Kitobni o'qish: «Девушка-кошка»

Глава 1. Следы на черепице

Ночной город пах дождём, мокрым асфальтом и гнилью, поднимающейся из сточных канав. Для обычного человека этот запах был бы лишь сырым дискомфортом, раздражающим нос и заставляющим поднять воротник повыше, — чем-то таким, от чего хочется поскорее нырнуть в тепло натопленной квартиры, заварить себе чего-нибудь горячего и забыть о промозглой сырости за окном. Для меня этот запах раскладывался на целую симфонию обонятельных сигналов, каждый из которых рассказывал свою историю, шептал о прошлом и настоящем этого места.

Вот ржавчина на старой водосточной трубе — ей не меньше тридцати лет, и она помнит времена, когда здесь гуляли семьи с детьми, а по вечерам из открытых окон доносилась музыка, а не крики и не ругань. Вот плесень, затаившаяся в трещине кирпичной кладки, — она распространяется медленно, но неотвратимо, как болезнь, пожирая камень изнутри, ослабляя стены, делая их такими же хрупкими, как жизни людей, что прячутся за ними. А вот едва уловимый, сладковатый аромат страха, который вёл меня по пятам, как невидимая нить, натянутая над лабиринтом переулков, — нить, что пульсировала и дрожала, обещая мне добычу.

Этот запах был мне знаком. Так пахнут те, кто совершил что-то неправильное и теперь бежит, надеясь, что ночь скроет их грехи, спрячет их от возмездия, растворит в своей чернильной темноте все следы их преступлений. Глупые, глупые существа. Ночь никогда ничего не скрывает. Ночь — это мой тронный зал, где я была королевой, а все остальные — лишь случайными гостями, забредшими в мои владения без малейшего представления о том, какие опасности таятся в тенях.

Я сидела на корточках на краю карниза, и мир внизу казался декорацией к спектаклю, который я смотрела из ложи бельэтажа. Люди спешили по своим делам, кутаясь в воротники от пронизывающего ветра, их шаги были быстрыми и суетливыми, их мысли — мелкими и предсказуемыми. Никто из них не поднимал головы. Они никогда не смотрят вверх. А зря. Самое интересное в этом городе происходит именно там, на высоте птичьего полёта, где ветер треплет волосы, а под ногами — лишь хрупкая жесть и выщербленная черепица, где тишину нарушают только крики чаек да шорох моих шагов.

Я часто думала о том, почему люди так редко поднимают глаза к небу. Может быть, они боятся. Боятся увидеть то, что не вписывается в их уютную картину мира, то, что разрушит их представления о безопасности, о том, что они — венец творения и хозяева этой планеты. Боятся заметить тень, скользящую по крышам, или пару светящихся глаз, наблюдающих за ними из темноты, следящих за каждым их движением с терпением хищника. А может быть, они просто слишком заняты собой, своими мыслями о завтрашнем дне, который для многих из них может и не наступить. Они не знают, что над ними есть целый мир — параллельный город, живущий по своим законам, где крыши соединяются карнизами, а пожарные лестницы служат не для эвакуации, а для прогулок, где ветер — это дорога, а пустота под ногами — лишь иллюзия, развеиваемая уверенностью в собственных силах.

Мой взгляд скользнул по фигуре, мечущейся в проёме между домами. Карманник. Мелкая сошка, но с той дерзостью, которая свойственна молодым и отчаянным, тем, кто ещё не познал боль по-настоящему, не ощутил на своей шкуре, что значит попасться. Он только что срезал бумажник у зазевавшегося клерка, вышедшего из круглосуточной забегаловки с выражением усталого удовлетворения на лице, и теперь улепётывал со всех ног, петляя как заяц, пытающийся сбить со следа гончую. Для клерка это была потеря месячной зарплаты, возможно, всех его сбережений, ради которых он вкалывал с утра до ночи, прогибаясь под начальство и терпя унижения. Для меня — способ разогнать скуку этого промозглого четверга, возможность почувствовать себя нужной, ощутить прилив адреналина, который разгонял кровь по венам лучше любого наркотика.

Четверг. Самый скучный день недели. Слишком поздно для начала, слишком рано для конца. В четверг даже преступники становятся вялыми и предсказуемыми. Они совершают ошибки, потому что их мозг уже устал от недели, но ещё не получил разрядку выходных. Я наблюдала за этим карманником уже около получаса, с того самого момента, как он вышел из подворотни на Седьмой улице с выражением голодного шакала на лице, с той особенной походкой, которая выдавала в нём человека, ищущего лёгкую добычу.

Он был молод, лет шестнадцать, не больше, но двигался с уверенностью опытного вора. Движения отточены, взгляд цепкий, руки быстрые. Школа, подумала я тогда. Уличная школа, самая жестокая и беспощадная, где вместо учителей — старшие товарищи с криминальным прошлым, а вместо оценок — сроки или могила.

Я даже не встала в полный рост. Просто сместила центр тяжести и мягко, бесшумно, словно капля воды, скатилась по скату крыши. Носки моих ботинок находили невидимые опоры, а тело само знало, как сгруппироваться в прыжке.

Люди называют это паркуром или акробатикой. Для меня это было лишь подобием ленивой прогулки, чем-то вроде утренней растяжки, только вместо гимнастического зала — городские джунгли, а вместо мата — пропасть между домами. Мои мышцы работали слаженно, как единый механизм, каждое движение было выверенным и точным, отточенным до автоматизма годами практики, годами падений и синяков, которые теперь казались лишь забавными воспоминаниями.

«Магия кошки», — говорили о таких, как я, если верить городским легендам. Ночное зрение, бесшумный шаг, грация хищника. Люди любят придумывать сказки, чтобы оправдать то, чего не понимают. Им проще поверить в колдовство, в проклятие, в инопланетное вмешательство, чем принять реальность — что среди них живут те, кто не совсем человек, кто обладает способностями, выходящими за рамки обычного восприятия. Они не знают, что у любой магии есть цена. Моя цена — это вечная игра на грани, где каждый неверный шаг может стоить не просто перелома, а разоблачения. Это одиночество, которое порой давило на грудь тяжелее бетонной плиты. Это постоянный страх, что кто-то узнает мою тайну и превратит мою жизнь в кошмар.

Разоблачение. Какое мерзкое слово. Оно звучит как приговор, как щелчок наручников, как скрип тюремной двери. Всю свою сознательную жизнь я жила в страхе перед ним, перед этим моментом, когда кто-то узнает правду. Не ту правду, которую можно прочитать в жёлтых газетах или услышать в пьяных байках в дешёвых барах.

А настоящую правду — ту, от которой у нормальных людей волосы встают дыбом и разум отказывается верить собственным глазам. Правду о том, что я могу видеть в темноте, как днём, что слышу сердцебиение за сто метров, что падаю с пятого этажа, не ломая костей. Правду, которая сделала бы меня изгоем, подопытным кроликом, чудовищем в глазах общества.

Перепрыгнув через перила пожарной лестницы, я приземлилась в узком проулке. Подошвы мягко спружинили, поглотив звук удара. Впереди, шагах в тридцати, беглец замер, прислушиваясь. Его сердце колотилось так громко, что я слышала его биение сквозь шум ветра — частый, сбивчивый ритм загнанного зверя.

Я слышала, как кровь стучит у него в висках, как воздух с хрипом вырывается из лёгких, как пот стекает по спине, пропитывая дешёвую синтетическую куртку. Всё его тело кричало о панике, о животном страхе, который древнее самого человечества, о том первобытном ужасе, что заставлял наших предков забиваться в пещеры и дрожать при звуках ночного леса.

— Эй, — окликнула я его, выпрямляясь.

Он обернулся. Луч фонаря, пробивающийся из-за угла, выхватил из темноты его бледное, перекошенное лицо. На вид лет шестнадцать, не больше. Щенок. Глупый щенок, который решил, что воровство — это лёгкие деньги, а не билет в один конец на дно общества, что это способ выжить, а не медленное самоубийство. Его глаза расширились, когда он увидел меня — женщину, появившуюся из ниоткуда, словно призрак, словно ожившее порождение ночи. Он не мог понять, как я здесь оказалась. Он не слышал моих шагов, не видел моего приближения. Для него я была просто тенью, внезапно материализовавшейся в переулке, сгустком тьмы, принявшим человеческую форму.

— Отдай бумажник, — сказала я спокойно, делая шаг вперёд.

Вместо ответа он выбросил руку вперёд. В тусклом свете блеснуло лезвие ножа. Дешёвая сталь, плохая заточка. Обычно такие, как он, машут оружием, чтобы отпугнуть, а не чтобы убить. Но иногда от испуга они бьют на поражение, и тогда последствия бывают самыми печальными. Я видела такое не раз: трупы в переулках, кровь на асфальте, искорёженные тела, которые ещё минуту назад были живыми людьми. И всё из-за того, что кто-то не смог справиться со своим страхом, позволил панике взять верх над разумом.

Я вздохнула. Ну почему всегда нужно усложнять? Почему они никогда не могут просто отдать то, что украли, и разойтись мирно? Почему каждый раз приходится доказывать, что я сильнее, быстрее, опаснее? Неужели мой вид не говорит сам за себя? Неужели в моих глазах нет той искры, что предупреждает: не связывайся, беги, пока цел?

Он бросился на меня, надеясь, видимо, на эффект неожиданности. Для меня его движения были медленными, как в густом сиропе. Я видела, как напрягаются мышцы его плеча, как сжимаются пальцы на рукояти, как он переносит вес на правую ногу, готовясь к выпаду. Я могла бы увернуться, даже не глядя. Я могла бы перехватить его руку, выбить нож, сломать ему запястье — всё это заняло бы не больше секунды. Но я дала ему шанс. Глупый, наивный шанс, который он не заслуживал, который был продиктован не милосердием, а скорее любопытством — посмотреть, как далеко он готов зайти.

Я шагнула в сторону, и лезвие рассекло воздух там, где мгновение назад была моя грудь. Схватив его за запястье, я вывернула руку, заставляя разжать пальцы. Нож со звоном упал на мокрый асфальт. Звук металла о камень прозвучал в тишине как выстрел, как точка в этой нелепой попытке сопротивления.

— Больно! — взвизгнул он.

— Будет больнее, если не перестанешь дёргаться, — пообещала я, заводя его руку за спину.

Но он оказался вёртким. Извернувшись, он ударил меня локтем в плечо. Удар вышел слабым, но неожиданным, и моя хватка ослабла. Он вырвался и бросился бежать к пожарной лестнице. Его ноги мелькали так быстро, что казались размытыми. Адреналин придавал ему сил, превращал его в сгусток чистой энергии, стремящейся только к одному — к спасению.

— Вот же гадёныш, — пробормотала я, бросаясь следом.

Мне нравится преследование. Когда адреналин кипит в крови, а мир сужается до одной-единственной цели, до мелькающей впереди спины. В эти моменты я чувствовала себя по-настоящему живой, по-настоящему свободной.

Все проблемы, все страхи, все сомнения отступали на задний план, оставляя только чистый, незамутнённый инстинкт охотника. Я легко нагоняла его, перепрыгивая через мусорные баки и перекладины ограждений. Он карабкался вверх по лестнице с отчаянием обречённого, скрипя ржавыми перекладинами, которые грозили рассыпаться под его весом, и этот скрип был музыкой для моих ушей — симфонией страха, апофеозом бессилия.

— Тебе не уйти! — крикнула я, хватаясь за перила и подтягиваясь.

Он был уже на крыше. Я видела, как он бежит по коньку, балансируя руками, словно канатоходец. Глупый, смешной, но в его побеге была какая-то отчаянная искра жизни, которая меня забавляла. Погоня по крышам — это был мой личный театр, где я была и зрителем, и постановщиком, и главной героиней. Каждый прыжок, каждый поворот, каждый момент, когда гравитация пыталась схватить меня за лодыжки, а я ускользала от неё с лёгкостью, — всё это было частью великого представления, которое разворачивалось под открытым небом для единственного зрителя — для меня самой.

Я позволила ему оторваться на пару десятков метров, наслаждаясь предвкушением. Ветер свистел в ушах, город лежал у моих ног, как раскрытая ладонь с россыпью огней. В такие моменты я чувствовала себя по-настоящему свободной, неуязвимой, почти божеством. Как будто весь мир был создан только для того, чтобы я могла по нему бегать, прыгать, летать. Как будто не было никакой другой жизни, кроме этой — между небом и землёй, между светом и тьмой, между человеческим и... не совсем человеческим.

Пора было заканчивать этот спектакль.

Я оттолкнулась и побежала. Не так, как бегают люди — неуклюже, сбивая дыхание, размахивая руками. Мой бег был стремительным и грациозным, как полёт сокола над землёй. Расстояние между нами сокращалось стремительно. Он оглянулся, и в его глазах плеснулся ужас. Он понял, что его преследует не просто женщина, а нечто иное, выходящее за рамки его понимания. Что-то, что не должно существовать в этом мире, но существует. Что-то, что пришло из кошмаров, но при этом было до боли реальным.

— Не подходи! — завопил он, споткнувшись о выступающую черепицу.

Он упал, проехавшись по скату, и замер на самом краю, вцепившись пальцами в водосточный жёлоб. Ноги его болтались над пропастью. До земли было этажей шесть, не меньше. Я видела, как его пальцы скользят по мокрому металлу, как белеют костяшки, как дрожат от напряжения руки. Падение с такой высоты означало верную смерть, и он это понимал. Понимал всем своим существом, каждой клеточкой своего тела.

Я остановилась рядом. Дыхание моё было ровным, сердце билось спокойно и размеренно. Страх, который я чувствовала от него, был липким и тошнотворным. Он окутывал меня, как туман, проникал в ноздри, оседал на языке горьким привкусом. Я могла бы упиваться этим страхом, наслаждаться им, как гурман наслаждается изысканным блюдом. Но вместо этого я чувствовала только усталость и лёгкое презрение.

— Я же сказала, отдай бумажник, — повторила я, присаживаясь на корточки рядом с его побелевшими пальцами. — Зачем нам эти сложности?

— Не убивай! Пожалуйста! — хрипел он. — Он у меня в кармане... забери... только не убивай!

Его голос срывался, переходил в визг, в скулёж. Он был готов на всё, лишь бы остаться в живых. В этот момент он был не вором, не преступником, а просто испуганным ребёнком, цепляющимся за жизнь. И что-то в этом зрелище — в его дрожащих руках, в его побелевшем лице, в его зажмуренных от ужаса глазах — тронуло меня. Совсем чуть-чуть, самую малость, но всё же.

Я наклонилась и, не обращая внимания на его скулёж, вытащила из его заднего кармана потрёпанный кожаный кошелёк. Взвесила на ладони. Судя по толщине, клерк действительно нёс в нём все свои сбережения. Месячная зарплата, возможно, последние деньги, которые у него были. И этот щенок хотел их украсть. Хотел оставить человека без средств к существованию, обречь его на голод и нищету, и всё ради того, чтобы купить себе очередную дозу или, может быть, новые кроссовки.

— И что мне с тобой делать? — задумчиво произнесла я, глядя на его перекошенное лицо. — Отпустить? Но ты ведь снова воровать начнёшь.

— Не буду! Клянусь! — затараторил он. — Просто... мне нужны были деньги... мать болеет...

— Ах, мать болеет, — усмехнулась я. — Классика жанра. Неужели никто не придумал ничего оригинальнее?

Я слышала эту историю тысячу раз. Больная мать, голодные братья и сёстры, отсутствие работы, жестокий мир, который вынудил его пойти на преступление. Все они пели одну и ту же песню, надеясь разжалобить меня, вымолить прощение, получить ещё один шанс. И некоторые из них, возможно, даже говорили правду. Но правда не отменяла того факта, что они воровали. Что они причиняли боль другим людям. Что они были частью той грязи, которая затягивала этот город всё глубже и глубже.

В этот момент где-то внизу, на улице, взвыла полицейская сирена. Она приближалась, и её звук резал ночную тишину, как скальпель хирурга. Красные и синие всполохи заплясали на стенах домов, отражаясь в мокром асфальте, создавая жуткую, тревожную картину.

— Слышишь? — спросила я. — Это по твою душу.

Он заскулил, сильнее вцепившись в жёлоб. Его силы были на исходе. Я видела, как немеют его пальцы, как слабеет хватка, как тело начинает сползать вниз, подчиняясь неумолимой силе тяжести. Ещё несколько секунд — и он сорвётся. И тогда полиции останется только собрать его останки с асфальта и написать скучный отчёт о несчастном случае.

Я могла бы оставить его здесь. Полиция внизу наверняка уже знает, где он. Они бы его сняли, заковали в наручники, и мир стал бы немного чище. Но что-то в его дрожащих руках, в его зажмуренных от ужаса глазах заставило меня помедлить. Может, он и правда просто глупый щенок, который оступился? Может, ему просто нужен был кто-то, кто показал бы ему правильный путь? А может, я просто не хотела брать на себя ответственность за его смерть — даже косвенную, даже случайную. Слишком много смертей уже было в моей жизни, и каждая из них оставила свой след.

— Ладно, — вздохнула я. — Давай так: ты сейчас подтягиваешься, я тебе помогаю, а потом ты исчезаешь. И если я ещё раз увижу тебя в этом районе, то просто сломаю тебе руку. Усвоил?

Он закивал с такой силой, что едва не сорвался вниз. Я схватила его за шкирку, как котёнка, и рывком втащила обратно на крышу. Он распластался на черепице, тяжело дыша и глядя на меня с благоговейным ужасом. В его глазах читался немой вопрос: кто ты такая? Что ты такое? Откуда у тебя такая сила? Но он не осмелился произнести его вслух. И правильно сделал.

— Убирайся, — сказала я, кивая в сторону соседней крыши.

Он не заставил просить дважды. Подскочив, он метнулся прочь, исчезнув в темноте через несколько секунд. Только топот его ног по черепице ещё некоторое время эхом разносился в ночи, постепенно затихая.

Я проводила его взглядом и улыбнулась. Лёгкая разминка завершилась. Мышцы приятно гудели, кровь быстрее бежала по венам, а в голове стоял приятный туман азарта. Именно ради таких моментов я и жила. Ради этой смеси опасности, скорости и свободы, которую не мог дать ни один наркотик, ни одно другое занятие в мире.

Но тут же моя улыбка погасла.

Взгляд зацепился за что-то странное. На краю крыши, там, где только что лежал карманник, блестел в лунном свете какой-то предмет. Я подошла ближе и наклонилась. Это был небольшой металлический жучок, аккуратно прилепленный к жёлобу. Камера. Или микрофон. Или и то, и другое. Такие штуки используют полицейские для скрытого наблюдения. Или частные детективы. Или кто-то ещё, кому нужно следить за людьми, оставаясь незамеченным.

Моё сердце пропустило удар.

Я выпрямилась и огляделась. Никого. Но ощущение, что за мной наблюдают, стало почти невыносимым. Я была не одна. Где-то там, в темноте, скрывался тот, кто установил это устройство. Тот, кто следил за мной всё это время. Тот, кто видел всё: и погоню, и задержание, и мой разговор с карманником.

— Выходите, — негромко произнесла я в пустоту. — Я знаю, что вы здесь.

Тишина. Только ветер гудит в проводах, создавая зловещую музыку ночи. Где-то вдалеке лает собака, ей отвечает другая. Город живёт своей жизнью, не подозревая о драме, разворачивающейся на его крышах.

— У вас три секунды, — добавила я. — Потом я просто уйду, и вы потеряете всё.

Я считала про себя. Раз. Два. Три. Я уже собиралась развернуться и уйти, когда из тени вентиляционной шахты выступила фигура. Мужчина в длинном тёмном плаще, с всклокоченными волосами и щетиной, делавшей его лицо похожим на маску. В руке он сжимал бинокль. На поясе висела кобура. Он двигался с уверенностью человека, который привык к опасности, который провёл на улицах этого города больше лет, чем я живу на свете.

— Неплохо, — сказал он хриплым, прокуренным голосом. — Для дилетантки.

— Для кого? — переспросила я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение.

— Для той, кто только что сорвала трёхнедельную операцию отдела по борьбе с имущественными преступлениями, — ответил он, шагнув вперёд, на свет.

Теперь я могла разглядеть его лучше. Лет пятьдесят. Уставшее, изрезанное морщинами лицо. Глаза — холодные, серые, как ноябрьское небо. Взгляд цепкий, изучающий, недоверчивый. Он смотрел на меня так, как смотрят на диковинного зверя в зоопарке — с любопытством, смешанным с опаской. Я чувствовала, как он пытается меня раскусить, понять, что я такое, откуда взялась и на что способна.

— Вы, должно быть, капитан Маркус, — догадалась я.

Он удивлённо поднял бровь.

— Мы знакомы?

— Заочно, — пожала я плечами. — Я иногда слушаю полицейскую волну. О вас там нелестно отзываются подчинённые.

Это была правда. Я часто настраивала свой маленький приёмник на частоту полицейских переговоров, слушая их болтовню, их шутки, их жалобы. Это был мой способ держать руку на пульсе города, знать, что происходит внизу, где кипит обычная жизнь. Имя капитана Маркуса всплывало в этих разговорах регулярно, и всегда в контексте, который не предвещал ничего хорошего. Суровый, упрямый, недоверчивый — так описывали его подчинённые. Человек старой закалки, который не верит в прогресс, в интуицию и, уж конечно, в людей-кошек.

Он хмыкнул. То ли оценил шутку, то ли принял её за оскорбление. Его рука небрежно легла на кобуру. Жест был машинальным, отработанным годами службы, но я заметила его мгновенно. Он был готов выхватить оружие в любую секунду, если я покажусь ему опасной. Забавно. Неужели он думает, что его пистолет сможет меня остановить?

— Значит, ты — та самая «Чёрная Кошка», о которой болтают в барах? — произнёс он, растягивая слова. — Загадочная мстительница в маске?

— Маску я не ношу, — ответила я, позволяя себе лёгкую усмешку. — Она мешает обзору.

— Брось мне бумажник, — приказал он.

— Это ещё зачем?

— Это вещественное доказательство. И ты только что позволила преступнику скрыться, что делает тебя его соучастницей.

Я рассмеялась. Искренне, звонко. Мой смех разнёсся по крыше, отражаясь от стен и теряясь в шуме ветра. Смеялась я потому, что обвинение было настолько абсурдным, что не заслуживало даже гнева. Я — соучастница? Я, которая только что рисковала жизнью, гоняясь за этим щенком? Я, которая поймала его и могла бы сдать полиции, но вместо этого проявила милосердие?

— Капитан, вы серьёзно? Я поймала его, а вы наблюдали из-за угла со своим биноклем, как старый извращенец. И теперь обвиняете меня?

Он побагровел. На его скулах заходили желваки, а глаза сузились до щёлок. Я попала в точку. Ему было стыдно за то, что он бездействовал, пока я делала его работу. И этот стыд превращался в злость, которую он вымещал на мне.

— Ты мешаешь правосудию, Алиса, — отчеканил он, делая шаг вперёд. — Или как тебя там по-настоящему зовут?

— Алиса и есть, — спокойно ответила я. — И правосудие тут ни при чём. Вы просто злитесь, что я сделала вашу работу быстрее и чище.

— Мы вели его, чтобы выйти на скупщика краденого, — прорычал он. — Три недели разработки! А ты спугнула и его, и всю сеть. Думаешь, это геройство — скакать по крышам, как герой дешёвых комиксов?

Я почувствовала, как начинаю злиться. Этот человек, стоящий передо мной, был воплощением всего, что я презирала в людях: упрямая вера в собственные правила, слепота к очевидному, нежелание признавать, что кто-то может быть лучше, быстрее, эффективнее их системы. Он был как старая, заржавевшая машина, которая продолжает ехать по инерции, даже когда колёса давно отвалились.

— Вы ничего обо мне не знаете, — сказала я, и мой голос стал ниже, холоднее. — Вы не знаете, что я вижу и что я могу.

— Я знаю, что такие, как ты, — опасны, — парировал он. — Вы, кошатники, хвостатики, называйте себя как хотите. Существа с вашими способностями не должны разгуливать по городу без присмотра.

— С вашим «присмотром» город давно бы погряз в преступности, — фыркнула я.

Я видела, как его рука сжалась на рукояти пистолета. Пальцы побелели от напряжения. Он действительно думал о том, чтобы выхватить оружие. Но что-то его останавливало. Может быть, здравый смысл. Может быть, страх. А может быть, просто любопытство — желание понять, что я такое, прежде чем пытаться меня уничтожить.

Он резко сократил дистанцию. Его лицо оказалось в считанных сантиметрах от моего. Я чувствовала запах дешёвого табака и кофе, исходящий от него. Запах усталости и бессонных ночей, проведённых на службе. Запах человека, который давно потерял веру в справедливость, но продолжает делать свою работу по привычке.

— Послушай меня, девочка, — прошипел он. — Мне плевать, веришь ли ты в магию, или это просто гены, мутация, чёрт знает что. Мне плевать, считаешь ли ты себя героиней. Если я ещё раз увижу тебя на месте преступления, я упеку тебя в камеру так быстро, что ты не успеешь сказать «мяу». Это понятно?

Я встретила его взгляд, не мигая. В моих глазах, я знала, он сейчас видел нечто, от чего обычные люди начинают нервничать. Вертикальные зрачки, как у хищника, сужались до тонкой щели. Отблеск лунного света, попадая на радужку, создавал эффект свечения. Это была моя маленькая демонстрация силы, мой способ показать, что я не та, кем кажусь на первый взгляд.

Маркус, к его чести, даже не отшатнулся. Но я видела, как дёрнулся кадык на его шее. Вера — вера в то, что «такие, как я» не существуют, — пошатнулась, но не рухнула. Он был слишком упрям, чтобы признать очевидное. Его разум отказывался принимать то, что видели глаза, искал рациональное объяснение, цеплялся за привычные схемы.

— Я не подчиняюсь вам, капитан, — произнесла я с расстановкой, не отводя взгляда. — Я не ваша сотрудница. И не ваш домашний питомец.

Я медленно, демонстративно, разжала пальцы. Бумажник, который я всё ещё держала, упал на черепицу между нами, шлёпнув по камню, как пощёчина. Звук был негромким, но в тишине ночи он прозвучал как выстрел. Как объявление войны.

— Заберите свои доказательства, — бросила я. — И передайте своим коллегам, что в следующий раз, когда они будут «вести» мелкого карманника три недели, пусть хотя бы научатся прятать свои жучки.

С этими словами я развернулась и, подойдя к краю крыши, посмотрела вниз. Ветер подхватил полы моего плаща, развевая их за спиной. Я знала, что выгляжу эффектно в этот момент — тёмный силуэт на фоне луны, волосы развеваются, поза, полная достоинства и вызова.

— Стой! — рявкнул Маркус. — Я тебя не отпускал!

— А я и не спрашиваю разрешения, — ответила я, не оборачиваясь.

И прыгнула.

Полёт был коротким. Я приземлилась на карниз соседнего здания, на два этажа ниже, гася инерцию мягким кувырком. Сзади раздались ругательства, но я уже бежала, перепрыгивая с крыши на крышу, становясь тенью среди теней, размытым пятном в бурой тьме ночного города. Его голос ещё некоторое время преследовал меня, но постепенно затих, растворился в шуме ветра и далёких сирен.

Злость клокотала во мне, смешиваясь с азартом погони, которая только что закончилась. Этот старый ворон, Маркус, был прав в одном: такие, как я, опасны. Но его представление об опасности было однобоким. Он видел во мне угрозу порядку, который сам же и не мог поддерживать. А я видела себя тем, кто делает за них их работу. Только лучше. Чище. Эффективнее.

Я остановилась на крыше высотки и посмотрела на раскинувшийся внизу город. Море огней, реки машин, лабиринты улиц. Этот город был моим охотничьим угодьем, моей игровой площадкой, моим домом. Я знала каждый его уголок, каждую крышу, каждый тёмный переулок. Я чувствовала его ритм, его дыхание, его пульс. И он, в свою очередь, знал меня. Принимал меня такой, какая я есть, не задавая лишних вопросов.

Где-то там, внизу, Маркус всё ещё стоял на крыше, глядя мне вслед. Я чувствовала его взгляд почти физически — жгучий, сверлящий затылок. Он будет меня искать. Он заведёт дело, поднимет старые архивы, будет собирать слухи. Это лишь вопрос времени, когда наши пути снова пересекутся. Но я не боялась. Я никогда не боялась людей. Даже таких упрямых, как он.

Я присела на край и свесила ноги вниз, наслаждаясь высотой и тишиной. В кармане завибрировал телефон. Я достала его и взглянула на экран. Сообщение от Марты, моей квартирной хозяйки и, по совместительству, единственной, кто знал мой секрет.

«Ну что, кошка, нагулялась? Внизу тебя ждёт какой-то мрачный тип. Говорит, что от Маркуса. Говорит, у него к тебе дело».

Я нахмурилась. Как быстро он меня нашёл. Или, вернее, как быстро он вычислил, где я живу. Это настораживало. Если у него хватило ума наведаться по моему адресу, значит, моя конспирация не так хороша, как я думала. Или у него есть свои источники информации, о которых я не подозревала.

«Какой у него вид?» — напечатала я в ответ.

Ответ пришёл мгновенно.

«Вид как у бульдога, который неделю не жрал. И у него значок».

Значит, прислал кого-то из своих. Хочет поговорить. Или арестовать. Пытаться арестовать меня в моём собственном доме — плохая идея. Но, видимо, капитан Маркус полон плохих идей. Или он просто хочет показать, что не намерен оставлять меня в покое.

Я поднялась и отряхнула плащ. Ночь только начиналась, и становиться в позу оскорблённой невинности не входило в мои планы. Но и прятаться в тени, как загнанный зверь, я не собиралась. Если этот бульдог с бляхой хочет поговорить, я дам ему возможность. На моих условиях. И если ему не понравится мой тон, он сможет высказать все претензии моему адвокату. Которого у меня, правда, не было, но это уже детали.

Я окинула взглядом панораму города, запоминая путь к дому. Нужно было спуститься по пожарной лестнице, пересечь два двора, обойти круглосуточный ларёк с шаурмой, где вечно отираются подозрительные личности, и нырнуть в арку старого доходного дома. Обычный маршрут. Сегодня он казался слишком рутинным, слишком предсказуемым.

Маркус мог установить наблюдение за домом. Марта — милая женщина, но у неё слишком длинный язык и слишком короткая память, чтобы не сболтнуть лишнего в разговоре с обаятельным полицейским. Чёрт. Нужно было быть осторожнее. Нужно было предупредить Марту, чтобы она не разговаривала с незнакомцами. Хотя кого я обманываю? Марта обожает разговаривать со всеми подряд. Это её главная слабость и, одновременно, главное достоинство.

Я встала на краю и глубоко вздохнула, наполняя лёгкие ночным воздухом. Пахло близким дождём, электричеством и чьими-то жареными каштанами с соседней улицы. Мои обострённые чувства улавливали малейшие колебания атмосферы, шорохи, звуки. Где-то вдалеке плакал ребёнок. Ему вторила кошка, запертая в чьей-то квартире. Звуки накладывались друг на друга, создавая симфонию ночного города — странную, дисгармоничную, но по-своему прекрасную.

План действий созрел мгновенно. Я не пойду домой. По крайней мере, не сразу. Пусть этот «мрачный тип» Маркуса подождёт, если ему так нужно. А я пока навещу одно местечко, где можно залечь на дно и обдумать сложившуюся ситуацию. Местечко, где меня точно не будут искать, потому что обычные люди туда не ходят. Клуб «Чердак», что на пересечении Пятой и Бродвей-авеню. Заведение с сомнительной репутацией, но хорошим кофе и абсолютной лояльностью к тем, кто предпочитает держаться подальше от глаз закона.

«Чердак» был особенным местом. Туда не пускали полицейских, журналистов и просто слишком любопытных. Там собирались те, кто жил на границе между мирами — между днём и ночью, между законом и беззаконием, между человеческим и сверхъестественным. Там можно было услышать истории, от которых у нормальных людей волосы вставали дыбом, встретить существ, которые в дневном свете казались бы галлюцинацией. И там варили лучший кофе во всём городе — крепкий, как удар в челюсть, и сладкий, как первый поцелуй.

Приняв решение, я снова улыбнулась. Ночь по-прежнему была в моём распоряжении, и какой-то там капитан не мог мне этого испортить. Что бы он там ни задумал, ему придётся играть по моим правилам. А правила эти были просты: я — кошка, которая гуляет сама по себе. И никто, даже самый упрямый капитан полиции, не сможет посадить меня на цепь.

Я отступила на шаг назад, разбежалась и прыгнула. Тело само выгнулось в воздухе, ловя потоки ветра. На секунду мне показалось, что я могу взлететь. Что гравитация отступит, и я поднимусь над городом, как птица, оставив внизу все проблемы, все страхи, все сомнения. Но земля снова позвала меня, и я мягко приземлилась на крышу соседней пристройки, снова переходя на бег.

Впереди была целая ночь. Ночь, полная загадок, опасностей и приключений. Ночь, которая могла изменить всё. Хотя я ещё не знала этого.

Алиса ещё не знала, что эта случайная встреча на крыше станет началом долгой и опасной игры, в которой ей придётся балансировать между миром людей и собственной тайной. Она не знала, что капитан Маркус, несмотря на свой скептицизм, сыграет в этой игре ключевую роль. И что очень скоро ей придётся выбирать между своей свободой и жизнями тех, кто ей дорог.

Но это было потом. А сейчас — только ночь, только ветер в волосах и только бесконечные крыши города, расстилающиеся перед ней, как тёмное море с огнями-волнами. Она бежала, и город бежал вместе с ней.

Глава 2. Отдел Аномалий

То утро не было просто серым — оно казалось выцветшим, выдохшимся, лишённым всякой надежды на свет, словно само небо, набрякшее влагой и усталостью, решило окончательно и бесповоротно распрощаться с какими-либо признаками солнца и теперь нависало над городом тяжёлым, мокрым пологом, который придавливал к земле не только дома и деревья, но и сами звуки, превращая их в приглушённые, ватные отголоски.

Я лежала на старом, продавленном диване в тесной подсобке клуба «Чердак», где мы с Мартой иногда ночевали после особо шумных вечеринок, и чувствовала, как каждая пружина этого дивана впивается в мою спину, словно напоминая, что даже в такие моменты иллюзорного покоя нельзя расслабляться ни на секунду.

Укрывшись с головой армейским пледом, который когда-то принадлежал ещё её покойному мужу, я вдыхала запах застарелой пыли, табачного дыма, въевшегося в каждую нитку, и сотен чужих историй, которые этот плед впитал за долгие годы своего существования, — историй пьяных признаний, горьких слёз, неловких молчаний и случайных откровений, что звучали под этот потолок. За окнами, за мутными, исцарапанными стёклами, которые Марта красила серебряной краской каждую осень, чтобы скрыть от посторонних глаз то, что происходило внутри, город просыпался медленно, неохотно, словно тоже не выспался и теперь пытался натянуть на себя одежды нового дня, но делал это с ленцой и недовольством.

Я слышала, как где-то внизу, на задворках соседних кафе, звякали бутылки, которые выставляли в ящики, готовясь к новому рабочему дню; как проезжали редкие машины, их шины шуршали по мокрому асфальту, и этот звук смешивался с отрывистыми, злыми голосами первых прохожих, которые, судя по интонациям, уже успели поругаться с кем-то по телефону или просто с миром.

Голова моя гудела, но вовсе не от алкоголя, потому что я принципиально не пила уже почти три года, с того самого дня, когда поняла, что спиртное притупляет мои способности, делает меня уязвимой и неосторожной. Нет, это была усталость — та особенная, внутренняя, накопившаяся за последние недели бессонных ночей, бесконечных перебежек по городу и постоянного чувства, что за мной следят, даже когда я оставалась одна в запертой комнате.

И ещё это странное, саднящее послевкусие, которое оставила после себя встреча с капитаном Маркусом, — человеком, который появился в моей жизни так же внезапно, как и бесследно исчез бы, если бы я могла позволить себе роскошь забыть о нём. Но я не могла. Его глаза, колючие и цепкие, его манера говорить, будто он уже всё знает и просто проверяет, насколько я готова признаться в собственном вранье, — всё это въелось в память, застряло в сознании, как заноза, которую не вытащить без боли.

Я ещё долго сидела у окна в той самой подсобке, завернувшись в плед и глядя на улицу сквозь мутное, покрытое разводами стекло, которое было разрисовано изнутри серебряной краской в виде причудливой паутины — Марта любила эту краску и утверждала, что она отпугивает дурные сны и незваных гостей.

Мысли мои ворочались в голове тяжело, как огромные замшелые камни, которые перекатываются с одного места на другое, царапая внутреннюю поверхность черепа и причиняя почти физическую боль, смешанную с раздражением и любопытством. Маркус. Откуда в нём столько прыти, столько наглой, граничащей с безумием самоуверенности? Как он вообще сумел найти мой адрес, который я так тщательно оберегала, меняя квартиры каждые полгода и никогда не регистрируясь по месту жительства?

И что, в конце концов, за дела у его так называемого «мрачного типа», который, по словам Марты, уже несколько часов терпеливо дожидается меня внизу, в моей собственной гостиной, словно он у себя дома? Вопросы множились с пугающей скоростью, словно кролики в известной головоломке, а ответы ускользали, растворяясь в ярком свете наступающего дня, который был мне вовсе не союзником, а лишь терпимым, раздражающим фоном, не дающим сосредоточиться на главном.

К десяти часам утра я всё-таки заставила себя подняться, скинула плед, натянула джинсы и свитер, а затем, бросив быстрый взгляд в зеркало, которое висело на гвозде у двери, решила, что выгляжу достаточно сносно, чтобы не привлекать лишнего внимания, но достаточно устало, чтобы никто не заподозрил меня в чрезмерной бодрости и готовности к действию. Накинула на плечи свою неизменную кожаную куртку — потёртую, с оттопыренным воротником и множеством карманов, в каждом из которых лежало что-то нужное: от запасных батареек до маленького амулета, который я носила с собой уже много лет.

Быстро поправила волосы, собрав их в небрежный узел, и мельком взглянула на своё отражение в тёмном, почти чёрном стекле витрины, которая принадлежала соседнему цветочному магазину, закрытому уже второй месяц. Оттуда на меня смотрела молодая женщина с усталыми, покрасневшими от недосыпа глазами, в глубине которых, однако, таилось нечто хищное, настороженное и опасное, словно у дикого зверя, который притворяется домашним, но в любой момент готов напомнить, что его место — в лесу, а не в тёплой квартире.

На первый взгляд — самая обычная, ничем не примечательная прохожая, каких тысячи каждый день бредут по этим улицам с одинаково отсутствующими лицами. Но только на первый взгляд, потому что я давно и в совершенстве овладела искусством маскировки, доведённым до автоматизма, и знала, как заставить обычных людей видеть то, что им удобно, а не то, что есть на самом деле: как изменить походку, наклонить голову под нужным углом, замедлить дыхание, чтобы стать почти невидимой, просто раствориться в толпе, как капля дождя в луже.

Путь до дома занял у меня около получаса, и это время я провела с максимальной пользой для своей паранойи, которая, надо сказать, никогда меня не подводила. Я петляла по дворам, проходным подворотням и узким переулкам, где даже днём было сумрачно и сыро, иногда специально останавливаясь у витрин магазинов, делая вид, что с интересом разглядываю выставленные товары — дешёвую бижутерию, китайские игрушки или пыльные книги, — а на самом деле внимательно сканируя отражения в стёклах, пытаясь засечь возможную слежку. Я сменила темп несколько раз: то ускорялась, то вдруг замедлялась, останавливалась, завязывала шнурок, делала вид, что потеряла ключи, а потом резко сворачивала в арку и замирала, прислушиваясь к шагам за спиной.

Слежки не было — по крайней мере, явной, бросающейся в глаза. Но после вчерашнего инцидента, после той сцены в подсобке, когда Маркус заявил, что он всё знает, я не была уверена, что отсутствие хвоста гарантирует мне безопасность. Он не производил впечатления человека, который легко и без боя бросает начатое, а, скорее, наоборот — он был из тех, кто вгрызается в свою цель с бульдожьим упорством, не отпускает её до тех пор, пока не разгрызет до самых костей, и даже тогда продолжает пережёвывать осколки, чтобы убедиться, что ничего не упустил.

Марта встретила меня на лестничной площадке, всплеснув руками с таким трагическим отчаянием, словно я вернулась не с утренней прогулки, а с самой кровопролитной войны, где потеряла всех товарищей и чудом спасла собственную шкуру.

Это была сухопарая, жилистая женщина лет шестидесяти, с волосами, окрашенными в вызывающе рыжий цвет, который она обновляла каждые две недели, чтобы, как она говорила, «не дать тоске победить», и с вечной, словно приросшей к губе сигаретой в углу рта. Она жила на первом этаже, держала в своей двухкомнатной квартире трёх разжиревших, ленивых кошек, каждая из которых имела собственное имя и характер, и знала о моих ночных прогулках и странных привычках ровно столько, сколько ей было нужно, чтобы не мешать и не задавать лишних вопросов.

Секрет мой она хранила надёжно, но с годами я поняла одну важную вещь: лучший хранитель секретов — это вовсе не тот, кто даёт клятву молчания и берётся хранить тайну до гроба, а тот, кто сам придумал для них удобное объяснение, в которое искренне, всей душой верит, потому что так ему спокойнее. Марта считала меня «ведьмой с даром», и я ни разу не спорила с ней, потому что в этом было зерно правды, хотя и сильно искажённое. В конце концов, ведьма — это почти комплимент, даже ласковое прозвище по сравнению с тем, кем меня могли бы назвать в другом месте или в другое время, когда страх перед необычным принимал гораздо более жестокие формы.

— Опять всю ночь где-то шастала, — проворчала она, выпуская тонкую струйку сигаретного дыма в потолок и стряхивая пепел прямо на пол, не утруждая себя поисками пепельницы. — Там этот, с бляхой, с семи утра в твоей гостиной сидит, как истукан. Я ему сказала, что ты уехала из города на несколько дней, к родственникам в другой регион, что у тебя там якобы заболела тётушка. А он, гад, мне не поверил. Даже не улыбнулся, даже бровью не повёл. Говорит, будет ждать, сколько потребуется, хоть до вечера, хоть до завтра, и что ему некуда спешить.

— Пусть ждёт, — отозвалась я, сбрасывая куртку и вешая её на крючок у двери, который уже скрипел от тяжести моих вещей. — Долго ждать не вредно. Иногда даже полезно — учит терпению, смирению и пониманию того, что мир не вертится вокруг него одного.

— Ещё как вредно, — возразила Марта, качая головой и затягиваясь с такой жадностью, будто каждая затяжка была последней. — Он все нервы мне вытрепал, причём не криками и угрозами, а именно словами — вежливыми, вкрадчивыми, но такими, от которых мурашки по коже бегут. Вид у него, как у инквизитора, что людей на кострах жёг и при этом улыбался, читая молитвы. Ещё и спрашивал, не замечала ли я чего-нибудь... странного в тебе. Ну, знаешь, странностей в смысле необычного поведения, ночных снов, что ли, или того, что ты говоришь во сне. Представляешь? До такой степени наглости дойти.

Я замерла на полпути к лестнице, ведущей в мою квартиру на втором этаже, и медленно обернулась, чтобы посмотреть Марте прямо в глаза, потому что хотела увидеть, действительно ли она говорит правду или же просто драматизирует, как любила делать в минуты волнения.

— И что ты ответила ему?

— Сказала, что странного в тебе только то, что ты платишь за квартиру без малейших задержек, даже когда все нормальные люди сидят без денег и не знают, чем кормить себя и своих кошек. А остальное, говорю, меня не касается, и лезть я в это не собираюсь, потому что у меня своих забот хватает, и я не желаю становиться той женщиной, которая суёт нос в чужие дела, чтобы потом жалеть.

Я улыбнулась, сделала шаг назад и чмокнула её в морщинистую, пахнущую пудрой и табаком щёку, чувствуя, как эта простая ласка согревает что-то внутри меня, что давно остыло. Марта была далеко не идеальным человеком, со своими слабостями и странностями, с резким языком и не всегда уместной прямотой, но я любила её.

Она была моим якорем, моим напоминанием о том, что даже в этом безумном, перевёрнутом с ног на голову мире существует что-то простое, надёжное и неизменное: запах её сигарет, ворчание по поводу уборки и кошки, которые тёрлись о мои ноги, когда я заходила к ней на чай.

В гостиной, на стуле с высокой, неудобной спинкой, который я обычно использовала как вешалку для верхней одежды, сидел тот самый «мрачный тип». При виде меня он тяжело поднялся, словно его тело было отлито из чугуна и весило не меньше центнера, — каждое движение давалось ему с трудом, будто он нёс в себе годы лишнего веса, хронической усталости и разочарований.

На вид ему было далеко за сорок, лицо одутловатое, отёкшее, с мелкими сосудистыми звёздочками на щеках и носу, шея толстая, как у быка, а пальцы, сжимавшие в руках старую потёртую кепку, напоминали крупные сардельки, которые, казалось, никогда не знали изящества или ловкости. Он был похож на боксёра на пенсии, которого начальство отправило на скучную, непрестижную работу, и тот теперь отбывает повинность, мечтая о скорой отставке, о рыбалке и тишине в деревенском доме.

— Алиса? — спросил он низким, раскатистым басом, который звучал так, будто исходил из глубины его широкой груди, хотя в интонации сквозила не агрессия, а скорее глубокая, застарелая усталость, которую не скрыть ни бодрым тоном, ни выправкой.

— Допустим, — я не стала садиться, предпочитая остаться на ногах, чтобы иметь возможность быстро среагировать в случае чего, и скрестила руки на груди, давая ему понять, что я не расположена к долгим беседам и не собираюсь проявлять гостеприимство.

— Капитан Маркус просил передать вам приглашение, — он протянул мне конверт из плотной, слегка шершавой бумаги с гербом городского управления полиции, причём сделал это так, будто передавал бомбу, которая могла взорваться в любую секунду. — Велел передать, что дело срочное и касается не только вашего... хобби. Он именно так и сказал: «хобби», хотя я понятия не имею, что он имел в виду, и меня это, честно говоря, не касается.

Я взяла конверт, повертела его в руках, ощупывая неровные края, которые были слегка влажными от утренней сырости, и прислушалась к своим ощущениям. Официальная печать, аккуратная надпись, слишком официальная и строгая для человека, который вчера кричал мне вслед ругательства, перемежая их угрозами и намёками на то, что он рано или поздно доберётся до правды. Значит, что-то изменилось за ночь. Что-то, что заставило его радикально сменить тактику и вместо угроз прислать вежливое приглашение, запечатанное в такой дорогой конверт, какой обычно используют для особо важных писем.

— Скажите капитану, что я подумаю. Я не люблю принимать поспешных решений, особенно когда меня приглашают люди, которые сутки назад смотрели на меня так, будто готовы были упечь в камеру за одно только подозрение.

— Он просил уточнить, что подумать вам лучше не дольше часа, — мрачный тип по имени Винс, как он сам представился, снова надел кепку, тщательно расправив её поля, и посмотрел на меня с выражением, в котором угадывалось нечто вроде сочувствия, будто он знал, на что я подписываюсь, но не мог сказать прямо. — Машина ждёт у подъезда. И, честно говоря, я бы на вашем месте поехал. Капитан не любит, когда его заставляют ждать дважды, а я не люблю, когда потом мне приходится приезжать и уговаривать людей второй раз, потому что это отнимает время и силы.

Я усмехнулась, чувствуя, как уголки моих губ поднимаются в ироничной улыбке. Наглость — действительно второе счастье, а у Маркуса этой наглости хватало на троих, и, возможно, даже на четверых, если учесть, с какой уверенностью он действовал. И всё же что-то внутри меня, какое-то тайное, глубоко запрятанное любопытство, которое я старалась подавлять последние годы, но которое никогда не умирало до конца, отреагировало на этот вызов.

Я не любила, когда меня загоняют в угол, но и не могла устоять перед загадкой, перед тайной, которая обещала быть интереснее всех тех пустяков, которыми я занималась последнее время. А от конверта, помимо запаха казённой бумаги и типографской краски, едва уловимо тянуло тревогой, словно бумага впитала в себя флюиды того, кто его запечатывал, — его волнение, его сомнения, его готовность идти до конца.

Возможно, это была всего лишь моя разыгравшаяся фантазия, помноженная на недосып и утренний кофеин. А возможно — первая ласточка новой опасности, о которой я ещё даже не подозревала и которая уже ждала меня за порогом.

Через десять минут, успев переодеться в более нейтральную одежду — чёрные джинсы, светло-серый свитер и те же самые ботинки, в которых я ходила уже второй год, — и плеснуть в лицо холодной водой, чтобы согнать остатки сна, я уже сидела на заднем сиденье чёрного седана без опознавательных знаков, с затемнёнными стёклами и салоном, пропахшим дешёвым освежителем и старой кожей.

Винс вёл машину молча, глядя прямо перед собой на дорогу и лишь изредка поглядывая на меня в зеркало заднего вида, и эти короткие взгляды были тяжелее любых слов. Наши глаза время от времени встречались, и я видела в его зрачках не вражду и не подозрение, а скорее тяжёлое, мрачное любопытство, какое бывает у людей, впервые в жизни столкнувшихся с чем-то совершенно необъяснимым, что ломает все их привычные представления о мире.

Он не задавал вопросов, и за это я была ему благодарна, потому что не была готова отвечать, особенно в закрытом пространстве машины, где некуда бежать. Только один раз, уже на подъезде к участку, он неожиданно произнёс, не поворачивая головы и продолжая смотреть на дорогу:

— Капитан говорил, вы по стенам ходите. Но я не знаю, правда это или он просто так шутит, потому что у него странное чувство юмора.

— Он немного преувеличивает. Я не муха и не паук, чтобы лазать по стенам, но у меня есть свои способы передвигаться там, где другие не могут.

— Это хорошо, — серьёзно, без тени улыбки, ответил он, и в его голосе послышалось облегчение, будто он боялся, что я потребую испытать мои навыки на практике прямо сейчас. — Потому что наша крыша старая, и она не выдержит никаких цирковых трюков. Мы её только что ремонтировали, и начальство очень рассердится, если что-то случится.

Участок оказался стандартным зданием из серого, местами выщербленного кирпича, построенным ещё в середине прошлого века и с тех пор лишь подновлявшимся косметическими, поверхностными ремонтами, которые не могли скрыть ни его возраста, ни усталости, ни той особенной атмосферы безнадёжности, которая царит в большинстве полицейских участков по всему миру.

Внутри пахло дешёвым растворимым кофе, который варили где-то в подсобке и который уже успел выдохнуться и приобрести горьковато-кислый оттенок, старой бумагой, которая лежала в шкафах десятилетиями, и хлоркой, которой, судя по запаху, недавно мыли полы, пытаясь заглушить запах пота и табака. Люди в форме сновали туда-сюда с озабоченными лицами, бросая на меня быстрые, цепкие взгляды, — видимо, слухи о моём вчерашнем появлении разошлись по участку с быстротой лесного пожара, обрастая всё новыми и новыми фантастическими подробностями, каждая из которых была более невероятной, чем предыдущая.

Винс провёл меня через запутанный лабиринт коридоров, где светили тусклые люминесцентные лампы, мимо комнат для допросов, архивов и кабинетов, к неприметной двери без таблички, которая была выкрашена в тот же грязно-бежевый цвет, что и стены, так что её почти нельзя было заметить. Он постучал и, не дожидаясь ответа, распахнул дверь, пропуская меня вперёд, и я шагнула внутрь, готовая к любому развитию событий.

Кабинет Маркуса был под стать своему хозяину — тесный, сумрачный, с низким потолком, который, казалось, давил на плечи, и единственным маленьким окном, выходящим во внутренний двор, за которым виднелась глухая стена соседнего здания. Вся свободная площадь была заставлена старыми металлическими шкафами для документов, некоторые из которых были открыты и ломились от папок, а на каждом свободном сантиметре стола, подоконника и даже на полу громоздились горы бумаг, каких-то отчётов, распечаток и фотографий, свидетельствующих о том, что здесь работают много, безостановочно и без особой надежды на порядок.

Сам капитан сидел за массивным, заваленным бумагами столом и курил, стряхивая пепел в жестяную банку из-под растворимого кофе, уже до половины заполненную окурками, так что в воздухе висел густой, сизый дым, который смешивался с запахом старой кожи его кресла. При моём появлении он даже не подумал встать, лишь небрежно махнул рукой на стул напротив, приглашая садиться, и продолжал курить, разглядывая меня сквозь дымную завесу с тем же выражением холодного любопытства, что и вчера.

— Садись, — бросил он тоном, не терпящим возражений и не оставляющим пространства для манёвра, будто он уже решил за меня, что я останусь, и просто ждал, когда я осознаю это сама.

Я села, закинув ногу на ногу и демонстративно оглядев кабинет, отметив про себя отсутствие окон, выходящих на улицу, что говорило о том, что Маркус предпочитает уединение и не любит, когда кто-то может наблюдать за ним снаружи; старую, выцветшую карту города на стене, покрытую пятнами от кофе и пожелтевшую по краям; и фотографию женщины с мальчиком на самом краю стола, стоящую в простой деревянной рамке, которая выглядела старше всего остального в этом кабинете. Семья?

Или просто тщательно продуманный антураж, призванный усыпить бдительность посетителей и создать иллюзию, что у этого жёсткого человека есть сердце? Капитан был непростым человеком, себе на уме, но одно я поняла точно: он не привык к тому, что кто-то не подчиняется его приказам, и в его глазах я уже была либо союзником, которого нужно держать на коротком поводке, либо врагом, которого нужно обезвредить.

— Я вчера был груб, — начал он без предисловий, даже не поздоровавшись, и это было не извинение, а скорее констатация факта, которая не предполагала ни оправданий, ни дальнейших обсуждений. — Признаю. Но ты, — он ткнул в меня пальцем, толстым и жёстким, как у человека, привыкшего указывать направление, — влезла в операцию, которую мы готовили три недели, с ночными дежурствами, перехватами и внедрением. Из-за тебя мы потеряли не только скупщика, но и возможность прижать всю сеть, которая тянулась через полгорода. Такие вещи не прощаются, но я не собираюсь тратить время на пустые ссоры.

— Вы меня позвали, чтобы я извинилась? — поинтересовалась я с лёгкой усмешкой, стараясь не показывать, что его слова задели меня глубже, чем я хотела бы, потому что я действительно тогда не знала, что мешаю полицейской операции.

— Нет. — Он откинулся на спинку стула, и его лицо, изрезанное глубокими морщинами, стало ещё более жёстким, словно каменная маска, которая не выражает никаких эмоций. — Я позвал тебя, потому что в этом городе происходит нечто, что не вписывается ни в какие рапорты, ни в мои многолетние представления о том, как устроен мир. И мне нужен человек с твоими... навыками, — он сделал паузу, подбирая слово, и это была та самая пауза, которая говорила больше, чем все его угрозы вместе взятые.

В комнате повисла тишина, тяжёлая, густая, как кисель, в которой каждый звук казался слишком громким, даже моё собственное дыхание. Я ждала продолжения, чувствуя, как в груди нарастает напряжение, и старалась не выдать своего волнения, хотя каждый мускул внутри меня был натянут, как струна. Маркус выпустил длинную струйку дыма к потолку, посмотрел на меня так, будто решал, стоит ли говорить дальше, и, наконец, приняв какое-то внутреннее решение, протянул мне тонкую папку с надписью «Дело № 714А», написанной от руки красным маркером.

— Читай, — коротко сказал он, и в этом слове было столько веса, что я не стала спорить. — Три убийства за две недели. Жертвы — работники ночных заведений: бармен из клуба «Сатурн», охранник из казино «Золотой лев», крупье из подпольного покер-клуба на окраине. Все трое — мужчины, все в возрасте от тридцати до сорока пяти, все были здоровы, не имели хронических заболеваний, вели нормальный образ жизни. Вскрытие показывает полное обескровливание, до такой степени, что внутренние органы были бледны, как воск. Но ни на теле, ни рядом нет следов крови. Ни единой капли, ни пятна, ни отпечатка. Словно их высушили изнутри.

Я открыла папку. Фотографии, отчёты, схемы, показания свидетелей — всё было аккуратно подшито в хронологическом порядке. Лица жертв были искажены ужасом, но не порезами, не ранами, а чем-то глубинным, внутренним, что осталось в их глазах в последний момент перед смертью, — какое-то знание, которое они унесли с собой, но которое застыло на их чертах, как застывает вода в ледяной луже.

Вскрытие действительно фиксировало полное отсутствие крови в организме, но не просто отсутствие, а словно её вытянули через поры, через невидимые каналы, без каких-либо следов инструментов, игл или разрезов. Без ран, без повреждений, без малейшего намёка на насилие.

— И вы думаете, это магия? — спросила я, перелистывая страницы и стараясь не показывать, что у меня по спине пробегают мурашки, потому что я уже сталкивалась с подобным, но очень давно, в другой жизни, о которой старалась не вспоминать.

— Я ничего не думаю, — отрезал Маркус, и в его голосе послышалась сталь, которая, казалось, могла разрезать всё, что угодно, включая мои сомнения. — Я работаю с фактами. А факты таковы, что свидетели видели возле мест преступлений женщину в белом. Все три раза, и все описывают её одинаково до мельчайших деталей: бледная, как мел, волосы чёрные, длинные, до пояса, глаза... светятся, фосфоресцируют, как у кошки. — Он помолчал, затушил сигарету и, не глядя, бросил её в банку, где та звякнула о другие окурки. — Но камеры её не фиксируют. Словно её нет. Словно она существует только в головах свидетелей.

— Может, и нет. Может, это коллективная галлюцинация, вызванная массовым психозом или, скажем, некачественным алкоголем в тех заведениях.

— Не умничай, — сказал он, и это прозвучало почти дружелюбно, но в его глазах я прочитала предупреждение. — Мне поручено создать специальную группу по расследованию преступлений, связанных с аномальными явлениями, потому что город наводнён слухами, и люди боятся выходить на улицы после заката. Штатное расписание уже утверждено, кабинет оборудован, деньги выделены, но людей нет. Никто не хочет работать с тем, что не может объяснить, что не поддаётся логике, что заставляет их чувствовать себя беспомощными. Я подумал о тебе.

Я закрыла папку и отложила её на край стола, на самую чистую поверхность, которую смогла найти, потому что все остальные места были завалены бумагами. Внутри меня боролись противоречивые чувства, как два волка, которые грызлись за право голоса: с одной стороны — недоверие к этому человеку, который, как мне казалось, мог использовать меня в тёмных целях, с другой — жгучее любопытство, которое не давало мне покоя с самой первой фотографии в этой папке.

Женщина в белом. Обескровленные тела. Камеры, которые не видят. Всё это звучало как начало захватывающей, почти мистической истории, от которой у меня по коже бежали мурашки и сердце билось быстрее, чем обычно. Та самая загадка, ради которой я, возможно, и существовала, сама того не осознавая.

— Контракт? — уточнила я, стараясь сохранять спокойный, ровный тон, хотя внутри всё кипело, как вода в чайнике.

— Временный. Три месяца, с возможностью продления, если покажешь результат. Оплата сдельная, по итогам каждого расследования, но тебе не придётся торговаться — я предлагаю достойную сумму, которая покроет все твои расходы и даже больше. Никакой огласки — ты будешь числиться как внештатный консультант, и никто за пределами этого кабинета не узнает о твоей настоящей роли. Ты работаешь с моими людьми, но отчитываешься лично мне, и только мне, в закрытых отчётах, которые никто не будет проверять.

— А если мне что-то не понравится? Если я увижу что-то, что будет противоречить моим принципам или подвергать меня опасности сверх допустимого?

— Тогда разрываем контракт в тот же день, и ты исчезаешь из моей жизни навсегда, и я даже не буду пытаться тебя искать, потому что у меня нет времени на преследование недовольных сотрудников. Но я бы на твоём месте сначала посмотрел на команду, прежде чем принимать окончательное решение.

Маркус поднялся из-за стола, и я заметила, что он был выше, чем казался сидя, — широкоплечий, с тяжёлой походкой, которая выдавала в нём человека, привыкшего двигаться в тесных пространствах и принимать мгновенные решения. Он кивнул на дверь, и я встала, последовав за ним, чувствуя, как мои ботинки гулко ступают по старому линолеуму.

Мы прошли ещё одним коридором, где стены были оклеены казёнными объявлениями и графиками дежурств, до двери с табличкой «Отдел Аномалий» — свежей, явно только что прикрученной, с блестящими винтиками, которые ещё не успели покрыться пылью. Название звучало как название дешёвого сериала, который показывают поздно ночью по второстепенным каналам, но внутри, судя по всему, обитали люди, которые либо сошли с ума от скуки, либо просто не боялись сложных вопросов и были готовы заглядывать в бездну.

Первым, кого я увидела, был молодой человек лет двадцати семи, с растрёпанными каштановыми волосами, которые торчали в разные стороны, будто он не расчёсывался уже несколько дней, и очками в тонкой металлической оправе, сползшими на кончик носа.

Он сидел за компьютерным столом, окружённый тремя мониторами, которые освещали его бледное лицо голубоватым светом, и быстро печатал, не отрывая взгляда от экрана, периодически останавливаясь, чтобы что-то записать в толстую тетрадь, лежащую рядом с клавиатурой. Услышав наши шаги, он обернулся, поправил очки привычным жестом, от которого они съехали ещё ниже, и уставился на меня с выражением глубокого скепсиса, как у человека, который уже всё знает и не верит ничему из того, что ему говорят.

— Это она? — спросил он у Маркуса, полностью игнорируя меня, словно я была неодушевлённым предметом, который принесли показать ради любопытства. — Вы привели сюда цирковую акробатку? Ту самую, которая вчера, как говорят, перепрыгнула через забор выше человеческого роста? Потому что если да, то я хочу сразу заявить, что не собираюсь работать с людьми, которые считают себя сверхъестественными существами.

— Тео, — процедил капитан, и в его голосе послышалось предупреждение, которое не нуждалось в дополнительных словах. — Заткнись и познакомься, как полагается взрослому человеку.

Парень по имени Тео нехотя поднялся, отодвинув стул, который противно скрипнул по полу, и протянул мне руку с таким видом, будто делал одолжение. Рукопожатие у него было вялым, безжизненным, как у человека, который привык работать с цифрами, а не с живыми людьми, а взгляд — оценивающим, как у судьи на экзамене, который уже решил, что я не сдам.

— Тео Брукс. Аналитик. Отвечаю за факты, данные, видео, звук и всё, что можно измерить приборами, включая температуру воздуха, уровень шума и электромагнитные поля. И да, я не верю в магию, в духов, в призраков и в прочую чушь, которую люди выдумывают, чтобы оправдать свою неспособность найти рациональное объяснение. Сразу предупреждаю — я не буду тратить время на выслушивание сказок.

— Взаимно, — соврала я с лёгкостью, которая давалась мне годами тренировок, пожимая его ладонь и чувствуя, как его пальцы холодны и сухи. — Алиса. И я тоже ценю факты, особенно когда они подтверждены документами и не вызывают сомнений.

— Это я уже слышал, — он сел обратно, отвернувшись к мониторам, и начал что-то набирать, даже не глядя на меня. — Только имейте в виду: если вы попробуете убедить меня в существовании сверхъестественного, вам придётся предоставить доказательства, которые можно потрогать, измерить, взвесить и повторить в лабораторных условиях, потому что иначе это не доказательства, а просто ваши личные ощущения.

Я усмехнулась про себя. Этот скептик будет полезен, подумала я, потому что скептики не задают лишних вопросов о том, чего не видят, и не лезут в душу с расспросами о том, что для них не существует. Они ищут рациональное объяснение и успокаиваются, когда находят хоть что-то похожее, даже если это что-то — лишь удобная иллюзия. С Тео мне будет проще скрывать правду, потому что он сам будет создавать для меня защитный экран из своих теорий.

Но тут дверь открылась, и в комнату вошла она — Лия. Высокая, тонкая, почти прозрачная, с копной рыжевато-каштановых волос, которые рассыпались по плечам, и глазами странного, бледно-зелёного цвета, как мутное стекло, в котором отражается осенний лес.

Она двигалась бесшумно, словно её ноги не касались пола, и вся её фигура казалась хрупкой и неземной, но от неё исходило нечто, что заставило меня внутренне напрячься, замереть на мгновение и замедлить дыхание. Я видела таких людей раньше, в тех далёких местах, куда старалась не возвращаться даже в мыслях. Тех, кто действительно касался того, чего не стоит касаться, кто видел краем глаза то, что должно оставаться невидимым для нормального человека.

— Лия, — представилась она тихим, но удивительно чистым и звонким голосом, который, казалось, проникал прямо в сознание, минуя уши. — Медиум-практик. Работаю с эманациями, следами, эфирными отпечатками, которые оставляют люди и другие сущности, даже когда они не хотят оставлять следов.

— С эманациями? — переспросила я, стараясь звучать равнодушно и слегка насмешливо, чтобы скрыть своё беспокойство.

— Да. — Она окинула меня долгим, изучающим взглядом, который, казалось, проникал сквозь кожу и мышцы, прямо к тому, что я прятала глубоко внутри. — У вас, например, очень плотное поле, даже более плотное, чем у обычных людей, что говорит о сильной защите. И странное... — Она наклонила голову, будто прислушиваясь к чему-то, что было слышно только ей, и её глаза слегка прищурились. — Вы не оставляете следов. Вернее, вы оставляете их, но они исчезают быстрее, чем я успеваю их считать. Это необычно. Я таких людей раньше не встречала.

Я напряглась сильнее, чем следовало бы, и почувствовала, как мои ладони стали влажными, хотя комната была прохладной. Лия была опаснее, чем казалась на первый взгляд, гораздо опаснее. Она чувствовала то, что другие не замечали, и если она копнёт глубже, если решит, что я представляю для неё интерес, она может докопаться до того, о чём я предпочла бы молчать до самой смерти.

— У всех свои особенности, — ответила я уклончиво, стараясь улыбнуться, но чувствуя, что улыбка получается натянутой. — Не оставлять следов — полезный навык в моей профессии, если можно так выразиться.

— Согласна, — кивнула она, продолжая смотреть на меня так, будто читала невидимые письмена в воздухе, которые были видны только ей одной. — Но все оставляют следы. Просто не все умеют их видеть. И не все хотят их видеть, потому что иногда лучше не знать правды.

Маркус, почувствовав нарастающее напряжение, которое повисло в воздухе, как электрический заряд перед грозой, хлопнул в ладоши с такой силой, что я вздрогнула, а Тео даже подскочил на своём стуле.

— Ладно, знакомство состоялось, теперь хватит смотреть друг на друга, как волки перед схваткой, — сказал он, и в его голосе послышались командные нотки, не терпящие возражений. — Теперь к делу. У нас три трупа и призрачная дама, которую не видят камеры. Через час выезжаем на место последнего убийства, на склад за старым автовокзалом, где нашли крупье. Алиса, ты работаешь с нами в качестве консультанта, и я ожидаю, что ты будешь смотреть, слушать, анализировать и давать заключения, даже если они будут противоречить здравому смыслу. Вопросы?

Вопросов у меня было много, очень много, но все они застряли в горле, как комок шерсти, который невозможно проглотить или выплюнуть. Я смотрела на эту странную команду — скептика-аналитика, верящего только цифрам, и девушку-медиума, способную видеть невидимое, — и понимала, что ввязываюсь в опасную игру, где правила меняются каждую минуту, а ставки слишком высоки, чтобы ошибиться. Именно такие игры я любила больше всего: где противники непредсказуемы, где маски могут быть сорваны в любой момент, и где каждый следующий шаг может стать последним.

Я перевела взгляд на Маркуса. Он смотрел на меня исподлобья, ожидая ответа, и в его глазах я прочитала то же, что чувствовала сама: он не до конца мне доверял, но вынужден был сделать этот шаг, потому что у него не было других вариантов. И это было мне на руку. Пока он сомневается, пока он не уверен до конца, у меня есть пространство для манёвра, есть время, чтобы изучить их, понять их слабости и использовать их в своих целях.

— Выезжаем, — сказала я, снимая куртку и бросая её на свободный стул, который стоял у стены, — только кофе сначала, и не просто кофе, а нормальный, чёрный, крепкий, без сахара, в большой кружке, потому что без кофе я не работаю и не могу здраво мыслить, а на пустой желудок мои мозги превращаются в кашу.

Маркус усмехнулся, и в этой усмешке мне почудилось что-то вроде уважения — едва заметного, скупого, как искра в ночи, но всё же реального, существующего, и это придало мне сил.

— Тео, свари кофе, — бросил он через плечо, и в его голосе звучала команда, а не просьба. — И достань карты района, схемы склада, показания свидетелей, которые ещё не вошли в папку, и всё, что мы успели накопать за последние сутки. Нужно посмотреть, как эта белая дама выбирает жертв, есть ли в этом какой-то паттерн, или же она действует хаотично, подчиняясь только своей тёмной воле.

Тео что-то буркнул себе под нос, но подчинился, хотя было видно, что он недоволен тем, что ему приходится обслуживать новую участницу команды. Лия проводила меня задумчивым взглядом, а затем подошла ближе, почти вплотную, так что я почувствовала запах её духов — лёгкий, цветочный, с нотками лаванды.

— Мне показалось, вы что-то скрываете, — произнесла она почти шёпотом, но в этом шёпоте не было угрозы, скорее сочувствие, будто она хотела сказать: «Я понимаю тебя, я такая же». — Но не волнуйтесь. У нас у всех свои тайны, и я не собираюсь лезть в ваши, пока вы сами не захотите мне рассказать.

Я встретила её взгляд и не ответила. Просто улыбнулась уголком рта, давая понять, что тайн у меня больше, чем она может себе представить, и что раскрывать их я не намерена. По крайней мере, не сегодня. Не сейчас, когда я ещё не знаю, насколько ей можно доверять и не окажется ли она пешкой в чужой игре, как и я сама.

Так начался мой первый день в Отделе Аномалий — отделе, который должен был разгадывать необъяснимое, искать логику там, где её не было, и давать имена вещам, которые не имели названий. И в котором я, обычный человек с необычными способностями, которые я тщательно скрывала, вынуждена была притворяться сверхъестественным существом, чтобы сохранить свою маскировку.

Ирония судьбы была горькой и восхитительной одновременно, и я чувствовала, как внутри меня разгорается тот самый огонь, который всегда зажигался перед большими приключениями.

А за окном снова собирался дождь, и серые тучи, набухшие влагой, ползли по небу, закрывая последние клочья голубизны, и город, умываясь холодными струями, готовился явить нам свою новую, тёмную тайну, которая ждала своего часа в тени пустующих складов и безлюдных переулков.