Kitobni o'qish: «Эльфийка и Дварф: Стрела и Топор»

Глава 1. Стрела и Топор

Запах в главном зале гильдии авантюристов «Валгалла» представлял собой настолько густую и многогранную субстанцию, что, войди сюда слепой, он без труда определил бы и время суток, и состав присутствующих, и меню вчерашнего ужина. Это был запах, вбитый в рассохшиеся дубовые доски пола десятилетиями сапожных гвоздей, пролитой крови и дешёвого эля. К нему примешивался горьковатый дым очага, металлический привкус оружейной смазки — едкой, с резким запахом медвежьего жира и толчёного графита, — и едва уловимый, но навязчивый аромат магических чернил, исходивший от доски объявлений. Чернила эти, изготовленные из сока каких-то болотных грибов, имели свойство въедаться в пергамент и в ноздри с одинаковой неумолимостью.

Доска объявлений, огромная, исцарапанная сотнями кинжалов, которыми особенно нетерпеливые авантюристы любили прикалывать подтверждения о выполнении заказов, висела на стене подобно алтарю некоего капризного божества. Сегодня, в этот сырой осенний полдень, когда за окнами моросил мелкий, противный дождь, превращавший улицы города в грязевые реки, именно вокруг доски кипела основная жизнь. Авантюристы всех мастей и калибров толпились возле неё, словно мотыльки у свечи, выискивая контракт пожирнее.

Лиара стояла, прислонившись спиной к колонне из неотёсанного дуба — одной из трёх, что поддерживали сводчатый потолок зала. Она выбрала это место не случайно: отсюда прекрасно просматривался и вход, и доска, и кухонная дверь, а толстая колонна надёжно прикрывала спину. Привычка, выработанная годами одиночных рейдов по кишащим нежитью пустошам. Она лениво, почти медитативно полировала наконечник стрелы кусочком промасленной замши. Движения её длинных, музыкальных пальцев были отточены до автоматизма. Каждый наконечник в её колчане был произведением искусства: трёхгранный, из воронёной стали, с микроскопическими зазубринами у основания, рассчитанными так, чтобы стрела не выходила из раны, а плоть вокруг неё рвалась при малейшем движении жертвы. Эльфийка знала это, потому что сама допиливала каждый наконечник в своей походной мастерской долгими бессонными ночами.

Солнечный луч, пробивавшийся сквозь высокое витражное окно — единственную роскошь этого места, изображавшую, по иронии судьбы, сцену поражения какого-то демона каким-то героем, — играл на её золотистых волосах, собранных в тугой, практичный хвост, перехваченный простым кожаным ремешком. Волосы цвета спелой пшеницы были единственной данью эльфийской эстетике, которую она себе позволяла. Никаких колец в ушах, никаких вышитых рун на плаще — только функциональность, граничащая с аскетизмом. Её миндалевидные глаза цвета расплавленного изумруда скользили по залу, подмечая каждую деталь: вот пьяный наёмник пролил эль на свои и без того грязные штаны, вот маг-недоучка нервно теребит амулет, явно поддельный, вот у кухонной двери две поломойки шепчутся о чём-то, прикрывая рты ладонями. Лиара выглядела до неприличия спокойной для существа, чей слух — обострённый, эльфийский, способный уловить биение сердца зайца за сотню шагов — только что различил звук, способный испортить даже самый благостный день.

Это была тяжелая, шаркающая поступь, сопровождаемая ритмичным стуком металла о камень. Стук этот имел особенность: металл ударялся не плашмя, а с лёгким скрежетом — значит, идущий не просто волочил что-то, а использовал топорище как трость, что говорило либо о крайней степени усталости, либо о запредельном понтовстве. Зная Торина Громовую Бороду, Лиара ставила на второе.

— С дороги, молокососы. Дамы — вперёд, — прогрохотал голос, напоминающий сход горной лавины, когда та перемалывает вековые сосны в щепки.

Торин вошёл в зал, заставив половину присутствующих инстинктивно пригнуться, а троих — рефлекторно схватиться за оружие. Он не шёл — он шествовал, как ледокол, раздвигая толпу авантюристов одной лишь аурой несгибаемого, чуть ли не тектонического упрямства. Каждый его шаг был маленьким землетрясением. Дварф был ниже Лиары почти на две головы — макушка его шлема доходила бы ей примерно до солнечного сплетения, — но в ширину превосходил её раза в три. Это была не полнота, нет. Это была та самая дварфийская монументальность, когда мышцы, кости и дух спрессованы в единый неразрушимый монолит. Его плечи были так широки, что он проходил в дверные проёмы только боком, и то не во все.

Кольчуга из воронёной стали, надетая поверх стёганого гамбезона, пропитанного потом сотен битв, звенела при каждом шаге. Каждое колечко этой кольчуги было выковано им самим в кузне отца ещё в те времена, когда Лиара, вероятно, только училась ходить (хотя с эльфами никогда нельзя быть уверенным в возрасте). Поверх кольчуги болтался видавший виды кожаный фартук с нашитыми стальными бляхами — трофей, снятый с какого-то неудачливого наёмного убийцы, который попытался пырнуть дварфа ножом в печень и был за это разорван голыми руками. В правой руке, служившей одновременно и опорой, и угрозой, Торин сжимал свой знаменитый топор «Весомый Аргумент». Это было чудовищное орудие с двойным лезвием, украшенным рунами Подгорного королевства, которые в темноте начинали светиться тусклым багровым светом. Любой гномий кузнец, взглянув на этот топор, счёл бы его неприличным избытком металла, а любой воин — смертельным оскорблением здравому смыслу. Топор весил столько, что обычный человек не смог бы даже поднять его, не говоря уже о том, чтобы сражаться. Но Торин вращал им с пугающей лёгкостью, будто это был не боевой топор, а детская погремушка.

Лиара скривилась так, словно разжевала лимон вместе с цедрой, а затем, для полноты ощущений, запила это уксусом. Она не отрывала взгляда от своего занятия, продолжая полировать наконечник, но кончики её длинных, чуть заострённых ушей, выглядывавших из-под волос, едва заметно покраснели. Для тех, кто знал эльфов, это был верный признак крайней степени раздражения, эквивалентный человеческому скрежету зубов или дварфийскому битью головой о стену. Лиара ненавидела Торина не какой-то там абстрактной ненавистью, возникающей между представителями разных рас. Нет, это была ненависть глубокая, личная, замешанная на принципиально разном подходе к ремеслу убийства. Если для Торина бой был кузнечным молотом, грубой силой, сминающей любое препятствие, то для Лиары он был скальпелем, требующим ювелирной точности и холодного расчёта. Она презирала его методы так же искренне, как он презирал её.

— Осторожнее, Торин, — пропела она, не поднимая глаз, голосом, в котором яд был разбавлен мёдом ровно настолько, чтобы оскорбление звучало как светская беседа. — Ты расплещешь своё пиво. Оно у тебя в жилах вместо крови, я знаю, это подтверждённый медицинский факт, но всё же не стоит пачкать пол. Поломойки только что вымыли.

Торин остановился. Не сразу — сперва он сделал ещё полшага, и этот полушаг был полон такого осознанного драматизма, что любой актёр бродячего театра удавился бы от зависти. Медленно, со скрипом начищенных доспехов, он повернул голову в её сторону. Его густые, кустистые брови, рыжие с проседью, напоминавшие двух мохнатых гусениц, сошлись на переносице, образовав единую багровую линию.

— Слышь, ушастая, — прогудел он. Голос его, низкий и рокочущий, пробирал до костей, как хорошая дрожь при лихорадке. — Я сегодня добрый. Я только что с утреннего моциона: раздавил двух шершней-переростков голыми руками. Без оружия. Просто взял и раздавил. Так что не выводи меня из состояния благостного равновесия. Оно очень хрупкое.

— Благостное равновесие? — Лиара наконец подняла глаза, и в них сверкнул опасный изумрудный огонёк. Она отложила замшу, и стрела в её пальцах застыла, нацеленная остриём точно в потолок. — Единственное равновесие, которое ты способен удержать, — это равновесие кружки пива на своей бороде. Да и то, судя по композиции пятен, украшающих твой фартук, не всегда успешно. Вот это пятно, например, — она изящно указала мизинцем, — от вчерашнего «Тёмного Гнома». А это, левее, — от позавчерашнего «Ячменного Шторма». У тебя на фартуке карта всех пивных города, и это, должна заметить, самая точная карта, которую ты когда-либо создавал.

По залу прокатился сдавленный смешок, похожий на шипение масла на сковороде. Авантюристы, почуявшие запах скандала — а этот запах был им знаком не хуже запаха денег, — начали стягиваться к доске объявлений, забыв о собственных делах. Кто-то отставил кружку, кто-то прервал игру в кости, даже маг-недоучка перестал терзать свой фальшивый амулет. Дуэль взглядов между эльфийкой и дварфом была так же стара, как сама «Валгалла», и столь же привычна, как скрип половиц. Они были двумя лучшими бойцами в гильдии, двумя полюсами, которые никогда не могли сойтись, и каждое их столкновение было маленьким стихийным бедствием, за которым наблюдали с восторгом и ужасом, как за извержением вулкана.

К счастью — или к несчастью, в зависимости от того, на чьей вы стороне, — в этот момент двери кабинета распахнулись с такой силой, что ударились о стены и жалобно застонали петлями. На пороге появилась Гризельда, администратор гильдии. Это была женщина неопределённого возраста, чьё лицо напоминало печёное яблоко — такое же сморщенное, румяное и присыпанное чем-то, подозрительно похожим на муку, — а характер был подобен закалённой дамасской стали: твёрдый, несгибаемый и способный при определённых обстоятельствах разрубить пополам любого зарвавшегося героя. Ходили слухи, что в молодости она сама была авантюристкой, и не из последних, но какая-то тёмная история с неудачным заклинанием телепортации оставила её с лёгкой хромотой и полным отсутствием веры в человечество. В руках она держала свиток, перевязанный красной лентой — знак срочного контракта, тех самых, от которых нельзя отказаться без потери репутации, а значит, и будущих заработков.

— А, вы уже здесь! — воскликнула она голосом, напоминающим карканье старой вороны, обнаружившей особенно жирного червяка. Она буравила Лиару и Торина взглядом, не предвещавшим ничего хорошего. Взгляд этот был остр, как бритва, и опытен, как сотня прожитых лет. — Прекрасно. Даже разнимать не придётся. За мной, оба. Живо. У меня нет времени на ваши препирательства, у меня отчётность за квартал горит.

— Мы не в паре, — одновременно выпалили эльфийка и дварф, и, осознав синхронность, тут же наградили друг друга испепеляющими взглядами, полными такого концентрированного отвращения, что, будь у взглядов физическая сила, между ними вспыхнул бы воздух.

— Сегодня — в паре, — отрезала Гризельда тоном, исключающим возражения. Тон этот был отточен десятилетиями работы с буйными, пьяными и просто невыносимыми авантюристами. — Или можете катиться в Гильдию Нищих, там как раз набирают добровольцев для чистки выгребных ям у виконта. Слышала, запах там адовый, но платят медяками, и кормёжка за свой счёт. Выбирайте: гоблины или дерьмо. Что вам больше по вкусу? У вас есть три секунды. Раз. Два.

Ответом ей было мрачное, но всё же согласное молчание.

В комнате для брифингов пахло пылью и старыми картами. Этот запах — сухой, щекочущий ноздри — напоминал Лиаре библиотеку её наставника, ныне покойного магистра Теренция, который учил её, что знание — такое же оружие, как лук. Торину же этот запах не напоминал ничего, кроме скуки. Он ненавидел брифинги, считая их пустой тратой времени, которое можно было бы потратить на более полезные вещи: например, на заточку топора или на пиво. Гризельда тем временем расстелила на столе пожелтевший пергамент, углы которого загибались и крошились от старости. Карта Вересковой пустоши была испещрена пометками, сделанными разными почерками и разными чернилами — свидетельство того, сколько авантюристов до них пытали счастья в этих гиблых местах.

Гризельда ткнула в карту пальцем с обломанным ногтем. Палец этот, узловатый и скрюченный артритом, указывал на восточный сектор пустоши, где зелёные отметки леса сменялись серыми кляксами скальных выходов.

— Вересковая пустошь, восточный сектор, — произнесла она сухо, тоном лектора, зачитывающего скучную, но важную информацию. — Фермеры жалуются. Уже третью неделю гоблины повадились воровать скот. Овцы, козы, даже одна корова — всё уходит в их проклятое логово. Но скот — это полбеды. Скотина — дело наживное. Вчера, — Гризельда сделала драматическую паузу, и даже Торин, вопреки своему обыкновению, прислушался, — они напали на обоз с железной рудой. Три телеги. Охрана — четверо наёмников из гильдии «Вольный Клинок», не самых худших. Убиты все. Руду унесли. Всю, до последнего самородка.

Торин оживился. Железная руда для дварфа была тем же, чем золото для дракона, а хороший эль для человека. Это было не просто богатство, это была кровь ремесла, основа всего сущего в подгорном мире. Без руды не выковать доспех, не выточить топор, не построить кузню. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, цвета тёмного янтаря, алчно блеснули из-под нависших бровей.

— Руда? — переспросил он, и в голосе его прозвучали одновременно жадность и недоверие. — Откуда у гоблинов мозги на руду? Им бы блестящие побрякушки, стеклянные бусы да дешёвые побрякушки с лотков. Чтобы гоблин заинтересовался железной рудой — это против их природы. Тут что-то не так.

— Вот именно, — перебила Гризельда, и в её голосе послышалось нечто похожее на уважение к дварфийской догадливости. — Агентурные данные. У нас есть доноситель в трактире «Три Свиньи», что у восточных ворот. Знаете такой? Дыра дырой, но гоблины-полукровки туда иногда захаживают, когда напиваются до состояния, близкого к откровенности. Так вот, доноситель сообщает: у них новый вожак. Не простой гоблин. Какой-то полукровка. Сведения разнятся: одни говорят — орк, другие — огр-полудурок. Тупой, как пробка, но сильный, как бык. Надел на себя кирасу, снятую с убитого рыцаря. Настоящая рыцарская кираса, кованая, судя по описанию — ещё и гномьей работы. Надел и возомнил себя непобедимым. Остальные гоблины, поголовно тупые и впечатлительные, смотрят на него как на бога. Дисциплина у них, говорят, повысилась. Даже что-то вроде тактики появилось, насколько у гоблинов вообще может быть тактика.

Она сделала паузу, чтобы дать им осмыслить услышанное, и закончила:

— Задача простая, как топор Торина. Нужно вырезать логово подчистую. Всех, кто там есть. И принести голову вожака в качестве доказательства. Плата — пятьдесят золотых. По двадцать пять на каждого, если доживёте оба.

— Пятьдесят? — хмыкнул Торин, почёсывая бороду, в которой, кажется, запутались крошки от завтрака. — Маловато за целую банду, да ещё с вожаком-полукровкой.

— Пятьдесят, — повторила Гризельда, и тон её не допускал торга, — и право собственности на ту самую кирасу. Это дополнительный пункт контракта. Оцените сами: говорят, работа гномья, кованая, с серебряной насечкой. На рынке за такую можно выручить ещё монет тридцать-сорок, если найти правильного скупщика. А если Торин захочет оставить её себе — ну, дело хозяйское.

Глаза дварфа алчно блеснули с новой силой. Тридцать-сорок золотых? Да одна только серебряная насечка, если она настоящая, стоила половины этой суммы у перекупщиков в Нижнем городе. А если кираса действительно гномьей работы — а Торин интуитивно чувствовал, что Гризельда не стала бы врать в таких вопросах, — то её ценность измерялась не только в деньгах, но и в престиже. Вернуть подгорному народу артефакт, утраченный на поверхности, — это вам не просто контракт, это деяние, достойное саги. Он погладил свою бороду — жест, выдававший глубокую задумчивость, — и медленно, с достоинством кивнул.

— По рукам.

Лиара, всё это время молча изучавшая карту с таким видом, будто читала открытую книгу, доступную только ей одной, вдруг выпрямилась. В её глазах мелькнуло что-то, чего Торин не заметил, но что Гризельда, старая ворона, прекрасно уловила: расчёт. Чистый, холодный, математический расчёт следопыта, привыкшего оценивать местность и вероятности. Тонкий палец эльфийки, унизанный кольцами из простого серебра — каждое из которых на самом деле было магическим маркером для отслеживания дичи, — скользнул по отметке, обозначавшей пещеру, где засели твари.

— Логово находится в скальной расщелине, — произнесла она задумчиво, словно размышляя вслух. — Вот здесь, видите? Картограф обозначил это как «Пасть Проклятых». Пафосно, но точно. Вход узкий, как бутылочное горлышко. Скалы сходятся, оставляя проход шириной едва ли в два локтя. Идеальная позиция для обороны и кошмар для нападающих. Глупо лезть туда напролом, как ты, Торин, обычно делаешь, размахивая своей железякой. Одна точная стрела в глаз вожаку, пущенная с расстояния, с которого он даже не поймёт, что атакован, решит проблему до того, как начнётся основная резня. Мелочь без вожака — это просто стадо. Разбегутся сами, как тараканы на свету.

— Стрела? — Торин фыркнул так, что усы у него встали дыбом, и с них посыпались крошки. — Ты вообще слушала старуху Гризельду, или твои эльфийские уши настроены только на звук собственного голоса? Кираса. Гномья. Кованая. Ты хоть понимаешь, что это значит?

— И что? — Лиара лениво пожала плечами, хотя глаза её опасно сузились, став похожими на две изумрудные льдинки. — Броня прикрывает тело, а не глазницы. Это, кажется, очевидно даже для существа с твоим уровнем образования.

Торин расхохотался — грубо, раскатисто, хлопнув своей огромной ладонью по столешнице так, что тяжелая чернильница подпрыгнула на два пальца и, приземлившись, жалобно звякнула.

— Девчонка! — прорычал он сквозь смех, и в этом смехе не было ни капли веселья, только чистая, концентрированная издёвка. — Ты хоть раз в своей длиннющей эльфийской жизни видела рыцарский шлем вблизи? Не на картинке, не в книжке, а в бою? Забрало! На рыцарском шлеме есть забрало, поняла? Идиотская решётка из стали, кованной подгорными мастерами! Даже если ты умудришься попасть в прорезь для глаз — а она шириной с твой мизинец, — стрела просто соскользнёт по металлу или застрянет в решётке! Ты туда своей зубочисткой не попадёшь, даже если упрёшься своим эльфийским носом прямо в лоб этому огрине! А он, заметь, не будет стоять смирно, как мишень на тренировочном полигоне! Он будет двигаться, махать своей дубиной, орать и убивать!

— Забрало не носят постоянно, — холодно парировала Лиара, отложив замшу и принявшись медленно, почти угрожающе покручивать стрелу в пальцах, так что наконечник хищно блеснул в тусклом свете масляных ламп. — Это во-первых. Ты, может быть, не знаешь, потому что всю жизнь провёл под землёй, но на поверхности бывает жарко, пыльно и неудобно. Вожак — тупой полукровка, помнишь? Он носит кирасу для понта, а не для реальной защиты. Он наверняка открывает забрало или вовсе снимает шлем, когда не в бою. А во-вторых, — она сделала паузу, наслаждаясь эффектом, — даже если он в полном облачении, существуют сочленения доспеха. Ты вообще знаешь, что это такое? Есть горжет — стык между шлемом и кирасой. Есть подмышечная впадина, которая почти никогда не прикрыта сталью, только кольчужной сеткой. Есть задняя поверхность колена. Есть пах. Точности моего выстрела хватит, чтобы прошить его насквозь в любом из этих уязвимых мест, пока ты будешь пыхтеть и топать, пытаясь добежать до него со своим переростком мясницкого тесака, спотыкаясь о гоблинские трупы и увязая в их собственных кишках.

В комнате повисла тишина — та особенная, звенящая тишина, которая возникает перед ударом молнии. Авантюристы, столпившиеся у дверей и окон, затаили дыхание. Кто-то нервно сглотнул. Маг-недоучка, стоявший в первом ряду, начал мелко креститься, хотя никаким богам не поклонялся.

— «Мясницкого тесака»?! — взревел Торин, багровея так стремительно, что, казалось, пар сейчас пойдёт у него из ушей. Его лицо, и без того красное от природы и пива, приобрело оттенок свёклы, которую долго варили в кипятке. — Ты, остроухая ветка, ты сейчас назвала мой «Весомый Аргумент» — топор, который передавался в моём роду семь поколений, который выковал мой прадед Борун Стальной Локоть в горне под Караг-Друм, топор, разрубивший больше черепов, чем ты выпила глотков своего травяного чая, — мясницким тесаком?!

Он вскочил, и стул под ним жалобно скрипнул, чудом не развалившись. Его дыхание было тяжёлым и шумным, как кузнечные меха. Казалось, он сейчас бросится на эльфийку и разорвёт её голыми руками. Но он сдержался — сдержался каким-то невероятным усилием воли, от которого жилы на его шее вздулись, как корабельные канаты.

— Да этой кирасе, будь она хоть трижды гномьей, кованной самим Морадином в небесной кузне, конец! — прорычал он, брызжа слюной. — Я пробью её одним ударом! Вот сюда! — Он с размаху вонзил свой толстый, похожий на сардельку палец в карту, продырявив пергамент в районе пещеры. — В центр грудины! Потому что сила, глупая ты дева дриад, сила решает всё, когда речь идёт о хорошей стали! Твой лук — это палка с верёвкой против кузнечного молота! Это детская игрушка против настоящего оружия! Когда ты выпускаешь свою стрелу, она летит и надеется на удачу! А когда я бью топором — это не удар, это приговор, который не подлежит обжалованию!

К этому моменту весь зал уже буквально прильнул к дверному проёму и окнам, выходившим в комнату для брифингов. Люди, эльфы, дварфы, полурослики — все, кто был в «Валгалле» в этот час, побросали свои дела. Игра в кости остановилась на полуслове, кружки с пивом застыли на полпути ко рту, даже кухонные работники высунули носы, чтобы посмотреть, что происходит. Спор Торина и Лиары был лучшим развлечением за последние две недели, с тех пор как пьяный маг-недоучка по ошибке превратил кошку гильдмастера в василиска, и кошка эта, прежде чем её расколдовали, успела превратить в камень три стула, одну дверь и заместителя по снабжению.

— Палка с верёвкой, — ледяным тоном, в котором звенели осколки стекла, ответила Лиара, — пробивает твой шлем насквозь с пятидесяти шагов. Я проверяла. На тренировочном полигоне, когда тебя там не было, потому что ты обычно спишь до полудня, отсыпаясь после попойки. И если хочешь знать, Торин Громовая Борода, ты даже не добежишь до этого вожака. Ты увязнешь в гоблинской мелочи. Их там, судя по количеству украденного скота, не меньше трёх дюжин. Три дюжины гоблинов — это три дюжины копий, стрел, камней, бочек с нечистотами, которые они на тебя выльют. Тебя закидают дерьмом и камнями, ты споткнёшься, упадёшь, и они просто задавят тебя массой, как муравьи задавливают жука. Ты сдохнешь от истощения, пытаясь вытащить свой драгоценный топор из чьего-нибудь грязного черепа, а я буду стоять в ста шагах, на возвышении, и спокойно отстреливать их одного за другим, как в тире.

— Я сдохну? — Торин подался вперёд, и теперь они стояли друг напротив друга, как две грозовые тучи перед столкновением. Высокая, гибкая фигура эльфа и приземистая, несокрушимая глыба дварфа разделяли какие-то жалкие дюймы. Эльфийке пришлось слегка наклониться, дварфу — задрать голову, но ни один не уступал другому в интенсивности взгляда. — Да пока ты будешь сидеть в кустах, прикидывая направление ветра, влажность воздуха и фазу луны, высматривая свой «идеальный момент», я зайду в эту пещеру, как нож в масло. Я зачищу её всю, от входа до самого дальнего тупика. Я убью вожака, я перебью всю его свору, и я ещё успею выпить всё пиво, которое эти уроды награбили у фермеров. Твоя точность — ничто против моей прочности! Это не просто слова, это закон природы! Камень ломает ножницы, вода точит камень, а прочность, настоящая дварфийская прочность, перемалывает любую точность в труху!

— Твоя прочность — это просто отсутствие мозгов! — выкрикнула Лиара, окончательно теряя остатки своего легендарного эльфийского хладнокровия. Её голос сорвался на крик, и в этом крике было больше эмоций, чем она позволяла себе за последние сто лет. — Тебе просто нечем осознавать опасность! У тебя в голове не мозг, а кусок гранита, который ты называешь памятью предков! Ты не думаешь, ты прёшь, и то, что ты до сих пор жив — это не твоя заслуга, это статистическая погрешность!

— Ах так?! — взревел Торин, и в этом рёве, казалось, смешались голоса всех его предков, всех берсерков его рода, когда-либо бросавшихся в бой с голой грудью и пеной у рта. — Давай проверим! Прямо сейчас!

Дальнейшее произошло в течение нескольких секунд, но для зрителей, затаивших дыхание, время словно растянулось, как патока. Торин резко развернулся, схватил со стола пустую пивную кружку, оставленную кем-то из старших офицеров гильдии — кружка была тяжёлой, глиняной, с выгравированным на боку гербом «Валгаллы» в виде скрещённых меча и посоха, — и, не целясь, просто вложив в бросок всю свою ярость, швырнул её в стену за спиной эльфийки. Кружка врезалась в камень на высоте эльфийской головы и разлетелась вдребезги, осыпав Лиару градом глиняных осколков. Это был не удар, это было объявление войны.

Лиара отреагировала мгновенно — с той рефлекторной, нечеловеческой скоростью, которую дают десятилетия оттачивания боевых навыков. Даже не оборачиваясь, не проверяя, попала ли кружка в неё (она знала, что не попала, она чувствовала траекторию по движению воздуха), она выхватила из колчана стрелу — не боевую, с широким наконечником, а учебную, с тупым концом, но достаточно тяжёлую, чтобы причинить боль, — и, используя свой лук как импровизированную дубинку, одним резким, хлёстким движением отправила в полёт тяжелую чернильницу со стола. Чернильница, кувыркаясь в воздухе и разбрызгивая чёрную жижу, описала короткую дугу и с тошнотворным хрустом врезалась Торину точно в лоб. Звук был такой, будто молоток ударил по камню. Чёрная жижа залила ему лицо, затекла в глаза, в нос, в рот, пропитала его рыжую с проседью бороду, превратив её в грязное, липкое месиво.

Зал взревел. Это был даже не крик, это был коллективный выдох десятков глоток, наполненный восторгом, ужасом, азартом и предвкушением насилия. Люди начали толкаться, чтобы занять лучшие места, кто-то опрокинул скамью, кто-то выхватил кошелёк и начал отсчитывать монеты.

— Деру-у-утся! — заорал кто-то фальцетом, перекрывая общий шум.

Торин, ослеплённый чернилами, взревел от боли и ярости и взмахнул топором. Лезвие «Весомого Аргумента» со свистом рассекло воздух в том месте, где мгновением раньше находилась голова эльфийки. Но Лиара уже скользнула в сторону, легкая, как тень, как осенний лист, подхваченный ветром, оставив после себя лишь лёгкий запах оружейной смазки и хвои. Тяжелое лезвие, не встретив сопротивления, по инерции продолжило движение и с чудовищным, смачным треском врубилось в дубовый стол для брифингов, развалив его пополам, словно тот был не мебелью, а картонным муляжом. Карта, свиток, перья, промокашка — всё разлетелось в клочья, закружившись в воздухе снежной бурей.

— Моя ставка на эльфийку! Десять золотых! — завопил молодой маг-недоучка, размахивая своим тощим кошельком, в котором, вероятно, не было и половины заявленной суммы.

— Полная ерунда! — возразил ему старый наёмник со шрамом через всё лицо — шрамом, делавшим его похожим на плохо сшитую куклу. — Дварф её раздавит, как клопа! У эльфийки против него нет ни единого шанса! Двадцать золотых на дварфа!

— Двадцать пять на то, что они убьют друг друга до того, как доберутся до гоблинов! — выкрикнул кто-то из толпы, и это предложение вызвало волну одобрительного гогота.

Импровизированный тотализатор вспыхнул мгновенно, как сухой порох от искры. Авантюристы — народ азартный, и драка двух лучших бойцов гильдии была событием, на котором грех не заработать, а возможность потерять деньги только добавляла остроты ощущений. Ставки принимались прямо на месте: кто-то записывал их на обрывках пергамента, кто-то просто кричал суммы и имена, полагаясь на честность окружающих (наивная, но трогательная вера). Гризельда, поняв, что остановить это светопреставление не выйдет никакими силами, и оценив масштаб разрушений, которые уже начали накапливаться, махнула рукой с видом человека, смирившегося с неизбежным. Она достала откуда-то из недр своего бюро толстую амбарную книгу в потрёпанном кожаном переплёте, раскрыла её на чистой странице и принялась записывать ставки, попутно профессионально уклоняясь от летящих щепок, осколков и случайных плевков.

— Лиара, детка, задай ему! Пять золотых на эльфийку, записываю! — крикнула она, демонстрируя полное отсутствие административного нейтралитета.

Лиара тем временем выскочила из комнаты в общий зал, перекатившись через спину с грацией цирковой акробатки. Она знала: в замкнутом пространстве кабинета у неё нет преимущества. Там Торин мог просто зажать её в углу и раздавить. Ей нужен был простор, где она могла использовать свою мобильность. Торин, всё ещё ничего не видящий из-за чернил, но слышащий и чувствующий свою жертву каким-то звериным чутьём, с рёвом раненого носорога выломал дверной косяк плечом — просто снёс его к чертям собачьим, даже не заметив, — и ринулся за ней. У него на лбу уже вздувалась здоровенная шишка, а лицо, перемазанное чернилами, с бешеными глазами и оскаленными зубами, придавало ему вид настоящего берсерка из древних подгорных саг, тех самых, что пели барды в залах Предков.

— Стой и дерись, трусливая ветка! — прорычал он, перехватывая топор двумя руками и вращая им над головой с лёгкостью и скоростью, которая пугала до чёртиков.

— Тактика, горный тролль! — крикнула Лиара в ответ, запрыгивая на стол, за которым мирно выпивали трое гномов-рудокопов из клана Синей Горы. — Это называется тактика! Слово такое, в словаре между «тараканом» и «тарелкой»! Хотя тебе это слово, конечно, незнакомо!

Она побежала по столам, легко перепрыгивая с одного на другой, опрокидывая ногами кружки, тарелки с остатками еды и подсвечники. Её движения были настолько плавными и быстрыми, что глаз едва успевал за ними. Торин же, не утруждая себя акробатикой, которой его тело было просто не приспособлено, нырнул под столешницу, упёрся плечом в неё — плечом, которое выдерживало удар кузнечного молота, — и, с хриплым выдохом, просто поднял тяжеленный дубовый стол, за которым сидели гномы, вместе с этими самыми гномами, их закусками, элем и игральными костями. Раздался чудовищный, душераздирающий грохот: дварф швырнул мебель в стену с такой силой, что доски разлетелись в щепки, а гномы посыпались на пол, словно горох из порванного мешка, осыпая его проклятиями на подгорном наречии, от которых у случайного слушателя завяли бы уши.

— Да чтоб тебя Морадин покарал, буйный ты пень! — завопил один из гномов, весь мокрый от пролитого эля, с куском ветчины на макушке. — Чтоб твоя борода облысела! Чтоб твой топор заржавел! Чтоб тебе пиво горьким казалось до конца дней!

Но Торин его даже не услышал. Весь его мир сузился до одной-единственной цели: остроухой эльфийки, которая скакала по залу, как блоха, и которую он во что бы то ни стало должен был поймать и раздавить. Лиара, оказавшись в углу, поняла, что пути к отступлению отрезаны. За спиной — стена, украшенная рогами какого-то ископаемого зверя, убитого гильдмастером в прошлую эпоху. Вокруг — плотная, возбуждённая толпа, орущая, свистящая, делающая ставки и не собирающаяся расступаться. А прямо перед ней, надвигаясь неумолимо, как ледник, шёл Торин, вращая топором над головой. Тяжелое лезвие рассекало воздух с низким, угрожающим гулом, и этот гул, казалось, проникал под кожу и заставлял кости вибрировать.

— Ну что, точность? — прорычал он, и в его голосе звучало злобное торжество. — Покажи мне свою точность, когда цель размером со шкаф! Покажи, как ты уклоняешься, когда уклоняться некуда! Всё, эльфийка, твои танцы закончились. Пора платить по счетам.

Лиара прищурилась. Паника? Нет, паника была ей незнакома. Паника — удел слабых. То, что она чувствовала, было холодным, ясным, как горный ручей, расчётом. Она оценивала обстановку с той же скоростью, с какой её стрела находила цель. Прямой бой невозможен: против берсерка в ярости она не выстоит и десяти секунд. Удар по ногам? Он ожидает этого, он уже прикрывает колени. В глаз? Слишком рискованно, он может дёрнуться, и тогда она промажет, а второго шанса не будет. Но её взгляд, скользя по залу в поисках выхода, внезапно зацепился за кое-что интересное.

Над головой Торина, на высоте примерно четырёх метров, с потолка свисал массивный канделябр. Это было старинное сооружение из чугунного литья, весом не меньше сотни фунтов, уставленное десятками свечей, из которых горела только половина. Канделябр висел на толстой, ржавой цепи, прикреплённой к потолочной балке. А на этой самой балке, прямо рядом с крюком, на котором держалась цепь, сидел, нервно подёргивая облезлым хвостом, гильдийский кот Васька. Кот был всё ещё немного зеленоват после недавнего инцидента с магом-недоучкой и его экспериментальным заклинанием «превращения неживого в живое и наоборот», и вид имел крайне настороженный.

В голове Лиары мгновенно сложился план — дерзкий, почти безумный, но элегантный, как решение сложной геометрической задачи. Она не стала стрелять в Торина. Она не стала стрелять в канделябр. Она выхватила из колчана сразу две стрелы — одну боевую, с зазубренным наконечником, другую учебную, с тупым концом, — и, вложив их в лук одновременно, выстрелила. Обе стрелы ушли в полёт с разницей в долю секунды. Первая, учебная, с мягким стуком ударилась в деревянную балку ровно в миллиметре от кончика кошачьего хвоста. Вторая, боевая, со свистом вонзилась в ту же балку, но на палец выше, перерубив несколько волосков на кошачьем загривке.

Кот Васька, и без того бывший на взводе, испытал мгновенный, всепоглощающий ужас, который может испытать только существо, дважды за две недели оказавшееся на волосок от гибели. Он взвизгнул не своим голосом — пронзительно, дико, — и, не разбирая дороги, прыгнул. Прыгнул прямо на цепь, державшую канделябр. Цепь, и без того старая и натянутая, не выдержала резкого рывка. Крюк, на котором она висела, с душераздирающим скрежетом начал выходить из рассохшейся балки. Канделябр покачнулся, накренился, свечи посыпались с него огненным дождём, и вся эта многосотфунтовая махина, набирая скорость, полетела вниз.

Всё это заняло, может быть, две секунды. Две секунды, за которые Торин Громовая Борода успел заметить тень, падающую на него сверху. Две секунды, за которые его инстинкты, отточенные веками битв в тёмных подземельях, где смерть приходит без предупреждения, заставили его действовать быстрее, чем он успел подумать. Он вскинул топор — не для удара, для защиты. «Весомый Аргумент» встретил падающий канделябр в воздухе, и два куска металла столкнулись с оглушительным, колокольным звоном. Чугунная махина, украшенная десятками свечей, разлетелась на куски, осыпав зал дождём воска, осколков и искр. Звук был такой, будто кто-то ударил в огромный, расстроенный гонг. Торин пошатнулся, ударная волна прошла через его руки и плечи, отозвалась болью в локтях, но он устоял. Устоял, как стояли его предки под градом вражеских стрел, как стояли стены Подгорного королевства под ударами таранов.

Это заняло у него всего секунду. Всего одну секунду, чтобы принять удар, погасить инерцию, удержаться на ногах. Но секунды Лиаре хватило. Одна секунда — это целая вечность для того, кто умеет ею пользоваться. Она бросилась не в сторону, не назад, а вперёд — в мёртвую зону топора, туда, где его длинное топорище делало его бесполезным. Нырнув под замах, словно подныривая под волну, она нанесла ему резкий, хлёсткий удар ногой в колено — в то самое колено, на которое он прихрамывал. Дварф, взревев от боли, на мгновение потерял равновесие и опустился на одно колено, но даже в этом положении он оставался опасен. Его свободная рука метнулась вперёд, ухватила эльфийку за край плаща и рванула на себя с нечеловеческой силой. Лиара не удержалась на ногах и рухнула прямо на него. Они покатились по полу, сцепившись в единый, рычащий, молотящий, пинающийся клубок ярости и мести. В ход пошли кулаки, локти, колени. Эльфийская утончённость, её точность и грация растворились в этой грубой, первобытной схватке, смешавшись с дварфийской силой и упрямством. Это была уже не дуэль, это была драка — грязная, беспощадная, без правил и без пощады. Крушились стулья, скамьи, посуда. Осколки стекла хрустели под их телами. Кто-то из зрителей, не успевший отскочить, получил случайный удар в челюсть и рухнул как подкошенный.

Толпа неистовствовала. Это было даже не зрелище, это был катарсис, коллективное высвобождение всех накопившихся за скучные дни эмоций. Деньги переходили из рук в руки с лихорадочной скоростью. Ставки росли. Кто-то орал «Давай, Торин, размажь её!», кто-то визжал «Лиара, в глаз ему, в глаз!». Гризельда, стоя на столе в другом конце зала, перекрикивала общий гвалт, выкрикивая имена и суммы, словно аукционист на распродаже. Маг-недоучка, вдохновлённый всеобщим безумием, попытался было запустить в дерущихся каким-то слабеньким файерболом, но его вовремя скрутили и отобрали амулет более ответственные коллеги.

Их растащили спустя десять минут, показавшихся вечностью. Четверо дюжих вышибал-полуорков, специально нанятых гильдией для таких случаев, вклинились в свалку и, рискуя собственными конечностями, оторвали дерущихся друг от друга. Двое держали Торина — он всё ещё брыкался и пытался вырваться, его глаза были налиты кровью, а изо рта вырывалось хриплое, звериное рычание. Двое других удерживали Лиару — она обмякла в их руках, экономя силы, но взгляд её, холодный и сосредоточенный, говорил о том, что она ещё не закончила. Они стояли друг напротив друга посреди руин, ещё недавно бывших главным залом гильдии «Валгалла». Картина разрушений впечатляла: переломанная мебель, осколки посуды, воск, чернила, пятна крови на полу и на стенах. У эльфийки был подбит левый глаз, наливавшийся красивым фиолетовым оттенком, и рассечена нижняя губа, из которой сочилась тонкая струйка крови. У дварфа распухал нос, подозрительно съехавший набок, и он заметно прихрамывал на левую ногу, ту самую, по которой пришёлся удар. Но глаза обоих — глаза, полные незамутнённой, чистой, концентрированной ярости и азарта, — горели неукротимым огнём. Они смотрели друг на друга, и было ясно: эта драка ничего не решила. Она только раззадорила их.

— Ты труп, — прохрипел Торин, сплёвывая кровь и какой-то мусор, попавший в рот во время драки.

— Ты даже не представляешь, насколько ты мертвее меня, — выдохнула Лиара, облизывая разбитую губу и ощущая привкус крови — солёный и почему-то торжествующий.

Воины-полуорки, державшие их, напряглись, готовясь к новой схватке. Их мышцы, огромные, как пивные бочонки, вздулись, на лицах читалась смесь уважения и досады. Но Гризельда, спрыгнув со своего импровизированного помоста и растолкав толпу, встала между ними, размахивая амбарной книгой как боевым топором.

— Хватит! — заорала она так, что зазвенели стёкла в витражном окне, а кот Васька, только-только начавший успокаиваться на новой балке, снова подпрыгнул. — Вы разрушили ползала! Вы распугали всех клиентов! Задание висит с прошлой недели, и каждый час промедления увеличивает шансы того, что этот чёртов вожак со своей рудой и кирасой снимется с места и уйдёт в другое логово, где мы его уже не найдём! Если завтра к полудню вы оба не принесёте мне его голову — отвратительную, вонючую, гоблинскую голову, — я лично прослежу, чтобы стоимость ремонта вычли из ваших шкур! Я сниму с вас кожу и продам её на пергамент! Я пущу ваши внутренности на колбасу для кухни! Поняли?!

В зале повисла тишина. Такая глубокая, всеобъемлющая тишина, какой «Валгалла» не слышала с момента своего основания. Было слышно, как потрескивают свечи, как где-то капает вода из прохудившейся крыши, как тяжело, со свистом дышат избитые, израненные, но не сломленные бойцы.

Тогда Торин, сплюнув кровь на усыпанный щепой и осколками пол, медленно поднял свой топор, валявшийся неподалёку. Он сделал это с нарочитой, демонстративной медлительностью, давая всем понять: бой окончен, но не война. Он поднял «Весомый Аргумент», любовно провёл ладонью по лезвию, стирая с него налипший воск и грязь, и направил его остриё прямо на Лиару. В этом жесте не было угрозы — это было обещание.

— Я докажу тебе свою правоту, ушастая, — произнёс он тихо, но веско, и в его голосе звенел металл. — Я ухожу на эту миссию прямо сейчас. Один. Без твоих эльфийских фокусов, без твоих стрел, без твоей «тактики». Я зачищу логово, я пробью любую кирасу, которая мне встретится, будь она хоть трижды гномьей, хоть выкованной самим Морадином, и я принесу голову вожака к полудню. И ты увидишь, ты своими остроухими ушами услышишь и зарубишь на своём эльфийском носу, что такое настоящая прочность. Прочность, которая не нуждается в точности.

Он развернулся и, не обращая внимания на боль в колене, на распухший нос, на десятки синяков и ссадин, покрывавших его тело, захромал к выходу. Тяжелая дверь грохнула за ним так, что с потолка посыпалась штукатурка, а один из уцелевших подсвечников жалобно звякнул.

Лиара проводила его взглядом. В зале все ждали её реакции. Ждали, что она скажет что-то язвительное, что-то убийственно-точное, что-то, что поставит точку в этом противостоянии. Но она молчала. Она смотрела на закрывшуюся дверь, и на её губах, несмотря на ссадину и запёкшуюся кровь, медленно расцветала холодная, опасная, как лезвие бритвы, улыбка. Улыбка, которая пугала больше, чем её крик.

— Что ж, коротышка, — прошептала она наконец, и шёпот этот, казалось, услышали все, настолько тихо было в зале. Она поправила колчан, проверила тетиву своего лука, провела пальцем по оперению стрел, пересчитывая их. — Посмотрим, что быстрее найдёт сердце врага: твой кузнечный молот, от которого за версту несёт перегаром и потом, или моя стрела. Посмотрим, что победит: сила, которая прёт напролом, или точность, которая знает, куда бить. Посмотрим, кто из нас двоих прав.

Она не пошла к главному выходу. Она скользнула к чёрному ходу, узкой и тёмной двери, ведущей в переулок, где её ждал только ветер, дождь и ночь. Дверь закрылась за ней бесшумно, словно и не было здесь никогда никакой эльфийки. Вся гильдия, ещё не остывшая от драки и пари, прильнула к окнам, глядя, как две одинокие фигуры — одна приземистая и широкая, другая высокая и гибкая — исчезают в разных концах города, в сгущающихся сумерках, направляясь к Вересковой пустоши. Дождь усилился, и его косые струи быстро стёрли их силуэты, превратив в размытые тени.

Никто уже не сомневался, и это было написано на лицах всех присутствующих: гоблины — это мелочь. Гоблины — это просто декорации, расходный материал, статистическая погрешность на пути двух стихий. Самая страшная битва этого вечера, а может, и всей недели, развернётся не в тёмной, вонючей пещере, не среди костей и украденной руды. Она развернётся между ними — между стрелой и топором, между эльфийской точностью и дварфийской прочностью, между двумя противоположными философиями боя, каждая из которых считает себя единственно верной. И победитель, чью правоту признают — если, конечно, они не перебьют друг друга по дороге, — станет легендой «Валгаллы», тем, о ком будут слагать баллады и на чьём примере будут учить новичков. А проигравший... что ж, проигравший, вероятно, оплатит ремонт таверны из собственного кармана. А это, учитывая масштаб разрушений и цены на дубовую мебель в нынешнем сезоне, было страшнее и разорительнее любой гоблинской кирасы, любого ядовитого жала и любого вражеского клинка.

Глава 2. Спортивный интерес

Вересковая пустошь встретила их с той особой, первобытной неприветливостью, на которую способны только дикие, не тронутые цивилизацией земли. Осенний дождь, моросивший в городе мелкой, противной взвесью — той самой, что проникает под любую одежду и заставляет купцов бранить небеса, а уличных попрошаек жаться к стенам, — здесь, на открытой, продуваемой всеми ветрами местности, превратился в самый настоящий ливень. Это был не тот очищающий, весенний дождь, после которого природа благоухает свежестью. Нет, это был дождь осенний, холодный, пронизывающий до самых костей, несущий с собой обещание скорой зимы и забвения. Косые, упругие струи, подгоняемые шквалистым ветром, хлестали по лицу, словно тысячи крошечных, ледяных плетей, заливали глаза, мешая видеть, и превращали землю под ногами в вязкое, предательски чавкающее месиво из торфа, грязи и перегнивших за лето трав.

Ветер, казалось, обладал собственным разумом — злым, капризным и мстительным. Он не просто дул, он завывал, стонал, хохотал в скальных расщелинах, и звук этот, многократно усиленный и искажённый каменным эхом, был похож на голоса голодных духов, которые, по древним легендам седых старух, обитали в этих краях с незапамятных времён, ещё до того, как первые эльфийские корабли причалили к этим берегам, и до того, как предки дварфов прорубили свои первые туннели в Сердце Гор. Низкие, свинцовые, разбухшие от влаги тучи ползли над самой землёй, тяжело и неотвратимо, цепляясь рваным брюхом за искорёженные, чахлые верхушки деревьев — тех немногих, что сумели выжить в этом суровом климате, заплатив за выживание своей красотой и статью. В их мрачном, сумеречном свете даже днём царил вечный, промозглый полумрак, стиравший краски мира, превращавший всё в монохромную картину из серого, бурого и чёрного.

Лиара двигалась через это царство увядания так, как умела только она и как её учили долгие, бесконечные годы в эльфийских лесах: бесшумно, словно бесплотный призрак, перетекая от одного естественного укрытия к другому. Она не просто шла — она читала ландшафт, как опытный штурман читает карту, отмечая каждую ложбинку, каждый валун, каждый куст терновника, который мог бы скрыть её силуэт. Её дорожный плащ, сшитый из особой, многослойной ткани и пропитанный собственноручно изготовленным водоотталкивающим составом на основе жёлтого пчелиного воска и жира болотных жаб, отливал в этом тусклом свете грязновато-оливковым цветом, идеально сливаясь с пожухлой, прибитой дождём растительностью. Это было не просто одеяние, а произведение искусства выживания — результат столетий эльфийского опыта жизни в гармонии с природой, где каждый ингредиент, от воска диких пчёл до секрета кожных желез редкой амфибии, был тщательно подобран и проверен временем.

Каждое её движение было образцом осознанной, выверенной до мелочей грации. Она ступала не на всю стопу, как это делают неуклюжие представители людской расы, а на носок, мягко и пружинисто, распределяя вес своего легкого тела с точностью аптекарских весов. Сначала носок находил точку опоры, проверял её, убеждался, что под ногой не предательски сухая ветка, готовая хрустнуть, как сломанная кость, не шаткий камень, готовый покатиться вниз, не хрупкая корка засохшей грязи, под которой скрывается лужа. И только потом, медленно и плавно, она переносила вес, гася инерцию, словно кошка, подкрадывающаяся к добыче. Её дыхание было ровным, глубоким и неслышным, сердце билось в спокойном, размеренном ритме — ритме опытного хищника, который знает древнюю, как мир, истину: спешка убивает вернее вражеского клинка, а терпение — это не просто добродетель, а самый надёжный союзник. Она ощущала этот ритм, была с ним едина, черпая в нём холодное, почти медитативное спокойствие.

Каждые пятьдесят шагов она замирала, превращаясь в неподвижное изваяние, и приседала на корточки, чтобы внимательно изучить землю. Чтение следов было для неё не просто навыком — это было искусством, языком, на котором с ней говорил сам мир. Там, где глаз обычного человека видел лишь месиво из грязи, её взгляд, острый и натренированный, различал целые истории. Вот здесь прошли гоблины — характерные, глубоко вдавленные в грязь трёхпалые отпечатки, похожие на следы гигантских, уродливых ящериц. Они шли не цепочкой, а беспорядочной, шумной толпой, прущей напролом, как стадо свиней, движимых одним лишь инстинктом. Они не высылали дозоры, не пытались скрыть своё присутствие. Их тупость была их визитной карточкой и их главной слабостью. Вот здесь они волокли что-то тяжёлое — длинная, глубокая борозда прорезала грязь, и по мелким, блестящим крошкам на её краях Лиара поняла, что это, вероятно, та самая украденная руда. Телеги, которые они захватили вместе с добычей, они, скорее всего, бросили где-то по дороге, потому что их куриные мозги неспособны осознать долгосрочную ценность колеса, осей и упряжи. А вот здесь, судя по бурым, уже подсохшим пятнам на плоском камне, они разделывали одну из украденных овец, разрывая тушу на части голыми руками и тупыми ножами, заливая всё вокруг кровью и потрохами, которые теперь, на холоде, источали сладковатый, тошнотворный запах. Каждая деталь складывалась в общую картину, и картина эта говорила о том, что враг многочислен, недисциплинирован и предсказуем. Но предсказуемость тупого врага таила в себе свою, особую опасность — его действия могли быть настолько иррациональны, что ставили в тупик любое тактическое мышление.

Торин, в отличие от неё, не утруждал себя ни скрытностью, ни тишиной, ни уважением к этому мрачному месту. Он шёл через пустошь так, как и подобает сыну Подгорного Народа, привыкшему к замкнутому пространству пещер, где каждый звук отражается от стен, а прямота пути ценится превыше всего, — прямо, не сворачивая, не пригибаясь и, казалось, даже не моргая, когда капли дождя попадали в глаза. Он не признавал препятствий в принципе. Валун на пути? Перешагнуть. Лужа? Пройти насквозь. Колючий кустарник? Снести плечом. Его поступь была тяжела и неумолима, и с каждым шагом, вбивавшим его подкованные сапоги в грязь, он словно утверждал своё право на эту землю, бросая вызов самой природе. Его длинная кольчуга, сплетённая из тысяч стальных колец подгорного железа, звенела при каждом движении, словно походный колокольчик, оповещая всю округу на милю вокруг о его приближении. Этот звон был для него своего рода музыкой — музыкой боя, предвкушением схватки.

Свой верный топор, «Весомый Аргумент», он нёс на широком плече, обхватив рукоять мозолистой ладонью. Тяжёлое, хищно изогнутое лезвие, способное перерубить быка пополам, тускло поблёскивало в сером свете, словно чешуя какого-то древнего, подземного ящера, затаившегося в ожидании добычи. Под ногами у него хлюпала грязь, чавкала, пыталась засосать его сапоги, но он не обращал на это ни малейшего внимания — его обувь, подбитая стальными пластинами и прошитая толстыми нитями, была рассчитана и на куда более суровые условия, будь то раскалённый камень кузницы или острые сталагмиты в Забытых Пещерах. Он шёл и ворчал себе под нос витиеватые, многоэтажные ругательства на древнем подгорном наречии, языке, созданном для того, чтобы отдавать приказы, клясться в вечной верности и проклинать врагов до седьмого колена. Смысл всех этих проклятий, пересыпанных техническими терминами из области кузнечного дела и горной добычи, сводился к одной простой и ясной мысли: он, Торин Крепколобый, докажет этой заносчивой остроухой выскочке, эльфийскому отродью, не понимающему разницы между молотом и наковальней, что истинная, грубая сила решает всё. Что не надо быть тенью, если можно быть лавиной.

Они не видели друг друга, разделённые пеленой дождя, расстоянием и складками рельефа, но каждый знал о присутствии другого с той остротой, с какой мы чувствуем чужой взгляд на своём затылке. Лиара слышала звон его доспехов за добрые полмили — этот раздражающий, монотонный звук разносился по пустоши, как набат, как предупреждение всем врагам: «Я иду. Готовьтесь умирать». С её точки зрения, это было не просто отсутствием скрытности, а воинствующим, демонстративным идиотизмом, ставившим под угрозу всю миссию. Торин же, в свою очередь, чувствовал её присутствие каким-то древним, почти атавистическим чутьём, выработанным поколениями дварфов в бесчисленных подземных стычках с тёмными тварями, где враг мог прятаться за любым сталагмитом, в любой трещине, и где промедление в долю секунды означало смерть. Он не видел её, но он знал, что она где-то там, слева или справа, крадётся, словно дикий зверь, затаившаяся, оценивающая, ждущая своего момента, чтобы нанести свой единственный, точный удар. И это знание бесило его даже больше, чем её язвительные насмешки, брошенные в лицо. Потому что молчаливое наблюдение было формой пассивной агрессии, молчаливым приговором его методам. «Смотри, мол, я бы сделала тише, быстрее, лучше, но я подожду, пока ты наломаешь дров». По крайней мере, если бы она шла рядом и язвила, он мог бы парировать, мог бы вступить в привычную перепалку, выплеснуть раздражение. А так — она словно превратилась в собственную стрелу: невидимую, неслышимую, летящую к своей цели и от этого ещё более раздражающую.

Логово гоблинов обнаружилось примерно через час этого полного внутреннего напряжения пути, когда дождь начал немного стихать, превратившись из сплошной стены воды в монотонную морось. «Пасть Проклятых» — так мрачно и претенциозно значилась эта скальная расщелина на старой, пожелтевшей карте, и, надо признать, название это было дано не просто для красного словца. Представьте себе огромный, монолитный скальный массив, дитя какого-то древнего, невообразимой силы геологического катаклизма, расколотый надвое исполинским ударом. Трещина, зияющая рана в теле земли, уходила вглубь скалы, сужаясь и темнея по мере продвижения, как воронка в преисподнюю. Вход в неё и впрямь напоминал пасть гигантского, окаменевшего зверя, навеки застывшего в безмолвном рёве. «Челюсти» этого зверя ощетинились неровными, гнилыми «зубами» — сталактитами, свисавшими с верхнего свода, и сталагмитами, торчавшими снизу, словно клыки, выросшие вкривь и вкось. Вокруг входа, на утоптанной тысячами грязных ног до состояния утрамбованного камня площадке, царило то, что гоблины по наивности считали «порядком». Повсюду в хаотичном изобилии валялись красноречивые следы их жизнедеятельности: груды обглоданных до блеска костей, в основном овец и коз, но попадались и более крупные, и от этого становилось немного не по себе; зловонные кучи экскрементов, источавшие невыносимую, химически-едкую вонь аммиака, которую не мог перебить даже проливной дождь; ржавое, гнутое и сломанное оружие, которое гоблины-мародёры подбирали на полях былых сражений, не понимая ни его истинной ценности, ни принципов ухода за ним; и прочий, неописуемый мусор — осколки глиняной посуды, обрывки сгнившей ткани, огрызки, — которому место было на дне выгребной ямы, а не в жилище существ, хоть как-то претендующих на звание разумных. Но гоблины, как известно любому школьнику, разумными существами считали себя весьма условно, по факту рождения, а не по поведению.

Стратегическое положение логова было идеальным — если, конечно, оценивать его с узколобой, эгоистичной точки зрения обороняющегося, думающего только о собственной шкуре. Узкий проход, шириной едва ли в два человеческих локтя, представлял собой естественную бутылочную горловину, которая не позволяла нападающим использовать численное преимущество и превращала любой штурм в мясорубку. Скалы по бокам, уходящие в серое небо, были отвесными, гладкими и отполированными бесчисленными дождями до состояния льда — взобраться по ним не смог бы даже самый опытный скалолаз с полным набором магических артефактов. Внутри, судя по доносившимся из темноты звукам — грубому, гортанному гомону, истерическому визгливому смеху, похожему на скрежет металла по стеклу, и характерному, ни с чем не сравнимому стуку игральных костей по голому камню, — кипела жизнь. Гоблинов было много. Очень много. Гораздо больше, чем они предполагали. Запах, доносившийся из чрева пещеры вместе с волнами спёртого, влажного тепла, был способен сбить с ног неподготовленного человека, как удар кулака. Это была сложносочинённая композиция из гниющего мяса, немытых поколениями тел, вездесущей плесени, старой золы и какого-то едкого, удушливого дыма, вероятно, от костра, в который гоблины, не мудрствуя лукаво, бросали всё, что горит, включая собственные испражнения. Лиара, чьи чувства были обострены во много раз по сравнению с человеческими, едва подавила рвотный позыв. Торин же, привыкший к запахам кузницы и подземных испарений, лишь презрительно сморщил нос.

Лиара прибыла первой, что было неудивительно. Её врождённая способность к скрытному передвижению не шла ни в какое сравнение с тактикой «таран» её напарника. Она заняла позицию на небольшом скалистом возвышении к востоку от входа, примерно в сотне шагов — дистанция, которую она считала идеальной для прицельной стрельбы. Это было идеальное место для снайпера, словно специально созданное природой для засады: отличный, ничем не перекрытый обзор на входную площадку; естественное укрытие в виде хаотичной россыпи замшелых гранитных валунов, между которыми она могла легко маневрировать; и, что немаловажно, направление ветра. Ветер дул с запада на восток, то есть от неё в сторону пещеры, а значит, гоблины, даже если бы у них хватило ума выставить дозорных с этими их отвратительными, вечно голодными собаками-крысами, не смогли бы учуять её запах. Она устроилась за самым большим валуном, плоским и широким, похожим на алтарь какого-то древнего бога, поросшим густым ковром изумрудного мха. Расстелив на сырой земле промасленную тряпицу — обязательный атрибут любого уважающего себя стрелка, предохраняющий снаряжение от сырости, — она разложила перед собой свой арсенал. Это был не просто колчан со стрелами, это была передвижная оружейная мастерская. Два десятка стрел с классическими бронебойными наконечниками закалённой стали для уничтожения обычных целей. Три стрелы с жуткими, зазубренными наконечниками — для особо живучих целей, чтобы нанести максимальный урон и вызвать обильное кровотечение. Две стрелы с полыми наконечниками, заполненными горючей алхимической смесью, — на случай, если придётся выкуривать тварей из норы или создавать огневую завесу. И одну, особую, в отдельном чехле из тонкой кожи, с наконечником из чистого, лунного серебра — на случай, если среди гоблинов затесалась какая-нибудь нежить вроде упыря, или если вожак окажется одержимым. Серебро было её страховкой от сверхъестественного, данью тому эльфийскому прагматизму, который всегда предполагает наихудший сценарий. Она методично проверила тетиву своего эльфийского лука, пропустив её между пальцами и ощутив знакомое, тугое натяжение. Провела кончиками пальцев по оперению каждой стрелы, убеждаясь, что оно не намокло и не деформировалось под дождём, и замерла в неподвижности, слившись с валуном.

Её план был прост, элегантен и безупречен — как лезвие ритуального кинжала. Дождаться, когда их главная цель, вожак-полукровка, покажется из пещеры. А он обязательно покажется, потому что даже у самого тупого и ленивого вожака есть биологические потребности или инстинктивная привычка осматривать свои владения, чтобы убедиться, что никто из подчинённых не покушается на его власть. И в тот самый момент, когда он выйдет на открытое пространство, всадить ему стрелу точно в левую глазницу. Или в горло, чуть выше края кирасы. Или в подмышечную впадину, когда он жестом будет подзывать своих приспешников. В любое из тех уязвимых мест, о которых она так страстно говорила Торину в таверне. Мелочь, лишённая харизматичного и сильного лидера, впадёт в панику и разбежится, как тараканы на свету. И тогда можно будет спокойно, не торопясь, зайти в пещеру, собрать трофеи, забрать кирасу и голову вожака в качестве доказательства и с триумфом вернуться в гильдию. Точность, а не сила. Хирургический скальпель, а не мясницкая кувалда. Это был план, который демонстрировал превосходство разума над грубой материей, духа над плотью, эльфийского утончённого искусства над дварфийским примитивным ремеслом. Она уже представляла себе лицо Торина, когда тот поймёт, что битва закончилась, не успев начаться, и вся его хвалёная ярость оказалась не у дел.

Торин прибыл на место примерно через четверть часа после неё — время, за которое, как он позже подсчитал, она могла бы десять раз убить вожака, если бы её план был так хорош. Лиара услышала его приближение задолго до того, как увидела: предательский звон кольчуги, тяжёлая поступь, от которой, казалось, дрожит земля, и низкое, утробное ворчание, похожее на отдалённые раскаты грома. Он вышел из-за скального выступа с севера, и зрелище это было одновременно величественное и комичное. Весь мокрый до последней нитки, но абсолютно несокрушимый, словно утёс, о который разбиваются волны. Его борода, предмет его особой гордости, которую он ещё не до конца отмыл от синих чернил после памятной драки в таверне, свисала сосульками, с кончиков которых ритмично капала грязная вода, оставляя на его нагруднике мокрые дорожки. Он остановился на небольшой возвышенности в полусотне шагов от входа в пещеру и упёр руки в бока в позе полководца, обозревающего поле будущей битвы. Его план, если это понятие вообще применимо к тому вихрю насилия, который он собирался обрушить на гоблинов, был ещё проще. Войти в пещеру. Крушить всё, что движется. Добраться до вожака. Пробить его хвалёную кирасу одним сокрушительным, великолепным в своей мощи ударом «Весомого Аргумента», превратив миф о её непробиваемости в пыль, а заодно и грудную клетку полукровки — в фарш. А затем, когда все враги будут мертвы, забрать своё по праву и вернуться в гильдию, чтобы стереть самодовольную ухмылку с лица эльфийки. Сила, а не точность. Кузнечный молот, с грохотом опускающийся на наковальню, а не ювелирный скальпель. Это был план, который прославлял мужество, стойкость и волю к победе, план, достойный его великих предков, которые не прятались в тени, а выходили навстречу врагу с гордо поднятой головой.

Он не заметил Лиару — она слишком хорошо спряталась, растворилась в ландшафте, как дикий зверь, — но он почувствовал её присутствие. Это было то самое чувство, которое дварфы называют «камне-чутьём», граничащее с паранормальным, необъяснимое с точки зрения логики, но безотказное. Чувство, которое предупреждает шахтёра о скором обвале породы, а воина — о затаившемся во тьме враге. Он знал: она где-то здесь, слева, на возвышении. Наблюдает. Ждёт. Оценивает каждое его движение, каждый вздох, каждое неверное решение, чтобы потом, в гильдии, при всех, с ледяным спокойствием препарировать его ошибки, превратив его героический бой в пример тактической безграмотности. Ну уж нет. Он не доставит ей такого удовольствия. Он проведёт этот бой так чисто и так яростно, что ей останется только молча аплодировать, признав его превосходство. С этой мыслью, овеянной праведным гневом и уязвлённой гордостью, он сделал первый шаг вперёд. И в этот самый момент всё пошло не по плану. Ни по её плану, ни по его. Жизнь, как это часто бывает, решила внести свои, жестокие коррективы, наплевав на тщательные расчёты эльфийки и несокрушимую уверенность дварфа.

Гоблины, эти мерзкие, но по-своему хитрые создания, не знали, что за ними наблюдают двое лучших бойцов гильдии «Валгалла». Они вообще мало что знали о происходящем за пределами их смрадного мирка, ограниченного инстинктами и борьбой за выживание. Но у них был вожак — тот самый полукровка, который, несмотря на свою тупость и звериную жестокость, обладал зачатками тактического мышления, унаследованного от своей человеческой половины. У него было то, что называется «интуицией хищника» — способность чувствовать момент для удара. И сегодня, глядя на то, как дождь заливает пустошь, уменьшая видимость и прибивая запахи к земле, он решил, что это отличный день для очередного дерзкого набега на фермерские угодья, пока люди попрятались по домам. Он вывел свою банду из пещеры, но не через главный, парадный вход, который был у всех на виду, а через запасной, о существовании которого ни Лиара, читающая следы, ни Торин, доверяющий своей интуиции, не подозревали. Этот запасной выход, прорубленный самой природой, находился в западной части скалы, в густых, непролазных зарослях колючего терновника, и представлял собой узкий, невидимый снаружи лаз, похожий на звериную нору. Через этот лаз гоблины, словно тараканы из щели, начали выбираться наружу и, обойдя скалу по широкой дуге, стали рассредоточиваться по пустоши, охватывая её полукольцом.

Их было много. Гораздо больше, чем предполагала сухая, основанная на слухах оценка Гризельды. Не три жалкие дюжины, а все пять, и даже больше. Шестьдесят с лишним гоблинов, грязная, вонючая, визгливая волна, вооружённая кто ржавыми, но всё ещё острыми копьями, кто самодельными дубинами, утыканными гвоздями и кусками стекла, кто и вовсе просто камнями и увесистыми палками. Это было не войско, а банда, сброд, движимый страхом перед вожаком и жаждой лёгкой наживы. Впереди, возглавляя это шествие убожества, шагал вожак. Он действительно был впечатляющим зрелищем — по гоблинским меркам, разумеется, искажённым и уродливым. Ростом почти с человека, что делало его гигантом среди своих сородичей, широкоплечий и кривоногий, с серовато-зелёной, толстой, как у жабы, кожей и маленькими, глубоко посаженными глазками-бусинками, в которых, казалось, горел огонёк не столько разума, сколько злобной, извращённой хитрости. На нём, поверх грязной кожаной безрукавки, была надета та самая легендарная кираса — гномья работа высшей пробы, как и говорила Гризельда, с тонкой серебряной насечкой в виде древних защитных рун, тускло отблёскивавшей в сумеречном свете. Кираса сидела на нём криво, нелепо, явно не по размеру, как седло на корове, но свою основную функцию выполняла: она прикрывала жизненно важные органы от шеи до пояса. На голове вожака, довершая этот сюрреалистичный образ, красовался старый, помятый рыцарский шлем с опущенным, заржавевшим забралом, в котором была пробита лишь одна узкая смотровая щель. Он шагал, важно переваливаясь с ноги на ногу, и в его фигуре было что-то отвратительно-пародийное, словно сама природа решила пошутить над человеческой воинственностью.

Лиара увидела его первой. Её сердце пропустило один удар, но рука даже не дрогнула. Мир, как всегда в моменты наивысшего напряжения, сузился до размера игольного ушка, до одной-единственной точки — узкой, тёмной прорези для глаз в его забрале. Всё остальное — дождь, ветер, орда гоблинов, Торин, — перестало существовать, превратилось в белый шум. Расстояние было большим, около ста двадцати шагов, почти на пределе прицельной дальности её лука. К тому же дождь сбивал стрелу с траектории, делал оперение влажным, а порывистый ветер был по-осеннему непредсказуемым, постоянно меняя направление. Но она была Лиарой, и для неё не существовало слова «невозможно» — это слово было просто исключено из её лексикона веками тренировок. Она мгновенно, на подсознательном уровне, произвела сложнейший баллистический расчёт: учла поправку на боковой ветер, силу натяжения тетивы, влажность, влияющую на жёсткость оперения, и даже угол, под которым дождь падал на стрелу. Её палец лёг на тетиву, дыхание замедлилось, мышцы расслабились в преддверии выстрела. Она уже начала плавно, миллиметр за миллиметром, натягивать лук, чувствуя, как энергия накапливается в изогнутых плечах оружия, готовая высвободиться смертоносным импульсом, как вдруг произошло то, чего она не ожидала.

Торин, увидев орду гоблинов, серой массой вытекающую из-за скалы, не стал ждать ни секунды. Ждать вообще было не в его привычках. Его психология была психологией ударника, берсерка, чья ярость должна найти выход немедленно, иначе она сожжёт его изнутри. В нём словно щёлкнул тумблер, отключающий всё, кроме боя. Он издал боевой клич — тот самый, легендарный, родовой клич клана Крепколобых, многократно усиленный естественной акустикой гор, от которого, по слухам, передаваемым из поколения в поколение, у врагов в жилах стыла кровь, седели волосы и отказывали колени, — и бросился в атаку. Это был не тактический манёвр, это был выброс чистой, концентрированной ярости. «Весомый Аргумент» взлетел над его головой, описывая сверкающую, мокрую от дождя дугу, и с тошнотворным, влажным хрустом, похожим на звук разбиваемого арбуза, обрушился на первого попавшегося гоблина. Удар был такой чудовищной силы, что разрубил тщедушное тело от ключицы до пояса, разметав в стороны ошмётки плоти и ржавые кольца кольчуги. Горячая, парная на холодном воздухе кровь фонтаном брызнула во все стороны, смешиваясь с дождём, и в воздухе повис тот самый характерный, тяжёлый, сладковато-металлический запах, который для Торина был слаще аромата самых изысканных благовоний, запах настоящей, мужской работы.

Гоблины, застигнутые этим внезапным, яростным нападением, на долю секунды замешкались, инстинктивно шарахнувшись от разъярённого дварфа, как от огня. Но вожак, надо отдать ему должное, был сделан из другого теста, чем его трусливые подчинённые. Он не запаниковал. Его маленькие глазки в прорези забрала быстро оценили обстановку, и он что-то проорал на своём лающем, каркающем наречии, размахивая руками. Его команда, подкреплённая многолетним страхом перед его дубиной, привела орду в чувство. Повинуясь его воле, гоблины начали перестраиваться, разворачиваться и охватывать Торина живым, подвижным полукольцом, беря его в кольцо. Дварф мгновенно оказался в самом центре бурлящего котла, на острие атаки, в окружении десятков уродливых морд и острых копий — ровно там, где ему, если честно, и нравилось находиться больше всего. Это была его стихия.

Лиара, наблюдавшая за этим актом непрошенного героизма, выругалась сквозь зубы. Это было длинное, витиеватое, на три октавы, изощрённое эльфийское ругательство, которое, будучи переведённым на всеобщий, содержало в себе подробное описание умственных способностей дварфа, его родословной до седьмого колена, а также тех противоестественных действий, которые, по мнению Лиары, он должен был совершить со своим топором. Такого ругательства Вересковая пустошь не слышала со времён Войн Первой Эпохи, когда здесь сошлись в битве эльфийские короли и демоны древности. Торин, этот безмозглый кусок скалы, спугнул её идеальный выстрел. Вожак, вместо того чтобы стоять на месте, как хорошая, послушная мишень, пришёл в движение. Он двигался быстро и непредсказуемо, но, что самое обидное, не к Торину, как следовало бы ожидать от храброго лидера, а в сторону, трусливо и расчётливо прячась за спинами своих подчинённых, используя их как живой щит. Идеальный момент, который она так долго ждала и просчитывала, был безвозвратно упущен. Её хирургический план рассыпался в прах, разбитый о непробиваемую дварфийскую лобную кость.

— Проклятый коротышка! — прошипела она, вскакивая из-за своего укрытия с грацией разъярённой пантеры. Голос её был полон ледяной ярости. — Ты всё испортил! Ты спугнул мой выстрел своим дурацким криком, своим топотом, всем своим нелепым видом! У меня был идеальный момент! Я держала его на прицеле! Ещё одна секунда — и вожак был бы мёртв! Но нет, тебе обязательно нужно было поиграть в героя!

Она выпустила стрелу, но уже не в вожака, а в ближайшего гоблина, который, глумливо ухмыляясь, замахивался копьём на Торина с фланга, собираясь ударить его под рёбра. Стрела, пущенная с холодной яростью, вошла твари точно в висок, пробив тонкую кость, и гоблин рухнул, не успев даже осознать, что умер. Не останавливаясь ни на миг, она выхватила вторую стрелу, наложила, натянула, выстрелила — всё в едином, слитном движении, доведённом до автоматизма. Вторая стрела пронзила горло ещё одного гоблина, который бежал к ней, размахивая ржавым тесаком. Третья — вошла в грудь третьего, пробив его деревянный щит, как бумагу. Лиара стреляла на ходу, спускаясь со своего возвышения, как ангел мщения, и каждый выстрел достигал цели. Но это была не та, выверенная, хирургическая точность, о которой она говорила. Это была работа на конвейере, механическое, бездушное истребление, лишённое всякой элегантности, превратившее высокое искусство стрельбы в грязную работу мясника на скотобойне. И в этом она винила только его.

Торин тем временем был в своей стихии, и плевать он хотел на её упрёки. Он вращался в самом центре гоблинского моря, как смертоносный волчок, как чёрный ураган из стали и ярости. «Весомый Аргумент», продетый в его мозолистые руки, пел свою жуткую, кровавую песню без слов — песню о разрубленной плоти, сокрушённых костях и разорванных сухожилиях. Ржавые доспехи, деревянные щиты, оружие врагов — всё крошилось и ломалось под его ударами, словно игрушечное. Он был не просто бойцом; он был воплощением самой войны, её грубой, жестокой и величественной красоты. Гоблины падали один за другим, словно колосья под серпом, заливая землю своей чёрной, вонючей кровью. Но на место каждого павшего вставало двое новых. Их было слишком много, и они, повинуясь инстинкту стаи, управляемой вожаком, начали брать дварфа измором, наскакивая со всех сторон, нанося множество мелких, жалящих ударов. Копьё, брошенное из задних рядов, вонзилось ему в бедро — неглубоко, кольчуга выдержала удар, но разошлась пара колец, и горячая кровь уже текла по ноге, смешиваясь с дождём и грязью. Тяжёлая дубина, утыканная ржавыми костылями, обрушилась на его плечо, заставив его пошатнуться и издать сдавленное рычание боли и гнева. Но он не останавливался. Он не мог остановиться. Его ярость была сильнее боли.

Лиара пробилась к нему, словно разрезая ткань гоблинской орды. Когда гоблины подбирались слишком близко, чтобы стрелять, она действовала луком как дубиной — древний, как мир, приём, когда изящное оружие превращается в инструмент грубой силы. Она разбила одному гоблину лицо верхним плечом лука, другому — воткнула нижний конец в солнечное сплетение. И вот, наконец, она прорвалась, встав спиной к спине Торина. Между их лопатками, разделёнными лишь слоем мокрой одежды и металла, пробежала странная, невольная искра единения. Они оказались в эпицентре бурлящего, визжащего, зловонного моря гоблинской плоти — двое против пяти дюжин. Эльф и дварф. Стрела и Топор. И начался их привычный, смертоносный танец.

— Ты спугнул мой выстрел, идиот! — прошипела Лиара, не оборачиваясь, выпуская стрелу в глотку очередному гоблину, который тянул к ней свои грязные когтистые лапы. Она вложила в этот выстрел всю свою злость и разочарование. — Я держала его! Я чувствовала ветер! Я знала траекторию! Ещё секунда, и мы бы спокойно забирали кирасу!

— Заткнись и дерись, остроухая! — прорычал Торин, делая широкий горизонтальный замах и снося головы сразу двум противникам, которые попытались напасть на него слева. Краем глаза он заметил, как её стрела, пущенная в очередного врага, просвистела в опасной близости от его головы, едва не задев кончик его драгоценного уха. — Ты чуть не отстрелила мне бороду! Бороду, которая росла двести лет, питаемая лучшим элем и крепким подгорным духом! Клянусь молотом и наковальней Морадина, если хоть один волосок с моей бороды упадёт по твоей вине, я тебя в бараний рог скручу и в узел завяжу, как хлипкую эльфийскую ленточку!

— Двести лет ты её растил, и она всё равно выглядит как заброшенное крысиное гнездо, в которое плюнул больной тролль! — парировала Лиара, с грацией перекатываясь в сторону, чтобы избежать удара копьём, и одновременно выхватывая из колчана стрелу. — Может, если бы ты её хоть иногда мыл водой, а не полоскал в кислом пиве, она бы выглядела респектабельнее! За гигиеной надо следить, это даже гоблинам известно!

— Моя борода чище твоей продажной эльфийской совести! — взревел Торин, чьё самолюбие было задето сильнее, чем плоть. Одним чудовищным вертикальным ударом он рассёк бежавшего на него гоблина от темени до паха, и две половинки тела рухнули в грязь. — Я за своей бородой ухаживаю лучше, чем ты за своим колчаном!

— У меня нет совести, я следопыт! — отрезала Лиара ледяным тоном, выхватывая из специального кармашка одну из зажигательных стрел. Она заметила кучу мусора у входа в пещеру и мгновенно оценила тактическую возможность. — А теперь пригни свою пустую, как пивная бочка, голову, горный тролль!

Торин, ворча и чертыхаясь, тем не менее инстинктивно пригнулся — и очень вовремя. Зажигательная стрела, пущенная с характерным, шелестящим звуком, пронеслась над самой его макушкой, едва не опалив и без того пострадавшие от чернил волосы, и вонзилась точно в центр груды хлама. Мусор, пропитанный какой-то легковоспламеняющейся дрянью, которую гоблины использовали для своих костров, вспыхнул мгновенно, как факел, с громким, утробным «вуф». Высокое, жадное до кислорода пламя осветило всё поле боя пляшущими оранжевыми бликами, отбрасывая гротескные, длинные тени, и заставило гоблинов, панически боявшихся огня на генетическом уровне, с визгом шарахнуться в стороны, сломав строй.

— Предупреждать надо! — рявкнул Торин, поднимаясь во весь рост и стряхивая с плеча тлеющий, вонючий лоскут чьей-то грязной одежды. Его глаза слезились от едкого дыма. — А то «пригнись», «пригнись»! У меня, между прочим, борода горит!

— Я предупредила! — огрызнулась Лиара, пользуясь моментом замешательства, чтобы перевести дух и оценить диспозицию.

— «Пригнись» — это не предупреждение! «Пригнись» — это пожелание, высказанное в последний момент! Настоящее предупреждение, принятое среди цивилизованных рас, — это когда ты говоришь что-то вроде: «Торин, дружище, я сейчас подожгу тут всё к чертям собачьим, будь так добра, отойди на пару шагов и пригни свою бедовую голову, чтобы я случайно не спалила остатки твоей растительности на лице»! Вот это предупреждение!

— Если бы я так разговаривала в бою, ты был бы уже десять раз мёртв, заколот, зарублен и съеден! — парировала она, выпуская ещё две стрелы в мечущихся гоблинов. — В бою на разговоры времени нет! Это аксиома!

— В бою на разговоры времени нет? — Торин, несмотря на усталость и боль, расхохотался хриплым, лающим смехом, одновременно ударом ноги, подкованной железом, отправляя в полёт особо настырного гоблина. Тот, пролетев несколько шагов, врезался в скалу. — Да ты трещишь без умолку, как заведённая, с того самого момента, как я тебя встретил! Ты даже во сне, наверное, споришь со своими эльфийскими подушками о том, как правильно взбивать перья!

Эта их непрекращающаяся перепалка, этот словесный пинг-понг, полный яда и сарказма, парадоксальным образом сливался с ритмом боя, становясь его неотъемлемой частью. Они рубились, стреляли, уклонялись, ставили подножки, прикрывали друг друга от ударов, которые другой не видел, и при этом обменивались оскорблениями, колкостями и уничижительными замечаниями, не замолкая ни на секунду. Гоблины, невольные свидетели этой сюрреалистичной сцены, пребывали в состоянии полного когнитивного диссонанса, близкого к панике. Они привыкли, что их жертвы кричат от боли и страха, молят о пощаде или, в лучшем случае, дерутся молча, со сжатыми зубами. Но эти двое, казалось, вообще не воспринимали их как серьёзную угрозу. Они рубились с ними, с этой многократно превосходящей по численности ордой, как с докучливыми, жужжащими мухами, не прерывая своего бесконечного, витиеватого спора. Это подрывало их боевой дух больше, чем самые страшные раны.

— Видишь вон того, с дубиной, у которой набалдашник с гвоздями? — спокойно, почти буднично произнесла Лиара, кивая подбородком в сторону особенно крупного, мерзкого гоблина, который, облизываясь, пытался зайти Торину за спину.

— Вижу, — буркнул дварф, блокируя удар копья и не глядя в указанную сторону. — Мерзкий ублюдок.

— Мой, — коротко бросила она.

Тетива пропела. Стрела с тонким, мелодичным свистом пронеслась в воздухе, и гоблин, захрипев, рухнул навзничь с простреленным горлом. Его дубина откатилась в сторону.

— А вон того, с ржавым мечом, который пытается изображать фехтовальщика? — сказал Торин, в свою очередь указывая топором на другого противника, который неуклюже размахивал перед собой клинком.

— Мой, — повторила Лиара с тем же ледяным спокойствием, и второй гоблин, получив стрелу точно в переносицу, отправился к своим праотцам, даже не пискнув.

— Да ты что, специально?! — взревел Торин, чьё чувство справедливости было оскорблено до глубины души. — Это был мой гоблин! Я его первым заметил! Я уже замахнулся!

— Заметить — не значит убить, — назидательно произнесла Лиара, выдёргивая из поверженного врага ещё пригодную стрелу. — Скорость реакции, Торин. Это то качество, которое отличает живого бойца от мёртвого. То, чего у тебя нет и никогда не было. Ты слишком медлителен.

— У меня скорость реакции — будь здорова! — возмутился он, разрубая очередного врага пополам. — Просто ты, со своим луком, не даёшь мне её проявить! Ты расстреливаешь всё, что движется, прежде чем я успеваю подойти! Это нечестно!

— Всё, что движется — это враги! — отрезала она. — А ты стоишь на месте, как скала, вкопанная посреди поля. В тебя, конечно, трудно не попасть, но и невозможно промахнуться мимо тех, кто пытается попасть в тебя! Ты, как магнит, притягиваешь к себе всю их агрессию!

Эта странная, противоречивая синергия — два первоклассных бойца, которые на словах якобы ненавидят друг друга лютой ненавистью, но на деле сражаются с безупречной, почти телепатической слаженностью — начала приносить свои кровавые плоды. Каждый из них, прикрывая свою зону ответственности, был абсолютно уверен, что его спина в безопасности, что позволило им действовать с максимальной эффективностью. Гоблины, лишённые своего вожака, который, будучи тварью хитрой и трусливой, куда-то запропастился (как выяснилось позже, оценив расклад сил, он благоразумно ретировался вглубь пещеры, поняв, что его армия столкнулась с чем-то, что невозможно победить числом, яростью или грубой силой), начали стремительно терять и без того невысокий боевой дух. Сначала, спотыкаясь и оглядываясь, побежали самые трусливые — те, что держались в задних рядах и чья вера в победу держалась исключительно на стадном чувстве. Потом, увидев, что задние ряды редеют, дрогнули и те, что были в центре. А потом началась та самая, неконтролируемая цепная реакция страха, которая, как чума, уничтожает армии вернее любого оружия. Паника. Гоблины бросали оружие и бежали, куда глаза глядят, в серую пелену дождя, оглашая пустошь истошным визгом.

Торин и Лиара не сразу осознали, что битва, этот бесконечный, изматывающий вихрь стали и плоти, закончена. Они всё ещё стояли спина к спине, тяжело, со свистом дыша, инстинктивно сканируя пространство в поисках новых врагов, готовые в любой момент продолжить бой. Их оружие было наготове. А вокруг них, на утоптанной, превращённой в кровавое месиво земле, лежали только трупы. Гора трупов. Настоящий, зловещий курган из гоблинских тел, поверх которого они, собственно, и стояли, как два монументальных изваяния. Оставшиеся в живых гоблины серыми точками разбегались по пустоши, и их визгливый, жалобный вой постепенно затихал вдали, растворяясь в шуме ветра.

Лиара медленно, словно нехотя, опустила лук. Её элегантный, некогда полный колчан был почти пуст — из двух десятков стрел осталось лишь три. Тетива, которую она так берегла, была покрыта чужой, засыхающей коркой кровью, а пальцы правой руки, несмотря на многолетнюю привычку, слегка дрожали от колоссального напряжения. Она обвела поле боя своим холодным, ничего не выражающим взглядом, и на её прекрасном, заляпанном грязью лице не отразилось никаких эмоций — только холодная, профессиональная оценка проведённой работы, словно бухгалтер, подводящий баланс. «Сорок семь гоблинов, — мысленно подсчитала она, фиксируя каждое тело. — Вожак, скотина, ушёл в пещеру. Спрятался в своей норе. Ничего, это ненадолго. Нужно спуститься и добить. Долг есть долг».

Торин, с шипением втянув воздух сквозь зубы, опустил топор, тяжело оперевшись на его рукоять. Он был похож на мясника после долгого рабочего дня. Его кольчуга была покрыта вмятинами, царапинами и толстым слоем запёкшейся крови, своей и чужой. Из раны на бедре всё ещё сочилась кровь, пульсируя тупой болью, но он, казалось, не замечал этого. Он тоже обвёл взглядом поле недавней битвы, и на его суровом, покрытом шрамами лице отразилось выражение мрачного, глубокого удовлетворения. «Хорошая была драка, — подумал он с почти ностальгической теплотой. — Костей много, крови много, врагов много. Но праздник ещё не окончен. Главное блюдо ещё впереди».

И тут их взгляды встретились — серые, как штормовое море, глаза эльфийки и тёмные, как антрацит, глаза дварфа. Воздух между ними снова заискрился, но уже не от боевого напряжения, а от возобновившегося соперничества. И в этот момент они оба, без слов, поняли одну простую вещь. Они ещё не закончили. Не с гоблинами — с ними всё было ясно. Они не закончили друг с другом. Их спор, их противостояние, их война, только что прошедшая закалку в настоящем бою, была далека от завершения.

Лиара нарушила тишину первой. Её голос, как всегда, был ледяным и спокойным, но в нём звенела сталь торжества.

— Сорок семь, — произнесла она, чеканя каждое слово. — Сорок семь гоблинов уничтожено. Я вела подсчёт. Из них тридцать два — мои. Пятнадцать — твои. Можешь пересчитать, если, конечно, твоё подгорное образование позволяет тебе считать дальше десятка.

Торин аж поперхнулся от возмущения. Усталость как рукой сняло, мгновенно вытесненная волной праведного гнева.

— Чего?! — взревел он так, что эхо прокатилось по скалам. — Тридцать два?! Да ты в своём эльфийском уме, или тебе дождём мозги залило? У меня на счету как минимум двадцать пять! А то и все тридцать! Я рубил их в капусту, пока ты пряталась на своей скале и в носу ковыряла!

— Я занимала тактически выгодную позицию, с которой контролировала всё поле боя! — парировала Лиара, скрещивая руки на груди. — Это называется стратегия, слово, которого ты не знаешь. И с этой позиции я прекрасно видела, кто кого убивал. Ты рубил хаотично, как пьяный дровосек, многих не добивал, и они уползали в кусты подыхать. Это не считается за полноценное убийство. Это брак в работе.

— Как это не считается?! — взвился Торин. — Убитый есть убитый! Какая, к Морадину, разница, сразу он сдох или через минуту? Результат-то один — он мёртв!

— Разница колоссальная, — пояснила она тоном школьной учительницы. — Мой убитый — это гарантированный, мгновенный труп. А твой — это потенциально опасный подранок, который, истекая кровью, может вернуться и пырнуть тебя в спину. Эффективность, Торин. Слышал когда-нибудь это слово? Это то, о чём я тебе твержу с первого дня нашего знакомства.

— Эффективность у неё... — проворчал дварф, сплёвывая на землю густую слюну с привкусом крови. — А кто прикрывал твою драгоценную «эффективность», пока ты там красовалась? Кто, рискуя своей шкурой, отвлёк на себя всю эту орду, дав тебе возможность спокойно расстреливать их, как в тире? Кто, а? Кто был щитом, о который разбилась их атака?

— Ты не отвлекал, ты создавал хаос! — отрезала Лиара. — Из-за твоего идиотского, неконтролируемого напора я чуть не потеряла цель! Если бы не ты, я бы убила вожака первым же выстрелом, и эта битва закончилась бы через три секунды после начала!

— Если бы не я, этот вожак со своей бандой ушёл бы в набег и вырезал бы целую ферму, пока ты сидела бы тут и ждала своего «идеального момента», как статуя! — возразил Торин. — В реальном мире идеальных моментов не бывает, глупая ты эльфийка! Бывают только те моменты, которые ты создаёшь своими руками!

Они стояли на вершине этого рукотворного кургана — двое воинов, покрытых кровью, грязью и потом, уставших до полусмерти, но всё ещё способных спорить с той же неукротимой страстью, что и в таверне. Дождь постепенно стихал, и сквозь прорехи в свинцовых тучах начали пробиваться первые, робкие, косые лучи заходящего солнца, окрашивая место побоища в драматические багровые и золотые тона.

— Значит так, — произнесла Лиара тоном, не терпящим возражений, поправляя опустевший колчан. — Вожак ушёл в пещеру. Кираса всё ещё на нём. Контракт не выполнен. Предлагаю временное перемирие. Заходим внутрь, находим вожака, убиваем его, забираем голову и кирасу. А потом, уже в гильдии, в спокойной обстановке, решим, кто из нас был прав.

— Согласен, — буркнул Торин, хотя сама идея временного перемирия с этой язвительной эльфийкой была ему отвратительна, как постная каша. — Но есть одно условие. Кирасу понесёт тот, кто нанесёт смертельный удар вожаку. И это, без вариантов, будет мой удар.

— Это мы ещё посмотрим, — усмехнулась Лиара одними уголками губ, в её глазах заплясали опасные искорки азарта. Соревнование продолжалось.

Они вошли в тёмное, смрадное чрево пещеры, и там, в липком, пропитанном запахом разложения полумраке, их ждал последний акт этой странной, кровавой пьесы. Вожак засел в самой глубине, в тупиковом гроте, в окружении жалкой горстки оставшихся ему верными телохранителей — самых тупых или самых преданных, что в случае гоблинов всегда было одним и тем же. Он попытался дать последний, отчаянный бой, рыча и брызгая слюной. Это была жалкая, предсмертная агония. Торин, чья ярость всё ещё не угасла, принял чудовищный удар его дубины на древко «Весомого Аргумента» — удар был настолько силён, что дварф, крякнув, пошатнулся, но выстоял, приняв всю кинетическую энергию на себя. И в этот самый момент, когда вожак был полностью открыт, Лиара, слившаяся с тенью у стены, всадила ему стрелу точно в узкую смотровую щель его шлема. Вожак всхрапнул, замер на секунду, а затем рухнул, как подкошенный, даже не успев понять, что умер.

— Мой выстрел, — констатировала Лиара, выходя на свет костра, и в её голосе звучало нескрываемое, чистое торжество.

— Только потому, что я отвлёк его и принял удар на себя! — немедленно взревел Торин, в ярости пиная труп. — Без меня ты бы в него ни за что не попала! Он стоял в полной темноте! Ты вообще видела его забрало?

— Я видела достаточно, чтобы попасть, — холодно ответила она. — А ты — чтобы стоять столбом и принимать удар, вместо того чтобы уклониться. Типичная дварфийская тактика: стоять и ждать, пока тебя ударят.

Они забрали голову вожака, сняли с его заскорузлого тела великолепную кирасу, которая даже в этом смрадном месте сияла древним величием, и вышли из пещеры. Обратный путь в город они проделали в полном, звенящем молчании. Это не было молчанием мира или согласия. Это было молчание временного прекращения огня перед началом новой, ещё более ожесточённой кампании. Каждый обдумывал свою линию аргументов, подбирал слова, готовился к решающей битве в стенах гильдии.

Когда они, грязные, окровавленные, но не сломленные, вошли в зал «Валгаллы», все разговоры стихли. Гризельда только присвистнула, увидев их трофеи. И когда Торин швырнул голову на стойку, а Лиара начала свою обвинительную речь, стало ясно, что битва на Вересковой пустоши была лишь прелюдией. Настоящая война, война за истину и признание, только начиналась.

Глава 3. Драконий переполох

Королевский глашатай прибыл в «Валгаллу» в тот пограничный час, что разделяет глухую, беспросветную ночь и робкое, нерешительное утро. Час, когда даже самые заядлые выпивохи, те, что способны осушать кружки до рассвета, уже начинали подумывать о том, чтобы отправиться домой, к своим холодным постелям и сердитым жёнам, а самые ответственные авантюристы — о том, чтобы проснуться ближе к полудню с тяжёлой, свинцовой головной болью и смутными воспоминаниями о вчерашних подвигах. Было раннее утро, серое и промозглое, из тех, что заставляют кутаться в плащи и проклинать сырость, проникающую, кажется, в самые кости. Город только начинал просыпаться — нехотя, медленно, словно старый зверь, потягивающий затёкшие лапы и позёвывающий дымами печных труб, что лениво поднимались над черепичными крышами, смешиваясь с туманом, наползающим с реки. Мостовая блестела от ночной мороси, в лужах отражалось пасмурное небо, и редкие прохожие — в основном, пекари, спешащие к своим печам, да ночные стражники, завершающие обход, — жались к стенам домов, стараясь не попадать под капель с карнизов.

Глашатай, однако, не выглядел сонным. Он вообще не выглядел так, как подобает выглядеть королевскому служащему в столь ранний час. Он выглядел так, словно за ним гнались все демоны Бездны, включая их предводителя с особо дурным настроением, а впереди его ждала неминуемая и мучительная гибель, если он не доставит своё сообщение в ближайшие десять минут. Его алая, расшитая золотом ливрея — знак принадлежности к королевской канцелярии, обычно сиявшая великолепием на дворцовых приёмах, — была покрыта толстым слоем дорожной пыли, местами забрызгана грязью, а на левом рукаве красовался подозрительный разрез, происхождение которого глашатай, вероятно, и сам не смог бы объяснить. Лошадь под ним — благородное животное, явно из королевских конюшен, — тяжело дышала, её бока ходили ходуном, с удил падала пена, а в широко раскрытых глазах застыло выражение крайней степени изнеможения, смешанного с лошадиным недоумением: за что ей такое испытание? В правой руке, судорожно сжатой так, что побелели костяшки, глашатай сжимал свиток. Не простой свиток, из тех, что разносят деревенские старосты, а свиток, перевязанный шнуром с королевской печатью: малиновый воск, оттиск в виде короны и скрещённых мечей — герб правящей династии, известный каждому жителю королевства от мала до велика. Такие свитки в «Валгалле» видели нечасто. Последний раз — лет десять назад, когда королю понадобилось усмирить восстание горных троллей, и он нанимал для этого лучших бойцов гильдии. То предприятие закончилось, как гласила легенда, бережно передаваемая от ветеранов к новичкам за кружкой эля, полным истреблением троллей, разрушением половины горного хребта (географы до сих пор спорили, было ли это улучшением ландшафта) и грандиозным банкетом, на котором сам король, засучив рукава, лично наливал пиво выжившим героям, а их было всего пятеро из двадцати отправившихся.

Глашатай, спешившись — точнее, практически свалившись с лошади, едва не запутавшись в стременах и чудом удержав равновесие, — ворвался в главный зал гильдии, размахивая свитком, как оружием. Он был молод, этот глашатай, едва ли за двадцать, с прыщавым лицом, на котором читалась смесь юношеского максемализма и абсолютного, всепоглощающего ужаса, и с пробивающимися усиками, которые он, видимо, в порыве юношеского тщеславия считал признаком мужественности. Но глаза его — широко раскрытые, с расширенными зрачками, лихорадочно блестевшие в полумраке зала — говорили о том, что он пережил нечто, что совершенно не соответствует его возрасту и что он, вероятно, будет пересказывать своим внукам, если, конечно, доживёт до седин. В его взгляде читалась та особая смесь ужаса и восторга, которая бывает у людей, заглянувших в бездну и чудом оттуда выбравшихся.

— Срочное сообщение! — выкрикнул он, и его голос, сорвавшийся на фальцет, разнёсся по залу, заставив вздрогнуть дремавших у стойки завсегдатаев. — Королевский заказ! Высочайший приоритет! Требуются лучшие бойцы гильдии! Дело государственной важности! На кону — судьба королевства! — последние слова он произнёс с такой искренней, неподдельной патетикой, что даже видавшие виды авантюристы, обычно встречающие любые новости с циничной усмешкой, навострили уши.

Гризельда, которая в этот ранний час как раз занималась тем, что саркастично называла «медитативной практикой» — пересчитывала кружки (тридцать шесть, из них две с трещинами), сверяла накладные (проклятый поставщик эля опять завысил цены) и тихо, с чувством, с толком, с расстановкой проклинала тот день и час, когда она согласилась стать администратором этого балагана, — подняла голову от своих бумаг. Движение было медленным, плавным, как у змеи, заметившей добычу. Она смерила глашатая взглядом, способным заморозить кипящую воду, превратить раскалённую лаву в лёд и заставить самого храброго рыцаря усомниться в смысле своего существования.

— Не ори, мальчик, — произнесла она спокойно, но в этом спокойствии было больше угрозы, чем в любом крике, доносившемся с поля боя. Её голос был тих, но обладал свойством проникать прямо в мозг, минуя уши. — Тут тебе не базарная площадь и не дворцовая кухня, когда поварёнок сжёг пирог. Что за заказ? И почему такой шум в такую рань? У нас тут, знаешь ли, люди с боевыми ранениями, им нужен покой. И с похмельем тоже. Особенно с похмельем. Ты хоть представляешь, что бывает, если разбудить дварфа с похмелья?

Глашатай, запнувшись под её взглядом — а взгляд у Гризельды был особый, гипнотический, она словно просвечивала тебя насквозь, добираясь до самых потаённых страхов, — протянул свиток дрожащей рукой. Гризельда взяла его, не сводя глаз с юноши, сломала печать с тем особым, почтительным хрустом, с каким ломают только королевские печати — хруст этот прозвучал в тишине зала подобно выстрелу, — и развернула. По мере того как она читала — а читала она медленно, вдумчиво, словно дегустируя дорогое вино, — её брови, седые, кустистые, напоминающие двух мохнатых гусениц, поднимались всё выше и выше, пока не достигли, казалось, линии волос, а то и вовсе не устремились к потолку. Когда она закончила, на её лице, обычно выражавшем скептицизм, усталость от жизни и лёгкое презрение к человечеству в целом, отразилось нечто совершенно новое, доселе невиданное: сложная, многокомпонентная смесь изумления, профессиональной жадности, плохо скрываемого ужаса и какого-то извращённого, почти материнского восторга. С таким выражением лица полководец читает донесение о приближении вражеской армии, численно превосходящей его силы в десять раз, но при этом занимающей крайне невыгодную позицию.

— Интересно, — произнесла она наконец, откладывая свиток в сторону, словно он мог укусить. — Очень интересно. И очень, очень дорого. Безумно дорого. Преступно дорого. Позовите Торина и Лиару. Живо. И принесите мне чего-нибудь выпить. Чего-нибудь крепкого. Очень крепкого. Градусов девяносто, не меньше.

Лиара и Торин прибыли в главный зал примерно через четверть часа — время, за которое Гризельда успела осушить две кружки чего-то, подозрительно напоминающего медицинский спирт, — и прибыли они по отдельности. Разумеется, по отдельности, потому что даже находиться в одном помещении друг с другом без веской причины они считали ниже своего достоинства, а уж прибыть куда-то вместе означало бы признать, что между ними существует нечто, кроме глухой, непримиримой вражды. Лиара спустилась с лестницы, ведущей в жилые комнаты на втором этаже — лестницы старой, скрипучей, помнившей шаги сотен авантюристов, — одетая в свой обычный походный костюм: кожаные штаны, усиленные вставками из дублёной драконьей чешуи (ирония, которую она оценит позже, когда поймёт, на кого они идут), лёгкая кольчуга под тёмно-зелёной туникой, плащ, переброшенный через плечо небрежным, но точно выверенным жестом. Волосы — предмет её тайной гордости и постоянных насмешек Торина, обзывавшего их «золотой паклей», — она ещё не успела собрать в свой обычный тугой хвост, и они свободно струились по плечам золотистым водопадом, что придавало ей менее суровый, почти женственный вид, который она сама сочла бы недопустимым. В руках она держала лук — свой знаменитый лук из белого ясеня, вырезанный, по слухам, из дерева, в которое когда-то ударила молния, — и колчан, полный свежеизготовленных стрел. Предыдущий вечер и половину ночи она провела в своей комнате, при свете масляной лампы вытачивая новые наконечники взамен истраченных на гоблинах: методично, монотонно, погрузившись в транс, похожий на медитацию. Каждая стрела была произведением искусства — трёхгранный наконечник из закалённой стали, способный пробить кольчугу, оперение из перьев грифона, обеспечивающее идеальную стабилизацию в полёте, древко, выверенное до миллиметра и покрытое специальным лаком, защищающим от сырости.

Торин вошёл через главный вход, и вошёл он, как обычно, шумно и монументально, словно маленький, но чрезвычайно тяжёлый метеорит, врезающийся в атмосферу. Дверь распахнулась с грохотом, способным разбудить мёртвого, петли жалобно заскрипели, и в зал ввалился дварф, от которого пахло раскалённым металлом, углём, потом и чем-то ещё — чем-то, что Гризельда про себя определила как «запах приближающейся катастрофы». Он только что вернулся из кузницы, где подправлял «Весомый Аргумент» после боя в пещере, и на его руках ещё виднелись следы копоти, а на правой щеке красовался свежий ожог, на который он не обращал ни малейшего внимания. Его борода, предмет безмерной дварфийской гордости, была аккуратно заплетена в две косы, перехваченные стальными кольцами — жест, который он позволял себе только в особо торжественных случаях или когда ожидал важных переговоров, и который, по дварфийским традициям, означал «я готов к битве, но сначала выслушаю, что вы скажете». Увидев Лиару, он на мгновение замер — буквально на долю секунды, но этого было достаточно, чтобы заметить, как его брови сошлись на переносице, образовав грозную линию, — затем демонстративно отвернулся с видом человека, узревшего нечто глубоко оскорбительное, и занял позицию в противоположном конце зала, скрестив руки на груди и придав лицу выражение крайней степени недовольства, смешанного с брезгливостью.

— Итак, — начала Гризельда, дождавшись, пока они оба устроятся и перестанут сверлить друг друга взглядами, способными, кажется, прожечь дыры в камне. Она отставила кружку в сторону и сложила руки на стойке, принимая позу, которая должна была сигнализировать о серьёзности момента. — У меня для вас новости. Хорошие, плохие и очень плохие. С каких начать? Традиция предписывает начинать с хороших, чтобы смягчить удар, но я знаю вас обоих достаточно хорошо, чтобы понимать: вы предпочитаете горькую правду сладкой лжи.

— С плохих, — хором произнесли Лиара и Торин, и, осознав эту непрошеную синхронность, это случайное совпадение мыслей, которое было почти неприличным, тут же обменялись испепеляющими взглядами, полными взаимного обвинения. Лиара посмотрела на Торина так, словно это он заставил её произнести эти слова. Торин посмотрел на Лиару так, словно она украла его реплику и теперь должна понести за это суровое наказание.

— Что ж, логично, учитывая ваш общий пессимизм, — Гризельда предпочла проигнорировать эту безмолвную дуэль, понимая, что если она будет реагировать на каждую их перепалку, разговор никогда не закончится. — Хорошая новость заключается в том, что король предлагает нам контракт на астрономическую сумму. И когда я говорю «астрономическую», я не имею в виду «большую». Я имею в виду сумму, которая заставила бы астрономов оторваться от своих телескопов и удивлённо присвистнуть. Речь идёт о десяти тысячах золотых. Полновесных, королевской чеканки, с профилем его величества и гарантией чистоты металла.

В зале повисла тишина — не просто тишина, а Тишина с большой буквы, та особая, звенящая тишина, которая наступает, когда слова настолько ошеломляют, что мозгу требуется время, чтобы их осмыслить. Десять тысяч золотых. Это была сумма, которую обычный ремесленник не зарабатывал за всю свою жизнь, даже если бы работал без выходных и праздников. Сумма, на которую можно было купить небольшой, но уютный замок с прилегающими землями, включая пару деревенек и собственный лес для охоты. Или целую деревню. Или три деревни. Или пять таверн размером с «Валгаллу» и ещё оставить изрядную сумму на безбедную, роскошную старость с собственным винным погребом и штатом прислуги. Авантюристы, присутствовавшие в зале — те, кто ещё не ушёл спать или уже проснулся, — затаили дыхание. Кто-то присвистнул — тихий, протяжный свист, выражающий крайнюю степень удивления. Маг-недоучка по имени Финнеган, вечно торчавший у стойки и пытавшийся доказать, что он не бездарность, а «поздно раскрывающийся талант», выронил кружку, которую держал в руке. Кружка упала на каменный пол и разбилась вдребезги с печальным звоном, но никто даже не обернулся — все взгляды были прикованы к Гризельде и свитку.

— Десять тысяч? — переспросил Торин, и в его голосе впервые за долгое время — возможно, впервые за всё время их знакомства с Лиарой — не было ни сарказма, ни раздражения, ни этого вечного дварфийского брюзжания. Только недоверие. Чистое, незамутнённое недоверие, какое бывает у человека, которому внезапно сообщили, что он — наследный принц потерянного королевства. — За что? Король решил, что ему нужна личная армия для маленькой победоносной войны? Или он хочет, чтобы мы завоевали соседнее королевство? За десять тысяч, должен заметить, мы могли бы завоевать два соседних королевства. Со скидкой за опт.

— Хуже, — Гризельда вздохнула — тяжело, по-старушечьи, — и постучала сухим, морщинистым пальцем по свитку. — Дракон.

И снова тишина. На этот раз — ещё более глубокая, более зловещая, более насыщенная невысказанными страхами. Слово «дракон» в гильдии авантюристов не произносили всуе, как не произносят имя смертельной болезни в доме, где лежит больной. Это было слово, которое меняло планы, разбивало карьеры и заканчивало жизни — быстро, эффектно и, как правило, без возможности написать завещание. Драконы были не просто чудовищами, не просто большими ящерицами с крыльями, как их иногда изображали на дешёвых гравюрах. Они были стихийными бедствиями, облечёнными в чешую и наделёнными интеллектом, превосходящим человеческий, холодным, расчётливым умом, отточенным столетиями существования. В истории «Валгаллы», которая насчитывала уже больше века, было только два зафиксированных случая, когда гильдия бралась за контракты на драконов. В первом случае из отряда в двадцать человек — опытных, закалённых в боях ветеранов — вернулись трое, и эти трое, по слухам, никогда больше не улыбались и вздрагивали при виде ящерицы. Во втором — не вернулся никто, но дракона, опять же по слухам, тоже больше не видели, так что контракт сочли выполненным обоюдным истреблением, а в гильдийском архиве появилась запись: «Исполнители: все пали смертью храбрых. Объект: предположительно уничтожен. Комментарий: репутация гильдии сохранена».

— Дракон, — медленно, словно пробуя слово на вкус, как пробуют незнакомое блюдо, которое может оказаться либо деликатесом, либо отравой, произнесла Лиара. Её лицо, как обычно, оставалось бесстрастным — эльфийская выучка, умение контролировать эмоции, — но пальцы, державшие лук, чуть заметно напряглись, побелели на костяшках. — Какой именно? Мне нужны детали. Цвет, размер, примерный возраст, среда обитания, предпочитаемая добыча, частота и характер нападений. Без этой информации любой план будет строиться на догадках, а догадки в бою с драконом равносильны самоубийству.

— А ты, смотрю, разбираешься в теме, — хмыкнула Гризельда с ноткой невольного уважения. — Приятно видеть, что хоть кто-то в этой гильдии читал что-то кроме этикеток на пивных бутылках. Судя по донесениям королевских егерей и мага-консультанта его величества — а я цитирую почти дословно, — это молодой зелёный дракон. Возраст — от ста до ста пятидесяти лет. По драконьим меркам — подросток, но подросток, заметьте, размером с двухэтажный дом. Размах крыльев — около тридцати метров, плюс-минус. Дыхание — ядовитый газ, предположительно хлор, судя по описанию симптомов у выживших свидетелей (кашель, удушье, химические ожоги слизистых). Обитает в Пепельных горах, в старой вулканической пещере на высоте примерно двух тысяч метров над уровнем моря. Пещера, по словам геологов, представляет собой лавовый туннель, расширенный самим драконом. Нападает на деревни в долине, жжёт посевы — точнее, не жжёт, а травит газом, от которого растительность гниёт на корню, — отравляет скот, требует дань: золото, драгоценности, магические артефакты. Последнее нападение зафиксировано три дня назад. Деревня Брайтвуд сгорела дотла. Вернее, была уничтожена газовой атакой. Выживших, по официальным данным, нет. Неофициально — один мальчик-пастух, который пас овец на дальнем склоне и видел всё с вершины холма. Он сейчас в королевском госпитале, лечат от шока и отравления парами хлора. Прогнозы благоприятные, но заикаться, говорят, будет до конца жизни.

— Почему король не послал регулярную армию? — спросил Торин, всё ещё не до конца веря в реальность происходящего. Эта ситуация казалась ему слишком нелепой, слишком гротескной, чтобы быть правдой. — У него, насколько я знаю, есть хвалёный полк драконоборцев. Я видел их на параде в прошлом году. Впечатляющее зрелище, должен признать. Блестящие доспехи, плюмажи, единороги вместо лошадей. Или они все в отпуске? По расписанию?

— Полк драконоборцев, — Гризельда невесело усмехнулась, и в этой усмешке было больше горечи, чем в бочке дешёвого пива, — это парадное подразделение. Пыль в глаза, мишура, блеск для иностранных послов. Они умеют маршировать строем, отдавать честь, носить блестящие доспехи, которые никогда не видели настоящего боя, и позировать для придворных художников с героическим выражением лица. Последний раз они видели настоящего дракона лет пятьдесят назад, и то в зверинце, за крепкой решёткой, в цепях и с намордником на пасти. Король, конечно, мог бы послать их — формально это их прямая обязанность, — но он не хочет терять престиж и живописные доспехи, которые обошлись казне в кругленькую сумму. Поэтому он обращается к нам. К профессионалам. К лучшим из лучших.

— К лучшим, — фыркнула Лиара, и в этом фырканье был целый спектр эмоций: сарказм, горечь, усталость и что-то ещё, что она сама не смогла бы определить. — То есть к нам с Торином. К двум авантюристам, которые не могут находиться в одной комнате без того, чтобы не начать орать друг на друга.

— Именно, — подтвердила Гризельда тоном, не допускающим возражений. — В контракте, — она снова заглянула в свиток, водя пальцем по строчкам, — указано чёрным по белому: «Требуются двое бойцов высочайшего класса, доказавших свою эффективность в совместных операциях, способных действовать автономно в отрыве от основных сил». — Гризельда зачитала строчку и невинно добавила, не поднимая глаз: — Видимо, кто-то из королевских шпионов присутствовал при вашей зачистке гоблинов и доложил наверх. Или, что более вероятно, слухи о ваших... э-э-э... дебатах дошли до дворца, и его величество решил, что если вы способны так яростно спорить и при этом не убить друг друга, то дракон вам будет не страшен. В любом случае, король хочет именно вас. Лично.

В зале снова повисла тишина, но на этот раз она была наполнена не ужасом перед драконом, а совершенно иным напряжением — тем особым, густым, как смола, напряжением, которое возникает между двумя людьми, вынужденными работать вместе, несмотря на глубочайшую взаимную антипатию. Они смотрели друг на друга — не с ненавистью, нет, ненависть была бы слишком простым, слишком однозначным чувством, — с чем-то более сложным. С оценкой. С холодным, расчётливым анализом. С попыткой понять, сможет ли другой быть полезен в бою с существом, которое превосходит их обоих по всем мыслимым и немыслимым параметрам. Лиара смотрела на Торина и думала: «Он силён, вынослив, стоек к магии, но импульсивен, упрям и глух к голосу разума». Торин смотрел на Лиару и думал: «Она меткий стрелок, умна, знает повадки драконов, но хрупка, высокомерна и не способна работать в команде». Они оба были правы и оба ошибались, но признать это значило бы сделать первый шаг к примирению, а ни один из них не был готов к этому шагу.

— Я не работаю с ней, — первым нарушил молчание Торин. Его голос прозвучал глухо, как удар молота по наковальне. — Она едва не отстрелила мне бороду. Бороду! Ты понимаешь, что это значит для дварфа? Это не просто волосы на лице! Это символ статуса, символ мужественности, символ связи с предками! Если бы она попала на сантиметр левее, я бы остался без правой косы! Мне пришлось бы заплетать одну косу, как юнцу, не прошедшему инициацию! Позор на весь клан!

— Я не работаю с ним, — эхом отозвалась Лиара, и её голос был холоден, как северный ветер. — Он испортил мой идеальный выстрел по вожаку гоблинов. Выстрел, который я готовила, который я просчитывала, который должен был войти в учебники по снайперской стрельбе! Он влез в зону поражения, как слон в посудную лавку, и всё испортил! И вообще, он варвар, неспособный понять базовые принципы тактики, стратегии и боевого взаимодействия! Он действует по принципу «увидел — ударил», не задумываясь о последствиях!

— Десять тысяч золотых, — напомнила Гризельда с интонацией искусительницы, искушённой в искусстве манипуляции. Она знала, на какие кнопки нажимать. — По пять тысяч на каждого. Это больше, чем вы заработали за последние пять лет вместе взятые. Это больше, чем вы заработаете за следующие десять лет, если будете продолжать в том же духе. Плюс, — она подняла палец, предвосхищая возражения, — королевская награда. Не просто золото. Медали. Титулы. Возможно, земельный надел. Пожизненная пенсия, которая позволит вам никогда больше не рисковать жизнью, если вы этого не захотите. И, — она сделала драматическую паузу, — право забрать из драконьей сокровищницы всё, что вы сможете унести. Всё, что сможете поднять и вытащить. А у драконов, как вы знаете, сокровищницы бывают весьма... обширными. Весьма и весьма.

— Драконья сокровищница, — повторила Лиара, и в её глазах — обычно холодных, как изумруды, — мелькнул огонёк, который Торин раньше не замечал. Это был не азарт, не жадность, не примитивная страсть к наживе. Это был интерес исследователя, учёного, обнаружившего редкий манускрипт. — У зелёных драконов, насколько я читала в трактате магистра Теренция, в сокровищницах часто встречаются редкие артефакты эльфийской работы. Они неравнодушны к магическим предметам, связанным с природой, с растительным миром. Там могут быть луки Древних, вырезанные из Сердцевины Мирового Древа, зачарованные стрелы, не знающие промаха, амулеты леса, дарующие способность говорить с животными и растениями. Если мне удастся вернуть хотя бы один такой артефакт моему народу, это будет... — она замолчала, не закончив фразу, но её глаза сказали больше, чем слова: это будет искуплением, восстановлением справедливости, шансом вернуть утраченное.

— А уж сколько там золота, самоцветов и оружия! — подхватил Торин с энтузиазмом, который был полной противоположностью холодному интересу Лиары. Его глаза, маленькие, глубоко посаженные, загорелись той особой, чистой, незамутнённой дварфийской жадностью, которая была не пороком, а скорее культурной особенностью. — Зелёные драконы, они ведь неравнодушны к зелёному цвету, верно? Изумруды, малахит, нефрит, хризолит — всё зелёное, всё, что блестит и переливается! У меня кузен, ювелир в Нижнем городе, заслуженный мастер гильдии камнерезов, с ума сойдёт, когда увидит такую добычу! Он уже двадцать лет мечтает заполучить неогранённый изумруд размером с кулак, чтобы огранить его и выставить на Великой Выставке Подгорного Королевства! А ещё там наверняка есть доспехи! Драконы, они ведь как сороки — обожают коллекционировать блестящие вещи, в том числе доспехи поверженных рыцарей! Гномьи доспехи, кованные в Подгорном королевстве, с рунами прочности, с защитными заклинаниями, которые сейчас уже никто не умеет накладывать! Я смогу вернуть их моему народу! Это будет... — он тоже не закончил, но его лицо, внезапно ставшее мечтательным, сказало всё за него: это будет триумфом, восстановлением исторической справедливости, возвращением утраченного наследия.

Они снова посмотрели друг на друга, и на этот раз в их взглядах читалось нечто новое, нечто, чего раньше не было. Это не было симпатией — до симпатии им было как до луны. Это было неохотное, вымученное признание очевидного факта: другой может быть полезен. У каждого из них были навыки и знания, которых не хватало другому. Эльфийка со своими энциклопедическими познаниями о драконах, со своим умением стрелять на большие расстояния, со своей способностью анализировать и планировать. Дварф со своей несокрушимой, почти противоестественной прочностью, со своей способностью выдерживать то, что убило бы любого другого, со своим боевым безумием, которое в бою с драконом могло оказаться не недостатком, а преимуществом.

— Временное перемирие, — произнесла Лиара сквозь зубы, словно каждое слово причиняло ей физическую боль, как будто она глотала битое стекло. — Только на время этой миссии. Исключительно деловое соглашение. Десять тысяч золотых, королевская награда, право на осмотр сокровищницы — и расходимся. Навсегда. И больше никогда не видим друг друга.

— Согласен, — буркнул Торин с таким видом, будто подписывал договор с демоном, кровью на пергаменте из человеческой кожи. — Но с одним условием. Если ты ещё раз чуть не отстрелишь мне бороду, перемирие аннулируется автоматически. И я тебя в драконью пасть засуну. Лично. Голыми руками. И буду наблюдать, как ты там задыхаешься.

— Если ты ещё раз спугнёшь мой выстрел своим дурацким криком или неловким движением, — парировала Лиара с ледяной улыбкой, — ты до драконьей пасти не добежишь. Я тебя раньше подстрелю. Случайно. В ногу. В мягкие ткани. Чтобы хромал и не мешался под ногами.

Гризельда, наблюдавшая за этой сценой с выражением глубочайшего профессионального удовлетворения на лице — так кошка наблюдает за мышами, которые временно заключили перемирие, чтобы бороться с общим врагом, — сделала пометку в своей книге, той самой, в потёртом кожаном переплёте: «Первое соглашение о временном перемирии между бойцами Т. и Л. Условия: десять тысяч золотых и взаимные угрозы физической расправой. Прогноз: маловероятно, что перемирие продержится дольше суток с момента выхода. Рекомендации наблюдателям: страховать обоих от нанесения друг другу телесных повреждений до момента контакта с объектом. Да хранят их Предки».

Путь к Пепельным горам занимал три дня. Три долгих, утомительных, наполненных пылью и напряжением дня верхом по Королевскому тракту — сначала широкому, мощёному, ухоженному, затем, по мере удаления от столицы, всё более узкому и запущенному, — а затем по извилистым горным тропам, которые становились всё уже, каменистее и опаснее по мере приближения к цели. Пейзаж менялся постепенно, но неумолимо, словно сама природа предупреждала путников о том, что они вторгаются на территорию, не предназначенную для людей: зелёные луга и поля, усеянные аккуратными стогами сена, сменялись каменистыми пустошами, поросшими вереском и чертополохом, пустоши — предгорьями, где среди чахлого, скрюченного ветрами кустарника ютились пугливые горные козы, а предгорья — суровыми скалами, чёрными и острыми, как зубы мёртвого великана. Пепельные горы полностью оправдывали своё мрачное, зловещее название: их склоны были покрыты толстым, многометровым слоем вулканического пепла — наследием древнего извержения, случившегося, по оценкам геологов, за тысячу лет до основания королевства. Ветер, постоянно дующий с вершин — холодный, пронизывающий, — приносил запах серы, от которого першило в горле, и чего-то ещё: чего-то едкого, химического, металлического, что заставляло лошадей нервничать, всхрапывать и коситься на вершины, а людей — кашлять в плащи и ругаться сквозь зубы.

Они ехали молча первые полдня. Не потому, что им нечего было сказать друг другу — им всегда было что сказать, всегда находилась новая тема для спора, новое оскорбление, новый язвительный комментарий, — а потому, что каждый был погружён в свои мысли, прокручивая в голове предстоящую битву, словно кости в стакане, пытаясь предугадать все возможные варианты развития событий. Лиара прокручивала в голове всё, что она знала о зелёных драконах, — а знала она немало, благодаря годам, проведённым в библиотеке её наставника, магистра Теренция. Магистр Теренций был легендарной личностью: в молодости он участвовал в охоте на дракона и выжил — единственный из всего отряда, — чтобы потом написать об этом трактат, который стал обязательным чтением для всех авантюристов, специализирующихся на крупных монстрах. «Зелёные драконы, — писал Теренций в своей работе, и Лиара ясно видела перед собой его убористый, наклонный почерк, — самые коварные из всех хроматических. Они не бросаются в бой очертя голову, как их красные собратья, ведомые яростью и гордыней. Они не устраивают засад из-под воды, как чёрные драконы, предпочитающие тьму и сырость. Они планируют. Они манипулируют. Они используют не только физическую силу, но и интеллект — яд, иллюзии, ложь, психологическое давление. Их дыхание — хлор, газ тяжелее воздуха, который стелется по земле, заполняет низины и овраги, проникает в укрытия. Единственное надёжное место при газовой атаке — возвышенность, где ветер развеивает газ, не давая ему сконцентрироваться. Слабое место — глаза, как и у любого другого существа, полагающегося на зрение. Но попасть в глаз дракона, находящегося в движении, — задача, требующая либо исключительного мастерства, либо исключительной глупости, либо невероятного везения. Рассчитывать на последнее — профессиональная безответственность».

Торин обдумывал предстоящую битву по-своему. Он не читал трактатов — чтение было не его сильной стороной, он предпочитал устные предания и практический опыт. Он не изучал анатомию драконов по схемам и иллюстрациям. Но он сражался с большими, опасными тварями всю свою жизнь, начиная с пещерных троллей и заканчивая василисками, и у него был свой, выработанный потом и кровью метод: найти слабое место в броне, подобраться как можно ближе и нанести один-единственный, сокрушительный удар. Никаких сложных манёвров, никаких многоходовых комбинаций, никаких «если — то». Просто: увидел, подошёл, ударил. Слабое место зелёного дракона, как он слышал от старых дварфийских охотников, передававших свои знания из поколения в поколение, — челюсть. Драконья челюсть — мощная, невероятно мощная, способная перекусить рыцаря в полном латном облачении вместе с лошадью, — крепится к черепу не костью, а мышцами и сухожилиями. Толстыми, прочными, но уязвимыми для остро заточенного топора. Если вонзить топор в сочленение челюсти — в ту точку, где нижняя челюсть соединяется с верхней, — дракон не сможет открыть или закрыть пасть. Не сможет дышать огнём — или газом, в случае зелёного. Станет практически беззащитным, как пёс в наморднике. Но для этого нужно оказаться прямо у него в пасти. В зоне досягаемости клыков — каждый размером с дварфийский кинжал, — и когтей, острых, как бритва. Самоубийственная тактика, если только ты не дварф-берсерк, обученный входить в боевой транс, невосприимчивый к страху и частично — к боли.

На второй день пути, когда дорога стала особенно ухабистой — сплошные камни, ямы и корни деревьев, — а пейзаж за окнами (точнее, вокруг всадников) — особенно унылым, серым и однообразным, молчание было наконец нарушено. Инициатором, как ни странно, выступил Торин. Он долго ворчал себе под нос — неразборчиво, но с чувством, — косился на Лиару, которая ехала чуть впереди, выпрямившись в седле с той неестественной, эльфийской грацией, которая его всегда бесила (как можно сидеть на лошади, не двигаясь, как изваяние?), и наконец не выдержал. Его разрывало от желания высказаться, и плотина молчания рухнула.

— Значит, драконов надо бить в глаз, — произнёс он с сарказмом, даже не глядя на неё, словно обращаясь к своей лошади. — Так ты сказала на вчерашнем брифинге, который больше напоминал лекцию для студентов-недоучек. «В глаз, издалека, чтобы он даже не понял, что атакован». Я правильно запомнил? Или мой примитивный дварфийский мозг что-то упустил?

Лиара даже не обернулась — это было ниже её достоинства, — но её плечи чуть заметно напряглись, лопатки свело, а пальцы, державшие поводья, сжались чуть крепче. Это были верные, безошибочные признаки того, что она готова к перепалке и что стрела её остроумия уже лежит на тетиве.

— Правильно запомнил, — ответила она ледяным тоном, который контрастировал с жаром, разгоравшимся внутри. — Глаз — самое уязвимое место любого живого существа, будь то человек, гоблин или дракон. Через глазницу — тонкую костяную пластинку за глазным яблоком — стрела может проникнуть непосредственно в мозг. Мгновенная, гарантированная смерть. Дракон падает замертво, не успев издать ни звука, не успев вдохнуть для новой газовой атаки. Никакого ядовитого дыхания, никаких разрушенных деревень, никаких ненужных жертв среди гражданского населения. Чистая, элегантная работа. То, что я называю профессиональным подходом.

— Чистая работа, — передразнил её Торин, и его голос сочился ядом, почти таким же едким, как у дракона, на которого они охотились. — Элегантная работа. Профессиональный подход. Красивые слова, эльфийка. Очень красивые. Но давай спустимся с твоих заоблачных вершин на грешную землю и поговорим о цифрах. О фактах. О суровой реальности, которую ты, в своём эльфийском высокомерии, предпочитаешь игнорировать. Скажи мне, о великий знаток драконов, начитавшаяся книжек, — каков размер драконьего глаза? В сантиметрах, будь добра. Приведи точные цифры.

Лиара на мгновение задумалась, припоминая иллюстрации из трактата Теренция. Она обладала превосходной зрительной памятью — ещё один эльфийский дар, — и сейчас перед её внутренним взором всплыла страница с анатомической схемой головы зелёного дракона в разрезе.

— У молодого зелёного дракона, судя по заявленному размаху крыльев в тридцать метров, диаметр глазного яблока составляет около пятнадцати-двадцати сантиметров. Возможно, чуть больше, если особь крупная. Это сопоставимо с размером обеденной тарелки.

— Пятнадцать-двадцать сантиметров, — повторил Торин, и в его голосе зазвучало торжество, торжество человека, загнавшего оппонента в логическую ловушку, из которой нет выхода. — Обеденная тарелка. Прекрасно. А теперь послушай меня внимательно, потому что я опишу тебе реальные условия стрельбы, а не картинку из книжки. Пятнадцать-двадцать сантиметров — это цель, которая находится на высоте примерно десяти-пятнадцати метров над землёй. Которая движется — нет, не движется, а несётся! — со скоростью пикирующего дракона, а драконы, на минуточку, летают быстро, очень быстро, быстрее сокола, быстрее стрелы, пущенной из обычного лука. Которая защищена — помимо всего прочего! — костяными наростами, надбровными дугами и мигательной перепонкой, которая у драконов прозрачная, как горный хрусталь, и прочная, как кольчуга дварфийской работы! Я видел эту перепонку в действии, когда мы охотились на виверну в Серых Скалах! Стрела моего кузена, пущенная в упор, просто отскочила от неё, как от стального листа! И ты собираешься попасть в эту цель с расстояния, достаточного, чтобы дракон тебя не заметил? С расстояния, на котором ты сама будешь выглядеть как точка на фоне скал? Как муравей на фоне горы? Ты вообще понимаешь, о каких дистанциях идёт речь?

— Я попадала в цели и поменьше, причём в более сложных условиях, — холодно ответила Лиара, но в её голосе промелькнула тень сомнения, тонкая, как волос, но всё же заметная. Она вспомнила вожака гоблинов. Она попала ему в глаз через смотровую щель забрала, да. Это был выдающийся выстрел, один из лучших в её карьере. Но гоблин стоял на месте. В замкнутом пространстве пещеры. На расстоянии вытянутой руки. Это была стрельба в тире, а не в боевых условиях. Дракон не будет стоять на месте. Дракон будет лететь, пикировать, маневрировать, изрыгать газ, уклоняться от стрел — инстинктивно, как муха уклоняется от мухобойки. Это была цель совершенно иного порядка сложности, и она это понимала, хоть и не хотела признавать вслух.

— Цели поменьше! — фыркнул Торин с таким презрением, что его усы буквально встопорщились. — Ты, может, и попала в глаз гоблину в пещере, но гоблин — не дракон! Это даже не виверна! У гоблина нет мигательной перепонки, нет костяных наростов вокруг глаз, и он, хвала Предкам, не летает! Ты хоть отдаёшь себе отчёт в том, что такое — выстрелить в летящего дракона с дальней дистанции? Это же задача из области высшей математики и баллистики! Ты должна рассчитать не только траекторию полёта стрелы с учётом ветра, влажности, силы натяжения тетивы, но и траекторию полёта дракона! А дракон, в отличие от стрелы, не является баллистическим снарядом! Он может изменить траекторию в любой момент! Он может спикировать, взмыть вверх, вильнуть в сторону, сделать «бочку»! И всё — твой идеальный, «элегантный» выстрел ушёл в молоко! В белый свет, как в копеечку! А ты стоишь на скале с пустым луком в руках, а на тебя летит разъярённая тварь весом в несколько тонн, и второй выстрел ты сделать уже не успеешь, потому что дракон преодолеет расстояние до тебя быстрее, чем ты достанешь стрелу из колчана!

— А твой план лучше?! — Лиара наконец обернулась, не выдержав, и её глаза — обычно холодные и спокойные — сверкнули опасным изумрудным огнём, тем самым, который предвещал бурю. — Ударить дракона в челюсть изнутри? Подобраться к нему на расстояние удара топором? Ты вообще слышишь себя со стороны, когда говоришь такие вещи? Как ты планируешь подобраться к дракону, который дышит ядовитым газом? Газ, Торин! Хлор! Ты задохнёшься раньше, чем замахнёшься своим драгоценным «Весомым Аргументом»! Твоя хвалёная дварфийская прочность, твоё сопротивление ядам, о котором слагают легенды, — они не спасут тебя от газа, который разъедает лёгкие! Хлор не яд, это едкое вещество! Он вызывает химический ожог слизистых, отёк лёгких, удушье! Ты рухнешь замертво в десяти шагах от дракона, даже не добежав до него, и он просто раздавит тебя лапой, как букашку, как досадную помеху!

— Я знаю про газ! — отмахнулся Торин, но в его голосе прозвучала едва уловимая нотка раздражения, которая говорила о том, что этот конкретный аргумент он ещё не продумал до конца и что он попал в болевую точку. — Я не собираюсь дышать газом, я не самоубийца. Я задержу дыхание. Дварфы, если ты не знала, могут задерживать дыхание на невероятно долгое время. На пять минут, на десять минут в спокойном состоянии — это общеизвестный факт, записанный во всех энциклопедиях. Нас специально тренируют с детства — для работы в шахтах, где бывают рудничные газы.

— Общеизвестный факт? — Лиара расхохоталась — коротким, лающим смехом, в котором не было ни капли веселья, только горечь и сарказм. — Дварфы могут задерживать дыхание на десять минут в спокойном состоянии! В покое! Сидя в кресле и медитируя! В бою, при физической нагрузке, когда сердце колотится как бешеное, разгоняя кровь по жилам, когда мышцы требуют кислорода, — ты протянешь от силы минуту! Полторы, если ты в хорошей форме! А драконий газ заполняет пространство за секунды! Он тяжелее воздуха, он стелется по земле, как туман, он проникает во все щели! Ты вдохнёшь его, даже не заметив — одно неловкое движение, один рефлекторный вдох после нагрузки, и всё! А ты, как дварф, находишься как раз на уровне земли! Ты — идеальная мишень для газовой атаки, просто созданная для того, чтобы задохнуться!

— Зато я не боюсь его когтей и зубов, в отличие от некоторых хрупких созданий! — парировал Торин, разворачивая лошадь и оказываясь лицом к лицу с эльфийкой. Его конь, тяжеловоз Булыжник, недовольно фыркнул, почувствовав напряжение хозяина. — Ты со своим луком и стрелами — хрупкая, как тростинка на ветру! Если дракон до тебя доберётся — а он доберётся, потому что ты будешь стоять на месте, как истукан, целясь в свой идеальный, несуществующий глаз! — он разорвёт тебя в клочья одним движением лапы! Даже не заметит! А я — другое дело! Я могу выдержать удар дракона! Я могу парировать его когти топором — у меня есть опыт, я сражался с тварями и покрупнее! Я могу, если понадобится, вцепиться ему в морду голыми руками и держаться, пока не нанесу решающий удар!

— Вцепиться в морду? — Лиара снова расхохоталась, на этот раз ещё более язвительно, почти истерично. — Ты планируешь залезть на дракона верхом? Как на дикого мустанга в родео? Объездить его? Ты хоть представляешь себе, какая у дракона шкура? Она покрыта чешуёй, которая твёрже стали! Твёрже лучшей дварфийской брони! Ты не сможешь за неё уцепиться — твои пальцы просто соскользнут! Ты соскользнёшь и упадёшь с высоты в пятнадцать метров на острые камни! И это будет твой «великий план»!

— А ты представляешь себе, какая у дракона реакция? — не уступал Торин, подавшись вперёд в седле, так что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Лиары. — Ты думаешь, он будет висеть в воздухе, как воздушный шарик, пока ты целишься? Драконы — не игрушечные мишени в твоём эльфийском тире! Они умные! Умнее нас с тобой вместе взятых, вместе с твоими книжками и моим боевым опытом! У них интеллект как у пяти мудрецов! Он заметит тебя раньше, чем ты натянешь тетиву! Он спикирует на тебя с высоты, о которой ты даже не подозреваешь, из-за облаков! У них зрение — как у орлов, они видят мышь с высоты в милю! Ты для него будешь как на ладони, беззащитная и неподвижная!

Их лошади, почувствовав напряжение между всадниками — то особое, электрическое напряжение, которое возникает перед дракой, — начали нервничать. Лошадь Лиары, белая кобыла по имени Искра, существо благородное и чувствительное, всхрапнула и попятилась, кося глазом на дварфа. Конь Торина, тяжеловоз по кличке Булыжник, названный так за свой невозмутимый нрав, мотнул головой и заржал — низко, утробно, предупреждающе.

— Тихо, тихо, девочка, — пробормотала Лиара, успокаивая кобылу, поглаживая её по шее, но не сводя глаз с дварфа. — Значит, подведём итог. Ты предлагаешь план «ударить дракона топором по морде, предварительно залезши на него верхом». Я предлагаю план «убить дракона одним точным выстрелом с безопасного расстояния». Какой из этих планов звучит более разумно для гипотетического стороннего наблюдателя, обладающего минимальными способностями к критическому мышлению?

— Стороннего наблюдателя здесь нет! — рявкнул Торин, и его голос эхом разнёсся по ущелью. — Есть только мы, дракон и эти проклятые горы! И я тебе гарантирую: если мы будем следовать твоему плану, мы оба погибнем! Ты промахнёшься — потому что в такую цель, как глаз летящего дракона, невозможно попасть с первого раза, даже для эльфа с твоим хвалёным зрением и твоими волшебными стрелами! — и дракон нас убьёт! Мучительно и безжалостно! А если мы будем следовать моему плану, у нас есть шанс! Реальный шанс! Я отвлеку его, я заставлю его приземлиться, я вступлю с ним в ближний бой — да, это опасно, да, это рискованно, но это мой выбор! — а ты в это время сможешь стрелять с близкого расстояния, когда он будет неподвижен или почти неподвижен, когда он будет занят мной!

— Заставить дракона приземлиться? — Лиара прищурилась, и её гнев сменился холодным, аналитическим интересом. В этом предложении, как ни странно, она почувствовала рациональное зерно. Драконы, согласно всем известным ей источникам, действительно предпочитали атаковать с воздуха, используя своё главное преимущество — мобильность и недосягаемость. Но если их спровоцировать, задеть их гордость, они могли приземлиться, чтобы разобраться с наглецом лично, предпочитая физическое доминирование тактическому превосходству. — И как, позволь спросить, ты планируешь это сделать? У тебя есть приманка? Ультразвуковой свисток?

— Очень просто, — Торин усмехнулся в усы, и его лицо приобрело то особое, хищное выражение, которое бывает у дварфов, когда они придумывают что-то особенно безрассудное и опасное. — Я оскорблю его.

— Оскорбишь? — Лиара моргнула, решив, что ослышалась. — Дракона? Ты собираешься оскорбить дракона?

— Именно, — подтвердил Торин с гордостью. — Драконы, особенно зелёные, невероятно тщеславны. Это всем известно из легенд. Они горды, как павлины, и обидчивы, как придворные дамы. Если я назову его ящерицей-переростком, обзову его мамашу жабой, а его самого — бескрылым червяком, он взбесится. Он потеряет контроль. Он забудет о тактике, о преимуществе высоты, о газовых атаках. Он захочет разорвать меня лично, своими когтями, почувствовать, как мои кости хрустят в его пасти. Он приземлится. И вот тогда, — Торин многозначительно поднял палец, — ты сможешь выстрелить. С близкого расстояния. В глаз. Или в открытую пасть. Или куда угодно, куда сочтёшь нужным. Главное — он будет на земле.

Лиара замолчала. В горном воздухе повисла напряжённая тишина, нарушаемая только свистом ветра и дыханием лошадей. Она прокручивала этот план в голове, анализируя его сильные и слабые стороны с холодной, почти математической точностью. Сильная сторона: дракон действительно будет неподвижен или почти неподвижен, что увеличивает шансы на точное попадание в разы. Это был огромный плюс. Слабая сторона: Торин, находящийся в непосредственной близости от разъярённого дракона, скорее всего, погибнет в первые же секунды атаки. Что, с одной стороны, решило бы проблему их вечного спора раз и навсегда. С другой стороны — и это удивляло её саму, вызывало смутное, необъяснимое беспокойство, — она поймала себя на мысли, что не хочет, чтобы Торин погибал. По крайней мере, не таким глупым, героическим способом. По крайней мере, не тогда, когда он предлагал план, который действительно имел смысл — пусть и безумный, дварфийский, но смысл.

— Допустим, — произнесла она наконец, тщательно подбирая слова, словно ступая по минному полю. — Допустим, твой безумный план сработает. Ты оскорбляешь дракона, он приземляется, я стреляю. Что дальше? Допустим, я попадаю в глаз. Дракон ослеплён, но не мёртв. Ослеплённый дракон — это всё ещё дракон. Он всё ещё может дышать газом — возможно, даже более хаотично и потому более опасно. Он всё ещё может махать хвостом, сметая всё вокруг. Он всё ещё может бить лапами, круша скалы. Он может случайно раздавить тебя, даже не целясь, просто в агонии.

— Ослеплённый дракон — это дезориентированный дракон, — возразил Торин с уверенностью, которая его самого слегка удивила. — А дезориентированный дракон — это уязвимый дракон. Он не сможет прицельно дышать газом. Он не сможет прицельно бить хвостом или лапой. Он будет метаться вслепую, натыкаясь на скалы, теряя равновесие. И вот в этот момент, — он похлопал по топору, висевшему за спиной, — я подойду и добью его. В челюсть, как и планировал. В ту самую точку, где мышцы крепятся к кости. Один удар — и он не сможет даже закричать.

— Ты подойдёшь к ослеплённому, но всё ещё смертоносному дракону, который мечется в агонии, и ударишь его в челюсть, — медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, произнесла Лиара. — Это либо самый храбрый план, который я когда-либо слышала за всю свою жизнь, либо самый идиотский. И я склоняюсь ко второму варианту.

— Это дварфийский план, — гордо ответил Торин, выпятив грудь. — А дварфийские планы всегда немного храбрые и немного идиотские. В этом их суть, их природа. Поэтому мы до сих пор существуем как народ — потому что мы делаем то, что другие считают безумием, и выживаем.

Лиара вздохнула. Долгим, страдальческим вздохом, каким обычно вздыхают люди, осознавшие, что им предстоит совершить нечто крайне неприятное, опасное и, скорее всего, смертельное, но при этом неизбежное. Так вздыхает приговорённый к казни, смирившийся со своей участью.

— Хорошо, — сказала она наконец, и это слово далось ей с огромным трудом. — Мы попробуем твой план. Но с одной существенной поправкой. Я стреляю дважды. Первый выстрел — в глаз, чтобы ослепить. Второй — в открытую пасть, когда он закричит от боли и ярости. Драконья пасть изнутри не защищена чешуёй — там мягкие ткани, слизистая, нёбо. Стрела может проникнуть в мозг через нёбо, через тонкую кость. Это более надёжный способ гарантированного убийства, чем твой удар топором по челюсти, который может и не достичь цели.

— Два выстрела? — Торин задумался, почёсывая бороду. — А ты успеешь сделать два выстрела до того, как он придёт в себя и начнёт метаться? Между первым и вторым выстрелом у тебя будет от силы пара секунд.

— Я — Лиара, — ответила эльфийка с ледяной, непоколебимой гордостью. — Лучший стрелок этого королевства. Я успею сделать три выстрела, если понадобится.

Они продолжили путь в молчании, но это было совершенно другое молчание. Не молчание врагов, игнорирующих друг друга и лелеющих взаимную неприязнь, а молчание временных союзников, обдумывающих совместный план и пытающихся представить, как они будут действовать в бою. Где-то впереди, в чёрных, засыпанных пеплом пиках Пепельных гор, их ждал дракон. Огромный, смертоносный, коварный. И впервые за долгое время — возможно, впервые за всю историю их знакомства — Торин и Лиара думали не о том, как доказать свою правоту друг другу, как унизить оппонента, как одержать верх в словесной перепалке, а о том, как выжить. Как выполнить задание и вернуться домой. И, возможно — только возможно, — именно это общее стремление к выживанию делало их настоящей командой, даже если они сами ещё не были готовы это признать. Даже если они скорее умерли бы, чем произнесли это вслух.

Гризельда, оставшаяся в «Валгалле» — за стойкой, с вечной кружкой чего-то горячительного и книгой учёта, — сделала бы очередную пометку в своей потрёпанной книге, если бы могла их слышать сквозь разделяющие их мили: «Второй день похода. Зафиксирован беспрецедентный случай: разработан совместный план битвы с драконом, объединяющий навыки обоих бойцов. Вероятность того, что план сработает: пятьдесят процентов (при условии отсутствия форс-мажоров). Вероятность того, что они передерутся до начала битвы и план провалится, не начавшись: девяносто процентов (с учётом их психологических профилей). Вероятность того, что они, вопреки всем прогнозам, всё-таки убьют дракона и вернутся живыми: по-прежнему ненулевая. Эти двое продолжают меня удивлять. Надо бы заказать побольше выпивки — чувствую, она понадобится».

Глава 4. Ссора в облаках

Пепельные горы встретили их тишиной. Это была не та мирная, умиротворяющая тишина, что царит в лесу перед рассветом, когда каждый лист замирает в ожидании первых лучей солнца, а воздух напоен влажной свежестью и тонким ароматом ночных цветов, сворачивающих свои лепестки. Это была не та спокойная, величественная тишина, что окутывает заснеженные вершины в безветренный зимний полдень, когда снег скрипит под ногами, а далекие пики сияют в хрустальной синеве неба, словно вырезанные из драгоценного камня. И уж точно это была не та уютная, домашняя тишина, что наполняет комнату поздним вечером, когда за окном воет непогода, а в камине уютно потрескивают дрова, отбрасывая пляшущие тени на стены.

Нет, это была тишина гробницы — глубокая, давящая, неестественная, пропитанная древним, первобытным ужасом. Тишина, которая не обещает покоя, но предупреждает об опасности. Тишина, в которой слышно биение собственного сердца, и каждый его удар кажется оглушительно громким, способным разбудить нечто, дремлющее в недрах горы. Тишина, от которой звенит в ушах и хочется закричать, лишь бы разорвать это гнетущее безмолвие, но кричать нельзя — потому что любой звук здесь может стать последним.

Казалось, сами горы затаили дыхание в ожидании чего-то ужасного, в ожидании пробуждения своего хозяина, который спал здесь столетиями, переваривая пищу и накапливая ярость. Эти горы были древними — гораздо древнее, чем любые горы, которые Торин видел в своих подземных странствиях. Им было не пять тысяч лет и не десять. Геологи, маги и историки спорили об их возрасте, но сходились в одном: Пепельные горы появились тогда, когда мир был ещё юным и горячим, когда континенты только формировались, а драконы уже летали в небесах, чувствуя себя полноправными хозяевами планеты.

Даже ветер, неумолчно завывавший на протяжении всего их трёхдневного пути, здесь стих. Он не просто затих — он умер. Умер, словно испугавшись, словно боялся потревожить хозяина этих мест, потревожить того, кто мог разорвать само небо своими крыльями. Ветер, который сопровождал их от самого города, который трепал их плащи, швырял в лицо колючую пыль и заставлял лошадей нервно всхрапывать, — этот ветер исчез, растворился, будто его и не было. И теперь воздух стоял неподвижно, густой и тяжелый, как кисель, пропитанный запахом смерти. Не пели птицы — их здесь просто не было, и не могло быть, потому что ни одна птица в здравом уме не поселилась бы в месте, где живёт дракон. Не стрекотали насекомые — они вымерли или бежали отсюда давным-давно, много поколений назад, и теперь даже их потомки обходили Пепельные горы стороной. Только хруст вулканического пепла под копытами лошадей — глубокий, утробный, какой-то стеклянный хруст, словно они ступали по битому фарфору, — да тяжёлое дыхание путников нарушали это безмолвие.

Пепел здесь был повсюду. Не тот лёгкий, серый пепел, что остаётся после костра, а тяжёлый, маслянистый, черный с серебристыми прожилками пепел древнего вулкана, который извергался тысячелетия назад и с тех пор спал, но его дыхание всё ещё чувствовалось в воздухе. Этот пепел хрустел под ногами, как снег в морозный день, но был не холодным, а каким-то нейтральным, мёртвым — ни тёплым, ни холодным. Он забивался в складки одежды, в волосы, под доспехи, и от него исходил слабый серный запах — не тот резкий запах тухлых яиц, а более тонкий, почти аптечный, напоминающий о старых алхимических лабораториях.

Драконье логово обнаружилось на склоне самого высокого пика — старого, давно потухшего вулкана, чей кратер обвалился столетия назад, образовав огромную чашеобразную впадину, похожую на гигантский амфитеатр, построенный самой природой. Склоны этого вулкана были изрезаны глубокими расщелинами, из которых кое-где поднимались тонкие струйки дыма — свидетельство того, что огонь в недрах горы не угас окончательно, а лишь задремал. Вход в пещеру зиял в скале, как распахнутая пасть какого-то доисторического чудовища, окаменевшего посреди крика, и был достаточно велик, чтобы в него могла влететь целая башня — вместе со шпилем, флагом и гарнизоном. Если бы кто-то решил построить здесь замок, этот вход мог бы служить главными воротами — настолько он был огромен. Края входа были оплавлены, но не огнём, как можно было бы ожидать от огнедышащего дракона, а чем-то более едким, химическим: ядовитое дыхание зелёного дракона за столетия вытравило в камне причудливые узоры, похожие на застывшие слёзы или на известняковые натёки в древних пещерах, только твёрдые, как стекло, и острые, как бритва. Эти узоры переливались в тусклом свете горного дня ядовито-зелёным и болезненно-жёлтым, напоминая о том, что красота в этом мире часто бывает смертельно опасной.

Вокруг входа, на уступах и карнизах, валялись кости. Это зрелище было настолько обыденным и привычным для этого места, что поначалу не вызывало никаких эмоций — просто часть пейзажа, как камни или пепел. Но стоило присмотреться, и становилось не по себе. Кости лежали повсюду — некоторые старые, побелевшие от времени и солнца, растрескавшиеся и пористые, как губка; некоторые относительно свежие, с остатками плоти, сухожилий и хрящей, ещё хранившие форму существ, которым они принадлежали. В основном это были кости животных: оленей с их характерными рогами, горных козлов с массивными черепами и закрученными рогами, медведей — можно было узнать по огромным когтям и мощным челюстям. Но были и человеческие. Были и эльфийские — тонкие, изящные, почти хрупкие на вид, но на самом деле прочнее человеческих. Были и дварфийские — приземистые, широкие, с толстыми костями и массивными суставами. Дракон не был привередлив в еде. Для него всё, что двигалось и было достаточно большим, чтобы заметить, являлось потенциальной пищей. Он не делал различий между крестьянином и рыцарем, между эльфийским лучником и дварфийским рудокопом. Они все были одинаковы на вкус — мясо, кровь и крик.

Запах, доносившийся из пещеры, был способен свалить с ног неподготовленного человека. Это была смесь хлора — острого, химического, разъедающего ноздри и вызывающего слезы на глазах, — и гниющей плоти, тяжёлого, приторно-сладкого запаха разложения, который окутывал сознание липкой пеленой, заставляя желудок сжиматься в спазмах. И ещё чего-то, что Лиара определила как драконий мускус: терпкий, почти сладковатый аромат с металлическими нотками, похожий на запах раздавленных муравьёв, только в тысячу раз сильнее. Ящеры использовали его для мечения территории, и опытный следопыт мог определить по этому запаху не только вид дракона, но и его возраст, пол и даже настроение. Сейчас мускус был особенно сильным и едким — признак того, что дракон недавно проснулся и был голоден. Очень голоден. У входа в пещеру воздух колыхался, как над раскалённой сковородой, и это колыхание имело зеленоватый оттенок — верный признак того, что дракон дышал здесь недавно, и его ядовитое дыхание ещё не развеялось окончательно. Солнечный свет, проходя через это марево, преломлялся и искажался, создавая причудливые миражи и заставляя камни плыть и дрожать перед глазами.

Они оставили лошадей далеко внизу, в небольшой рощице чахлых горных сосен — единственном месте в радиусе нескольких миль, где ещё теплилась какая-то жизнь. Сосны эти выглядели жалко: низкорослые, искривлённые постоянными ветрами, с редкой, блёклой хвоей, они напоминали скорее облезлых ежей, чем деревья. Но они были живы — цеплялись корнями за скудную каменистую почву, качали соки из глубин горы и каким-то чудом выживали там, где всё остальное умирало. Дальше шли пешком, и каждый шаг давался с трудом: разреженный горный воздух не давал дышать полной грудью, крутой подъём заставлял мышцы ныть от напряжения, а постоянное ожидание опасности выматывало не хуже физической нагрузки.

Лиара двигалась впереди, бесшумно, как призрак, словно её ноги не касались земли. Она выбирала путь с интуицией, выработанной десятилетиями жизни в дикой природе, отмечая возможные укрытия — выступы скал, за которыми можно спрятаться, расщелины, в которых можно укрыться от газовой атаки, камни, которые можно использовать как прикрытие от драконьего хвоста. Её глаза, привыкшие к лесному полумраку, сканировали местность с точностью, недоступной человеческому зрению. Она замечала малейшие детали: трещину в камне, которая могла быть следом драконьего когтя; примятую траву, которая указывала, где ящер проползал в последний раз; потёки на скалах, оставленные его дыханием. Торин шёл следом, и его доспехи звенели при каждом шаге, несмотря на все его попытки двигаться тихо. Он был мастером скрытности — когда дело касалось подземелий, туннелей и пещер. Но здесь, на открытом пространстве, среди камней и пепла, каждый его шаг сопровождался лязгом кольчуги, позвякиванием пряжек и бряцанием топора о наплечник. Он ворчал себе под нос — что эльфийка специально выбирает самые неудобные тропы, чтобы досадить ему, чтобы выставить его неуклюжим увальнем, чтобы потом, в таверне, рассказывать, как дварф спотыкался о каждый камень и пыхтел, как кузнечные меха. Лиара, не оборачиваясь, тихим, но отчётливо язвительным голосом отвечала, что удобные тропы ведут прямо в драконью пасть, и если Торин хочет проверить это на собственном опыте — пожалуйста, она мешать не будет, и даже напишет эпитафию для его надгробия: «Здесь лежит дварф, который выбрал удобную тропу».

Они заняли позицию на скалистом уступе напротив входа в пещеру, примерно в ста пятидесяти шагах — расстояние, которое Лиара вычислила как оптимальное для стрельбы из её лука. Уступ нависал над небольшой каменистой площадкой перед пещерой — естественной ареной, местом, где дракон, по-видимому, часто приземлялся и взлетал. Площадка была утрамбована до твёрдости камня: века драконьих приземлений спрессовали пепел и щебень в монолитную поверхность, испещрённую глубокими царапинами от когтей. В центре площадки виднелось тёмное пятно — засохшая кровь какой-то давней жертвы, въевшаяся в камень так глубоко, что её не смогли смыть ни дожди, ни ветры. Это была арена, где, по расчётам Торина, дракон должен был приземлиться, чтобы разобраться с наглецом, посмевшим оскорбить его. Здесь, на этой площадке, произойдёт их битва — если всё пойдёт по плану.

Но план Торина был, мягко говоря, рискованным. Даже не рискованным — самоубийственным. Он строился на предположении, что дракон, будучи существом гордым и тщеславным, не устоит перед прямыми оскорблениями и выйдет из пещеры, чтобы лично покарать обидчика. Предположение это основывалось на древних дварфийских легендах о драконах, которые Торин слушал ещё в детстве, сидя у очага в подгорной кузне. В этих легендах герои часто вызывали драконов на бой, осыпая их оскорблениями, и драконы, будучи не в силах стерпеть унижение, выходили из своих логовищ и погибали в честном бою. Но легенды есть легенды, а реальность есть реальность. Насколько Торин знал — а знал он, по его собственному признанию, не так уж много, — ни один дракон в реальной истории не был убит после того, как его обозвали «ящерицей-переростком». Возможно, потому что никто не пробовал. Возможно, потому что те, кто пробовал, не выжили, чтобы рассказать об этом.

Ветер, слабый и непостоянный, дул от пещеры к уступу, что было хорошо — он относил запах людей от драконьего носа, и у ящера было меньше шансов учуять их до того, как он увидит. Лиара отметила это мысленно, как хороший знак. В её родных лесах охотники всегда подходили к добыче с подветренной стороны, и этот принцип работал для любой дичи — от оленя до дракона.

— Ну что, — прошептал Торин, поправляя шлем и проверяя хватку на топорище «Весомого Аргумента». Его голос звучал напряжённо, но в нём слышалось скорее предвкушение, чем страх. — Начинаем? Я, признаться, засиделся без дела. Моя борода уже начала седеть от скуки.

— Подожди, — Лиара подняла руку. Она достала из колчана особую стрелу — с наконечником из воронёной стали, покрытым тонким слоем яда горной гадюки, той самой, что водится только в этих краях и чей яд ценится на вес золота. Яд этот она добыла сама, две недели назад, когда они только готовились к походу. Это была отдельная история — выследить гадюку, поймать её, не подставившись под укус, и выдавить яд в специальный флакон, не пролив ни капли. Яд горной гадюки не мог убить дракона — для этого понадобилась бы бочка, — но мог замедлить его реакцию, вызвать головокружение, тошноту, сделать его движения чуть менее точными. В бою с драконом даже доля секунды промедления могла решить всё. Если дракон промахнётся на полпальца — это разница между жизнью и смертью. Если он дёрнет хвостом чуть медленнее — это возможность подобраться ближе. Если его газовая атака запоздает на мгновение — это шанс увернуться. Лиара знала это. Она знала, что каждая деталь имеет значение. — Теперь начинай. И постарайся не перепутать заготовленные оскорбления. Ты ведь их репетировал, я полагаю?

Торин фыркнул, но ничего не ответил — потому что она была права. Он действительно репетировал. И записывал. И заучивал.

Он вышел на край уступа, набрал в грудь побольше воздуха — так, что его грудная клетка раздулась, как кузнечные меха в разгаре плавки, а лицо покраснело от напряжения, — и заорал. Это был не просто крик. Это был тот самый боевой клич его рода, передававшийся из поколения в поколение со времён основания Подгорного королевства, когда первый Громовая Борода, легендарный Торин Старший, разбудил своим криком целую армию гоблинов и обратил её в бегство. Клич, от которого, по легендам, трескались стены вражеских крепостей, а у врагов кровь стыла в жилах — в буквальном смысле, потому что низкие частоты, на которых дварфы выкрикивали свои боевые кличи, вызывали резонанс в костях и внутренних органах, что приводило к временному параличу. Клич, который Торин оттачивал десятилетиями — с тех пор, как ему исполнилось двадцать лет и он впервые взял в руки топор, — и которым он чрезвычайно гордился. Он мог перекричать водопад. Он мог заглушить грозу. Он мог, как он сам любил говорить за кружкой пива, докричаться до небес и получить ответ.

— ЭЙ, ЧЕШУЙЧАТЫЙ! — проревел он, и эхо его голоса заметалось между скал, множась и накладываясь само на себя, создавая жутковатую какофонию, словно кричала целая армия. Эхо отражалось от одной скалы, билось в другую, возвращалось обратно и снова уходило вдаль, затихая лишь через несколько секунд, когда звуковая волна, наконец, рассеялась в горных просторах. — ВЫЛЕЗАЙ ИЗ СВОЕЙ ВОНЮЧЕЙ НОРЫ, ЯЩЕРИЦА-ПЕРЕРОСТОК! Я ПРИШЁЛ СКАЗАТЬ ТЕБЕ ПАРУ ЛАСКОВЫХ СЛОВ, ОТ КОТОРЫХ У ТЕБЯ УШИ СВЕРНУТСЯ В ТРУБОЧКУ! ТВОЯ МАМАША БЫЛА ЖАБОЙ — ЖИРНОЙ, БОРОДАВЧАТОЙ ЖАБОЙ, КОТОРАЯ КВАКАЛА ПО НОЧАМ И РАСПУГИВАЛА ВСЕХ ОКРЕСТНЫХ КОМАРОВ! А ПАПАША — СЛИЗНЯКОМ, СКОЛЬЗКИМ И МЕРЗКИМ, КОТОРЫЙ ОСТАВЛЯЛ ЗА СОБОЙ ЛИПКИЙ СЛЕД И ПИТАЛСЯ ПЛЕСЕНЬЮ! ТЫ — ПОЗОР ДРАКОНЬЕГО РОДА, БЕСКРЫЛЫЙ ЧЕРВЯК С ГАЛИТОЗОМ, ОТ КОТОРОГО ДАЖЕ ПАДАЛЬЩИКИ РАЗБЕГАЮТСЯ В УЖАСЕ! У ТЕБЯ ЧЕШУЯ КРИВО РАСТЁТ, КАК У ОБЛЕЗЛОГО БРОНЕНОСЦА, А ХВОСТ ВОЛОЧИТСЯ ПО ЗЕМЛЕ, КАК У ОБЛЕЗЛОЙ КРЫСЫ! ТЫ НЕ ДРАКОН, ТЫ НЕДОРАЗУМЕНИЕ ПРИРОДЫ, ОШИБКА ЭВОЛЮЦИИ! ЭКСПЕРИМЕНТ, КОТОРЫЙ ПОШЁЛ НЕ ТАК!

Лиара, стоявшая за его спиной с натянутым луком, на мгновение отвлеклась от прицеливания и с изумлением посмотрела на дварфа. Она ожидала оскорблений, конечно. Знала, что он будет провоцировать дракона. Но не настолько... изощрённых. Это была не импровизация. Это была тщательно подготовленная речь, возможно, написанная в соавторстве с кем-то из гильдейских бардов. Торин, оказывается, готовился к этому моменту. Он репетировал. Возможно, даже записывал оскорбления на пергаменте и заучивал наизусть по ночам, перед сном. Возможно, он консультировался с другими драконоборцами — если такие ещё существовали, — чтобы узнать, какие именно оскорбления действуют на драконов сильнее всего. Это было... впечатляюще. По-своему. По-дварфийски. Лиара вдруг подумала, что было бы интересно посмотреть на этот пергамент. Наверняка там были разные категории: оскорбления внешности, оскорбления происхождения, оскорбления личных качеств, оскорбления дыхания, оскорбления коллекции сокровищ...

— ТВОЯ КИСЛОТНАЯ СЛЮНА НЕ СПОСОБНА РАСТВОРИТЬ ДАЖЕ МАСЛО! — продолжал Торин, входя во вкус и жестикулируя свободной рукой, словно дирижёр, управляющий оркестром из эха. Его голос становился всё громче, а интонации — всё богаче. — Я ВИДЕЛ ЯЩЕРИЦ В ПУСТЫНЕ, КОТОРЫЕ ВЫГЛЯДЕЛИ ОПАСНЕЕ ТЕБЯ! ТЕБЕ НАДО БЫЛО РОДИТЬСЯ ГЕККОНОМ И ЛОВИТЬ МУХ НА СТЕНЕ, А НЕ ДРАКОНОМ, КОТОРОГО БОИТСЯ ПОЛКОРОЛЕВСТВА! ТЫ — ДРАКОН-НЕУДАЧНИК! ДРАКОН, КОТОРОГО ДРАЗНИЛИ В ШКОЛЕ, ЕСЛИ У ДРАКОНОВ ВООБЩЕ ЕСТЬ ШКОЛЫ! ТЫ, НАВЕРНОЕ, ЕДИНСТВЕННЫЙ ДРАКОН В ИСТОРИИ, КОТОРОГО ПОБИВАЛИ СОБСТВЕННЫЕ БРАТЬЯ И СЁСТРЫ И ОТБИРАЛИ У НЕГО КАРМАННЫЕ ДЕНЬГИ! ТВОЁ ДЫХАНИЕ ВОНЯЕТ ТАК, БУДТО ТЫ НАЕЛСЯ ТУХЛЫХ ЯИЦ И ЗАПИЛ ИХ ПРОКИСШИМ ПИВОМ, КОТОРОЕ ПРОСТОЯЛО В БОЧКЕ ЛЕТ СТО! А ТВОЙ РЁВ...

Он не закончил. Из пещеры донёсся звук — низкий, вибрирующий, инфразвуковой, от которого завибрировали камни под ногами, а у Лиары заныли зубы. Звук, который не столько слышишь ушами, сколько чувствуешь всем телом — грудной клеткой, животом, костями. Этот звук проходил сквозь скалу, сквозь пепел, сквозь воздух и вонзался прямо в позвоночник, заставляя древние, животные инстинкты кричать: «Беги! Беги немедленно!» Это был не рёв в привычном понимании. Это был тот звук, который предшествует рёву — звук набирающего ярость существа, чьё терпение лопнуло окончательно и бесповоротно. Глухой удар — это драконий хвост ударил в стену пещеры изнутри, с силой, способной обрушить башню. Ещё один удар — и со скалы над входом посыпались камни, некоторые размером с человеческую голову. Затем — шум, похожий на звук гигантских мехов: дракон делал вдох, долгий, глубокий, бесконечный, засасывая в свои лёгкие огромный объём воздуха, чтобы превратить его в ядовитое облако.

— Кажется, сработало, — прошептал Торин с нервной усмешкой, и в его голосе промелькнуло что-то среднее между гордостью и страхом. Он отступил на шаг назад, перехватывая топор обеими руками так, что костяшки пальцев побелели от напряжения. — Кажется, я его немножко разозлил.

— Кажется?! — Лиара натянула тетиву до упора, так что оперение стрелы коснулось её скулы, а мышцы плеча напряглись, готовые отпустить снаряд в любой момент. — Ты оскорбил его маму, папу, внешность, дыхание, происхождение, чешую, хвост и слюну! Ты сравнил его с гекконом и обвинил в том, что его били в школе! Если бы ты оскорбил ещё и его коллекцию сокровищ, он бы, наверное, вылетел из пещеры быстрее звука, и нам не пришлось бы его ждать!

— О коллекции я приберегу на потом, — ответил Торин, и в его глазах загорелся азартный огонёк. — Это будет мой второй залп. Моя тяжёлая артиллерия. Я планирую сказать, что его сокровища — это сплошная медь, стеклянные бусы и фальшивые самоцветы, которые он купил по дешёвке у заезжего гоблина-торговца.

— Ты действительно это планируешь?

— А почему нет? Если оскорбления родни сработали, то оскорбление сокровищ — это гарантированный успех. Драконы помешаны на своих коллекциях. Для них это важнее семьи. Важнее жизни. Важнее всего.

Дракон появился. И его появление было именно таким, каким и должно быть появление древнего мифического существа — неожиданным, грандиозным и леденящим душу.

Он не вышел, не выполз, не вылетел — он извергся из пещеры, как лава из вулкана, как гной из раны, как сама ярость, принявшая физическую форму. Огромная, зеленовато-коричневая туша, покрытая чешуёй, каждая пластина которой была размером с рыцарский щит, вырвалась из темноты в серый, унылый свет горного дня с такой силой и скоростью, что воздух вокруг неё засвистел. Размах его крыльев — перепончатых, с костяными крюками на сгибах, с рваными краями, зазубренными, как пила, — был таков, что на мгновение он заслонил собой полнеба, погрузив уступ в глубокую, почти ночную тень. На секунду Лиаре показалось, что наступило солнечное затмение — настолько огромным был этот силуэт. Его голова, увенчанная костяным гребнем, похожим на корону какого-то чудовищного императора, и рогами, загибавшимися назад, как у гигантского горного козла, поворачивалась из стороны в сторону, выискивая наглеца. Глаза — огромные, с вертикальными зрачками, способными расширяться и сужаться быстрее, чем человеческое сердце делает удар, цвета гниющей зелени, с золотистыми искрами в глубине — горели яростью, оскорблённой гордостью и предвкушением убийства.

Он был великолепен в своём ужасе. Каждая линия его тела была создана природой для убийства — от обтекаемой формы черепа, рассекающего воздух при полёте, до мускулистого хвоста, способного с одного удара снести каменную башню. Его когти, каждый длиной с предплечье взрослого мужчины, были чёрными, блестящими, заострёнными до бритвенной остроты и испещрёнными бороздками — туда, в эти бороздки, попадал яд из специальных желёз у основания когтей, делая даже неглубокую царапину смертельной. Его зубы — сотни зубов, растущих в несколько рядов, как у акулы, — выступали из пасти под разными углами, образуя идеальную мясорубку, способную перемолоть всё, что в неё попадёт. Он был именно тем, чем должен быть дракон, — воплощением мощи, ярости и древней, первобытной силы, перед которой всё живое должно трепетать, падать ниц, обращаться в бегство или молить о пощаде.

— КТО?! — проревел дракон, и его голос был подобен грому, раскатывающемуся по ущельям, подобен обвалу в горах, подобен шторму, бьющему в скалистый берег. Его голос проникал повсюду — в уши, в грудь, в самые кости, заставляя всё тело вибрировать в резонансе. — КТО ПОСМЕЛ?! КАКОЕ НИЧТОЖНОЕ, ЖАЛКОЕ, ПЫЛЕВИДНОЕ СУЩЕСТВО, БУКАШКА, КОТОРУЮ МОЖНО РАЗДАВИТЬ ОДНИМ ПАЛЬЦЕМ, ОСМЕЛИЛОСЬ ОСКОРБЛЯТЬ АЗГАРДОНА НЕПОБЕДИМОГО, БИЧА ПЕПЕЛЬНЫХ ГОР, ПОВЕЛИТЕЛЯ НЕБЕС, ВЛАСТЕЛИНА ВЕТРОВ, ХОЗЯИНА ОБЛАКОВ, УЖАСА КОРОЛЕВСТВ, ПОЖИРАТЕЛЯ АРМИЙ И...

— Я! — радостно заорал Торин, выступая вперёд и размахивая топором с такой энергией, будто встретил старого друга, а не смертоносного монстра. — Это я тебя оскорблял! Дварф Торин Громовая Борода, лучший воин Подгорного королевства, чемпион по метанию топора три года подряд, гроза гоблинов, кошмар троллей и, судя по всему, твой личный ночной кошмар! И я повторю каждое слово, если ты не расслышал! Твоя мамаша — жаба! Ты — бескрылый червяк! И коллекция у тебя, наверное, дрянная — сплошная медь и стеклянные бусы, которые ты насобирал на помойке!

Лиара закатила глаза с таким чувством, будто наблюдала за тем, как кто-то намеренно прыгает в пропасть. Ну вот, он всё-таки оскорбил коллекцию. Второй залп. Тяжёлая артиллерия. Теперь дракон точно не успокоится, пока не разорвёт их обоих на куски, не растворит в желудке и не выплюнет кости в самую глубокую пропасть. Впрочем, они на это и рассчитывали. План требовал, чтобы дракон был в ярости, а не спокоен и расчётлив. План требовал, чтобы он потерял контроль. План требовал, чтобы он действовал, подчиняясь эмоциям, а не разуму. И судя по тому, как раздувались ноздри дракона и как из них вырывались струи зеленоватого дыма, план работал.

Азгардон Непобедимый — а это действительно был он, молодой, но уже смертельно опасный зелёный дракон, о котором ходили слухи по всем окрестным королевствам и чьё имя матери использовали, чтобы пугать непослушных детей, — издал звук, который невозможно передать словами, описать буквами или воспроизвести голосовыми связками человека. Это было нечто среднее между рёвом, шипением, свистом пара, вырывающегося из котла, и тем звуком, который издаёт раскалённый металл, опущенный в ледяную воду. Звук, полный такой концентрированной, чистой ярости, что, казалось, воздух вокруг дракона начал плавиться. Из его ноздрей вырвались струи зеленоватого газа — плотные, маслянистые, клубящиеся, — и камень у входа в пещеру, на который попали эти струи, начал пузыриться и плавиться, как воск свечи, на которую направили увеличительное стекло. Камень не просто плавился — он кипел, пузырился, испускал ядовитые испарения и стекал вниз вязкими, светящимися зелёным каплями. Несколько капель упали на кости, валявшиеся у входа, и те задымились, вспыхнули зеленоватым пламенем и начали разлагаться, источая едкий, удушливый запах, от которого першило в горле и слезились глаза.

Дракон прыгнул. Не взлетел — именно прыгнул, оттолкнувшись всеми четырьмя лапами от края пещеры с силой, от которой сама скала, казалось, вздрогнула и подалась назад. Его огромное тело, на мгновение зависнув в воздухе, нарушая все законы физики и здравого смысла, начало падать вниз, на каменистую площадку, и в этот момент он был похож на гигантскую, уродливую птицу, которая разучилась летать. Крылья распахнулись в последний момент, с оглушительным хлопком, похожим на удар грома, замедляя падение, и Азгардон приземлился с грацией, совершенно неожиданной для существа таких размеров — грацией хищной кошки, грацией падающего листа, грацией, которая противоречила всей его массе и мощи. Земля содрогнулась так, что Торин едва не упал, а Лиара пошатнулась на своём уступе. Камни покатились со скал, некоторые срывались в пропасть и исчезали в туманной дымке далеко внизу. Площадка перед пещерой, утоптанная драконьими лапами за десятилетия, просела на несколько дюймов, и по ней побежали трещины, расходясь в стороны, как паутина.

— Я РАЗОРВУ ТЕБЯ, ДВАРФ! — проревел дракон, и его пасть раскрылась, демонстрируя ряды клыков, каждый из которых был размером с предплечье взрослого мужчины, а некоторые, особо крупные — с целую ногу. С этих клыков свисали нити густой, зеленоватой слюны, которая, падая на камни, заставляла их шипеть и дымиться. — Я РАСТВОРЮ ТЕБЯ В СВОЁМ ЖЕЛУДКЕ, ГДЕ ТЫ БУДЕШЬ УМИРАТЬ МЕДЛЕННО, МУЧИТЕЛЬНО, НА ПРОТЯЖЕНИИ НЕСКОЛЬКИХ ЧАСОВ, ОЩУЩАЯ, КАК КИСЛОТА РАЗЪЕДАЕТ ТВОЮ ПЛОТЬ СЛОЙ ЗА СЛОЕМ! Я ВЫПЛЮНУ ТВОИ КОСТИ В САМУЮ ГЛУБОКУЮ ПРОПАСТЬ, ГДЕ ИХ НЕ НАЙДУТ ДАЖЕ СТЕРВЯТНИКИ! Я...

Лиара выстрелила.

Это был идеальный выстрел. Тот самый, о котором она говорила, тот самый, который она оттачивала годами, десятилетиями, который она тренировала до автоматизма, до рефлекса, до того состояния, когда стрела становится продолжением мысли. Стрела, пущенная с расстояния в сто пятьдесят шагов, с поправкой на слабый ветер, на влажность воздуха, на разреженность горной атмосферы, на гравитацию, на вращение Земли, на всё, что только можно учесть, описала плавную, изящную дугу и устремилась точно в левый глаз дракона. В этот момент Азгардон как раз повернул голову к Торину, собираясь то ли разорвать его на куски, то ли продолжить свою пламенную речь, и его глаз — огромный, зеленоватый, с вертикальным зрачком, окружённый кольцом золотистых чешуек, — оказался идеальной мишенью. Лиара мысленно уже видела, как стрела входит в этот глаз, пробивает зрачок, проникает в мозг...

Но дракон есть дракон. Его реакция была быстрее, чем любое живое существо могло бы себе представить. Быстрее, чем бросок атакующей змеи. Быстрее, чем молния. Быстрее, чем сама мысль. В последний момент, за долю секунды до того, как стрела должна была вонзиться в глаз и положить конец битве, Азгардон моргнул. Не просто моргнул — закрыл глаз мигательной перепонкой, той самой, прозрачной и прочной, как сталь, о которой предупреждал Торин, и которую Лиара, несмотря на всё своё образование и все прочитанные книги, недооценила. Перепонка закрылась с влажным, чавкающим звуком, и стрела ударилась в неё. Ударилась — и пробила. Лиара услышала характерный звук, похожий на звук рвущейся ткани, на треск разрываемого шёлка. Но перепонка сделала своё дело: стрела потеряла скорость, отклонилась от траектории, и вместо того, чтобы вонзиться прямо в глаз и убить дракона на месте, она ушла вверх и в сторону. Она вонзилась не в глаз, а в надбровную дугу, в костяной нарост, который защищал глазницу сверху, — толстый, крепкий, созданный эволюцией именно для таких случаев. Наконечник, покрытый ядом гадюки, застрял в кости, не причинив дракону серьёзного вреда, но заставив его взреветь — на этот раз от боли, чистой, концентрированной боли, которая смешалась с яростью и оскорблённой гордостью.

— Проклятье! — выдохнула Лиара, уже накладывая вторую стрелу быстрым, отточенным движением, которое она могла выполнить с закрытыми глазами. — Перепонка! Я забыла про перепонку! Я учла всё — ветер, влажность, расстояние, — но забыла про эту трижды проклятую перепонку!

— Я же говорил! — торжествующе крикнул Торин, который уже бежал вниз по склону, сокращая расстояние до дракона с прытью, поразительной для существа его комплекции. Его короткие дварфийские ноги мелькали с такой скоростью, что казались размытыми. — Я говорил тебе про перепонку! Я предупреждал! «Драконы моргают перепонкой», — сказал я! «Учти перепонку», — сказал я! Но ты же у нас великий эксперт по драконам! Ты читала книжки! Ты знаешь всё! Кроме перепонки!

— Заткнись и делай своё дело! — рявкнула Лиара, снова натягивая тетиву и чувствуя, как в ней закипает раздражение — не на дракона, а на дварфа, который умудрялся бесить её даже посреди смертельной битвы.

Дракон, ослеплённый на один глаз яростью и болью — ибо стрела, хоть и не попала в глаз, всё же пробила перепонку и вонзилась в кость, причиняя постоянную, пульсирующую боль, — заметался по площадке. Его хвост, усаженный костяными шипами, каждый из которых был острее меча, хлестнул по скале, выбив фонтан каменных осколков, разлетевшихся во все стороны, как шрапнель. Один осколок, размером с кулак, просвистел в опасной близости от головы Торина, и дварф инстинктивно пригнулся. Крылья хлопали, поднимая тучи пепла и пыли, закручивая их в миниатюрные смерчи. Из раненой надбровной дуги текла кровь — зеленоватая, густая, дымящаяся, прожигающая камень, на который она капала. Там, где капли крови падали на гранит, оставались выжженные, дымящиеся отметины, словно на камень попала кислота. Азгардон вертел головой, пытаясь понять, откуда прилетела стрела, и его здоровый глаз наконец сфокусировался на уступе, где стояла Лиара, подсвеченная серым горным светом.

— ЭЛЬФИЙСКАЯ ПОДСТИЛКА! — проревел он, и его грудь начала раздуваться, как гигантский мех, готовясь к газовой атаке. Лиара видела, как рёбра дракона расходятся в стороны, как напрягаются мышцы шеи, как из ноздрей вырываются первые, пробные струйки зеленоватого дыма. — ТЫ ПОПЛАТИШЬСЯ ЗА ЭТУ ДЕРЗОСТЬ! ТЫ БУДЕШЬ УМИРАТЬ ДОЛЬШЕ, ЧЕМ ДВАРФ! Я БУДУ РАСТВОРЯТЬ ТЕБЯ ЧАСТЯМИ — СНАЧАЛА НОГИ, ПОТОМ РУКИ, ПОТОМ ТВОЙ ДРАГОЦЕННЫЙ ЛУК, А ПОТОМ...

Он не закончил. Торин, пробежавший по склону с прытью, совершенно неожиданной для существа его комплекции, — словно пушечное ядро, выпущенное из мортиры, — достиг площадки и с разбегу вонзил «Весомый Аргумент» в драконью лапу. Он выбрал момент идеально — когда дракон отвлёкся на Лиару, когда его внимание было полностью поглощено эльфийкой, посмевшей ранить его в глаз. Лезвие топора, закалённое в подгорной кузне по древним дварфийским рецептам, передававшимся от отца к сыну на протяжении сотен поколений, пробило чешую с противным хрустом, вошло в плоть, рассекая мышцы и сухожилия, и застряло в кости — прочно, надёжно, так, что Торину пришлось упереться ногой в драконью лапу и тянуть изо всех сил, чтобы высвободить оружие. Дракон взревел от боли — на этот раз от боли в лапе, которая добавилась к боли в надбровной дуге и к боли в уязвлённом самолюбии. Он опустил голову, чтобы посмотреть, что за букашка его кусает, и его здоровый глаз сфокусировался на дварфе, который, уперевшись ногой в чешую и покраснев от натуги, пытался вытащить свой топор.

— А, это ты, — прорычал Азгардон, и в его голосе, помимо ярости, прозвучала почти человеческая интонация узнавания, даже какой-то усталой обречённости, словно он встретил старого надоедливого знакомого. — Дварф, который оскорблял мою маму. Дварф, который назвал меня бескрылым червяком. Дварф, который оскорбил мою коллекцию. Знаешь, что я сейчас с тобой сделаю? Я передумал. Я не буду растворять тебя в желудке. Это слишком быстро. Я буду отрывать от тебя по кусочку. Сначала пальцы. Потом уши. Потом нос. Потом твою драгоценную бороду, которую ты, кажется, очень ценишь...

— Знаю, — ответил Торин, всё ещё пытаясь вытащить топор, который застрял в кости, как пробка в бутылке. — Растворишь в желудке, выплюнешь кости в пропасть. Или оторвёшь по кусочку. Или ещё что-нибудь. Ты это уже говорил. У тебя, кстати, с фантазией реально проблемы. Все драконы, с которыми я сражался, обещали то же самое. «Растворю в желудке», «выплюну кости», «разорву на куски». Скука смертная. Ты бы хоть что-то оригинальное придумал. Пообещал бы превратить меня в статую из соли или что-то такое. Или заколдовать так, чтобы я всю жизнь провёл в обличье тритона. Я не знаю. Прояви фантазию! Ты же древний, могущественный ящер! Неужели за пятьсот лет жизни ты не научился оригинально угрожать?

Дракон, кажется, опешил. По-настоящему опешил. Он привык, что жертвы молят о пощаде, дрожат от страха, теряют дар речи, пытаются бежать, плачут, кричат. Но этот дварф не только не боялся — он дерзил. Он критиковал его угрозы. Он предлагал ему проявить фантазию. Он стоял у его лапы, по щиколотку в драконьей крови, не имея возможности вытащить своё оружие, и давал советы по запугиванию. Это было... необычно. Это сбивало с толку. Это заставляло дракона чувствовать что-то, чего он не чувствовал уже много десятилетий, — замешательство.

Лиара использовала эту заминку. Она видела, как дракон замер на мгновение, как его здоровый глаз растерянно моргнул, и поняла, что это её шанс. Её вторая стрела, на этот раз без яда, но с бронебойным наконечником из закалённой стали, способным пробить рыцарский доспех, просвистела в воздухе и ударила дракона в ноздрю — в то самое место, где чешуя была тоньше, а кожа чувствительнее, где проходили сотни нервных окончаний. Это был почти такой же удачный выстрел, как первый — почти, но не совсем. Стрела вонзилась глубоко, вызвав новый взрыв боли. Дракон взревел, дёрнул головой, инстинктивно зажмурившись, и Торин, воспользовавшись моментом, наконец вырвал топор из лапы с противным чавкающим звуком и отскочил в сторону. Из раны хлынула кровь, заливая камень, и в воздухе запахло не только хлором, но и металлом — странным, неземным металлом, из которого, казалось, состояла драконья кровь.

— В глаз стреляй! — крикнул Торин, уклоняясь от драконьего хвоста, который просвистел в опасной близости от его головы с таким звуком, будто мимо пролетела баллиста. Воздух вокруг хвоста сгустился, и Торин почувствовал, как его обдало ветром от этого движения. — Ты же у нас мастер точности! В глаз! Один раз у тебя почти получилось! Я верю в тебя! Ты сможешь! Соберись, ушастая, и попади в этот проклятый глаз!

— Я пытаюсь! — огрызнулась Лиара, выпуская третью стрелу, целясь в здоровый глаз, который сейчас был широко раскрыт от ярости. Эта стрела ударила дракона в шею, чуть ниже челюсти, но чешуя там была слишком толстой — многослойной, костяной, созданной, чтобы выдерживать удары таранов и укусы других драконов, — и наконечник просто отскочил, выбив искру и не причинив почти никакого вреда. — Он постоянно двигается! Его голова мечется, как у курицы, которой отрубили голову! Это тебе не гоблинский вожак в пещере, который стоит на месте и ждёт, пока в него попадёт стрела! Это тебе не тролль, который вообще не умеет уворачиваться! Это дракон, мать его, дракон!

— А я говорил! — не унимался Торин, рубя топором по драконьей лапе — той же самой, уже раненой, — и каждый удар сопровождался хрустом чешуи и брызгами зеленоватой крови. — Я говорил, что дракон — это не гоблин! Что ты не попадёшь! Что твоя хвалёная точность не работает против такой цели! Что все твои тренировки на мишенях — это одно, а реальный бой с драконом — совсем другое! Но ты же меня не слушала! Ты же читала книжки, где написано, что драконам можно стрелять в глаз! А в книжках не написали, что дракон двигается быстрее, чем ты можешь прицелиться!

— Она работает! — прошипела Лиара, и её руки, до этого момента твёрдые и уверенные, начали слегка подрагивать от напряжения и злости. — Моя точность работает! Я попала в ноздрю! Я попала в надбровную дугу! Это не промахи! Просто нужно время, чтобы поймать момент! Нужно терпение!

— У нас нет времени! — проорал Торин, и его голос сорвался на визг. — У нас нет терпения! Он сейчас начнёт дышать газом, и мы оба задохнёмся! Посмотри на его грудь — она уже раздувается! Ещё несколько секунд, и здесь будет облако хлора размером с эту гору! Нам конец, если ты не попадёшь в глаз прямо сейчас!

Дракон, слушавший эту перепалку с нарастающим изумлением, находился в состоянии, которое можно описать только как когнитивный диссонанс. Он сражался со многими противниками за свою долгую жизнь. Он помнил каждого рыцаря, каждого мага, каждого героя, который приходил к его логову с мечом и глупой надеждой. Он помнил армии, которые выстраивались против него в боевые порядки. Он помнил других драконов, с которыми бился за территорию. Но никогда, никогда ещё его не игнорировали. Никогда его противники не отвлекались от него, чтобы спорить друг с другом. Эти двое, эльфийка и дварф, сражались друг с другом с тем же пылом, с каким сражались с ним. Они перекрикивались через всю площадку, обмениваясь оскорблениями и колкостями, словно он, Азгардон Непобедимый, Бич Пепельных Гор, Повелитель Небес, Властелин Ветров, был не смертоносным хищником, не древним ужасом, не воплощением смерти, а досадной помехой в их бесконечном споре — как муха, которая жужжит над ухом и мешает разговаривать. Это было оскорбительно. Это было унизительно. Это было... интересно. За пятьсот лет жизни Азгардон впервые столкнулся с чем-то по-настоящему новым.

— Вы вообще понимаете, что я здесь?! — проревел дракон, и его голос, к его собственному стыду и ужасу, сорвался на визг — высокий, пронзительный, какой-то истеричный визг, который для дракона был эквивалентен истерике. Он, древний ящер, повелитель стихий, кричал, как обиженный ребёнок, у которого отобрали игрушку. — Вы! Двое! Вы сражаетесь со мной! Со мной! Азгардоном Непобедимым! А вы спорите о какой-то ерунде! Вы игнорируете меня! Прекратите немедленно! Обратите на меня внимание!

— Заткнись, ящерица! — хором ответили Торин и Лиара, и, осознав свою синхронность, на мгновение замолчали, обменявшись через разделявшее их расстояние такими испепеляющими взглядами, что, казалось, воздух между ними должен был загореться.

— Не смей говорить со мной одновременно! — крикнула Лиара, и её голос дрожал от негодования. Она терпеть не могла, когда кто-то повторял за ней, а тем более — когда этот кто-то был Торин.

— Это ты не смей! — парировал Торин, потрясая топором. — Я первый сказал «заткнись»! Ты просто повторила за мной! Ты, как попугай, повторяешь всё, что я говорю! Это моя фраза! Я её придумал!

— Я сказала это одновременно с тобой! — Лиара топнула ногой по каменному уступу, и этот жест был настолько по-детски непосредственным, что даже дракон на мгновение отвлёкся от своей ярости. — Это была моя фраза! Я подумала о ней ещё до того, как ты открыл рот! Ты просто украл её из моего сознания своей дварфийской магией!

— Ничего подобного! Я сказал «Заткнись», а ты — «ящерица»! Это разные фразы! Моя была первой! Я произнёс «Заткнись» на полсекунды раньше, чем ты сказала «ящерица»!

— Неправда! Это была одна фраза! «Заткнись, ящерица» — это единое целое! И я начала её одновременно с тобой!

— Ты не могла начать одновременно, потому что у тебя реакция медленнее, чем у меня! Я дварф, а дварфы быстрее реагируют в бою — это известный факт, записанный в учебниках по физиологии!

— Учебники по физиологии времён твоего прадедушки! Современные исследования показывают, что эльфийская реакция на двадцать процентов быстрее дварфийской!

Дракон моргнул. Обоими глазами — здоровым и раненым. Он не мог поверить в то, что видит и слышит. Он, Азгардон Непобедимый, Бич Пепельных Гор, Повелитель Небес, Властелин Ветров, Хозяин Облаков, Ужас Королевств, стоял посреди поля боя, истекая кровью из трёх ран — лапы, надбровной дуги и ноздри, — а его противники спорили о том, кто из них первым сказал ему заткнуться, и ссылались при этом на научные исследования. Это было за гранью понимания. За гранью реальности. За гранью всего, что он знал о мире. Это было похоже на дурной сон, на галлюцинацию, на бред, вызванный отравлением ядовитыми спорами из какого-нибудь подземелья. Азгардон даже на мгновение задумался — а не съел ли он что-то не то на прошлой неделе? Может быть, тот эльфийский маг, которого он проглотил, был начинён какими-то галлюциногенными зельями?

— ХВАТИТ! — взревел он, вкладывая в этот рёв всю свою ярость, всю свою боль, всё своё унижение и растерянность. Его грудь начала раздуваться для газовой атаки — на этот раз по-настоящему, не для угрозы, а для реального удара. Зеленоватый дым заклубился в его ноздрях, вырываясь наружу тонкими, извивающимися струйками, похожими на змей. В глубине его глотки начало зарождаться зелёное свечение — верный признак того, что газовая атака неизбежна. — Я ВАС ОБОИХ РАСТВОРЮ! ВЫ ОБА БУДЕТЕ УМИРАТЬ МЕДЛЕННО И МУЧИТЕЛЬНО! ВЫ БУДЕТЕ СПОРИТЬ О ТОМ, КТО ИЗ ВАС УМИРАЕТ БЫСТРЕЕ — И ЭТО БУДЕТ ВАШ ПОСЛЕДНИЙ СПОР! Я...

— Подожди, — сказал Торин, поднимая руку в жесте, который обычно используют, чтобы остановить собеседника на полуслове. Жест этот был настолько будничным, настолько повседневным, настолько неуместным в разгар смертельной битвы, что дракон снова опешил. — Я сейчас. Дай мне минуту. Один момент. Мы почти закончили.

Дракон замер. Он просто замер, не в силах осознать, что только что услышал. Этот дварф попросил его подождать. Посреди битвы. Посреди газовой атаки. Он попросил дракона подождать, пока они закончат спорить. Это было... это было за гранью даже для сумасшедших. Азгардон, который за свою жизнь повидал немало безумцев, осознал, что эти двое — совершенно новая, невиданная ранее категория безумцев.

Торин же, совершенно не заботясь о том, что дракон находится в состоянии, близком к экзистенциальному кризису, повернулся к Лиаре, которая как раз накладывала очередную стрелу.

— Слушай, ушастая, — сказал он, переходя на почти спокойный, деловой тон, — у нас реально проблема. Он сейчас дохнёт газом, и нам обоим конец. Ни ты, ни я не успеем уйти из зоны поражения. Забудь про глаз на секунду. Забудь про нашу перепалку. Забудь про то, кто первым сказал «заткнись». Сейчас важно только одно: мне нужно, чтобы ты прикрыла меня, пока я лезу к нему в пасть.

— В пасть? — Лиара опустила лук и уставилась на дварфа с выражением, в котором смешались недоверие, ужас и что-то, отдалённо похожее на восхищение. — Ты серьёзно? После всего, что мы обсуждали? После того, как я тебе объяснила, что это чистое самоубийство? Ты всё ещё хочешь лезть в пасть?

— Это наш единственный шанс! — крикнул Торин, уклоняясь от очередного удара хвостом — дракон, выйдя из ступора, снова начал атаковать. — Пока он раздувает грудь для газа, у него приоткрыта пасть! Я могу запрыгнуть внутрь и перерубить ему челюстной сустав изнутри! Ты только отвлеки его! Стрельни в здоровый глаз, или в ноздрю, или куда угодно! Дай мне три секунды! Всего три секунды — и я либо перерублю ему сустав, либо погибну! Но это лучше, чем ждать, пока он надышит на нас газом!

— Три секунды в драконьей пасти — это три секунды в облаке концентрированного хлора! — возразила Лиара, и в её голосе прозвучала нотка настоящего беспокойства. — Ты задохнёшься раньше, чем доберёшься до сустава! Ты не сможешь даже замахнуться топором, потому что твои лёгкие сожжёт кислота! Это не вопрос храбрости, это вопрос физиологии! Ты не выживешь!

— Я задержу дыхание! — рявкнул Торин. — Я дварф! Мы, дварфы, можем задерживать дыхание на несколько минут! Это наша расовая способность, как у эльфов — ночное зрение! Мы созданы для работы в шахтах, где полно ядовитых газов! Я справлюсь!

— Мы уже обсуждали это! — Лиара почти кричала, пытаясь переубедить его. — Дварфы не могут задерживать дыхание в бою! Это известный медицинский факт! Когда ты сражаешься, твой организм требует кислорода в десять раз больше! Ты не можешь одновременно драться и не дышать! Это физиология! Биология! Наука!

— К демонам физиологию! К демонам биологию! К демонам науку! — Торин уже бежал к дракону, который как раз начал раздувать грудь, готовясь к газовой атаке. Его короткие ноги мелькали так быстро, что казались спицами в колесе. — Я дварф, а не учебник по физиологии! Просто стреляй! Стреляй, или мы оба умрём! Сделай то, что ты умеешь лучше всего — попади туда, куда целишься! Хотя бы раз в жизни попади!

Лиара колебалась лишь долю секунды. Затем, стиснув зубы, она выстрелила. И ещё раз. И ещё. Три стрелы, выпущенные с интервалом в долю секунды — техника, которую она оттачивала годами, техника, которую называли «эльфийским веером», — устремились к драконьей морде, расходясь в полёте, как пальцы раскрытой ладони. Первая вонзилась в щёку, глубоко засев в чешуе, не причинив особого вреда, но заставив дракона дёрнуть головой от неожиданности. Вторая ударила в ноздрю — в ту же самую, что и раньше, в уже существующую рану, — и это была агония: боль от повторного ранения была в десять раз сильнее, чем от первого. Дракон взревел так, что камни посыпались с окрестных скал, и на мгновение приоткрыл пасть — широко, неконтролируемо, инстинктивно. Третья стрела, выпущенная почти наугад, не целясь, на одном рефлексе, вонзилась в язык — мягкую, чувствительную ткань, розовую и влажную, не защищённую чешуёй, пронизанную тысячами нервных окончаний. Это была случайность, чистая, стопроцентная случайность, но результат превзошёл все ожидания: дракон завопил так, как никогда не вопил за всю свою жизнь, широко раскрыв пасть до предела, и поток газа, который он готовился изрыгнуть, вырвался не в сторону противников, а вверх, в серое небо, столбом зеленоватого тумана, который поднялся на сотни футов и рассеялся в вышине, никому не причинив вреда.

Торину этого хватило. Он прыгнул — с места, без разбега, оттолкнувшись обеими ногами от каменной площадки с такой силой, что под его сапогами треснул камень, — и влетел прямо в раскрытую драконью пасть, как акробат, прыгающий в горящий обруч. Его тело, облачённое в кольчугу и фартук, на мгновение исчезло в темноте драконьей глотки, среди рядов клыков и клубящегося зеленоватого тумана, и Лиара на секунду — на одну ужасную, бесконечно долгую секунду — подумала, что он просто погиб. Что дракон его проглотил. Что всё было напрасно. Что она осталась одна против раненого, разъярённого дракона, и её единственный союзник — невыносимый, упрямый, крикливый, но всё-таки союзник — мёртв.

— ТОРИН! — крикнула она, и в её голосе, к её собственному удивлению и даже некоторому стыду, прозвучала отчётливая нотка беспокойства, почти паники. — Ты жив?! Отзовись! Скажи что-нибудь! Оскорби меня, если ты жив! Назови меня ушастой! Скажи, что я плохо стреляю! Что угодно, только отзовись!

Ответом ей было приглушённое ворчание, доносившееся откуда-то изнутри драконьей головы. Затем — звук удара металла о кость, глухой и смачный. Затем — ещё один удар, и ещё. Затем — характерный звук, с которым лезвие топора входит в живую плоть. Дракон замотал головой, как собака, пытающаяся вытряхнуть что-то из уха, пытаясь избавиться от того, что застряло у него в пасти, но Торин держался крепко — как выяснилось позже, он зацепился ногами за драконий язык, а свободной рукой вцепился в чешуйчатый выступ на нёбе.

— ТЫ НЕПРАВИЛЬНО ДЕРЖИШЬ ТОПОР! — вдруг закричала Лиара, вглядываясь в темноту драконьей пасти, где смутно, в клубах зеленоватого тумана, виднелась фигура дварфа, упиравшегося ногами в драконий язык и замахивавшегося «Весомым Аргументом». — УГОЛ НЕПРАВИЛЬНЫЙ! ТЫ БЬЁШЬ ПЛАШМЯ! ТЫ тратишь силу впустую! ЧЕЛЮСТНОЙ СУСТАВ НАХОДИТСЯ ВЫШЕ И ЛЕВЕЕ! Я ВИЖУ ЕГО КОНТУР СНАРУЖИ! ПОВЕРНИ ТОПОР НА СОРОК ПЯТЬ ГРАДУСОВ ПРОТИВ ЧАСОВОЙ СТРЕЛКИ!

— ЧТО?! — донёсся из пасти возмущённый, приглушённый, но всё ещё громкий рёв Торина. Его голос звучал странно — искажённый акустикой драконьей глотки, он напоминал голос человека, кричащего из бочки. — ТЫ МНЕ БУДЕШЬ РАССКАЗЫВАТЬ, КАК ДЕРЖАТЬ ТОПОР?! Я ДЕРЖАЛ ЭТОТ ТОПОР ЕЩЁ ДО ТОГО, КАК ТЫ РОДИЛАСЬ! Я ДЕРЖАЛ ЕГО, КОГДА ТВОЙ ПРАДЕДУШКА ЕЩЁ В ПАМПЕРСАХ БЕГАЛ! Я ДЕРЖАЛ ЕГО, КОГДА ЭЛЬФЫ ЕЩЁ НЕ УМЕЛИ СТРЕЛЯТЬ ИЗ ЛУКОВ! «ВЕСОМЫЙ АРГУМЕНТ» БЫЛ МОИМ СПУТНИКОМ ЗАДОЛГО ДО ТОГО, КАК ТЫ НАУЧИЛАСЬ ОТЛИЧАТЬ ТЕТИВУ ОТ ШНУРКА ДЛЯ БОТИНОК! И ТЫ БУДЕШЬ УЧИТЬ МЕНЯ, КАК ЕГО ДЕРЖАТЬ?!

— Я СТОЮ СНАРУЖИ, И МНЕ ЛУЧШЕ ВИДНО! — не унималась Лиара, продолжая держать лук натянутым на случай, если дракон решит закрыть пасть. — У ТЕБЯ ОБЗОР ЗАКРЫТ ДРАКОНЬИМ ЯЗЫКОМ! ТЫ НЕ ВИДИШЬ, КУДА БЬЁШЬ! ТЫ БЬЁШЬ В СКУЛОВУЮ КОСТЬ, А ЧЕЛЮСТНОЙ СУСТАВ — НА ДВА ДЮЙМА ВЫШЕ И НА ПОЛТОРА ДЮЙМА ЛЕВЕЕ! ДОВЕРЬСЯ МНЕ! ПОВЕРНИ ТОПОР!

— НИЧЕГО МОЙ ОБЗОР НЕ ЗАКРЫТ! Я ВСЁ ВИЖУ! У МЕНЯ НОЧНОЕ ЗРЕНИЕ, КАК У ВСЕХ ДВАРФОВ! Я ВИЖУ В ТЕМНОТЕ ЛУЧШЕ, ЧЕМ ТЫ ПРИ СВЕТЕ ДНЯ! Я МОГУ РАЗГЛЯДЕТЬ КАЖДУЮ ЧЕШУЙКУ ИЗНУТРИ ЭТОЙ ПРОКЛЯТОЙ ПАСТИ!

— У ТЕБЯ НОЧНОЕ ЗРЕНИЕ, А НЕ РЕНТГЕНОВСКОЕ! ТЫ ВИДИШЬ ТО, ЧТО НАХОДИТСЯ В ТЕМНОТЕ, НО ТЫ НЕ ВИДИШЬ СКВОЗЬ ПЛОТЬ И КОСТИ! А Я ВИЖУ КОНТУР ЧЕЛЮСТИ СНАРУЖИ! Я ВИЖУ, ГДЕ НАХОДИТСЯ СУСТАВ! ДОВЕРЬСЯ МНЕ, УПРЯМЫЙ, НЕВЫНОСИМЫЙ, ТУПОЙ КОРОТЫШКА!

— Я НЕ КОРОТЫШКА! — взревел Торин, и его голос был полон такого негодования, что даже дракон, в пасти которого всё это происходило, на мгновение замер. — Я СТАНДАРТНОГО ДВАРФИЙСКОГО РОСТА! СРЕДНЕСТАТИСТИЧЕСКОГО! НОРМАЛЬНОГО! И Я НЕ БУДУ ДОВЕРЯТЬ ЭЛЬФИЙКЕ В ВОПРОСАХ ТОПОРОДЕРЖАНИЯ, ПОТОМУ ЧТО ЭЛЬФЫ ВООБЩЕ НЕ ПОЛЬЗУЮТСЯ ТОПОРАМИ! ЧТО ТЫ ЗНАЕШЬ О ТОПОРАХ? ЧТО ТЫ ВООБЩЕ МОЖЕШЬ ЗНАТЬ О ТОПОРАХ?!

Дракон, в пасти которого происходила эта беспрецедентная дискуссия о правильном угле удара и сравнительных преимуществах эльфийского зрения и дварфийского ночного видения, попытался было снова взреветь, чтобы выразить своё мнение по данному вопросу. Но присутствие дварфа в его глотке, прямо у основания языка, мешало нормальному дыханию. Вместо рёва получился какой-то жалкий, булькающий хрип, похожий на звук засоряющейся канализации. Дракон хрипел, кашлял, мотал головой, бил хвостом по скалам, выбивая фонтаны каменных осколков, хлопал крыльями, поднимая тучи пепла, но ничего не помогало. Торин, уперевшись ногами в язык и держась одной рукой за выступ на нёбе, сидел крепко, как клещ, как пиявка, как самый упрямый паразит в мире, и продолжал замахиваться топором, одновременно споря с Лиарой о правильном угле удара и о том, кто кого должен слушать.

— ДА ПОВЕРНИ ТЫ ЕГО! — закричала Лиара, теряя терпение окончательно. Её голос сорвался на ультразвук, и она сама удивилась, как дракон ещё не оглох. — ПРОСТО ПОВЕРНИ ТОПОР НА СОРОК ПЯТЬ ГРАДУСОВ! ЧТО ТЫ ТЕРЯЕШЬ?! ЕСЛИ Я НЕ ПРАВА — ТЫ ВСЕГДА СМОЖЕШЬ МНЕ ЭТО ПРИПОМНИТЬ! ТЫ СМОЖЕШЬ ДО КОНЦА МОИХ ДНЕЙ НАПОМИНАТЬ МНЕ ОБ ЭТОМ! ТЫ СМОЖЕШЬ РАССКАЗЫВАТЬ ВСЕМ В ТАВЕРНЕ, ЧТО ЭЛЬФИЙКА ДАЛА ТЕБЕ НЕПРАВИЛЬНЫЙ СОВЕТ! ЭТО БУДЕТ ТВОЙ ВЕЧНЫЙ КОЗЫРЬ В НАШИХ СПОРАХ! ТЫ СМОЖЕШЬ ГОВОРИТЬ: «ПОМНИШЬ, КОГДА МЫ СРАЖАЛИСЬ С ДРАКОНОМ, ТЫ ПОСОВЕТОВАЛА МНЕ ПОВЕРНУТЬ ТОПОР, И ЭТО БЫЛА ПЛОХАЯ ИДЕЯ?» Я НИКОГДА НЕ СМОГУ ОТВЕТИТЬ НА ЭТО! НИКОГДА! ЭТО БУДЕТ ТВОЯ ВЕЛИЧАЙШАЯ ПОБЕДА!

Аргумент возымел действие. И какой аргумент! Лиара в своём отчаянии нашла идеальный подход к дварфийской психологии. Перспектива получить вечный, неопровержимый козырь в их бесконечном споре, перспектива иметь аргумент, против которого эльфийка никогда не сможет возразить, — это было слишком соблазнительно, чтобы это игнорировать. Это было ценнее золота. Ценнее драконьих сокровищ. Ценнее славы. Торин, ворча и проклиная всех эльфов вместе взятых, эту конкретную эльфийку в особенности, её лук, её стрелы, её советы и её хвалёную точность, повернул топор на сорок пять градусов — именно так, как она сказала, — и нанёс удар. Мощный, сокрушительный, идеально выверенный удар, в который он вложил всю свою силу, всю свою злость и всё своё раздражение.

«Весомый Аргумент», повинуясь руке мастера — какой бы раздражённой эта рука ни была, — вонзился в мягкую ткань в глубине драконьей глотки, туда, где, по расчётам Торина (и по указаниям Лиары), челюстной сустав соединялся с черепом. Лезвие топора вошло глубоко, с влажным, чавкающим звуком, который невозможно забыть. Но — и это было самое главное «но» во всей этой истории — вонзился он не так, как планировал Торин. Он не перерубил сустав, не отсёк челюсть, не обездвижил драконью пасть. Вместо этого лезвие, скользнув по кости сустава, ушло выше — буквально на какой-то дюйм, — и рассекло нечто другое: толстый, пульсирующий, упругий шнур плоти, спрятанный за челюстным суставом. Шнур этот, толщиной с руку взрослого мужчины, был сонной артерией дракона — главным кровеносным сосудом, питавшим мозг ящера, доставлявшим кислород к его нервным узлам. С неудобного угла, с этих самых сорока пяти градусов, Торин, сам того не желая и не понимая до конца, нанёс дракону не ту рану, которую планировал, но гораздо более смертельную.

Эффект был мгновенным, катастрофическим и впечатляющим. Из перерубленной артерии ударил фонтан крови — зеленоватой, густой, дымящейся, с температурой, близкой к температуре кипения воды, а может быть, и выше. Кровь ударила Торину прямо в лицо, залила его доспехи, затекла в глаза, в рот, в нос, под шлем, под кольчугу, под фартук. Она была горячей — почти обжигающей, — и дварф на мгновение подумал, что сейчас сварится заживо. Дварф, кашляя и отплёвываясь, вывалился из драконьей пасти, как пробка из бутылки, и рухнул на каменную площадку, покрытый драконьей кровью с головы до ног, похожий на какое-то инопланетное существо, вылезшее из зелёного болота.

Дракон пошатнулся. Его глаза — и здоровый, полный боли и непонимания, и раненый, залитый кровью, — закатились, показав белесую изнанку век. Он попытался вздохнуть — раз, другой, — но лёгкие не слушались: мозг, лишённый кислорода, переставал подавать сигналы. Он сделал шаг — один, тяжёлый, сотрясший землю. Затем второй — неуверенный, шаткий, как у пьяного. Его крылья, ещё недавно грозно расправленные, бессильно повисли. Его хвост, только что крушивший скалы, безвольно опустился на камни. И затем, медленно, величественно, словно рушилась целая эпоха, Азгардон Непобедимый, Бич Пепельных Гор, Повелитель Небес, Властелин Ветров, Хозяин Облаков, Ужас Королевств, Пожиратель Армий, — рухнул. Земля содрогнулась так, будто началось землетрясение, причём не маленькое, локальное землетрясение, а полноценный катаклизм силой в семь или даже восемь баллов. Скалы загудели, запели низкими, утробными голосами. Камни посыпались с уступов, некоторые — размером с дом — срывались в пропасть и исчезали в туманной дымке. Птицы (если они ещё оставались в этих краях) взлетели с деревьев за много миль отсюда. В городе, до которого было три дня пути, маги-сейсмологи зафиксировали подземный толчок и сделали пометку в своих журналах. Гигантское тело Азгардона, содержавшее в себе магию, ярость и древнюю силу, замерло без движения. Дракон был мёртв.

Но Торин и Лиара этого не заметили. В буквальном смысле — не заметили. Они были слишком заняты.

— ТЫ ЧУТЬ НЕ УБИЛ МЕНЯ СВОИМИ СОВЕТАМИ! — орал Торин, поднимаясь на ноги и пытаясь оттереть глаза от драконьей крови, которая щипала и застилала взор. Он напоминал оживший кошмар: покрытый зеленоватой слизью, дымящийся, кашляющий и плюющийся. — ТВОЙ СОРОК ПЯТЬ ГРАДУСОВ — ЭТО БЫЛ НЕПРАВИЛЬНЫЙ УГОЛ! Я ПРОМАХНУЛСЯ МИМО СУСТАВА! Я ЦЕЛИЛСЯ В ЧЕЛЮСТЬ, А ПОПАЛ В КАКУЮ-ТО ЖИЛУ! ЭТО НЕ ТО, ЧТО Я ПЛАНИРОВАЛ!

— Я СКАЗАЛА ПОВЕРНУТЬ, А НЕ ПРОМАХНУТЬСЯ! — кричала в ответ Лиара, спускаясь с уступа на площадку легкими, пружинистыми прыжками, перескакивая с камня на камень. — ТЫ УДАРИЛ НЕ ТУДА, КУДА Я ГОВОРИЛА! Я СКАЗАЛА: НА ДВА ДЮЙМА ВЫШЕ И НА ПОЛТОРА ЛЕВЕЕ! А ТЫ УДАРИЛ НА ТРИ ДЮЙМА ВЫШЕ И НА ДВА ЛЕВЕЕ! ТЫ ОТКЛОНИЛСЯ ОТ МОИХ УКАЗАНИЙ! ЭТО НЕ МОЯ ВИНА, ЧТО У ТЕБЯ КРИВЫЕ РУКИ И ГЛАЗОМЕР, КАК У ПЬЯНОГО КРОТА!

— У МЕНЯ НЕ КРИВЫЕ РУКИ! — Торин попытался топнуть ногой, но поскользнулся на драконьей крови и едва не упал. — ЭТО ТВОЙ СОВЕТ БЫЛ КРИВЫМ! ЕСЛИ БЫ Я БИЛ, КАК СОБИРАЛСЯ, Я БЫ ПЕРЕРУБИЛ ЕМУ ЧЕЛЮСТЬ, И ОН БЫ НЕ СМОГ НИКОГО УКУСИТЬ!

— ЕСЛИ БЫ ТЫ БИЛ, КАК СОБИРАЛСЯ, ТЫ БЫ ПРОСТО СЛОМАЛ ТОПОР О СКУЛОВУЮ КОСТЬ, ПОТОМУ ЧТО ТЫ ЦЕЛИЛСЯ НЕ В СУСТАВ, А В КОСТЬ! ЭТО Я ТЕБЯ ПОПРАВИЛА! ЭТО Я НАПРАВИЛА ТВОЙ УДАР В НУЖНОЕ РУСЛО!

— НИЧЕГО ТЫ НЕ ПОПРАВИЛА! Я УДАРИЛ, КАК САМ ЗНАЛ, А ТЫ ПРОСТО ОРАЛА ПОД РУКУ! ТВОЙ ОР МЕШАЛ МНЕ СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ! Я БЫ УДАРИЛ ГОРАЗДО ЛУЧШЕ, ЕСЛИ БЫ ТЫ ПРОСТО ЗАТКНУЛАСЬ И ДАЛА МНЕ СПОКОЙНО СДЕЛАТЬ СВОЮ РАБОТУ!

Они стояли на морде дракона — в буквальном смысле. Торин, весь покрытый зеленоватой, дымящейся, постепенно остывающей кровью, стоял на драконьем носе, и его сапоги утопали в мягкой, податливой чешуе. «Весомым Аргументом» он размахивал так, словно всё ещё сражался, и капли крови срывались с лезвия, разлетаясь во все стороны. Лиара, со всё ещё натянутым луком — хотя стрелять уже было не в кого, — стояла на надбровной дуге, на том самом костяном наросте, куда вонзилась её первая стрела, и её глаза метали изумрудные молнии. Дракон, под ними, был мёртв. Абсолютно, бесповоротно, несомненно мёртв. Его сердце, огромное, как пивная бочка в дварфийской таверне, способное перекачивать галлоны крови за один удар, перестало биться. Его кровь, зеленоватая и дымящаяся, медленно, толчками, вытекала из раны в глотке, заливая каменную площадку и образуя причудливые, светящиеся в сумерках лужи. Он был повержен. Победа была одержана. Они сделали то, что не удавалось целым армиям, — убили дракона. Но для Торина и Лиары битва ещё не закончилась. Их личная битва — битва характеров, битва упрямств, битва двух вселенных, которые не могли существовать в гармонии, — не заканчивалась никогда.

— ТЫ ВООБЩЕ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО МЫ ТОЛЬКО ЧТО УБИЛИ ДРАКОНА?! — закричала вдруг Лиара, и до неё, кажется, только сейчас начало доходить осознание произошедшего. Осознание того, что они стояли на голове мёртвого дракона. Осознание того, что они победили. Осознание того, что они выжили — оба выжили, хотя не должны были. — ДРАКОНА! МЫ УБИЛИ НАСТОЯЩЕГО ДРАКОНА! ЭТО НЕ ТРОЛЛЬ! НЕ ГРИФОН! НЕ МАНТИКОРА! ЭТО ДРАКОН! ВЗРОСЛЫЙ ЗЕЛЁНЫЙ ДРАКОН!

— КОНЕЧНО, ПОНИМАЮ! — рявкнул Торин, всё ещё пытаясь отчистить лицо от драконьей крови. — Я БЫЛ ВНУТРИ, КОГДА ЭТО СЛУЧИЛОСЬ! Я ВИДЕЛ СМЕРТЬ ЭТОГО ЯЩЕРА ИЗНУТРИ! ЭТО Я ЕГО УБИЛ! МОЙ УДАР! МОЙ ТОПОР! МОЯ СИЛА!

— МОЙ СОВЕТ! — немедленно возразила Лиара. — БЕЗ МОЕГО СОВЕТА ТЫ БЫ НЕ ПОПАЛ! ТЫ БЫ БИЛ В СКУЛОВУЮ КОСТЬ, И ТВОЙ ДРАГОЦЕННЫЙ ТОПОР РАЗЛЕТЕЛСЯ БЫ НА КУСКИ!

— БЕЗ МОЕГО ТОПОРА ТВОЙ СОВЕТ БЫЛ БЫ БЕСПОЛЕЗЕН! ЧТО БЫ ТЫ ДЕЛАЛА БЕЗ МЕНЯ — СОВЕТОВАЛА БЫ ДРАКОНУ УМЕРЕТЬ ОТ СМЕХА?!

— БЕЗ МОЕЙ СТРЕЛЫ В ЯЗЫК ТЫ БЫ ВООБЩЕ НЕ ПОПАЛ В ПАСТЬ! ДРАКОН ЗАХЛОПНУЛ БЫ ЕЁ И РАЗМОЗЖИЛ ТЕБЯ В ЛЕПЁШКУ!

Драконье тело под ними начало остывать, и от него поднимался пар — кровь испарялась, смешиваясь с холодным горным воздухом, создавая причудливое, сюрреалистическое зрелище: два крошечных силуэта на фоне огромной туши, окутанные зеленоватым туманом. Заходящее солнце, пробившись сквозь тучи, окрасило Пепельные горы в багровые, кровавые, почти апокалиптические тона, и в этом драматическом, театральном свете два крошечных существа на голове мёртвого дракона выглядели как персонажи какой-то древней саги, как герои мифа, как фигуры с эпического гобелена. Герои, победившие чудовище. Спасители королевства. Легенды, которые будут жить в веках. Вот только герои эти продолжали орать друг на друга, даже не заметив, что битва давно закончена, что солнце садится, что они ранены и покрыты драконьей кровью, которая, кстати, была всё ещё немного едкой.