнение в воздухе, какое бывает перед грозой, когда сама природа замирает в тревожном ожидании, или приглушенные разговоры, которые обрывались при ее приближении, словно кто-то невидимый обрезал нити чужих голосов, или быстрые, косые взгляды, которыми обменивались стражники, стараясь не встречаться глазами с посторонними, — все это складывалось в единую картину надвигающегося события, значимость которого она пока не могла осознать в полной мере, но остро ощущала каждой клеточкой своего существа.

В лазарете в тот день было необычно тихо. Такая тишина бывает в доме, где лежит тяжелобольной, когда даже дыхание кажется слишком громким, а любое неосторожное движение способно нарушить хрупкое равновесие между жизнью и смертью. Эта тишина была плотной, осязаемой, как ватное одеяло, накинутое на все помещение. Даже Грета, всегда находившая повод для ворчания — то по поводу нерадивых учеников, то из-за нехватки бинтов, то просто от дурного расположения духа, которое, казалось, было ее постоянным спутником, — молчала, погруженная в свои мысли, словно решала какую-то сложную внутреннюю задачу, от решения которой зависело нечто большее, чем она могла себе позволить произнести вслух. Она лишь изредка бросала на Настю короткие, оценивающие взгляды, значения которых та не могла понять, как ни старалась. В этих взглядах было что-то такое, от чего у Насти по спине пробегал неприятный холодок — не страх, но предощущение опасности, смутное и необъяснимое, как предчувствие землетрясения, которое ощущают животные за несколько часов до того, как земля начнет дрожать.

— Сегодня вернутся наши, — наконец произнесла старшая лечебница, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо за окном в багровые и золотые тона, словно сама природа предупреждала о грядущих событиях. Грета стояла у окна, глядя во двор, и в ее голосе слышалось напряжение, которое она тщетно пыталась скрыть за напускным равнодушием. — Элитный отряд. Те, кто ходит в самые опасные вылазки. Те, кто возвращается оттуда, откуда не возвращается никто. Ты их еще не видела. И, поверь мне, тебе повезло, что до сих пор не довелось. Хотя, возможно, твое везение сегодня закончится. В этой крепости ничто не длится вечно, особенно удача.

— И что в них особенного? — спросила Настя, не отрываясь от работы, хотя внутри у нее все сжалось в тугой узел от предчувствия чего-то важного и неотвратимого. Она как раз заканчивала перевязку плеча молодого бойца, получившего ожог во время тренировки, — нелепая случайность, едва не стоившая ему руки. Руки ее двигались привычно и уверенно, выполняя давно заученные действия, не требующие участия сознания. Но мысли были далеко, они метались между тревогой и любопытством, между осторожностью и тем особым азартом, который испытывает игрок, делающий первую ставку в неизвестной игре, когда еще не знаешь правил, но уже чувствуешь, что проигрыш будет стоить слишком дорого.

— Особенного? — Грета хмыкнула, и в этом звуке было что-то среднее между восхищением и страхом, между гордостью за тех, кто защищает крепость, и ужасом перед тем, во что они превращаются. — Они — лучшие. Самые сильные, самые свирепые. Те, кто способен выжить там, где обычный человек погиб бы в первые минуты. Они не такие, как мы с тобой, девочка. Они прошли через такое, что нам и в кошмарах не приснится. Их тела покрыты шрамами, а души... о душах лучше вообще не говорить. Они смотрят на смерть каждый день, и смерть смотрит на них. Иногда мне кажется, что они уже наполовину мертвы. Или наполовину бессмертны — с какой стороны посмотреть. Но одно я знаю точно: если бы не они, «Врангр» давно бы пал. А во главе их — Рэндалл, правая рука главы гильдии. Говорят, он один стоит десятка обычных бойцов. А может, и больше. Никто точно не знает, потому что никто не осмеливался проверить. Да и кому придет в голову проверять человека, который способен убить, не моргнув глазом? И еще говорят, что после каждого похода он возвращается все более странным. С каждым разом в нем становится меньше человеческого. Будто сама Тьма оставляет на нем свой отпечаток, и этот отпечаток все глубже, все темнее, все необратимее.

— Странным? — переспросила Настя, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, хотя сердце ее забилось быстрее. Она чувствовала, что приближается к чему-то важному, к той невидимой границе, за которой начинается настоящая тайна этого места, та самая тайна, ради которой она была сюда послана.

— Сама увидишь, — ответила Грета и отошла от окна, словно разговор утомил ее, высосал последние силы. — Хотя, возможно, лучше бы тебе никогда этого не видеть. Некоторые знания, девочка, слишком тяжелы. Они как камень на шее — чем больше знаешь, тем глубже тонешь. Но, видимо, тебе придется пройти и через это. Такова судьба всех, кто попадает в «Врангр». Рано или поздно каждый здесь сталкивается с тем, что хотел бы никогда не знать.

Больше она ничего не сказала, но и этого было достаточно, чтобы воображение Насти начало рисовать самые мрачные картины, одну страшнее другой. Рэндалл. Правая рука главы гильдии. Человек, который, судя по всему, играл ключевую роль во всем, что происходило в «Врангре». Если ей удастся подобраться к нему, если удастся завоевать его доверие — или хотя бы видимость доверия, — это откроет перед ней двери, о которых она раньше не могла и мечтать. Доступ к информации, к секретам, к темным тайнам, ради которых она, собственно, и была сюда послана. Но если она ошибется, если Рэндалл окажется проницательнее, чем она рассчитывает, если он сможет заглянуть за ту маску, которую она так тщательно носила, — последствия будут катастрофическими. И не только для нее. Для всех, кто остался за стенами крепости, кто ждал ее возвращения, кто верил в успех ее миссии. Она не имела права на ошибку. И в то же время понимала, что в игре с такими, как Рэндалл, право на ошибку — это иллюзия, мираж, который рассеивается при первом же неверном шаге.