Kitobni o'qish: «На службе Богу и прогрессу»

Повесть
Чайный гриб

Если бы я не знал, что у батюшки Александра через полгода будет юбилей – восемьдесят лет, не дал бы ему и семидесяти пяти. Невысокий, прямой в спине, седая густая борода, сочный голос, рука сильная. И весь словно гриб-боровик – плотный, крепкий.

Наша встреча, тот случай, когда всё происходит стремительно.

В воскресенье после литургии разговорился с одной из активисток нашего прихода и узнал о батюшке Александре. Чем сразу заинтересовал меня – много-много лет работал инженером, конструктором. Я, что называется, сделал стойку – мы с ним коллеги. Не откладывая в долгий ящик, звоню общему знакомому и вскоре получаю эсэмэску с номером телефона отца Александра. Набираю номер и напрашиваюсь в гости…

Омск насчитывает миллион жителей, но город маленький. С батюшкой на первых минутах разговора находим общих знакомых. Я работал в конструкторском бюро производственного объединения «Полёт» с Борисом Иосифовичем Пенцаком, отец Александр в шестидесятые годы прошлого века, будучи студентом авиатехникума, учился у него. Кроме того, я хорошо знал начальника батюшки по мирской жизни – Григория Павловича Павленко, руководителя научно-производственного объединения «Промышленная автоматика». Даже редактировал книгу его мемуаров. Книгу интересную, хорошо написанную. Павленко было что вспомнить, военным инженером участвовал в первых пусках знаменитой и по сей день непревзойдённой по ряду параметров «семёрки» – ракеты Р-7, созданной под руководством великого ракетостроителя Сергея Павловича Королёва. Ракета «Союз» и её модификации – основа пилотируемой космонавтики Советского Союза и России – созданы на основе Р-7. Служил Павленко офицером на Байконуре, а четвёртого октября 1957 года был среди тех, кто обеспечивал пуск первого советского спутника. В Бога Павленко не верил. Но как специалист по системам управления не мог не задуматься об устройстве мироздания, не мог безоговорочно согласиться с выводами материалистов: всё вокруг течёт само по себе. Планеты волей случая спеклись из вселенской пыли и закрутились вокруг Солнца.

А жизнь на земле завелась ни больше, ни меньше, как от сырости. Григорий Павлович, мысля категориями теории управления, говорил, что Великий координатор, управляющий вселенским процессом, конечно, должен быть.

Нашли общих знакомых с батюшкой Александром и в церковной среде.

– Любопытствуете, – спросил батюшка, – как ваш коллега по инженерии дошёл до жизни иерейской?

Конечно, любопытствую.

– Родители приехали в Сибирь из Белоруссии в 1928 году, – начал удовлетворять моё любопытство батюшка. – Тогда тоже было переселение из центральных областей в Сибирь. С организацией колхоза отца выбрали председателем. А потом начали укорять, иконы дома держит. У нас была в одной комнате в красном углу Божья Матерь «Владимирская», в другой – первоверховные апостолы Пётр и Павел. Снимать образа отец не стал, сложил с себя полномочия председателя и перешёл в машинно-тракторную станцию, с техником умел обращаться. В 1941 году вызрел хороший урожай зерновых. Отец на комбайне работал. Когда урожай собрали, призвали его на фронт. Воевал в противотанковой артиллерии. В 1942 году летом пропал без вести под Ростовом-на-Дону, это уже после войны узнали. Всю войну мать надеялась. Отца не помню. Последним, кто видел его живым, был сосед из Красной Горки. Он в сорок втором ехал в воинском эшелоне, на станции остановились водой да углем заправиться, рядом на путях ещё один эшелон, солдаты у вагонов курят. Крикнул: кто из Омска? Отозвался мой отец. Мама одна нас пятерых поднимала. Я с восьми лет работал на каникулах в колхозе. На поливе – водовозом, на покосе – на конных граблях… Мама умерла на девяносто втором году, три года не дожила до того, как я стал иереем. Порадовалась бы, конечно… В последние годы приглашал к ней священника домой…

Мы живо беседуем с батюшкой. Технику, на которой он работал в колхозе, прекрасно представляю. Водовозка с большой деревянной бочкой, лежащей на боку. Можно сказать – бочка на колёсах. Заезжаешь прямо в реку и наливаешь воду ведром. Пока наливаешь – конь напьётся. А потом он тяжело поднимается по дороге, идущей от реки вверх по крутому склону. На конных граблях с высокими железными колёсами приходилось и мне работать. Они снабжены дырчатым металлическим сиденьем, с которого ты правишь конём, при этом время от времени дёргаешь рычаг, опускаешь на короткое время грабли, затем поднимаешь, оставляя позади себя ещё один валок пахучего сена. Луг от края и до края покрывается валками. А твоё воображение уже рисует зарод сена, который скоро возвысится в центре луга, завершит собой покосную страду.

В один момент батюшка прерывает рассказ, спрашивает, не хочу ли я отведать чайного гриба.

– С удовольствием, – отвечаю я.

– Полезный, – протягивает мне матушка Зоя бокал с напитком.

– Чем? – не могу не спросить.

– Для желудочно-кишечного тракта. Моя мама одно время маялась желудком. Ей посоветовали гриб. Не стала, как мы, в банке разводить. Взяла ведро эмалированное. Гриб вырос по диаметру ведра. Здоровущий… Пила как чай, как воду. Пишут, надо за сорок минут до еды. Она не соблюдала. И вылечилась.

У матушки с батюшкой на кухне три банки с грибом. В одной созревший, готовый к употреблению. Во второй – доходит до кондиции, в третьей – только-только залит.

– А вы в существование души верите? – вдруг спрашивает матушка.

Я отвечаю утвердительно.

– Тогда послушайте, что я вам расскажу.

Батюшка пытается её осадить: ты, мол, долго рассказываешь. Но у матушки своё мнение по данному вопросу. Я её поддерживаю, говоря, что никуда не тороплюсь.

Слушаю матушку, потом батюшку, снова матушку, снова батюшку…

И мотаю на ус…

Завтра на страшный суд
Рассказ матушки

Мама была человеком верующим. Отец – нет. Жили на Тарской. Угол Тарской и Фрунзе. Отличный двухэтажный деревянный дом. Красивые наличники, как игрушечка стоял. Его снесли всего-то лет двадцать назад. На его месте построили здание компании «Сибнефть», сейчас «Газпром». Точно такой дом стоял напротив нашего, на другой стороне улицы, его убрали совсем недавно, в прошлом году. Одно время пустовал, больно было смотреть, проходя мимо, окна с побитыми стёклами, жалкий, обветшалый. Жильцы ушли – дом умер.

Крестовоздвиженский собор в пяти минутах ходьбы. Стоишь в створе улицы, и вот он перед тобой, кресты горят на солнце. Мысленно перекрещусь, бывало. Мама открыто ходила в церковь. С отцом они венчаны. Оба из Саргатского района. В каком селе венчались, не знаю, было это в тридцать четвёртом году. Старший брат родился в Саргатском районе, я и две сестры – в Магадане. Отец служил в органах НКВД, КГБ, был отправлен в Магадан. В пятидесятые годы вернулись в Омск. И стали жить на Тарской. После свадьбы мы с мужем, теперь батюшкой Александром, несколько месяцев жили вместе с ними, потом ушли на квартиру на Северные улицы.

Это случилось через год, как мы ушли. Отец вернулся с работы, крепко выпивши, не знаю, что побудило его, видимо, раньше спорили с мамой – есть Бог или нет, а тут он расхрабрился, схватил икону, ту самую, которую дали им в храме при венчании, и выбросил в окно. Иконы мама не прятала, стояли на виду, на этажерке. Спас, Пресвятая Богородица, Владимирская, Никола Угодник. Папа мирился с этим, а тут схватил Спаса:

– Вот тебе, богомолка, – зло распахнул окно и выбросил образ. – Сколько говорил – убери с глаз долой!

Жили на втором этаже, под окнами большой палисадник. Мама ухаживала за ним и тётя Зина с первого этажа. Стоял сентябрь, в палисаднике цвели хризантемы, три больших георгины, мамина гордость. Мама побежала вниз за иконой и не нашла. В сентябре темнеет рано. Поискала, поискала в неярком свете, что шёл из окон, не нашла и отложила поиски на утро.

Ночь не спала, рано утром, лишь забрезжил рассвет, снова пошла в палисадник, иконы не обнаружила.

Отцу было пятьдесят восемь лет, никогда не болел. Тут плохо и плохо… В одну больницу положили… Анализы, исследования – не могут поставить диагноз, перевели во вторую… Там тоже понять не могут – от какой болезни лечить. В заключение о смерти (у меня хранится) написано «хронический гастрит». Так и не определили точное заболевание, через полгода умер.

Перед его смертью вижу сон. Иду со стороны Иртыша по Тарской, вижу окно, из которого папа выбросил икону, а под ним папа в палисаднике копает яму. В форменных брюках, белая фланелевая нижняя рубаха в брюки заправлена, в сапогах.

Подхожу к палисаднику, встаю вплотную к забору, рукой берусь за штакетину и спрашиваю:

– Папа, что ты делаешь?

Он говорит:

– Вот и выкопал себе яму.

Проснулась, нехорошо на душе. Маме не стала рассказывать сон. Отец уже совсем плохой был, через две недели, первого марта, умер.

В тот год в самом начале сентября мы с мужем и дочерью отправились в Хосту отдыхать. Дочь ещё в школе не училась. Дикарями поехали. С путёвками было сложно. Мы сняли квартиру, однокомнатная в пятиэтажном доме. Чисто, хорошо, и пляж рядом. А море – сказка! Бархатный сезон, погода солнечная, вода изумительная. Заселились и пошли купаться. Дочь в восторге, всё лето ждала моря, всё спрашивала: когда поедем, когда?

Вернулись, поужинали, пора спать, муж наплавался, сразу уснул, дочь тоже. Ко мне сон не идёт, хоть ты что делай, не хочу спать. Разница с Омском на три часа, у нас глубокая ночь, а у меня ни в одном глазу. На кухне посидела, книжку почитала… Нет, думаю, надо ложиться…

Легла, глаза закрыла, потом открываю, на пороге комнаты мужчина. Ясно его вижу. Сердце испугом обдало. Кто такой? Не может быть, я входную дверь закрыла. У мужа в крови не закрывать входную дверь. Перед сном всегда проверяю – заперта или нет. Смотрю на мужчину, а в голове: я ведь точно помню – закрыла замок, значит, мираж. Зажмуриваю глаза и снова открываю. Не совсем распахиваю – приоткрываю. Мужчина как стоял, так и стоит. Среднего роста, плотный, тёмно-синие брюки, рубашка в клеточку – мелкая клеточка, белая с коричневым. Круглолицый, лысый, волосы с левого виска на лысину зачёсаны, прикрывают её. Наклоняется низко-низко над кроватью дочери, потом – над нашей, я у стены лежала, посмотрел, выпрямился и говорит, итог подводит осмотру:

– Вот уже и подселила.

Думаю: да кто это такой?

Не сказать, панически испугалась, лежу в оцепенении и жду, что дальше-то будет?

Вдруг слышу папин голос, чётко-чётко:

– Ладно, пусть. Это мои.

Голос у папы был с лёгкой хрипотцой. Он из-за спины этого человека раздался. Самого папу не видела, один голос.

Затем незнакомый человек, как облачко, растворился.

Вот тут я испытала страх. Что это было? Что? Всю ночь не спала. Утром муж проснулся, дочь ещё спала, мы на кухне сели пить чай, я ему давай рассказывать…

– Ты, дорогая, слишком впечатлительная, – начал меня успокаивать. –

Вчера перевозбудилась: долгий перелёт, новое место, смена часовых поясов… Сегодня отдохнём, поплаваем, подышим морским воздухом, и всё будет хорошо.

Дочь проснулась, покормили её и на весь день ушли. Купались, загорали, гуляли.

Вечером возвращаемся, перед подъездом на лавочке сидит хозяйка нашей квартиры.

– Специально вас жду, – поднялась навстречу, – узнать, как отдохнули?

Я, не скрывая, говорю:

– Плохо. Всю ночь не спала.

Она обеспокоенно посмотрела на меня. Хорошая женщина, мы и на следующий год приезжали к ней. Списались загодя…

– Что случилось? – спрашивает. – Почему не спали?

Начинаю подробно рассказывать про визит мужчины. И вдруг ей становится плохо, мгновенно кровь от лица отхлынула, побледнела и хлоп в обморок.

Муж еле успел подхватить.

Потом говорил:

– Хорошо, худенькая, шпалой повалилась, еле удержал.

Хозяйка быстро пришла в себя:

– Это мой муж был, он так похоронен: в тёмно-синих брюках, в такой рубашке. Купила рубашку, ещё здоровый был, ни разу не надевал при жизни. Да – круглолицый, среднего роста. Да – волосы на лысину зачёсывал. Не хотел быть лысым. После его смерти старушки наказывали мне: до сорока дней, пока душа летает, никого не пускай в вашу квартиру, ты заселишь квартирантов, душа прилетит, а там чужие.

Хозяйке нужны были деньги, чтобы поминки на сорок дней устроить мужу, на похороны издержалась, потому нас пустила.

Мы поднялись в квартиру, она достала фотографию из ящика серванта, молча подаёт, у меня мурашки по коже: этого мужчину я видела ночью.

Такая история. Я себя успокаивала: это Господь меня укрепляет в вере, а мужа вразумляет: есть у человека душа, есть жизнь после смерти, есть Господь Бог.

Батюшку много лет потихонечку обрабатывала: живёшь без Бога, некрещёный, не молишься – это неправильно. Он не сопротивлялся. Вопрос «есть Бог или нет» жил в нём. Потому и папу спросил именно об этом. Получилось так. Папа на сороковой день после смерти приснился мужу. Он спрашивает:

– Отец, а Бог есть?

Звал папу отцом, тому нравилось. Папа помолчал, исподлобья посмотрел, взгляд был такой, каким смотрел, когда о чём-то напряжённо думал. Посмотрел и говорит:

– А завтра иду к Нему на страшный суд.

В пропасть на «копейке»
Рассказ батюшки

В декабре отправили меня в командировку в Ташкент. В Омске в декабре зима без скидок – снег толстым слоем, мороз, в Узбекистане тоже зима, но узбекская – днём под солнцем тает, ночью под луной замерзает…

В командировку наладили в срочном порядке, по принципу: пять минут на сборы, так как надо было ехать вчера. В нашем научно-производственном объединении в семидесятые годы прошлого века разработали и начали внедрять «Зелёную волну» – автоматизированную систему управления дорожным движением. Такого явления, как автомобильные пробки, тогда Омск не знал, да и в Москве ничего подобно не наблюдалось. Зато нередкой была картина – на перекрёстке выстроилась под светофором вереница машин, при этом перпендикулярная дорога пуста, но тебе тупо горит «красный» – жди. «Зелёная волна» в автоматическом режиме регулировала работу светофоров. Если ты с потоком машин попадал в «волну», на каждом светофоре горел тебе «зелёный». Мы внедряли систему в разных городах. В Ташкенте проходил семинар по данной теме. Кто-то из замов директора собирался поехать, узбекского плова поесть, других восточных деликатесов отведать, но не срослось, послали меня в авральном порядке.

До Ташкента в тот день рейса не было, пришлось брать билет на ночной самолёт до Чимкента, дальше автобусом к месту назначения. По-хорошему, надо было вылетать на день раньше. Получалось, я прилетаю рано утром и с корабля на бал, в этот же день совещание. На первый, самый ранний автобус не успел, самолёт с опозданием прибыл в Чимкент. Стою, думаю, что делать, могу опоздать на совещание? Тут парень лет двадцати семи выныривает, русский с примесью восточной крови.

– Еду в Ташкент – кто со мной?

Две женщины тут же откликнулись:

– Мы.

Я тоже проголосовал «за».

У парня «жигули» первой модели, «копейкой» в народе звали. Я с водителем на переднем сиденье разместился, женщины сзади. Машина новая, шла хорошо.

Матушка, когда я из командировки вернулся, рассказала… Тогда никакой матушкой не была, как и я – батюшкой. Под утро её ангел-хранитель (а кто другой мог быть?) толкнул, проснулась с тревогой в сердце и встала на молитву…

Едем на хорошей скорости, поворот, выходим из него, а дорога перед нами чистое зеркало – лёд. Хорошо, парень не стал руль крутить, на тормоза резко жать, мы бы кувырком полетели… Как шёл (тогда шипованных шин не знали), так и полетел носом вперёд в пропасть. Высота на уровне примерно двенадцатого этажа. Конечно, у страха глаза велики, но мне показалась, такая высота. У меня друг в Казани, квартира на двенадцатом этаже. В Москву на учёбу как-то послали, думаю, дай к Юре (молюсь, как за Георгия) на денёк смотаюсь, ночь на поезде и вот она красавица Казань. Посидели вечером за столом, рассказал Юре о полёте на «копейке», потом на балкон вышли.

– Вот с такой высоты, – прикинул я, посмотрев вниз, – летели.

А летели, что удивительно, параллельно земле. Пропасть, слава Богу, не такая, что на дне беспорядочное нагромождение камней. Но тоже не соломка подстелена. Под нами две горы щебня. У одной экскаватор, а между горами дорога. Экскаватор для погрузки машин, что по этой дороге возят щебень. Днём возят. А так как раннее утро, дорога пустая, экскаватор стоит в бездействии…

Мы приземляемся прямо на дорогу. Как на самолёте… Что удивительно, не было зубодробительного удара, как по касательной, приземлились и поехали. Водитель тут же по тормозам. Голову откинул на спинку сиденья в изнеможении. Одна из женщины медленно произносит:

– Кто-то из нас счастливый.

Летели в полной тишине. Ни одного «ой» не раздалось. Все сидели в прострации.

Открываю дверцу, выхожу… Из щебня торчит серая «Волга». Приземлилась не так удачно, как мы. Водитель в отключке, кровь из носа и ушей. Пассажир пытался отгрести щебёнку и открыл дверцу с водительской стороны. По его виду с ним всё нормально.

Я начал помогать щебёнку отгребать, он говорит:

– Не надо, я сам, вы нам здесь ничем не поможете. Перед Ташкентом пост ГАИ, сообщите им и вызовите «скорую».

Я вернулся в машину, говорю водителю: поехали. Он пришёл в себя, тронулись, больше не гнал, ехали километров шестьдесят в час.

Сообщили гаишникам об аварии, попросили вызвать «скорую».

О своём полёте в пропасть распространяться не стали.

Почти по Евангелию
Рассказ матушки

Мама учила меня:

– Доченька, начинаешь дело, попроси: Господи, благослови! А если плохо тебе: Господи, помоги.

Я работала экономистом в плановом отделе, у нас была женщина, звали Мариной. Всегда с искренней улыбкой, приветливая, располагающая к себе. В двадцать два года вышла замуж. Мужа её видела несколько раз, приезжал за ней на машине, лет на пять старше, интересный мужчина, широко поставленные глаза, большой лоб. Есть люди, которые всегда что-то ищут. Из таких. Поработал в конструкторском бюро на моторостроительном заводе, перешёл в научно-исследовательский институт, с год там побыл, потом уволился, начал ездить на вахты в Сургут. Полмесяца на Севере, две недели дома.

Привозил хорошие деньги. Питались они с рынка. Мы с мужем неплохо зарабатывали, но я себе не могла позволить такого. Первые ягоды, первые фрукты Марина всегда покупала. В тот раз муж принёс дыню, они только появились на базаре. Съели за ужином. Оксанке, ей было два с половиной годика, стало плохо. Температура поднялась под сорок, и всё хуже и хуже. Вызвали «скорую». Тут же увезли в стационар, а там не знают, что с ребёнком. Скорее всего, какую-то химию торговцы вводили шприцем в дыню для ускоренного созревания. Взрослым ничего, а у ребёнка жестокое отравление.

Марина рассказывала: Оксанка лежит в палате, пальчиками локон своих волос дёргает-дёргает, вдруг глаза начинают закатываться… На глазах сгорал ребёнок…

Марина, взмолилась: «Господи, помоги». Была неверующей, даже некрещёной.

С этого момента началась цепь событий, в результате которых девочка осталась жива.

Медсестра подходит к Марине и тихо говорит:

– Она здесь умрёт, везите её в Нефтяники в детскую больницу. Просите, чтобы врач (назвала фамилию) осмотрел ребёнка. Очень хороший доктор.

Марина пишет расписку, что забирает ребёнка, и едет на такси в городок Нефтяников.

Доктор осмотрел Оксану и говорит:

– У неё отказывают почки, нужно срочно в Москву. Здесь не спасём.

Звонит в аэропорт, узнаёт, когда ближайший рейс, и вместе с ними летит в Москву. У доктора были в столице друзья врачи. Едут в клинику, Оксанке подключают искусственную почку. Тогда такой аппаратуры в Омске не было. Но всё равно кардинальных улучшений нет.

Убитая горем Марина идёт по Москве, видит храм, заходит. Служба недавно окончилась.

– Стою, – рассказывала, – и плачу. Старушка подошла:

– Что с тобой, дочка?

– Ребёнок умирает.

– Ты проси, – бабушка настойчиво посоветовала, – у Господа Бога помощи. Всё в Его власти.

– Да я некрещёная, – Марина ей. – Молитв не знаю, Оксанка у меня тоже не крещёная.

– Своими словами проси Бога. Дай обещание, сама покрестишься, ребёнка окрестишь.

Как рассказывала Марина, она стояла перед какой-то иконой, плакала и говорила-говорила Богу. Потом вдруг слышит голос: «Дочь твоя выздоровеет».

И как в Евангелии, где царедворец из Капернаума умоляет Господа Иисуса Христа исцелить сына, лежащего при смерти. Иисус говорит: «Пойди, сын твой здоров». Царедворец пошёл, а на дороге встретил своих слуг, которые сказали: сын твой здоров, вчера в седьмом часу горячка прекратилась. Это был час, когда Иисус сказал: «Сын твой здоров».

Марина услышала голос: «Дочь твоя выздоровеет…» И что-то ещё было сказано, да не разобрала всю фразу, одно слово осталось в памяти – «потеряешь»… Выходя из храма, бросила взгляд на часы, боялась опоздать в больницу – на часах двенадцать с небольшим…

Приезжает в больницу, выходит лечащий врач и говорит:

– Вы знаете, мамаша, ребёнку в двенадцать часов стало лучше.

Почки заработали, Оксанка быстро пошла на поправку.

Марина не стала откладывать до возвращения в Омск исполнения взятого обета. Как только Оксанку выписали, вместе с ней окрестились.

С крестиками на шее прилетели в Омск. Что там говорить, сердце пело: доченька выздоровела, они дома. А дома ждал удар: муж ушёл из семьи. Оказывается, у него женщина была в Сургуте.

И она поняла, что в церкви не расслышала – «мужа потеряешь».

С той поры Марина стала ходить в церковь, уверовала в Бога.

Крещение
Рассказ батюшки

Наше научно-производственное объединение относилось к Министерству приборостроения СССР, участвовало в создании автоматизированной системы контроля параметров стартового комплекса космического корабля «Буран». Были заказы для Военно-морского флота. Из гражданских – автоматизированная система продажи авиабилетов «Сирена», которая была внедрена по всему Советскому Союзу. Про систему регулировки дорожного движения «Зелёная волна» уже говорил. Мне, как начальнику отдела, приходилось мотаться по командировкам по всему Союзу.

Жена потихонечку пилила: когда покрестишься? Я и сам созрел. Но где? Омск однозначно отпадал. Каждая собака меня знает. Если креститься, только в командировке. В свободное время в других городах никогда в гостинице на кровати не валялся. Чуть свободное время – на экскурсию или в свободном режиме бродил по городу. Любил своими ногами изучать достопримечательности. В Ленинграде вот так же иду по маршруту «куда глаза глядят» и на Петроградской стороне вижу храм, поинтересовался, что за церковь? Князь-Владимирский собор. Захожу – служба. Постоял и определил для себя: здесь покрещусь, хватит тянуть. Собор красивый, никто меня не знает. В свечной лавке спросил, когда крестят, сказали: завтра в двенадцать. Подъехал к двенадцати, а мне:

– Ваш паспорт.

У меня естественный вопрос:

– Паспорт-то зачем?

– Положено.

– Не знал, – мгновенно слукавил, – не захватил. Ехать далеко. Неужели нельзя без паспорта? Это ведь не на самолёте лететь.

– Привезёте паспорт, тогда и покрестим.

Церковный формализм мне категорически не понравился. Данные перепишут: фамилия, имя-отчество, адрес, номер и серия паспорта. А дальше дело техники разыскать гражданина. Придёт в контору бумага, греха не оберёшься. Я уже сталкивался с этим, начальник отдела кадров вызвал:

– А что это ты, Александр Иванович, сына крестил?

Я ни сном ни духом. Тёща провернула операцию. Жена знала и промолчала.

– Это, – говорю, – без меня крестила тёща, больше некому.

– Неужели ты не знал?

– Можете не верить, но тёща у меня старорежимная женщина, в церковь ходит. Взяла и покрестила внука.

Ещё две церкви обошёл в Ленинграде. Везде паспорт требуют перед совершением таинства.

Если мне говорят, что в семидесятые, восьмидесятые годы гонений в Советском Союзе на верующих уже не было – я свой пример привожу. Конечно, к стенке не поставили бы, не расстреляли, даже не уволили, но парторг объединения порезвился бы, помотал нервы. Из молодых и рьяных – из кожи лез, карьеру партийную делал. Я наперёд предвидел его действия, приди бумага в контору о моём крещении. Открытое партийное собрание, обличительная речь: вы, начальник отдела, уважаемый специалист, какой пример подаёте нашей молодёжи?

После Ленинграда, месяца через два, отправили меня в Москву. Там я знал действующую церковь на Большой Черкизовской – Пророка Илии. Надеялся, раз не центр Москвы, может, сквозь пальцы смотрят на наличие-отсутствие паспорта. Ничего подобного – предъяви! Слушать не захотели про «забыл». Я тоже упрямый, сажусь на трамвай и в другой храм. Ездил однажды в «Богородские бани», неподалёку там фабрика «Красный богатырь», возле неё старая деревянная церквушка – Преображения Господня. Почти деревенская на вид, явно не Елоховский Богоявленский собор, тогда, кстати, кафедральный. Однако и здесь вынь да положь документ, удостоверяющий личность.

Опять не удалось выйти из статуса нехристей.

Прошло с полгода, в сентябре отправили на две недели в командировку в Армению. В выходной по своему обыкновению поехал на экскурсию – выбрал древнюю столицу Армении Эчмиадзин. Там мужской монастырь Эчмиадзин. Среди его святынь частицы Ноева ковчега, Креста Господня, тернового венца Спасителя, наконечник копья, которым был пронзён Иисус Христос легионером Лонгиным.

Экскурсия окончилась, в свободном режиме иду по монастырю, а навстречу иеромонах. На голову выше меня, да ещё клобук. Мощный человек. Обращаюсь к нему:

– Покреститься в вашем монастыре можно?

– Можно, – пробасил, – только крёстный нужен.

Я опешил – опять двадцать пять. В Ленинграде в Князь-Владимирском соборе спросил про крёстных, нужны мне или нет? Сказали: вы взрослый, не обязательно. Им главное – паспорт предъяви.

– Зачем, – спрашиваю армянского монаха, – мне крёстный? Я считал, только детям…

– Это у вас в России детям, у нас и взрослым.

– Да откуда его взять? Я из Сибири, никого не знаю.

Он показывает на людей:

– Вон сколько, попроси. Лишь бы крещёный был.

Вижу, муж с женой, она армянка, он русский. Лет по сорок. Подхожу –

выручайте. Они из Адлера. Мы долго потом переписывались, пока Неля с Борисом в Минск не переехали.

– Почему бы и нет, – сразу согласился Борис. – У меня армейский друг в Омске. Гена Вихров. Хороший парень.

Доложил монаху, что нашёл крёстного.

– Ты подожди здесь, – попросил, – минут через десять вернусь и покрещу. Как звать?

– Александр, – говорю.

– Хорошо.

Перед крещением спросил:

– Крестик есть?

Я носил его в нагрудном кармане. Жена как-то положила и наказала:

– Хоть и нехристь, а носи.

Достал из кармана, показал.

– Хорошо, – говорит.

Ни паспорта не спросил, ни фамилию.

При крещении крестик я держал в руках. Монах совершил таинство и сказал:

– Если на шее не можешь носить крестик, пусть в кармане будет.

Только в 1988 году надел я крест на шею.

В монастыре стояла деревянная бочка со святой водой, метра два высотой. Рядом с ней две подставки со ступеньками. Я на одну встал, монах – на другую. Набрал он из бочки пригоршню святой воды и щедро мне на голову вылил. Я в рубашке, лёгких брюках, погода тёплая, весь мокрый стою.

– Ничего! – улыбается.

Три раза окатил меня, миропомазал.

Так я крестился. Дома никому не сказал. Два года в тайне держал. Утром, обычно, поднимусь с постели, если один в комнате – перекрещусь. Сын в тот день заметил, к матери на кухню прибежал:

– Папа крестится.

Пришлось рассказать. Жена говорит:

– Ну и хорошо, пошли в храм. Тебе надо исповедоваться, причаститься.

Тогда уже послабления начались. Тысячелетие крещения Руси отметили на государственном уровне. В Крестовоздвиженский собор пришли, я на исповедь к отцу Петру… Сейчас он на покое, старше меня на пять лет. Теперь я его причащаю, соборую. Круг замкнулся – он меня впервые причастил, а теперь я его.

Рассказал на исповеди о своём крещении в Эчмиадзине. Он прервал:

– Подожди.

Сам к владыке. Хорошо, архиепископ Феодосий (тогда ещё митрополитом не был) в Крестовоздвиженском соборе (тогда кафедральном) находился.

Отец Пётр доложил, мужчина крестился в Апостольской Армянской церкви, в Омске побоялся, а на первое причастие пришёл в православный храм. Что делать с таким христианином?

Владыка Феодосий разрешил:

– Причащай! Сам знаешь, в России открыто трудно было исповедовать Бога.

Позже я сам владыке звонил по такому же поводу. В Петровке служил, там обосновалась диаспора армян. Ко мне армянин с армянкой, супруги, подходят, можно у вас исповедоваться, причащаться? Митрополит Феодосий разрешил:

– Раз здесь живут – причащай!

Один раз всенощную служил в Петровке, наших ни одного не было, зато два армянина и две армянки всю службу от начала и до конца простояли.

Духовное училище
Рассказ матушки

В одиннадцать лет сына Славика сбил мотоциклист. Славик улицу переходил, вдруг вылетел мотоциклист, Славик упал на чугунную решётку ливнестока. Его увезли в больницу. А мы ничего не знаем. Всю ночь плакала, просила Бога. Наутро поехали искать… Нянечка потом скажет, он единственный ребёнок, кто попросил сообщить родителям. Мы уехали искать, она пришла к нам, дочери сказала. Телефона дома не было, о сотовых тогда представления не имели.

В больнице врач говорит:

– Мы его перевели в палату, но он в тяжёлом состоянии. Езжайте домой, берите тапочки, халат, надо быть постоянно рядом с ним.

Я домой приехала, взяла крещенскую воду, просфору, вернулась в больницу. Славику систему за системой ставят. Голова, страшно смотреть, разбита, перелом теменной кости, гематом много. Первым делом, как пришла, намочила крещенской водой платочек и ему на голову. Славик открыл глаза:

– Как хорошо.

Только платочек начинает высыхать, снова мочу и так постоянно.

Правая нога тоже страх Божий – опухла, как колода стала, кожа натянута, блестит, как глянцевая. Я намочила в крещенской воде тряпицу, ногу обернула. Доктор на третий день говорит:

– Хорошо ты, Славик, восстанавливаешься, не ожидал, что так пойдёт! Честное слово, не ожидал.

Конечно, думаю, с Божьей-то помощью.

Молилась, не переставая.

– Надо тебя на рентген свозить, снимок ноги сделать, – сказал врач. – Ну-ка покажи, как она у тебя?

Посмотрел, а нога в норме. Опухоль спала, как и не было. Суставы работают.

– Удивительно, – покачал головой.

После десятого класса Славик не захотел идти в одиннадцатый. А куда податься, не знает. Вдруг решил – пойду учиться на зубное протезирование.

Поехал в училище, там говорят: бесполезно, тут только по великому блату.

Пыталась его убедить:

– Мало ли что говорят, ты поступай. Учишься хорошо, не сдашь, ну и что.

– Нет, не хочу туда. Не понравилось мне там.

И вдруг приходит домой возбуждённый, в руках газета… Славик газеты практически не читал. Книжки любил. Особенно о путешественниках, приключенческие. Как тот номер «Молодого сибиряка» ему в руки попал? Мы не выписывали. В газете на весь разворот рассказ об Омском духовном училище, которое объявляет первым набор. Это был 1991 год. Газету нам показывает и говорит:

– Мама, папа, всё – иду в духовное училище.

Для меня его решение было неожиданным. До школы брала его в церковь, причащала несколько раз. В школе, конечно, нет, но в старших классах мог зайти в церковь. Поедет к бабушке на Тарскую и зайдёт. Бывало, бабушка скажет:

– Славик, проводи меня в церковь, записочки подадим, свечки поставим.

Он идёт.

Обрадовалась, как узнала, что внук в духовном училище:

– Как хорошо, в нашем роду священник будет…

И ещё сказала:

– Вот видишь, мы с мужем венчанные, родители Александра венчанные, потому и Славик потянулся к церкви. Вам бы тоже надо с Александром повенчаться…

– Слава Богу, – говорю, – Александр покрестился…

О венчании я, конечно, подумывала, но что матушкой стану – в мыслях не мечтала…

Рукоположение
Рассказ батюшки

Я работал рядом с духовным училищем, минут десять ходьбы. Как-то пришёл к концу занятий за Славиком, мы куда-то собрались с ним. Зашёл в училище из чистого любопытства. Старое двухэтажное дореволюционное здание, более чем скромных размеров. Стою в коридоре, владыка выходит и сразу ко мне:

– Вы к кому пришли?

Объяснил. Он пригласил:

– Приходите на занятия, полезно послушать. В церковь ходите?

– От случая к случаю, – покаялся.

– Смело приходите, будут спрашивать, говорите, владыка благословил.

Мне и сама идея понравилась, и то, что архиепископ вот так запросто «приходите-приходите».

Славика спрашиваю:

– Что и вправду можно человеку со стороны присутствовать на занятиях.

– Если владыка Феодосий сказал – закон.

Я несколько раз ходил с сыном на лекции владыки, он литургику читал, гомилетику, причём и мне вопросы задавал, будто я не вольнослушатель. Если я не знал, что сказать, владыка рекомендовал книги читать.

– У сына бери, – скажет, – и читай…

Славик, проучившись с полгода, стал иподиаконом у владыки. Сердце моё радовалось, когда сын в стихаре с рапидой или свечой стоял рядом с владыкой… Тогда молодёжь, подсаженная на сребролюбие, рвалась в юристы, экономисты, торговцы, а он пошёл по духовной стезе…

Как-то пришёл я на литургию в Крестовоздвиженском собор. Служба ещё не началась, народу немного, вдруг движение: владыка по храму идёт. Все к нему за благословением ринулись, я тоже, он мне говорит:

– Заходи в алтарь.

И ушёл.

А я оробел, не знаю, куда идти. И спросить не решился.

Сын вечером возвращается домой:

– Папа, ты почему в алтарь не зашёл, владыка ведь звал тебя. Спрашивает: почему отец не зашёл? А я откуда знаю.

– А куда это в алтарь?

– В северную дверь вошёл бы и всё.

Семь лет прошло, 1999 год, на Крещение поехал я в Никольский собор за святой водой. С пятилитровым баллоном. Набрал, стою у алтаря, смотрю, владыка, и он меня увидел, пригласил:

– Заходи в алтарь.

Зашёл, он спрашивает:

– Как зовут?

– Александр.

Владыка обращается к присутствующим – иподиаконы были, отец Игорь, настоятель, ещё кто-то – владыка говорит:

– Вот будущий отец Александр.

Ничего себе, думаю, но молчу, жду, что дальше будет.

– Сколько тебе лет? – спрашивает.

– Шестьдесят первый.

– Работаешь где?

Сказал, там-то и там-то.

– Ну что ж, – говорит, – ты во славу технического прогресса трудился, пора во славу Божью послужить. Борода есть, вид благообразный, можно сказать – готовый священник.

Тон такой, будто мы уже раньше этот вопрос оговаривали, и я дал предварительное согласие. Потом я сам себе удивлялся, не возразил, не попросил времени подумать, дома посоветоваться. Надо так надо, митрополиту виднее.

О прозорливости владыки можно не один пример привести. Сам он шутил по этому поводу: «Какой я прозорливый? Прожорливый – да». Тем не менее. Жена рассказывала, работала она с Галиной Георгиевной. Была та бухгалтером и серьёзной дамой. Немного знал её, лишнего слова не проронит, лишний раз не улыбнётся, сразу видно – женщина цену себе знает. Как-то Галина Георгиевна приходит к жене и говорит:

– Знаете, вчера в храме так было стыдно за себя, так стыдно! Едва сквозь землю не провалилась!

За неделю до этого приехала в собор за святой водой. Пошла к чану с баночкой, её священник скорым шагом опережает и – о, ужас! – обе руки в чан запускает… Пригоршню воды зачерпнул и щедро себе на голову, лицо вылил…

По поводу действий батюшки думаю так, он исповедь проводил. Когда исповедуешь, вражья сила может так на тебя ополчиться… Бесам не по нраву, подопечный каяться пришёл, а ты ему по Божьей милости грехи отпускаешь. Они старались-старались, а получается зря. Вот и начинают на священнике зло сгонять. Святая вода – первая помощь в таком случае, вражье отродье терпеть не может её попаляющую силу. Потому батюшка и набрал пригоршню святой воды, омыть лицо, чтобы в себя прийти…

Галина Георгиевна аж задохнулась от такого кощунства и форменного святотатства! Иерей в святой воде руки полощет! Дальше, что называется, некуда…

Развернулась и возмущённо ушла из храма с пустой баночкой. Побрезговала.

Минует неделя, снова с баночкой в храм поехала, у неё в привычку вошло святой водой таблетки запивать. Направилась к чану и видит – свят-свят-свят! – владыка с другой стороны к нему шагает.

– Думаю, – рассказывала Галина Георгиевна, – неужели и митрополит Феодосий в чан руками полезет, а он резко поворачивается, делает шаг в мою сторону и говорит твёрдым голосом: «Молись и не осуждай!» Развернулся и пошёл в алтарь. Рядом со мной женщины стояли. Давай спрашивать громким шёпотом: за что вас так владыка отчитал? Ведь слова не проронили. Не стала им, само собой, объяснять: есть за что.

Наверное, владыка чувствовал – иерей из меня должен получиться. Несколько раз мне пророчествовал. Служил я одно время по будням в Казачьем соборе. Трапезничать ходили в епархиальный дом на Пушкина. Сели за стол, владыка, понятное дело, во главе, и приглашает меня к себе:

– Отец Александр, иди сюда.

Рядом с собой посадил. Прошло минут пять, вдруг говорит:

– Вот как так – в пост кормить борщом с курицей! Представляете, постный день и борщ с курицей!

Весело сказал. С укором, но весело. Дескать, как малые дети, будто не знают, что в пост не полезно борщом с курицей потчевать.

К чему сказано – непонятно. Словно ты зашёл в комнату и застал окончание разговора, начало которого осталось за кадром, посему понять суть услышанного не можешь. Какой пост имел в виду? Кто и кого будет кормить скоромным борщом? Или уже кормил? Ни я, никто другой из присутствующих не поняли. После трапезы отцы меня спрашивают, о каком борще речь вёл владыка? Не знаю, говорю.

Недели через полторы после того разговора ко мне жена с дочерью в Петровку приехали. Совмещал, в будние дни служил в Казачьем, по воскресным дням и праздникам – в Петровке. А как раз шёл крестный ход из Владивостока в Москву. Они прибыли в Омск. И разделились на две группы, одна на север области отправилась, вторая мимо Петровки в Серебряное. Владыка позвонил за день: жди группу паломников.

– Завтра, – говорю матушке, – паломников принимать будем, надо чем-то накормить.

Жена забеспокоилась: что приготовить? И сварила борщ с курицей. Шёл Петровский пост, а на неё затмение нашло. Дочь подключилась:

– Надо хорошо накормить паломников, вон из какой дали следуют!

Ну и сварили борщ. Утром я встретил паломников на трассе. Подъехали к нашему храму, литургию я не служил, только молебен, они торопились в Серебряное. Там тоже храм в честь Петра и Павла. Пригласил гостей на трапезу. Их человек двадцать было. Только двое борщ ели, водитель да ещё кто-то, остальные отказались. Такой пассаж. Я и не подумал, что она может учудить с курицей борщ. Хорошо, дочь большую кастрюлю компота сварила. Весь компот выпили с хлебом.

Проводили, и я вспомнил слова владыки. Получается, наперёд видел, что сотворим.

Я несколько опередил хронологию событий. После разговора с владыкой в алтаре не прошло и трёх месяцев, рукоположил меня в диаконы. Случилось это на Благовещение, седьмого апреля, в Казачьем соборе.

Памятное событие ознаменовалось маленьким чудом.

Очки мне выписали в 1968 году. В техникуме дипломный делал, руководитель что-то начал объяснять, мелом на доске написал:

– Понял?

– Не, – говорю, – не вижу, сейчас ближе подойду.

– Да тебе, дружок, очки нужны. Срочно выписывай, чтобы не было на защите «тут вижу, тут не вижу».

Выписал я очки, минус полторы диоптрии, но постоянно не носил, стеснялся, только по надобности надевал.

В армию очки не взял, посчитал, что за солдат в очках? На стрельбы повели, карабин дали, а я мишень толком не вижу. Заставили очки носить. Служил в Калининградской области, Багратионовский район, на границе с Польшей.

Рукоположил меня владыка в диаконы и уже на следующий день назначил с протоиереем Димитрием служить литургию. Первая служба, волнуюсь, вдруг отец Димитрий обеспокоенно посмотрел мне в лицо:

– Что с тобой, отец Александр?

– В смысле?

– Да у тебя глаза красные. Что случилось?

– Ничего!

– Такая краснота, когда человек зайчиков от сварки наловит! Хочешь сказать, ни рези, ни болей не чувствуешь?

– Нет!

– Странно…

Подошло время мне Апостол читать, открываю его и вижу текст, будто у меня очки на носу.

С тех пор забыл про них. Краснота два дня держалась, потом сама собой, без всяких капель прошла. Зрение восстановилось. По сей день ни дальнозоркости, ни близорукости.

Владыка, если решал сделать кого-то иереем, не любил тянуть время после рукоположения в диаконы, меня через два месяца в иереи произвёл –

в День Святаго Духа. Произошло это 31 мая в Ачаирском монастыре в храме Димитрия Солунского.

Техническому прогрессу я служил сорок один год, Богу столько не получится, но тоже немаленький стаж – двадцатый год пошёл… Скажи мне кто в 1999-м, что столько получится, – не поверил бы… Максимум, рассчитывал, лет десять в церкви послужить… Да слава Богу…

Поклонный крест
Рассказ батюшки

В 1991 году летом поехал в командировку в Москву. Поселился недалеко от Елоховского Богоявленского собора, тогда кафедрального, храм Христа Спасителя ещё и не думали восстанавливать. Пришёл в Елоховский, а там поют «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ…» Что за Пасха посреди лета? Мне говорят: мощи Серафима Саровского в храме. Их в Дивеево из Санкт-Петербурга везут. В то время я уже начал с некоторой регулярностью причащаться. Делал это в командировках, в Омске неловкость ощущал. В чужом городе чувствовал себя свободно. В тот раз в Елоховский пришёл, исповедался, литургию отстоял, пропели «Отче наш». Народу полный храм. Вдруг в очереди среди причастников движение. Что такое? Ах ты, Боже мой, патриарх Алексий II вышел с Чашей. Почему народ и заволновался. Сам Патриарх всея Руси. Было несколько священников с Чашами. Я к патриарху встал.

Из храма вышел, счастливый – причастился, и у самого патриарха. Недолго музыка играла, вдруг мысль пронзила – я же в районе двенадцати ночи кефир пил. Значит, причащение неправильное. Человек технического склада, в крови – во всём надо следовать строго по инструкции, решил для себя: ничего не причастился по большому счёту… Расстроился, как же, балда такая, мог опростоволоситься? Как из головы-то вылетело? Машинально стакан кефира выпил. Знал – никаких чаёв, кофе, ни крошечки хлеба… Мысли не возникло, по привычке кефир выпил и забыл…

Это было в субботу. Посокрушался и нашёл выход – ещё раз причаститься. Исправить ошибку действием. Отстоял всенощную в субботу, после неё вычитал, как полагается, каноны, кефир уже не пил, утром снова на исповедь. Покаялся батюшке: я такой-сякой и бестолковый, мне на причастие идти, я кефир выпил, а вспомнил об этом причастившись. Батюшка добрый, благостный:

– Ты в командировке, что уж тут. Не расстраивайся. Иди, причащайся.

И снова патриарх с Чашей вышел. Во второй раз у него причастился. Теперь без ошибок.

В 1993 году Алексий II в Омск приезжал. На Ильинской горке освятил камень на месте будущей Свято-Ильинской церкви. Произошло это 13 сентября. И совпало с днём моего рождения, юбилеем – мне как раз 55 лет исполнилось.

В год моего рукоположения, в августе 1999-го, был поставлен поклонный крест на месте разрушенного Успенского собора. А вскоре владыка дал мне послушание каждую пятницу в восемь утра читать акафист Честному Животворящему Кресту Господню, а в посты – канон. Дождь, холод, жара, снег – не имеет значения. Один раз в минус 36 градусов служил.

В морозы руки над свечами погреешь и ничего…

Владыка потом с нарочитой серьёзностью говорил:

– Это отец Александр вымолил Успенский собор…

Теперь вымаливаю Свято-Ильинскую церковь у того же креста. Дело в том, что в 2007-м, когда уже вовсю строился Свято-Успенский собор, поклонный крест от него перенесли на Ильинскую горку. Там уже была часовенка, рядом с ней поставили. Я «переместился» вместе с крестом.

И по сей день служу перед ним каждую пятницу. А рядом камень, который освятил патриарх в день моего рождения.

Не могу не сказать ещё об одном пророчестве владыки Феодосия. Вскоре после рукоположения говорит:

– Отец Александр, думаю так, будешь ты служить в деревенском храме Петра и Павла.

Сказал без конкретики. Я поначалу думал, пройдёт время и назовёт точный адрес. Время идёт, ничего не говорит. Спрашивать не будешь. Он к разговору вернулся через месяц, отправил в Петровку. Местные жители возжаждали иметь свой храм. Под храм выделили им детский садик, они написали прошение митрополиту (семнадцать человек подписало) выделить деревне священника. И я оказался в Петровке. Первый раз приехал в самом конце Петровского поста. Собралось на встречу со мной человек двадцать. Зашла речь, в честь кого храм будем освящать, кто-то предложил –

раз Петровка, значит, в честь Петра и Павла. Говорю, можно, и в честь апостола Петра, у католиков в Риме такой храм, а у нас в Петровке. Если строго подходить, не Петропавловка, а Петровка. Большинство проголосовало за Петра и Павла. Вышло, как и говорил владыка.

Поначалу на службы приходило шесть-семь человек. Потом из Калиновки стали приезжать. На клиросе было три женщины. Ничего до этого не умели, но, слава Богу, быстро освоились. Одна старушка петь не могла, а читала так хорошо, голос звонкий, дикция отличная. Семь классов всё её образование, дояркой с шестнадцати лет до пенсии, а читала, будто всю жизнь с эстрады не сходила… Псалмы читала, каноны. Ещё одна женщина пела хорошо, а третья ей подпевала. Втроём держали клирос. Позанимался немного с ними, и пошло…

В последние годы на клирос молодые женщины подтянулись, бабушки, наоборот, – запросились на покой: мы своё, батюшка, отстояли, смена есть, ну и с Богом, чё мы будем под ногами путаться… Я и сам написал прошение владыке… Не хотела отпускать Петровка… Да никуда не денешься – возраст у меня не юношеский. Батюшка Евгений дом в Петровке купил. Он в Омск ездит в храм служить, я из Омска – в Петровку… Говорю, принимай эстафету… Владыка удовлетворил моё прошение…

Из Петровки, бывает, приезжают ко мне на исповедь. А то звонят, благословения просят на то или иное дело. Так что – мне есть чем отчитаться перед Богом, пусть небольшой, да стабильный приход сформировался в деревне, этакий островок православия образовался.

Обновление икон
Рассказ батюшки

В Петровке в храм приходил раб Божий Николай из Калиновки.

В каждый пост исповедовался, причащался. Сорок пять лет, четверо детей. Любимая тема – костерить власть предержащих.

– Ну, что ты постоянно ропщешь? – пытался всякий раз остудить его, когда Николай начинал седлать любимого коня. – Бес тебя подзуживает, ты ему на потеху вспыхиваешь порохом.

– А что если слуги народа народ ни во что не ставят! На выборах покрасуются, наврут-наврут сорок бочек арестантов, и век бы им снова нас в глаза не видеть. Ничего в голове, кроме доллара! На Пасху со свечкой в соборе перед телекамерой постоит, а страха Божьего ни на грош копейку!

Потом Николай исчез. Что произошло, не знаю. С год не появлялся, вдруг приносит две иконы на сжигание. Собственно, сразу не разобрать, иконы или нет. Одна – чёрная жестянка семь на десять сантиметров, края со всех сторон под девяносто градусов аккуратно загнуты. Вторая – старая-старая тёмно-коричневая картонка. Смотрели с ним, смотрели – ни на одной, ни на другой совершенно ничего не видать. Иконы от бабушки достались в таком виде.

– Бабушка тряслась над ними – не выкидывайте, Бог накажет!

– Правильно тряслась.

– А с жестянкой как поступите? – спросил Николай.

– В костёр положу, благодать с огнём уйдёт. Потом можно со спокойной душой в утиль.

На проповеди не один раз призывал: ни в коем случае не выбрасывать иконы, какие бы ни были, – деревянные, картонные, металлические. Время от времени приносили на сжигание. На чердаке попадётся или в старой кладовке.

Во дворе за храмом отвёл я специальное место, кирпичами огородил, сжигал там записки церковные, бутылочки из-под освящённого масла, старые церковные календари, иконы…

В ту субботу разложил костёр. Иконы, что Николай принёс, в храме на подоконнике лежали. Пошёл за ними, руки протягиваю взять, а мне голос в голове «не надо». Не мой голос. Я руки опустил в недоумении, отошёл на середину храма, походил, походил. «Господи, – говорю, – я не знаю, что это». Встал лицом к алтарю, прочитал «Отче наш». Второй раз подхожу к иконам, второй раз руки поднимаю, снова «не надо». Да твёрдо так. Не надо, так не надо.

Вернулся к костру, сжёг, что было приготовлено, сам думаю-гадаю, а что делать с иконами Николая? Жестянку занёс в алтарь и поставил у иконы Петра и Павла. Что вы думаете – понемногу стала проявляться. Была единственная микроскопическая светлая точка. От неё дальше пошло. Сам металл чёрный и как тиснёный. Тиснение начало заполняться красками, становиться гладким. Лик Спасителя проявился, одеяние, ангел в левом верхнем углу, лучи от него к центру, дерево, камешки под ним. И чёткая надпись «Моление о Чаше».

Близкая по композиции икона «Моление о Чаше», написанная на картоне, у меня года за два до этого проявилась. Женщину немощную причащал на дому, соборовал. Сама из Омска, из Старого Кировска, когда совсем занемогла, сын забрал в Петровку. Зинаидой звали. Она мне отдала икону:

– Возьмите, батюшка, это ещё мамина. Для сына ценности не представляет, выбросит, как я умру.

Икона не совсем тёмная была, чуть-чуть что-то проглядывало. Её сразу в алтарь поставил. Сначала появился свет от ангела, солнечный закат. Затем сам ангел возник, за ним – Спаситель.

Со второй иконой Николая, что на картонке, и того чудесней получилось. Был у меня в церкви сейф, от детского садика остался, на нём хранилась стопка икон праздников. Я картонку сверху положил и забыл. Наступил Покров Пресвятой Богородицы, икону праздника достаю на аналой положить, смотрю, на ней картонка. Не место, думаю, ей здесь, дай-ка в алтарь занесу. В алтаре на северной стене у меня кадила висели, над ними полочка, на неё поставил.

Проходит октябрь, ноябрь, потом зима, весна, лето… Картонка стоит и стоит. Наступил сентябрь, подошло Рождество Пресвятой Богородицы. Вечером службу провели, утром захожу в алтарь… Перед литургией рано приходил в церковь. Готовился к службе, частички из просфор вынимал… Жил, приезжая в Петровку, тут же, за стенкой, удобно… Захожу в алтарь, а с северной стороны, как луч на меня, будто автомобильной фарой издалека осветило. Что такое? Откуда свет? Я ведь ничего включить не успел. Щёлкаю выключателем, на картонке, что на полке стояла, проявилась Вифлеемская Звезда и луч света от неё. Вся картонка по-прежнему тёмно-коричневая, только Звезда и луч…

До того мне хорошо стало, до того празднично на душе… Святой водой протёр образ, на Престол поставил, к семисвечнику прислонив.

Провожу литургию, не до иконы, причастил всех, человек десять причастников было. Для нашего храма хорошо. Причастил, Чашу ставлю на Престол, а у меня как всполох в голове – икона полностью проявилась. Вертеп, Иосиф с Марией, коровка, три пастуха – «Рождество Христово». Едва не год простояла, тут за каких-то полтора часа. На Рождество Пресвятой Богородицы проявилась икона «Рождество Христово».

У меня рамка хорошая без дела лежала, как раз по размерам иконы, лишь по высоте на сантиметр меньше, обрезал верхний край иконы, на нём ничего не было написано, тёмно-коричневая, как картонка до проявления иконы, полоска.

Дня через два ко мне приехал благотворитель, замечательный человек, большой начальник, хорошо помогает церквам. Я заторопился поделиться радостью, выношу икону из алтаря и полоску…

– Вот, – показываю, – какая была и какая стала.

– Не может быть! – не поверил.

И тут же, даже благословения у меня не попросил, решительно поворачивает икону тыльной стороной, разгибает фиксаторы и вынимает образ из рамки. После чего прикладывает полоску к краю.

– И вправду отсюда, – покачал удивлённо головой. – Смотри-ка.

– Нет, Александр Николаевич, – говорю, – это я вам сказки Андерсена сочиняю, на ночь глядя.

Посмеялись… Хороший человек, но из породы: доверяй, да на зуб пробуй-проверяй. По образованию, как и я, инженер, тоже советской школы… Кстати, часовенку на Ильинской горке, где я служу каждую пятницу, он строил. Целая детективная история. Митрополит решил поставить часовню, но город ни в какую, парковая зона. Александр Николаевич взял у владыки тайное благословение, нанял бригаду строителей, они махом за ночь построили. Вечером не было – утром готовая. Ни у одного мэра рука не поднялась подогнать бульдозер и снести… По сей день ни электричества в часовне, ни воды, ни тепла…

За всю жизнь на моих глазах три иконы проявились, две – «Моление о Чаше». Дорожу ими, само собой! Как за штат вышел, домой забрал. Ценности художественной не представляют, для меня бесценные – Бог веру мою укреплял ими.

Когда на душе светло

Мы рассматриваем с батюшкой проявившиеся иконы. Кто-то о подобном факте говорит, как о само собой разумеющемся, считая явление привычным, для меня – тихое чудо. Вот она, полоска потемневшего картона, лет, может, сто ему или около того. И вдруг выступают краски на его поверхности. Спрашивается, где они столько лет были?

Входит матушка:

– Вы такую икону видели?

Протягивает образ Богородицы «Трубчевская».

– Это батюшкина прихожанка из Пензы привезла в подарок. А ещё баночку мёда. Любили его на приходе…

– Да ладно ты… – перебивает батюшка.

Задаю матушке провокационный вопрос:

– Батюшка, наверное, по вашим молитвам иереем стал.

– Вы что? Вы что? – машет руками матушка. – Я в шоке была.

Совершенно была неготовой. Конечно, много лет хотела, чтобы покрестился. Молилась, просила у Бога. Ему напоминала время от времени.

Батюшка улыбается её словам. Он из тихушников. Помните, два года молчал, не говорил дома о своём крещении в армянском монастыре Эчмиадзине. На этот раз быстрее получилось. Дома ничего не сказал о рукоположении в диаконы. Сын, само собой, доложил бы, будь в Омске, да на то время служил в другой епархии. Владыка в День Святаго Духа рукоположил батюшку. Из Ачаирского монастыря приехал новоиспечённый иерей домой. Знакомый священник подвёз на машине. Батюшка в чёрном подряснике с серебряным крестом на груди поднимается на свой этаж, нажимает на звонок, матушка, ещё не зная того, что она матушка, открывает дверь и узнаёт…

– Конечно, в шоке была. Мне бы заподозрить, когда он предложил обвенчаться. Я на радостях даже не подумала, что неспроста… Но слава Богу за всё…

Матушка приглашает за стол. День постный – среда.

– Вы когда-нибудь пробовали плов с красной рыбой? – спрашивает матушка.

– Не приходилось, – признаюсь честно. – Интересно, плов и вдруг с рыбой!

Матушка улыбается.

– Попробуйте-попробуйте!

Она довольна – удивила гостя.

Плов действительно вкусный. Запиваю его чайным грибом и нахваливаю:

– Матушка, за вами подробный рецепт, после трапезы запишу непременно!

– И чайный гриб дома обязательно заводите! – даёт наставление батюшка.

После трапезы молимся, идёт третья неделя после Пасхи, дружно поём:

Ангел вопияше Благодатней:

Чистая Дево, радуйся!

И паки реку: радуйся!

Твой Сын воскресе тридневен от гроба,

и мертвыя воздвигнувый:

людие, веселитеся.

Светися, светися, новый Иерусалиме,

слава бо Господня на тебе возсия.

Ликуй ныне и веселися, Сионе.

Ты же, Чистая, красуйся, Богородице,

о востании Рождества Твоего.

После чего батюшка предлагает:

– Присядем. Владыка Феодосий имел обыкновение говорить в таких случаях: «Присядем, чтобы благодать осела».

«Благодать осела», после чего я заторопился домой. На улице было пасмурно. Серое небо без единого просвета, серая земля, до новой травки ещё дней десять, нудный дождик, который то прекращался, то снова начинал сыпать с тоскливого неба… Но у меня на душе было светло…

***

В оформлении обложки использован рисунок Владимира Чупилко