Kitobni o'qish: «Экспериментальная лечебная практика»

Экспериментальная лечебная практика

Часть 1.

Весна. Цитадель Алькасаба-нок-Вирион. Лазарет. Утро.

Когда в те тёмные времена, среди грязи и болезней в своих зачатках только рождалась медицина, всем правила воля Создателя. Он решал кому жить, кому нет – именно так расценивали религиозники последствия лечебной практики.

У восточной стены в окрестностях Цитадели, в холодном сооружении располагается Лазарет. Оптимистично крашенный по два раза в месяц в белый цвет, он стоит в тени стен с утра и в тени самой Цитадели под вечер. Несмотря на чистый белый цвет Лазарета, здесь группа лекарей под постоянным присмотром церковника наживую режет обратившихся пациентов, объясняя всем, что проводят лечебные мероприятия. Стандартные крики жертв лечения раздаются из-за закрытых дверей по несколько раз на дню. Тысячу раз подумают миряне прежде, чем обратиться к лекарям, только когда остаётся последняя инстанция перед смертным одром, к ним приходят мученики.

Сточные воды, что брызжут за стену Цитадели, в лучшем случае чёрные, но чаще багровые с невыносимым зловоньем, что радует только червей, которые барахтаются в этих отбросах. Рядом с Лазаретом начинаются мясные лавки уважаемого Сабнака. В постоянной тени и нескончаемой прохладе его мясо остаётся подолгу свежим, этим он и пользуется.

В Лазарет по назначению самого Императора как на работу уже несколько дней ходит Исрафель, проявивший своё инновационное учение в лечении особо тяжких ран. С энтузиазмом встаёт каждое утро в ожидании своей надобности, он идёт на работу, но с каждым днём всё того же энтузиазма становится всё меньше. Зачастую он уже далеко не рад, что подписался на помощь лекарям, так как с первой же минуты его усадили на скамью ожидания и настрого запретили принимать участие в лечебной практике. Даже несмотря на распоряжение Императора, здесь он наблюдатель, а заправляет процессом тут церковник – дьякон Бокор, что безустанно отпускает грехи мученикам, которые обратились за помощью, а получают предсмертную боль. Для этих целей ему выделен кожаный плащ с высоким воротом и непромокаемые сапоги, одного образца как у лекарей. Плоская шляпа с широкими полями, что выступают за края тульи¹ для защиты лица, больше похожа на зонт от непогоды, нежели на головной убор. Томик псалмов в кожаном переплёте пристёгнут к поясу под плащом и нож с прямым лезвием и рукоятью в форме креста – вот стандартный набор церковника, служащего при Лазарете.

В крепкую дверь Лазарета постучали, слабо и неуверенно, это первые удары за сегодня. От стука лекари вздрогнули, они и сами были не рады своей деятельности, только церковник взбодрился и хлопнул в ладони.

– Начнём, – он потирал руки в перчатках, а на его лице проскочила садистская ухмылка.

– Входите! – выкрикнул лекарь Марбас и привстал со скамьи. Его неоттираемый фартук приобрёл навсегда бордовый цвет, чем в первую очередь пугал пациентов на входе, и лишь потом практические инструменты процедур лечения открывали истинный страх.

– Здравия Вам, господа, – робко открылась дверь, и за ней появился рослый мужик.

– Нечего бояться, брат, заходи и рассказывай, что тебя терзает? – церковник как-то лживо прищурил глаз и шагнул навстречу, заслонив собой наблюдателя на скамье ожидания.

– Здесь такое дело, – мужик протянул перед собой распухшую кисть руки, обмотанную отсыревшей тряпкой.

– Вот это да, – церковник чутко потянул свои руки к нему, но тот отдёрнул.

– Я прошу только посмотреть, лечить не собираюсь, – мужик аж побледнел, и на его лбу выступила испарина.

– Да ты не страшись, сын мой, проходи, – церковник жестом указал направление к креслу осмотров, и тот с опаской, но всё же поддался. Тот его деликатно усадил, а сам опустился перед ним на колени. – Рассказывай…

– Да что рассказывать? – усмехнулся мужик, стараясь взбодриться. – Тут на сенокосе руку стёр в кровь, а потом во что-то вляпался, вот теперь такое, – он вновь поднял опухшую руку, и её тут же схватил церковник. Жадно сжимая пальцами до боли, он заметил, что тряпка на глазах сыреет от любой нагрузки.

– Вот как тебя зовут, брат? – глядя прямо в глаза бедолаге, церковник замер и не отпускает ему руку, приподняв над головой как символ своей веры.

– Драугр, – скалясь, сдерживая в себе боль, произнёс мужик, вжавшись в спинку кресла.

– Сразу и не выговоришь, – церковник опустил на мгновение взгляд и поднял вновь. – Так вот, сын мой Драугр, ситуация такая. Твоё увечье неспроста, и Создатель видит это, – делая тяжёлые вздохи, церковник наводит жути на бедолагу, и это у него получается занятно. – Затронул ты своей рукой ересь, и кара пала на неё. «Да усохнет дух еретика, коли на его теле появились увечья ереси», – так говорится в Кодексе Инквизиции, – он вновь замолчал, будто вдыхает страх бедолаги, который аж затрясся. – Я, отец Бокор, и я перед тобой на коленях, сын мой Драугр, – церковник пронизывает бедолагу взглядом, словно сам изводит его дух. – Через мои глаза на тебя смотрит Создатель, готов ли ты открыться перед его взором?

– Готов… – задрожал голос бедолаги, а здоровая рука вцепилась в подлокотник, что уже хрустит под крепкими пальцами.

– И это достойно праведника, – поддержал его церковник и силой сжал запястье опухшей руки. – Давай избавим тебя от этого увечья ереси, сын мой?

– Да… – чуть ли не плача произнёс в ответ мужик.

– Марбас, у нас всё готово для очищения этого праведника? – отпустил его руку церковник и встал с колен.

– Всё, как обычно… – на выдохе ответил лекарь и бросил взгляд на операционный стол.

– Только вы хорошо посмотрели? – бедолага неожиданно для церковника усомнился в его диагнозе, и тот замер, неестественно сжимая зубы, чтобы хоть как-то дослушать сомнения пациента. – Может, всё же это не ересь…

– А что же ещё иное может быть, скажи нам, знающий человек? – они встретились глазами, и Драугр вздрогнул. Устрашающий взгляд отца Бокора пробрал до дрожи в коленях. – Ты усомнился в моих словах или в Кодексе Инквизиции, а может, это ересь в тебе растёт? Она везде, она вокруг нас, как грязь, и только стоит сойти с праведной дороги, только стоит сделать шаг в сторону, так она настигнет каждого, она изуродует его тело до неузнаваемости. Ты хочешь этого для себя, сын мой Драугр?

– Нет, – здоровый мужик начал сползать с кресла как несмышлёный мальчуган, которого отчитывают за провинность.

– Хочешь, чтобы от тебя шарахались лишь при одном виде?

– Нет.

– Хочешь видеть, как страдают твои родные? Ведь ты их можешь заразить…

– Нет.

– Так разве не ты только что открылся Создателю?

– Я, – вдавился ещё сильнее в кресло Драугр.

– Разве не ты хочешь очиститься?

– Я.

– Разве не ты сейчас собрался предать Создателя?

– Я, нет, не я… – растерялся мужик перед напором церковника и сдался. Из его глаз потекли слёзы, он уже знает, что сейчас будет.

– Тогда отсечём язык ереси, и очистишься ты, сын мой Драугр, – церковник отринул от него и подошёл к лекарю Марбасу. – Праведник готов к очищению, он ваш…

– Прошу, подойдите к столу, – лекарь всё так же тяжело говорит, зная, что сейчас будет много боли.

– Так сразу? – видно, как у бедолаги ноги подкашиваются, но под давлением церковника он всё же встал и идёт к столу.

– А когда, сын мой? – церковник вновь вернул свой пристальный взгляд к бедолаге. – Что будем ждать, когда ересь пожрёт твоё тело, а после поглотит дух?

– Нет, отец Бокор, – Драугр уже сел на стол, готовясь лечь на него.

– Тогда очищение неизбежно, сын мой, – лекарь Марбас легко прикоснулся к груди бедолаги, чтобы тот уже лёг.

– Будет очень больно? – Драугр посмотрел в грустные глаза лекаря и заплакал.

– Будет… – лекарь Марбас опустил глаза на пилу, и с тяжёлым вздохом сжал её рукоять.

– Прошу… – на Драугра аж жалко смотреть, по его лбу испарина стекает как пот, пока Марбас привязывает его к столу. – Сделайте всё быстро.

– Я буду очень стараться, – Марбас натянул маску на лицо и поднёс пилу к руке бедолаги.

– Сын мой Драугр, слушай мой голос и только его, – церковник обхватил ему голову руками и силой сдавил по сторонам. – Когда всё начнётся, только я буду поддерживать связь с Создателем, ведь только он в силах очистить тебя от ереси. Понимаешь?

– Понимаю, отец Бокор, – вместе с потом у бедолаги слёзы льются из глаз.

– Тогда, Марбас, начнём, – и с этими словами лекарь шаркнул зубцами пилы по запястью руки, и бедолага завыл что есть мощи.

– Создатель слышит тебя! – завопил церковник, пытаясь заглушить крик мужика и лязг пилы, которой так ловко орудует лекарь. – Создатель чувствует твою боль и через неё познаёт твой дух. Откройся ему и не страшись ничего, ведь Создатель с тобой! – а тот орёт что есть духу. – Брат, Создатель оплакивает твою потерю! Будь сильный, и тебя ждёт благодать Создателя! Брат!.. – бедолага издал истошный крик и потерял сознание, когда лекарь допилил ему руку, тот уже лежал без сознания. – Всё, отключился, – церковник заглянул бедолаге под веки, и на его худощавом лице дёрнулась ухмылка. – Марбас, что ты сегодня долго?

– Кость широкая… – с одышкой смахнул испарину со лба и нервно швырнул окровавленную пилу на стол.

– Уфир, прижги ему культю, пока кровью не истёк, – Марбас пренебрежительно обратился ко второму лекарю, что всё это время стоял в стороне, кровожадно ожидая своей очереди.

– Обожди, успеешь, – церковник схватил руку того лекаря и улыбнулся, оглядывая отпиленную кисть в луже крови. – Сейчас начнёшь прижигать, опять орать будет, хоть минуту тишины дай?

– Отец, ему минуты хватит, чтоб последний раз выдохнуть.

– Да шучу я, Марбас, – и тут же отпустил руку второго лекаря. – Пойду подышу на улицу, а вы делайте, как того требует ваше призвание.

– Сходите, мы здесь справимся, – лекарь Уфир тут же поспешил схватить раскалённый кусок металл, что ждал своего часа в огне, и с размаху прижал его к кровоточащему запястью.

Дверь хлопнула, и церковник покинул Лазарет, но за его спиной крика не последовало, только жжённое шипение. Бедолага Драугр глубоко и, по-видимому, надолго потерял своё сознание, что даже раскалённая сталь не вернула его обратно. Весь Лазарет заполнился запахом палёного мяса. Лекарь Марбас попятился на скамью, глядя на то, как Уфир запекает культю бедолаги. Его глаза дрожат, да и мысли путаются, на руках кровь, он до конца не понимает: он всё же помогает или убивает. Среди всех этих заблуждений он услышал голос того самого постоянного наблюдателя на скамье, что послушно молчал день за днём, глядя на их работу.

– Я могу помочь ему, – Исрафель, сидя совсем рядом с ним, вполголоса произнёс, да так, чтобы его услышал только он. – Позволь мне помочь ему? – но тот только молчаливо посмотрел в его большие жёлтые глаза и кивнул. – Он ещё благодарить вас всех будет, – на бледном лице наблюдателя растянулась белоснежная улыбка нескрытой радости. Он, вскочив со скамейки, из-за спины выхватил свой атам, нож с трёхгранным лезвием. Исрафель хотел было приблизиться к пациенту, как Марбас вскочил вслед ему.

– Остановись, он, может, ещё выживет.

– Я хочу только помочь… – опешил наблюдатель и обернулся на лекаря, тот панически тянет к нему руки, думая, что тот хочет облегчить страдания.

– Убийство – это не помощь.

– А разве вы здесь не этим занимаетесь? – развёл руками Исрафель, и улыбка на его лице приобрела злорадствующий облик.

– Да, наши методы болезненные, но другого способа нет, – лекарь приблизился и уже почти взял наблюдателя за руку. – Мы даём хоть шанс на дальнейшую жизнь, они и так обречены на смерть, а с нами у них есть шанс. Вот и ты, дай ему шанс…

– Я не хочу его убивать, я помогу ему, вы только позвольте… – Исрафель по-доброму заглянул ему в глаза, и тот замер, опустив бессильно дрожащие после операции руки.

– Не навреди… – единственное, что он ответил, и отвернулся.

– После вас? – опять усмехнулся Исрафель и склонился над телом бедолаги, что по-прежнему лежит на столе, обессиленно вздыхая. Он сделал несколько надрезов на лбу пациента и обвёл их кругом. – Всё, можете перевязать культю.

– И всё? – взбодрился лекарь Уфир, что беспомощно смотрел со стороны. – Это вся твоя помощь?

– Ну это больше, чем могли сделать вы… – укрыл лоб пациенту чистой тряпкой и отошёл.

– Ну, допустим, и что с ним дальше будет? – Уфир подошёл к пациенту и слегка приподнял тряпку на его голове.

– Ему всё станет легче, – ответил Исрафель и вернулся на скамью.

– Да как эти порезы могут помочь? – Уфир небрежно скинул с лица всё ту же тряпку и внимательно всмотрелся в кровавые порезы, но ничего в них не увидел. – Ты просто его дополнительно изуродовал.

– Если смотреть со стороны ваших знаний, то возможно, но уверен, что он бы выбрал это уродство, нежели испытать всё заново, что вы ему здесь предоставили, – Исрафель спокойно ответил, хотя в его груди колотится сердце, пылая радостью.

– Подожди, Уфир, – подошёл Марбас и подвинул того. – Дай посмотрю?

– Смотри, сколько угодно… – фыркнул недовольно лекарь Уфир и отошёл к стене в свой угол. – Правильно говорил Отец Бокор, чем некромант может помочь живому человеку…

– Да замолчи, – заматывая хлопковой тряпкой культю, Марбас заметил, что пациент уже не без сознания, а просто спит. – Он, что, спит?

– Возможно, – Исрафель не перестаёт улыбаться, его бодрит, что за столько дней он хоть что-то сотворил своими руками.

– Но как? – лекарь Марбас изумлённо обернулся.

– Ему теперь не будет больно.

– Расскажи мне? – он чуть ли не в мольбе потянул к нему руки. – Хватит говорить загадками, поделись со мной, я хочу помогать людям!

Белозубая улыбка Исрафеля растянулась на пол-лица, а глаза бликуют в полумраке Лазарета. Наконец хоть какое-то признание…

Часть 2.

Весна. Цитадель Алькасаба-нок-Вирион. Лазарет. День.

Слух быстро расходится среди низших слоёв население, и уже на следующий день в Лазарет стоит очередь бедолаг, что с надеждой смотрят на ещё закрытую дверь. Это очень поразило лекарей, и в каждом проснулась вера, что теперь они могут действительно помогать. Скрывая от церковника символ Отагра на лбу, каждый пациент входит в Лазарет уже с повязанной головой. Пусть побочное действие и сказывается в редкой ломоте в ушах, но это малое худо за большую благодать, которую именно так расценивают пациенты.

Там, на операционном столе, в руках Отца Бокора, пациенты внимательно слушают его речи, совершенно не отвлекаясь на боль, что причиняет им в это время лекарь. Теперь даже если пациент не выживает после очищения, то он хоть уходит не в муках. Вера в свои силы растёт у каждого. Вдохновлённый своими речами, Отец Бокор поёт как утренний пастырь, словно чувствуя благословение самого Создателя на себе. Он слепо уверовал в благой дар, о котором слух пробрался в ряды высших церковников, где его стали называть Благословенным Отцом Бокором и повысили сан до Протодиакона.

Исрафель, получив долгожданное доверие, пусть даже спустя долгое время, допущен к медицинской практике, но пока только в морге. На глубине под Лазаретом он обосновался в холодных катакомбах с многочисленными полками для мёртвых тел, что ждут своего захоронения или костра. Некоторые тела месяцами лежат в ожидании, а некоторые, особо важных персон, хоронят спустя три дня. На тот случай, если вдруг мертвец не совсем мертвец и может по воле Создателя вернуться. Дабы избежать захоронений заживо и выдерживают три дня минимум.

Через рваный трубопровод в морг скидывают тела тех пациентов, что не прошли очищение. Они вываливаются из широкого отверстия в стене прямо на пол, к ногам Исрафеля. Его основная задача заключается в том, чтобы раскладывать тела по полкам и мыть за ними пол, и он ответственно подошёл к выполнению этих задач. День за днём он сам растаскивает тела и моет кровавые полы, но осознание своего одиночества подталкивает его на то, чтобы поднять себе помощников. Найдя пару залежавшихся тел, Исрафель умело вырезал на груди каждого печати Зияния, а на лбу символ Резиньяции, так чтобы оживший кадавр не таил в себе дух усопшего и беспрекословно слушался. С двумя помощниками его руки развязались, пока они таскают и моют, он занимается углублённой анатомией.

Из трубы иногда выпадают совсем тёплые тела, которые ещё не оставил дух, а в некоторых даже теплится жизнь. Исрафель, скрипя зубами, сдерживается, чтобы не запереть их дух в телах, тем самым продлить им пребывание в этом мире. Извечная дилемма в его голове между порядком и возможностями, но даже те два помощника – уже нарушение порядка…

В дверь Лазарета раздался неожиданно тяжёлый стук. Благословенный Отец Бокор вздрогнул, голова женщины в его пальцах захрустела шейными позвонками, но, несмотря на это, она продолжила улыбаться, глядя ему в глаза. Она воспринимает Протодиакона как ближайшую святость, что прикоснулась к ней, и от этого блаженно улыбается.

Не дождавшись ответа, дверь распахнулась, и на пороге возникла фигура крепкого мужика. Он шагнул вовнутрь Лазарета, и в полумраке определилось лицо Драугра, что выглядит уж не совсем здорово. Бледная кожа с зеленоватым оттенком пропитана чёрными прожилками с гнойниками, что вздулись повсеместно. Из культи, что обрезал с месяц назад лекарь Марбас, постоянно что-то сочится, и это что-то совсем не кровь. За его спиной хлопком закрылась дверь, а сам он замер на входе. Лазарет тут же наполнился зловоньем гниения, что до тошноты пробирает даже привыкших. В операционной повисла немая тишина, даже лекарь Уфир перестал ковырять ногу женщине и лишь прикрыл себе нос.

– Что со мной, Отец? – Драугр шагнул вперёд и сорвал с себя отсыревшую рубаху. Пропитанная гноем, она шлёпнулась к ногам, больше напоминая бесформенную кучу отходов, нежели одежду.

– Уфир, запри дверь, – повысил голос Благословенный Отец Бокор, и тот тут же запер её на засов.

– Неужели это и правда увечья ереси, о которых Вы говорили? – Драугр говорит громко, но невнятно, его голос бурлит переполненным гноем в горле. На его теле выступили трупные пятна, вздулись гнойники и выступили пролежни. Состояние здоровья не выглядит совместимым с жизнью, он заживо сгнивает. – Меня не пускают даже в Храм, отец.

– Сын мой Драугр, ересь в твоём теле сильна, и только дух ещё крепок, – он ответил ему, а сам потерялся. Его глаза пытаются смотреть в заплывшие гноем глаза бедолаги, но они невольно поднимаются выше – к символике на лбу, что заросла ровными искусственными шрамами. – Неужели Вы меня не очистили, отец? – Драугр всё ближе подходит, медленно и тяжело, от чего Благословенный Отец Бокор начинает пятиться. Он вновь вздрогнул от шарканья ног Драугра, и его рука скользнула, так что у женщины, что по-прежнему лежит на операционном столе, с головы слетела повязка. – Помогите мне, отец, я хочу жить, – но тот замер, заметив на лбу женщины свежие кровавые порезы, как и у Драугра.

– Что здесь происходит? – голова Благословенного Отца Бокора закружилась, как после удара обухом, и его настигло осознание. – Ересь, – вскрикнул он и отпрыгнул как ошпаренный от пациента, а та по-прежнему блаженно улыбается, лёжа на столе. – Еретик, – Благословенный Отец Бокор задёргал руками, словно пытался стряхнуть с себя ересь, в которой замарался весь. – Мы все еретики, – он бросил скользящий взгляд на скамейку, где должен был сидеть наблюдатель, но его уже давно там нет. – Уфир, где тот некромант? – он знал с самого начала, что он в морге, но это не помешало панически вскрикнуть на лекаря.

– В морге, отец, Вы сами его туда отправили, – ещё не понимая, потупил взгляд лекарь Уфир, стоя у двери и подпирая её спиной. Женщина, которой он только что резал ногу, приподнялась на столе, не обращая внимание на кровоточащую рану, и продолжает ждать продолжения операции. Она вроде даже улыбается, глядя как Благословенный Отец Бокор как безумный побежал вниз по лестнице.

– Создатель, что же я наделал? – забормотал себе под нос Благословенный Отец Бокор, спускаясь под Лазарет. – Я сам несу ересь, я стал еретиком… – его глаза горят отчаяньем и слезятся духовной болью. – О, Создатель мой, Отец мой, как ты позволил этому случиться? – с этими словами он распахнул дверь в морг, и перед ним застыл некромант. В мрачном зале он стоит в маске с клювом, склонившись над распоротым животом тела, что совсем недавно они отправили вниз. Всё бы ничего, но рядом с ним замерли два мертвеца, будто он их заставил стоять. С появлением церковника они с хрустом повернули головы, оглядев неподвижными глазами. Нездоровая синева их кожи и незашитые порезы на груди не позволяют их приравнять к живым. Одинаковые росчерки на лбах не кровоточат, а будто украшают. – Прости мои деяния, Создатель, – ноги церковника подкосились, и он осел на входе в морг. Отца Бокора настигло осознание, какой ересью он добился славы, и это неизбежно повергло его в немой шок.