Kitobni o'qish: «О состояниях сознания. Опыт историософии русской жизни»
© С. Магид, 2017
© Издательство «Водолей», оформление, 2017
Осуществление этой книги не могло бы состояться без участия Геннадия Александрова, Светланы Бородиной, Сергея Бородина, Вадима Гривача, Лины Давыдовой, Марины Добушевой, Игоря Золотарева, Ежи Котонского, Марии Магидовой, Александра Муратова, Ирины Орешкиной, Кирилла Орешкина, Дмитрия Плисецкого, Марии Плисецкой, Татьяны Плисецкой, Ивана Толстого, Марии Фаворитовой, Ольги Черкашиной
Руки ваши осквернены кровью; уста ваши говорят ложь. Никто не возвышает голоса за правду, никто не вступается за истину; надеются на пустое, зачинают зло и рождают злодейство. Насилие в руках их, ноги их бегут на пролитие невинной крови; опустошение и гибель на стезях их. Пути мира они не знают, пути их искривлены. Потому-то и далек от нас суд, и правосудие не достигает до нас; ждем света, и вот тьма, – озарения, и ходим во мраке. Осязаем как слепые стену, и, как без глаз, ходим ощупью; спотыкаемся в полдень, как в сумерки, между живыми – как мертвые. Все мы ревем как медведи, и стонем, как голуби; ожидаем спасения, но оно далеко от нас. Ибо преступления наши с нами. Мы изменили, мы солгали пред Господом. Говорили клевету, зачинали и рождали из сердца лживые слова. И правда стала вдали, и истина преткнулась на площади, и честность войти не может.
Книга пророка Исайи, 59, 3–14 Иерусалим, 747 г. до н. э.
Способ выздоровления, желательный для меня, есть выслеживание идолов…
В мире больше идолов, чем реальностей; это мой «злой взгляд» на этот мир, это также мое «злое ухо»…
Тут задавать вопросы медицинским молоточком… – какой это восторг для человека…, перед которым должно звучать то именно, что хотело бы пребывать в безмолвии…
Что же касается выслеживания идолов, то на сей раз это не временные, а вечные идолы…, – не существует более старых, более уверенных, более надутых идолов…
А также более пустых…
Это не препятствует тому, что в них больше всего верят…
Фридрих НицшеТурин, 30 сентября 1888 г.
[I]. Зона неуловимости
[1]
Потомки гипербореев
Как до сих пор не найден конкретный предок человека, так до сих пор не найдена и та конкретная археологическая культура, из которой выросли славяне; возможно, ее нет вообще, этой первой ЧИСТОЙ славянской культуры; возможно, она и не должна быть.
В течение последних ста с небольшим лет продолжались поиски этих первых чистых славян и история происхождения их при этом неизбежно принимала самые фантастические очертания.
Время возникновения славянского этнолингвистического массива углублялось, возраст славян и их почетная древность увеличивались.
Славяне, а особенно русские, становились потомками этрусков, троянцев, гипербореев и вообще первыми людьми на Земле, где уже не только Христос, но и Адам был славянином, и даже не просто славянином, а прямым предком русских.
Особенно не повезло в истории славянского этногенеза готам, которые и так-то не состоялись как завершенный этнос, а тут еще и память о них десятками лет стиралась в СССР, их археологическая культура у них отбиралась и везде на местах их поселений оказывались в итоге одни славяне, то чистые украинцы, то прямые предки москвичей.
[2]
Обычные готы
Древнегерманскому племенному союзу во главе с готами принадлежит ЧЕРНЯХОВСКАЯ КУЛЬТУРА II–IV вв. Это обширные территории на Украине, в Молдавии и Румынии. Могильник у села Черняхов Киевской области открыл и исследовал В.В. Хвойко в 1900–1901 гг.
Создатели черняховской культуры жили в больших НЕУКРЕПЛЕННЫХ поселениях. Значит чувствовали себя сильными и не боялись внешнего врага. Значит сильного внешнего врага и не было вблизи. А от дальнего врага их защищала хорошо продуманная система укрепрайонов – руины ее, под древним названием Змиевых и Траяновых валов, и в наше время прослеживаются по границе распространения Черняховской культуры.
НАЗЕМНЫЕ жилища готов – ДЛИННЫЕ ДОМА – располагались рядами. Длинные дома заимствованы древними германцами у кельтов (особенно у кельто-иллиро-фракийцев, – венетов, создателей Лужицкой культуры). Кельты, в свою очередь, заимствовали эту традицию домостроительства у центральноевропейских культур, восходящих к доиндоевропейской неолитической культуре линейно-ленточной керамики 6–5 тысячелетий до н. э. Стало быть, строить эти «длинные дома» люди учились сотни и тысячи лет, передавая традицию из поколения в поколение. Нельзя было из землянки сразу же попасть в «длинный дом», но нельзя уже было и «длинный дом» забыть напрочь и «вернуться» к землянке.
Площадь некоторых черняховских домов превышала 100 м². Стены возводились из жердей, обмазанных глиной между столбами. Полы утрамбовывались или покрывались глиной. Дома отапливались (!) каменными или глиняными очагами. У домов хозяйственные постройки и ямы-хранилища, иногда глубиной до 3 метров.
Железообрабатывающее, кузнечное, бронзолитейное, камнетесное ремёсла. Высокий уровень железообрабатывающего ремесла.
В Винницкой области обнаружен карьер по добыче вулканического туфа для изготовления жерновов к мельницам.
Ювелирное ремесло, украшения из бронзы, серебра, золота, драгоценных камней, янтаря и стекла. Одежда застёгивалась на плече художественно оформленными металлическими фибулами. Распространены височные кольца, браслеты, ременные бляхи.
Керамика изготовлялась НА ГОНЧАРНОМ КРУГЕ и отличалась большим разнообразием: горшки, миски, чаши, кувшины, кубки, чарки, вазы с тремя ручками. В быту пользовались также стеклянными кубками, костяными гребнями. Гончарная керамика преобладала над лепной в большинстве поселений.
Погребения богаты украшениями: керамика, стеклянные кубки, фибулы, костяные гребни.
Подъём земледелия в эпоху черняховской культуры отмечен усовершенствованием плуга с железными наконечниками; вол и лошадь уже использовались как тягловая сила; расширился состав культурных злаков; под пашню были освоены значительные участки земли. Продукцию сельского хозяйства черняховцы сохраняли в ямах-хранилищах или в больших глиняных сосудах – «зерновиках». Зерно мололи жерновами. Из домашних животных разводили крупный и мелкий рогатый скот, свиней, лошадей, домашнюю птицу.
Процветала торговля с ближайшими античными центрами. Множество импорта (греческие амфоры, в которых привозили вино и оливковое масло, стеклянные кубки, реже – краснолаковые сосуды – целые и в обломках, обнаружены на всех памятниках черняховской культуры). Во внешней и внутренней торговле использовалась римская монета. На территории черняховской культуры обнаружено более тысячи монетных кладов. Некоторые черты черняховской культуры сложились уже под влиянием позднеантичного цивилизационного центра.
В IV в. черняховская культура оседлых германцев (не только готов, но и гепидов, скиров, боранов) погибает в результате нашествия кочевников-гуннов.
[3]
В «деградации» славян виноваты гунны
ДОСТОВЕРНО славянские памятники в этих же, бывших «черняховских» местах, – VIII–IX веков. Они предшествуют культуре так называемой «Киевской Руси». МЕНЕЕ ДОСТОВЕРНЫЕ – VI–VII веков. Глубже ничего достоверно славянского и даже протославянского нет.
Первая из ПОЧТИ ДОСТОВЕРНЫХ славянских археологических культур – Пражско-корчакская (VI–VII вв.). Распад пражской культуры хронологически совпадает с распадом соседнего Аварского каганата. Ранние славяне тянулись в арьергарде кочевников, были уносимы с востока на запад их волной и существовали монолитно, пока существовал каганат.
Пражско-корчакская культура считается почти достоверно славянской, потому что только в ней начинает прослеживаться ПРЕЕМСТВЕННАЯ СВЯЗЬ с более поздними славянскими культурами. Землянки. Горшки. Нет гончарного круга. Нет орнамента.
Иные культуры, приписываемые исключительно славянам, уже проблематичны.
Пеньковская культура («древности антов»; VI–VII вв.). Землянки – овальные, юртоподобные. В этом «домостроительстве» ясно сказывается кочевнический менталитет. Лепные горшки. Изделия из кости. Погребения крайне бедные. М.И. Артамонов считает пеньковскую культуру тюркоязычной болгарской. Но не исключен и сильный иранский языковой компонент.
Колочинская культура (скорее балтская; VI–VII вв.) Землянки. Горшки. Нет гончарного круга. Нет орнамента.
А в последнее время и Киевская культура (тоже скорее балтская; V в.) Землянки. Горшки. Нет гончарного круга. Погребения бедны.
Что предшествует пражско-корчакской, пеньковской, колочинской, киевской культурам? – Великий Хиатус (лат. «зияние», «щель», «разрыв»).
А за разрывом – черняховская культура III–IV вв. Между германской черняховской культурой и достоверно славянскими памятниками разрыв – 400–600 лет.
Черняховскую культуру русские и советские археологи долго хотели считать славянской и до сих пор большинство из них так считает. Проблема стала политической и идеологической, побеждала теория автохтонности. Т. е. наш этнос живет здесь изначально и непрерывно, сотни, тысячи, десятки тысяч лет и совершенствует свою культуру, а археология лишь это подтверждает. И все культуры до черняховской были славянскими. На востоке: у украинцев и русских, с ХV века до нашей эры, – тшинецко-комаровская, белогрудовская, чернолесская, скифская, зарубинецкая. И на западе: у поляков, с ХII в. до н. э., – лужицкая, а потом поморская, пшеворская, оксывская – все славянские.
Тогда почему же черняховская культура так деградировала к VII–VIII вв.? Остались одни горшки и землянки. Казалось бы наоборот, она должна была бы стать еще величественнее. Ответ: виноваты гунны. Они все разрушили, а население всё забыло. Все ноу-хау свои начисто забыло и деградировало, чтобы все начать сначала. Этот вывод был принят от безнадежности – надо было доказать во что бы то ни стало, что черняховская культура – славянская. Потому что немцы считали ее германской.
[4]
Ойум, земля обетованная
Между тем в истории ясно прослеживается всегдашнее стремление германцев на юго-восток, в Северное Причерноморье. Об этом глухо говорит уже одна из древнейших северогерманских легенд – о Великой Свитьод (svitjod в буквальном переводе – «народ шведов»), земле предков будущих жителей Скандинавии – на берегах реки Танаис (Дон), за которой Асгард, жилище богов.
Немецкий библиотекарь и теоретический археолог Густав Косинна полагал, что прагерманцы совершили десять «индогерманских походов» из Ютландии в украинские степи в эпоху неолита и что этот путь к тому времени был им уже хорошо знаком.
По теории молодого Льва Клейна, еще носители катакомбной культуры (III тыс. до н. э., бронзовый век, Украина и Россия между Волгой и Доном), пришли в те же украинские и южнорусские степи с запада, с ютландского полуострова и были предками «индоариев».
Вот почему это постоянное продвижение древних германцев на юг и юго-восток, к земле обетованной: по традиции, по проторенному пути, по памяти незапамятных времен, оставшейся в коллективном этническом бессознательном со времен каменного и бронзового веков.
В конце I – начале II в. н. э. возникает вельбаркская культура железного века в северной Польше. Её возникновение связывают с миграцией готов из Южной Швеции в Померанию. Приблизительно к 190 году н. э., по ходу дальнейшей миграции на юг, готы РАССЕКАЮТ НАДВОЕ прабалтский этнолингвистический массив. К 250 году н. э. древнегерманский племенной союз уже прочно сидит на реке Данапр и строит на его берегу свою столицу – Данапрастадир, а передовые отряды готов и кораблестроителей боранов укрепляются в Крыму.
Данапр величествен. Как известно, редкая птица долетит до середины его. Это не просто река. Это ОЙУМ.
ОЙУМ (готск. Aujom – «речная область», «страна вод»), земля обетованная готов. По словам Иордана, она «окружена зыбкими болотами и омутами».
Ойум традиционно локализуется в Приднепровье. Не исключено, что именно вследствие расселения по разные стороны Днепра произошло разделение готского народа на остготов и вестготов: тогда это было как бы первое разделение Украины на Левобережную и Правобережную. На северо-западе Ойум граничил с Припятскими болотами.
Предания о пребывании готов в Приднепровье сохранили некоторые скандинавские «саги давних времён», в которых упомянута древняя готская столица на Днепре – Археймар (он же Данапрастадир?). Некоторые историки видят в Археймаре поселение, предшествовавшее хазарскому Самбату (он же полянский Киев?). В археологическом плане Ойуму и соответствует Черняховская культура.
[5]
Хиатус в 1100 лет
Черняховская культура даёт нам совершенно самобытный ритуал погребений: в могилах «погребено» оружие. Точно так же и в могильниках поморской, пшеворской, оксывской, вельбаркской культур – МАССА ОРУЖИЯ: ритуально согнутые (иногда до состояния спирали) мечи, копья, шпоры, умбоны щитов. Таким образом оружие «предавалось смерти» после кончины его владельца, чтобы оно, приведенное в негодность, а значит тоже «умершее», могло следовать за ним в верхний мир.
В расположенных среди руин черняховских памятников достоверно славянских могильниках никакого ритуально «испорченного» и «похороненного» ОРУЖИЯ НЕТ. Ваз и кувшинов тоже нет. Одна грубая лепная керамика, одни горшки, иногда сковородки. Только в IX в. у славян начинает появляться посуда, изготовленная на гончарном круге.
Той культуры, которой славяне достигли к IX в., пшеворцы, оксивцы и черняховцы достигли ко II в. до н. э. – IV в. н. э. Здесь максимальный разрыв в 1100 лет, в тысячелетие.
В IV в. черняховцы-готы находились уже на «предгосударственной стадии социального развития», а древляне, радимичи, вятичи, кривичи жили «звериным обычаем» еще в IX в. У них еще не существовало ни «табу на инцест», ни какого бы то ни было закона наподобие германских «варварских правд».
ПВЛ: «Каждый народ имеет либо письменный закон, либо обычай, который люди, не знающие закона, соблюдают как предание отцов. У одних не занимаются прелюбодеянием, не крадут, не клевещут, не убивают. А у других – едят людей, убивают путешественников. Закон у них – матерей брать на ложе, блуд творить с детьми братьев… А древляне жили звериным обычаем, жили по-скотски: убивали друг друга, ели все нечистое, и браков у них не бывало, но умыкали девиц. А радимичи, вятичи и северяне имели общий обычай: жили в лесу, как и все звери, ели все нечистое и срамословили при отцах и при снохах… и умыкали себе жен; имели же по две и по три жены. Этого же обычая держались и кривичи. Поляне же имеют обычай отцов своих кроткий и тихий, – стыдливы перед снохами своими и сестрами, матерями и свекровями; имеют брачный обычай».
[6]
Крепость на краю «Пустыни Тартари»
Для защиты от дальнего врага – кочевников, возможно, именно готами были возведены Змиевы валы.
Зми́евы валы – народное название древних (не позднее IV в. до н. э.) оборонительных сооружений по берегам притоков Днепра южнее Киева. Их остатки сохранились и сегодня по рекам Стугна, Трубеж, Сула, Рось. Валы по времени создания соответствуют Черняховской и Зарубинецкой культурам.
Название «Змиев вал» происходит от народных восточнославянских легенд о Никите Кожемяке, победившем Змея (кочевника), запрягшем его насилием в гигантский плуг и пропахавшем ров-борозду, обозначившую пределы страны.
Есть несколько теорий возникновения Змиевых валов: скифская, славянская, готская.
Согласно готской теории, Змиевы и Траяновы (в Приднестровье) валы были построены Германарихом для защиты от гуннов.
В европейскую культуру образ этой древней оборонительной линии вошел как мифологема вечной крепости, охраняющей Цивилизацию от нашествия кочевников из степи. Особенно красочно этот образ использован в романе итальянского писателя Дино Буццати «Татарская пустыня» (1940 г.) и в фильме итальянского кинорежиссера Валерио Дзурлини «Пустыня Тартари» (1976 г.), поставленного по этому роману.
Змиевы валы можно считать еще одним из «чудес света». Это готская «Великая китайская стена», она же «Линия Мажино». Для военной архитектуры того времени и тех мест, когда и где Змиевы валы были созданы, они представляют собой последнее слово оборонительной техники.
Укрепрайон Змиевых валов простирался на расстояния в десятки километров. Валы строились фронтом на юг и юго-восток в сторону степи, на 10–12 метров в высоту при ширине основания в 20 метров. Часто валы усиливались на верхних площадках деревянным частоколом с бойницами и сторожевыми вышками. Протяжённость отдельных валов составляла от 1 до 150 км. Для прочности в валы закладывались деревянные конструкции. У подножий валов, обращённых в сторону врага, рылись рвы.
Создать такое оборонительное сооружение как Змиевы валы могла только организованная сила, причем сила, исходящая из одного властного центра. В IV в. н. э. единственной такой силой в Северном Причерноморье, Среднем Приднепровье и Приднестровье была лишь готская «держава Германариха».
[7]
Праславянский язык – «сын» прабалтского
Что касается этногенеза славян, то решающая в нем роль готов состоит, видимо, в том, что, проходя с северо-запада на юго-восток, т. е. мигрируя с побережья Балта на побережье Понта, они, как уже упоминалось, раскололи ПРАБАЛТСКИЙ ЭТНО-ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ МАССИВ на северо-восточную и юго-западную часть, после чего в этой юго-западной части прабалтского массива стал формироваться новый язык, исходящий из прабалтского, но ставший постепенно ПРАСЛАВЯНСКИМ.
Разделение на прабалтский и праславянский языки окончательно оформилось в середине I тыс. н. э.
По отношению к древним балтам (предкам будущих литовцев и пруссов) славяне и праславянский язык представляли собой позднее преобразование балтийского этнического и лингвистического элемента. Праславянский язык в основе своей, в самом своем лексическом ядре, есть «сын» прабалтского языка. Но были, конечно, и иные смешения и заимствования, и, соответственно, иные теории.
Так, Г.А. Хабургаев считал, что славяне и праславянский язык возникли во второй половине I тыс. н. э. в результате смешения окраинных восточно-балтийских элементов с иранскими – так появились, например, анты.
Как бы то ни было, славяне – самый молодой этнолингвистический массив в Европе.
Неудивительно, что его много раз пытались искусственно состарить.
[8]
Венеты теперь называются склавинами
Впервые этноним, похожий на слово «славяне», употребил византийский историк готского происхождения Иордан.
Иордан жил в VI в. (умер после 551 г.). Он написал исторический труд «О происхождении и деяниях гетов». Почему «гетов», а не «готов»? Потому что Иордан занимался тем же, чем занимаются все этнопатриоты Нового времени, начиная с ХIХ в., – удревнял историю своего племени. Древний – значит автохтонный, всегда здесь живущий, имеющий право на территорию. Древний – значит славный, могущественный, обладающий редкой способностью к выживанию. Геты – древнее фракийское племя в Дакии, ничего общего с германцами-готами не имеющее, но зато автохтонное в местах последующего пребывания готов и отличающееся от готов только одной буквой. Но если эту одну буквочку немножечко изменить, с «е» на «о», то это будут готы, которые всегда там жили.
По такому же старому «иордановскому» принципу, который определяет происхождение этноса согласно созвучию названий и путем невинного исправления букв, славянофилы наших дней отождествляют с русскими этрусков, ругиев, рутенов, росомонов, росов, роксоланов, бору-сков, херусков и вообще всех, кто попадется под руку, с корнем «ру» или «рус» в названии.
Итак, Иордан: «У той стороны Альп [Карпат], которая склоняется к северу, от истока реки Вистулы [Вислы] на огромных пространствах обитает многочисленное племя ВЕНЕТОВ. Хотя теперь их названия меняются в зависимости от различных родов и мест обитания, преимущественно они все же называются СКЛАВИНАМИ и антами» (Iord. Get. 34).
[9]
Почему именно венеты?
Венетов упоминает Иордан и в несколько ином контексте (Iord. Get. 119): «Германарих двинул войско на венетов, которые, хотя и достойны презрения из-за плохого вооружения, но могучие численностью, сперва пробовали сопротивляться, но все, однако, подчинились власти Германариха…» – это IV век, приблизительно 348–350 гг., время расцвета «державы Германариха», перед самым гуннским нашествием.
И дальше: «Они же [венеты], будучи одного корня, породили три народа, то есть венетов, антов и склавинов, которые теперь свирепствуют всюду, по грехам нашим» – «теперь свирепствуют», это уже VI век, после 548–550 гг., т. е. после первых набегов «склавинов» на Византию, когда Иордан писал свою «Гетику».
Кто такие «могучие численностью и плохо вооруженные» «венеты» IV в., против которых ходили войска готов?
Славян в IV веке еще нет, хотя в юго-западном углу огромного прабалтского этно-лингвистческого массива, в отрезанной готским походом его части, уже и идет процесс возникновения нового языка и нового сознания – протославянского. Однако, рождающиеся протославяне в это время еще не могут быть «могучими численностью», не могут представлять из себя серьезного противника, которого готам надо усмирять карательными походами. Более того, протославяне в это время еще настолько незаметны для истории и историков, что просто не могут еще иметь уже давно известный окружающим народам и прославленный этноним «венетов»; еще рано, еще пару столетий придется подождать. Поэтому реальные венеты IV века, против которых вынужден выступить Германарих, это, скорее всего, ПРАБАЛТЫ, которых действительно было тогда великое множество – от Днепра и Москвы-реки до Немана. И, очевидно, вместе с родственными прабалтами в стычках с готами уже активно участвуют и ранние ПРОТОСЛАВЯНЕ.
Но почему Иордан всех их называет «венетами»?
И если «могучие численностью» венеты, противники Германариха в IV веке, – и те же «венеты», которые вместе с антами и склавинами «теперь повсюду свирепствуют» в VI веке, т. е. через 200 лет, – один и тот же этнос, то откуда он взялся и куда исчез?
Чтобы понять всё это, нам придется спуститься на несколько временны́х ступеней вглубь, в эпоху великого Тáцита.
[10]
Зона «взаимного страха» и ее население
С 89 по 93 г. на границе Рима с Германией, проходящей по Рейну, выполнял тайную миссию, порученную ему императором Домицианом, историк Публий Корнелий Тáцит (57–120). Это был сбор информации о Германии и ее вооруженных силах. В 98 г., по результатам сбора этой информации, Тацит издал отчет: «О происхождении германцев и местоположении Германии».
Тацит подробно описал территории, занятые различными германскими племенами. Уже тогда, в I в., он указал на присутствие в Померании – готов. Действительно, как раз ко времени Тацита в этих местах начала складываться древнегерманская вельбаркская культура. Значит сведения его информаторов были невероятно точны.
Затем Тацит отметил свионов (скандинавов) и эстиев, обитавших на «правом побережье Свебского моря» (Балтики). Под «эстиями» Тацита следует понимать не предков эстонцев, а племена западных прабалтов, специализировавшихся на сборе янтаря в районах балтийского побережья. «Hic Suebiae finis» – «Здесь конец Свебии», считает Тацит. И тем более конец Германии. Но «Германия-Свебия» Тацита это, собственно, и есть Европа (средняя и северная), которая тогда уже кончалась на границе прибалтийских племен, т. е. там же, где она кончается и сейчас.
Что касается границы Германии (т. е. Средней Европы) с Дакией (современной Румынией) и Сарматией (современной Северо-Западной и Центральной Украиной), то «Germania omnis a Sarmatis Dacisque mutuo metu… separator…» – «Вся Германия отделена от Сарматии и Дакии ВЗАИМНЫМ СТРАХОМ…»
Действительно, от Западного Буга и вплоть до Поднепровья, т. е. в гигантском квадрате, приблизительно, между Барановичами на севере, Житомиром на юге, Гомелем на востоке и Брестом на западе, простирается странная зона относительной АРХЕОЛОГИЧЕСКОЙ ПУСТОТЫ. Здесь почти нет ни могильников, ни городищ, ни денежных кладов, ни многослойных свалок, характерных для первобытных поселений. Нет почти никаких культурных памятников прошлых времен. Зато до сих пор есть бескрайние леса и бездонные болота.
Тацит: «Здесь конец Свебии. Отнести ли певкинов, венедов и феннов к германцам или сарматам, не знаю…» Из этих слов ясно, что между германцами и сарматами, «взаимно боящимися» друг друга, между «концом Свебии» и началом Сарматии, живет, оказывается, еще множество разного народа – певкины, венеды, фенны, и некоторые из них вообще непонятно кто, то ли германцы, то ли сарматы, то ли ни те и ни другие.
«…Певкины», продолжает Тацит свой отчет, «которых некоторые называют бастарнами, речью, образом жизни, оседлостью и жилищами повторяют германцев… Из-за смешанных браков их облик становится все безобразнее, и они приобретают черты сарматов…»
Если певкины (бастарны) и сарматы заключают между собой смешанные браки, значит между ними «взаимной боязни» почему-то нет.
В свою очередь, «…венеды переняли многое из их [бастарнов] нравов, ибо ради грабежа рыщут по лесам и горам, какие только ни существуют между певкинами и феннами».
Раз «венеды переняли» многое из нравов бастарнов, т. е. многое из их образа жизни, их традиций, стереотипов их поведения, а значит стереотипов менталитета, стало быть, чем-то эти «нравы» были венедам близки и для них приемлемы. Значит между венедами и бастарнами существовали какие-то точки соприкосновения, какие-то общие культурные основания. Какие же? При этом надо вспомнить, что в современной археологической науке бастарны (носители зарубинецкой культуры, III в. до н. э. – II в. н. э.) считаются народом «между кельтами и германцами» (М.Б. Щукин) или просто кельтизированными германцами.
Вот и Тацит делает тот же вывод: «их [венедов] можно причислить к германцам, потому что ОНИ СООРУЖАЮТ СЕБЕ ДОМА, НОСЯТ ЩИТЫ и передвигаются пешим ходом c большой скоростью; все это отмежевывает их от сарматов, проводящих жизнь в повозке и на коне» – и приближает к «нравам» бастарнов, которые тоже живут не в землянках и знают оружие нападения и обороны.
Как раз в поселениях зарубинецкой культуры, которую создали бастарны, искусство домостроительства было очень высоким: дома столбовые, то есть каркас дома изготовлялся из столбов, которые переплетались лозой, а затем обмазывались с обеих сторон толстым слоем глины – это ТИПИЧНЫЕ СТРОИТЕЛЬНЫЕ НАВЫКИ КЕЛЬТОВ, переданные ими ГЕРМАНЦАМ.
Исходя из этого явного и очень важного – домостроительного – признака, зарубинецкая культура, наряду с пшеворской, оксывской и ясторфской, входит в единый круг прагерманских культур, находившихся под сильным культурным воздействием кельтского менталитета. По своей структуре они резко отличаются от местных «горшечных» культур Восточной Европы – скифской, милоградской, юхновской, гетской. Как считал М.Б. Щукин, зарубинцы-бастарны представляют собой сплав поморской культуры (кельтской) и ясторфской (германской). Выходцы с запада, они появились в Северном Причерноморье на рубеже III–II вв. до н. э. Там их знали также под именем певкинов, т. е. людей, населяющих остров Певка в дельте Дуная.
А в середине I в. н. э. кочевники-сарматы оттеснили бастарнов на север, в сторону Волыни и Полесья, и там бастарны столкнулись с венедами.
[11]
Кто такие «венеды»?
Тацит признаёт самобытность венедов. Он не зачисляет их однозначно в германцы. Германцев-бастарнов Тацит описывает совершенно отдельно. Венеды же для него это какие-то другие племена, то ли оказавшиеся под культурными воздействием бастарнов-германцев, то ли имевшие собственную, аналогичную германской, культуру – домостроительства, вооружения, передвижения…
Славяне это быть не могли, потому что славяне в I в., во-первых, еще не существовали, а если даже какие-то протославянские элементы уже и возникли на окраине юго-западного протобалтского этноязыкового массива, то, во-вторых, культуры домостроительства они еще не знали, да и культуры щитов как компонента вооружения тоже. Значит венеды Тацита это не славяне.
Но это и не прабалты, опять же из-за отсутствия у прабалтов культуры подобного домостроительства.
Но и не германцы, потому что германцев Тацит уже хорошо различал и мог бы германство венедов засвидетельствовать. Но не засвидетельствовал.
Если это не славяне, не балты, не германцы и тем более не финны, которые еще пользовались костяным оружием и жили в лесных землянках, то кто же тогда остается в тех краях, так хорошо знающий культуру домостроительства и вооружения? Остаются кельты.
Но кельтов в чистом виде в районах Южной Белоруссии и Северо-Западной Украины, т. е. Полесья и Волыни, к I в. уже не было, – ассимилированные германцами, они растворились в германском море. Тогда, если это не «чистые» кельты, то это, по логике вещей, потомки тех, кто там сотни лет жил до Тацита, – ПОТОМКИ НОСИТЕЛЕЙ ЛУЖИЦКОЙ КУЛЬТУРЫ, знавших и культуру домостроительства и культуру вооружения.
[12]
Венеды/венеты – поздние кельто-иллиро-фракийцы
Носителями лужицкой культуры были кельто-иллиро-фракийские племена, которые и стали известны в истории как «восточные венеты» (венеды), родственные по языку «западным (адриатическим) венетам» (предкам населения будущей Венеции).
Поэтому напрашивается самый простой и логичный вывод: ВЕНЕДЫ ТАЦИТА БЫЛИ ВЕНЕДАМИ (как писал Щукин о бастарнах: «бастарны были бастарнами»), т. е. ни теми, ни другими, ни третьими, а САМИМИ СОБОЙ, скорее всего ПРЯМЫМИ ПОТОМКАМИ КЕЛЬТО-ИЛЛИРО-ФРАКИЙЦЕВ, известных под именем ВЕНЕТОВ, НОСИТЕЛЕЙ ДРЕВНЕЙ ЛУЖИЦКОЙ КУЛЬТУРЫ ХII–IV вв. до н. э.
Основная часть носителей этой культуры была поглощена и ассимилирована германским потопом в течение второй половины I тысячелетия до н. э., но вполне возможно, что какая-то небольшая их часть, жившая на окраине «лужицкой» территории, спаслась в непроходимой стране припятских лесов и болот, в зоне «археологической неуловимости» между Германий и Сарматией. Эта «археологическая неуловимость» вполне объяснима – в чащобах и трясинах богатые археологические памятники не оставить, – дерево там постепенно гниет, а камня для построек нет. Хотя глины для обмазки жердей хватает. Поэтому их поселения, видимо, состояли все из тех же, характерных потом и для германцев, длинных домов («они сооружают себе дома», пишет Тацит), стены которых составляли вертикальные столбы с плетнём, обмазанным глиной. Унесли они с собой и свой этноним – венеты. Под этим именем («венеды») в I в. их и узнал Тацит.
* * *
Через три-четыре столетия место этих «венедов», последних потомков носителей лужицкой культуры, заняли выделившиеся из прабалтского этнолингвистического массива и постепенно германцами же вытесненные на юго-запад протославяне.
И вот этих-то протославян, занявших место венедов и ассимилировавших их, окружающие продолжали называть венедами.
Отсюда «винды» и «венты» как названия славян у немцев и куров, «венемаа» как «земля русских» у эстонцев, «веняя» (официальное название русских, в отличие от пейоративного «рюсю») у финнов.
Это действительно обозначения настоящих славян, далекие предки которых заселили к IV–V вв. колеблющиеся среди припятских болот земли настоящих венетов, к тому времени поздних потомков «лужичан». Дальние соседи новых праславянских насельников (а близких соседей – не было), которые не очень-то разбирались в том, какие смены населения происходят в тех лесах и на тех болотах, продолжали называть их жителей по старинке – «венетами» («виндами», «вентами», «вене»), что является фактом вполне естественным для «народной этнонимологии».
[13]
Зона «археологической пустоты» и ее новое население
«Венеды» Тацита в I в. были еще венетами, т. е. кельто-иллиро-фракийцами. После этого прошло триста лет. И вот «венеты» Иордана в IV в., на которых напал Германарих, это уже, вполне вероятно, в какой-то своей части, ПРОТОСЛАВЯНЕ (пока еще только ПРОТО, об этом ни в коем случае нельзя забывать), осевшие на землях «лужицких» венедов и постепенно поглотившие их, так еще и не освоив культуру наземного домостроительства. А в большей своей части это «породившие» протославян многочисленные племена ПРАБАЛТОВ, всё еще связанные со своими «детьми» пуповиной родственных диалектов и общих культурных традиций.
Протославяне родились между германцами на западе и иранцами-кочевниками на юге, и единственно возможное «между», это Припятские леса и болота.
Протославяне постепенно становились праславянами. Они превращались в праславян, все больше изолируясь, потому что идти им было некуда и дружить им было не с кем. Сначала сарматы и готы, потом гунны, потом тюрки-кочевники, потом германцы и прабалты не давали праславянам выйти из лесов и болот ни на юг, ни на запад, ни на север. Идти можно было только на восток, где жили финны со своими костяными наконечниками стрел. С таким противником еще можно было справиться. Поэтому какая-то часть праславян начала постепенно и очень медленно мигрировать на восток и северо-восток.
Но бо́льшая их часть, получившая имя венедов, – по месту проживания старых венетов-лужичан, живших ранее на территории Полесья, – осталась «бродить» по лесам и болотам от Немана до Днепра, не выходя из чащи и не имея возможности ни у кого перенять начатки цивилизации. Возник менталитет, привыкший к гомеостазу, т. е. к «пребыванию в одном и том же», менталитет, которому для того, чтобы развиваться, нужен был внешний толчок. Первым толчком было движение готов с севера, сарматов с юга – раскол балтского единства. Затем толчок гуннов, кутригуров, авар. Затем хазар. Затем викингов. Затем монголов. Затем Европы. Чтобы выжить в результате всех этих толчков, надо было перенимать элементы культуры тех, кто толкал. Так постепенно и издревле возникала и утверждалась имитационно-адаптивная культура славян.
Зона «взаимного страха» и «археологической неуловимости» охватывала междуречье Западного Буга, Немана и Березины и все Припятское Полесье, которое оставалось «археологически пустым» с середины I по VI в. н. э., т. е. 500 лет. Где-то в этом промежутке исторического времени у отколовшихся в «пустоту» и «одиночество» (или скорей «отколотых» туда готами и сарматами) новых насельников из когда-то единого прабалтского этно-лингвистического массива и сложился постепенно свой собственный язык, которому суждено было стать славянским.
[14]
Цивилизационный фронтир
Но кого (или чего) все же «боялись» германцы и сарматы, останавливаясь перед «зоной взаимного страха», которая теперь известна как зона «археологической неуловимости»?
Можно предположить, что здесь, на границе «Свебии» и «Сарматии», взаимно боялись друг друга тогдашние «Европа» и «Азия».
Уже почти оседлые германцы, жившие в «длинных домах», и навсегда кочевые сарматы в «кибитках» (П.К. Тацит).
«Лес и Степь» (Л.Н. Гумилев).
Абсолютно разные «культурные миры» из «семи», тогда существовавших (М.Б. Щукин).
Здесь, по южной и северной границе припятских болот и лесов, для древних германцев и древних иранцев тоже проходил – как для Рима по Рейну и по Дунаю – свой «лимес», тогдашний цивилизационный фронтир, где граничили две ойкумены – североевропейская и центральноазиатская. Между ними еще не было ни торгового обмена, ни даже военных контактов, а только взаимное избегание друг друга.
Припятское болотное Полесье воспринималось первобытным людом как SILVA SACRA – Священный Лес (так же благоговейно воспринимался, скажем, и знаменитый Герцинский лес, HERCYINIA SILVA, между Германией и Бойохэмумом, Землей бойев, будущей Богемией). Непроходимые лесные чащи служили в то время прекрасным, самой природой созданным рубежом между этими несовместимыми образами жизни и состояниями сознания, – открытого, динамичного и закрытого, гомеостазного, «остающегося в одном и том же».
[15]
Кто такие «анты»?
Согласно свидетельству Иордана, венеды/венеты делились на собственно венетов («корень»), склавинов и антов.
Антам приписывается пеньковская культура. Но эта культура явно кочевническая. Кто же такие анты? Этноним этот – иранский: anta означает «край» (ср. англ. end, нем. Ende – «конец»). Анты это племена, жившие на краю иранского мира.
Не исключено, что именно от этого этнонима пошли в русском языке «украины» («окраины»). При буквальном сопоставлении значений, «анты» – это «украинцы», жители окраинной периферии (тогда – иранской).
Возможно, анты это самая первая волна праславян, попробовавшая спуститься из леса на юг и юго-восток, в степь, где еще были сарматы – и «мгновенно» иранизированная. В таком случае, анты это первые праславяне, впитавшие в себя кочевнический менталитет. Недаром в конце IV в. анты участвуют в войне гуннов с готами на стороне кочевников-гуннов. Казалось бы, антов должна была привлечь высокоразвитая (для тех мест и той эпохи) черняховская культура, но им больше по душе пришлась культура центральноазиатских (южно-уральских, алтайских, – географическое происхождение здесь не так важно) кочевых племен. В результате готы напали на союзных гуннам антов и убили их вождя Боза. У Иордана – Boz, Booz, Box.
Некоторые славянские авторы реконструируют имя Боз как раннеславянское Бож (с соответствующими «божественными» ассоциациями) и даже как Вож, т. е. «вождь» (!). И другие антские имена воспроизводятся ими как типично славянские: Доброгаст, Межимир…
Между тем, у византийского историка Агафия Миринейского упоминается не Доброгаст, а Дабрагез (и по М. Фасмеру это имя восходит к готскому «Крепкое копье» – Dapragajza,), и у Менандра Протектора – не Межимир, а Мезамер (опять же от готского «mers» – «великий»; отсюда позднейшеее нем. mehr – «больше», «сверх»).
С. Рассадин еще приводит заключение Д. Иловайского, заметившего, что «среди антов и склавенов невозможно отыскать ни Святополков, ни Святославов», т. е. имен с ясной и однозначной славянской этимологией. «Попытки истолкования анто-склавенского именослова исходя из славянского, – продолжает Рассадин, – останутся, видимо, бесплодными и далее. Ведь славянская этимологизация неславянских имен очевидно бессмысленна». И действительно, даже известный римский оппозиционер Lucius Sergius Catilina носил, на первый взгляд, более «славянское» имя, чем «иной из числа Ανται и Σκλαυενοι [ «антов и склавенов»]1
Первый набег «антов» на Империю фиксируется в начале правления императора Юстина I (518–527 гг.), когда они вторглись во Фракию ВСЛЕД ЗА КУТРИГУРАМИ и были разбиты (Прокопий Кесарийский. Война с готами).
В IV в. анты выступают как союзники кочевников-гуннов, а в начале VI в. они идут в арьергарде кочевников-кутригуров.
Итак, анты это, по всей видимости, иранизированные протославяне, люди с менталитетом кочевников, этнос в состоянии становления, не ставший ни иранским, ни славянским, но растворившийся в конце концов среди окружающих народов. Какая-то часть антского праэтноса, как это до них было и с венетами-«лужичанами», сначала спаслась от растворения. Они остались кочевать и постепенно оседать на землю в Среднем Приднепровье. Там они смешивались с приходящими из северных лесов восточнославянскими племенами, и позднее стали важным субстратом населения на своей же давней территории, которая в разные эпохи носила разные, порой взаимоисключающие названия – то «Киевская Русь», то «Малороссия», то «Новороссия». Но лишь последнее по времени название – «Украина» – наиболее адекватно коррелирует со смыслом этнонима «анты».
[16]
А кто такие склавины?
Этноним «склавины» нам тоже известен только из византийских источников.
Впервые этноним «склавины» упоминается в работе «Гетика» (551 г.) Иордана в форме «Sclaveni» и в труде «Война с готами» (555 г.) Прокопия Кесарйского г. в форме «Sklaboi», т. е. только в середине VI в. н. э.
Первый набег склавинов на Византию тоже скрупулезно отмечен хронологами: после 578 г. «враги сильно налегли на нас, особенно проклятые ЭСКЛАВИНЫ и те, которых называют АВАРАМИ» (Менандр Протектор. История).
Можно предположить, что так называемые «склавины» это дальнейшая волна тех же праславян из Припятского Полесья, откуда первыми спустились на юг те, кто стал нам известен под именем «антов». К VI в. эти «склавины» (возможно, праславяне) уже значительно продвинулись, как мы видим, на запад и юг.
В конце VI в. склавины составляют неотъемлемую часть аварской кочевой орды. Так же как анты, склавины кочуют и, подобно всем мигрирующим первобытным племенам, «ищут родину».
Праславяне присоединяются ко всем кочевым завоевателям (гуннам, кутригурам, аварам) и учатся у них. Они учатся у них и уходят вместе с ними на запад и юг, завоевывать Европу или занимать пустующие там пространства. Так вырастают западные и южные славяне, предки словаков и чехов, сербов и хорватов. Те же праславяне, которые не отваживаются спуститься из леса в степь, превращаются со временем в восточных славян, предков украинцев, белорусов и русских. Некоторые из этих племен выходят из леса, но только тогда, когда кочевники на время уходят из степи. Другие так и остаются в лесу и этот факт крайне негативно влияет на их этногенез.
[17]
Версии происхождение этнонима «словѣне»/«славяне»
Существуют несколько версий происхождения этнонима «славяне».
Основными являются три.
1]. От слова «слово». Словѣне это люди «слова», т. е. говорящие «по-нашему», «словами». А все остальные, кто нашими словами не говорит, те, можно считать, вообще не говорят, они – немые, «немцы». Замечательно простая и красивая версия. Но есть вопрос.
Для того, чтобы выработать такую изящную композицию, достойную фантазии какого-нибудь поэта эпохи русского Серебряного века с его символистским мышлением, для того, чтобы создать такую чуть ли не витгенштейновского толка философско-лингвистическую оппозицию, первобытный славянин, придумывая себе свой этноним, должен был обладать по меньшей мере тремя замечательными ментальными свойствами. Во-первых, абстрактным мышлением, во-вторых, умением взглянуть на себя со стороны и, в-третьих, искусством логического сравнения.
Первобытный славянин должен был, таким образом, сознавать, что он, во-первых, «говорит», что, во-вторых, результатом его говорения есть «речь», а основой речи является «язык» его племени и даже всего союза племен, что, в-третьих, благодаря этому «общему языку» все первобытные славяне разрабатывают «совместное знание» о самих себе и окружающем мире, т. е. «со-знание», и что, наконец, в-четвертых, строителями этого со-знания являются «слова», а он, первобытный славянин, есть родитель, изобретатель и владелец этих «слов». Отсюда вывод, который для себя сделал этот первобытный славянин: всякий иной, кто его словами не владеет, есть «чужой» и «немой» или даже так: «чужой», потому что «немой»…
Не слишком ли все это сложно для первобытного славянина?
В то же время, по сходству с таким объяснением происхождения этонима «словѣене» можно создать массу подобных этимологий, одна изящнее другой, например: слово «немец» происходит не от слова «немой», т. е. не говорящий, а от эмоционального утверждения «не мой!», т. е. «не наш!», в отличие от «наших». – причем смысл слова «немец» остаётся исключительно таким же, даже еще более точным и жестким – не просто «чужой», но «враг».
Нет, первобытный житель «зоны взаимного страха» и «археологической пустоты» абстрактным мышлением еще не страдал и в лингвистические игры еще не играл. Происхождение его этнонима должно было быть гораздо более простым и очевидным.
2]. От слова «слава». Славяне – «славные». Тоже замечательная версия.
Проблема только в том, что переход звука «о» в этнониме «словѣене» в звук «а», что и дало нам в итоге «славян», произошло в очень позднем Средневековье. Да и опять же, как и в случае с изводом этимологии этнонима «славяне» от слова «слово», первобытный славянин должен был иметь еще более мощное абстрактное мышление, чтобы представлять себе на этот раз, что такое «слава», чем он, собственно говоря, «славен», и не только он, но и все его соплеменники, и не только его соплеменники, но и союзные воины из родственных племен, все, без исключения «славные» – «славяне!»
Нет, это слишком торжественно для первобытного славянина и отдает скорее романтическими теориями славянофилов ХIХ в. В VI в. таких теоретиков среди «словѣн» еще наверняка не было.
3]. Третья версия – самая скромная. Этноним «славяне» произошел от топонима (названия места).
Действительно, праславянский суффикс – ѣне (как затем и русский – яне, – ане) это суффикс множественного числа, указывающий на географическое происхождение или местоположение: древляне (из «дерев», леса), поляне (с полей), северяне, южане, мораване (с реки Моравы, из Моравии), петербуржане, земляне, инопланетяне, мазовшане (из Мазовии), поморяне (с Поморья) и т. п. Поэтому, кстати, третьей версии придерживаются лингвисты. Они-то знают совершенно точно, что суффикс – ѣне (-яне, – ане) встречается только в производных от названий мест.
О том, что – ѣне (-яне, – ане) есть суффикс, указывающий именно на изначальное географическое местоположение этноса, говорит и сам летописец Нестор: «…славяне пришли и сели по Днепру и назвались полянами, а другие – древлянами, потому что сели в лесах, а другие сели… по Двине и назвались полочанами, по речке, впадающей в Двину, именуемой Полота, от неё и назвались полочане…»
Скорей всего от гидронима (названия реки, у которой жило условное племя «альфа», давшее потом своё имя всей родственной этнолингвистической группе) произошел и этноним славян. Тогда надо искать эту реку, а не бродить в лабиринте торжественного абстрактного мышления.
[18]
Река «сл-» как эпицентр славянского расселения
Предположив, что этнос «словѣне», во-первых, происходил из какого-то места, которое в своем названии несет корень «слов-» или даже просто «сл-» и, во-вторых, находился близ территории обитания тацитовых «венедов», мы сразу обращаем внимание на бассейны рек Северная Случь и Южная Случь (и, может быть, и на реку Слуя в Смоленской области, хотя это уже слишком далеко на северо-восток от «венедских» земель…). Реки Северная и Южная Случь – это Полесье, зона расселения «венедов» Тацита (I в.), на месте которых затем обнаруживаются «венеты» Иордана (VI в.).
Действие происходит в полесских лесах и болотах, эпицентр – бассейн Припяти. С левого берега в Припять впадает Северная Случь. Длина – 228 км. Площадь бассейна – 5620 км2. Исток – в Вороничских болотах, на Копыльской гряде. Протекает, в основном, по территории Полесья. Наивысший уровень половодья – в конце марта, начале апреля, наибольшая высота над меженью2 2–3 м. Замерзает в середине декабря, вскрывается во второй половине марта. Основной приток – МОРОЧЬ. Площадь водосбора сильно заболочена (до 45 % всей территории бассейна реки).
С правого берега в Припять впадает ГОРЫНЬ. Длина – 659 км. Площадь бассейна – 27700 км². Исток – в Кременецких холмах. Дальше река течет по Волынскому плоскогорью, в узком каньоне с высокими и крутыми берегами. Оттуда Горынь изливается в Полесье, там она кажется почти неподвижной в широкой заболоченной пойме, протекая через Пинские болота.
В верхнем течении реки ГОРЫНЬ, на отвесных уступах Волынского плоскогорья, на Кременецких высотах, живет, по всей видимости, Змей ГОРЫНЫЧ.
Почему там? Потому что там проходит южная граница припятских лесов и болот, там постепенно начинается лесостепь, а за ней степь, в которой – кочевники. Сарматы, гунны, кутригуры, авары, все они проходили там, внизу, на юге, недалеко от истоков Горыни. Оттуда, из-за реки налетал Змей, жег селища, уводил рабов. Потому, верно, и прозвали его Горыныч, порождение реки Горыни.
Но праславяне упорно заселяли речную долину. И сейчас стоят на Горыни поселения с исконно славянскими именами – Изяслав, Славута, Нетешин, Острог, Гоща, Оржев, Столин, Речица…
[19]
А что вокруг реки «сл-»?
Почему так упорно цеплялись пришедшие сюда праславяне за эту землю? Видимо, не только в результате освоения привычных трасс миграции, но и потому, что традиция заселения здесь была давняя и проверенная: у современного села Лепесовка на Горыни в конце 1950-х гг. было открыто поселение черняховской культуры. На раскопе нашли сосуды, внутренняя поверхность которых была орнаментирована крестами… Был ли это северный аванпост «готской державы Германариха»?
Готы приняли христианство (в его арианской форме) в IV в., а некоторые их группы крестились в новую веру уже и в III в. Во второй половине IV в. – начале V в. готский епископ Вульфила «терпеливо перевёл с греческого языка на готский всю Библию, за исключением 3 и 4 книг Царств», – сообщает американский историк Уильям Джеймс Дюрант, автор 11-томной «Истории цивилизации». Поскольку готский язык был, а алфавита для него не было, Вульфиле заодно пришлось создавать и готское письмо, которым он записывал свой перевод Священного Писания. Таким образом, что касается раннего приобщения к христианству и цивилизационным элементам его культуры, готы вполне могли стать «франками Востока», т. е. породить своего Карла Великого, христианизировать окрестные языческие племена, создать Священную Римскую империю народа готского… Но не получилось. Пришли кочевники. И теперь готы в истории – это «несостоявшиеся» франки. Загнанные и погибшие.
Лепесовка, село на реке Горыни, Белогорский район Хмельницкой области, Украина. В 1957–1962 гг. здесь раскопано поселение III–IV вв. Огромное количество артефактов северо-западного происхождения, восходящих к вельбаркской и пшеворской культурам (т. е. древнегерманским). Особенно четко это выражается в традициях домостроительства. Опять ДЛИННЫЕ наземные дома со стенами на плетневом каркасе, обмазанном глиной, совмещающие под одной крышей жилое помещение и хозяйственное – хлев или мастерскую. Эта традиция не имеет местных корней, но хорошо прослеживается еще с «эпохи Латена» (древней кельтской культуры) в домостроительстве древних обитателей Ютландии, Голландии и Северной Германии. Поселение погибло от сильного пожара.
К северу от этого ареала черняховской культуры II–IV веков располагалось «обширное полесское "белое пятно"», пишет археолог М.Б. Щукин в своей статье о раскопках в Лепесовке. Это «белое пятно» оставалось «белым», т. е. археологически пустовало, «практически… с середины I в. до VI в., когда там появляются памятники корчакской культуры3вой почти достоверно славянской. Первым на это «белое пятно» обратил внимание археолог Д.С. Мачинский в 1976 г., подтвердив, таким образом, информацию о существовании «зоны взаимного страха» и «археологической пустоты», полученную римским историком Тацитом в 98 г. Лепесовка находится в непосредственной близости от юго-западного угла этого полесского «белого пятна» и является «булавочным уколом» (по выражению М.Б. Щукина). Имеется в виду «булавочный угол» цивилизации в безмерной пустоте. Этим «булавочным уколом» было присутствие здесь готов.
Поскольку готское поселение, на месте которого располагается нынче украинское село, было тотально уничтожено сокрушительным пожаром, можно предположить, что оно было сожжено во время вторжения гуннов. Смутные предания о гибели людей и их культуры на реке Горынь наверняка остались в памяти потомков и пришельцев, остались в памяти территории. У древних славян этот сюжет мог приобрести форму сказаний о тирании Змея Горыныча и о борьбе с ним героев, но уже не древнегерманского, а древнеславянского племени. Так передаются по наследству от этноса к этносу «мифы территорий».
[20]
Судьба людей с реки «сл-»
С правого берега в Горынь впадает Южная Случь. Длина – 451 км. Площадь бассейна – 13900 км2. Исток – на Волынском плоскогорье. В низовьях течет по Полесской низменности, впадает в Горынь в 100 км. от ее устья.
Случь – гидроним типично славянской формы, оканчивающейся на мягкий знак (Птичь, Сведь, Лань, Вить, Уборть, Солонь, Сошень, Смердь, Науть, Морочь – и на юго-восток, вплоть до пресловутой славянской реки Рось…).
А окружают Случь сплошь гидронимы финно-угорского извода, оканчивающиеся, как правило, на – ва (в финно-угорских языка «ва» значит «вода»): Чаква, Льва, Канава, Моства, Волхва, Саева, Весьва – и на северо-восток, вплоть до великой восточно-финской Москва-реки… Всё это в полном соответствии с отчетом Тацита (I в.): в «зоне взаимного страха» и дальше за ней на северо-восток живут «феннии», народ настолько убогий, что спит на голой земле и делает наконечники стрел из кости – это в железном-то веке римских легионов! Почти в таком же виде «феннии» дожили не только до времен Иордана (VI в.), но жили в своем «костяном веке» еще и во время завоевания их безграничных лесных земель бредущими на север и восток кривичами, радимичами, дреговичами, вятичами, словенами (VII–X вв.).
А поляне спустились вниз, на юг, и заселили «киевские горы», не подозревая еще, что вошли в сферу геополитических интересов хазарских кочевых племен.
Словене же с берегов Северной и Южной Случи, из бассейна Припяти и Горыни мигрировали в двух противоположных направлениях: на северо-восток и на юго-запад. На северо-востоке они стали известны как ильменьские словене, на юго-западе – как «склавины», – будучи, с нашей точки зрения, тем самым искомым славянским «племенем альфа» и носителем будущего этнонима для всех родственных по языку племен.
[21]
«Создание» общеплеменного имени славян
В распространении этнонима племени, называвшего себя «словене» (т. е. происходящие с берегов реки «сл-»), на все племена, говорившие в ту пору на общеславянском праязыке, решающую роль сыграли, по всей видимости, византийцы. Точнее, византийские историки. В этом аспекте мы разделяем гипотезу американского исследователя Флорина Курты, предложенную им в книге «Создание славян» (The Making of the Slavs. Cambridge, 2001).
Византийцы, конечно, не «создали» и тем более не «изобрели» славян, но СОЗДАЛИ В ИСТОРИЧЕСКОЙ ПИСЬМЕННОСТИ ИХ ОБЩЕПЛЕМЕННОЙ ЭТНОНИМ.
Они сделали это, расширив этноним «склавины» с этнонима одного племени, пришедшего к византийскому лимесу с берегов Северной и Южной Случи, Горыни и Припяти, на все племена-носители родственного «склавинам» языка.
«Склавины», потому что в греческом невозможно в силу условий произношения сочетание «сл», надо в это сочетание обязательно вставлять что-нибудь промежуточное, в данном случае вставили «к», – получилось «склавины».
Благодаря письменному творчеству византийских историков этноним «склавины» зажил своей обычной жизнью, т. е. был перенесен с одного, наиболее динамичного племени, причинявшего в VI веке Византийской империи массу неудобств, на весь союз родственных племен, говоривших на подобных наречиях.
Позднее, следуя жестким нормам славянского (затем русского) языка, появился уже и отдельный представитель этого союза племен – «словенин»/«славянин», по абсолютной аналогии с «рим-лянин» (от римляне), «галич-анин» (от галичане), «каторж-анин» (от каторжане – откуда? – с каторги)… Сл-авянин – откуда? – с реки Сл…
Не исключено, конечно, что, по логике образования этнонимов, первоначально эти люди могли называться «случане» (сидящие по реке Случь) или «слуяне» (сидящие по реке Слуя); у нас нет доказательств того как из «случѣне» или из «слуѣне» могли стать «словѣне» и могли ли вообще, и все же, кажется, именно в этом направлении – в поисках гипотетической реки «сл-» – надо двигаться, чтобы понять происхождение этнонима «славяне».
[22]
Почему славян называли не только «венетами», но и «нориками»?
Если праславяне действительно возникли в результате раскола готами в I в. н. э. единого прабалтского этнолингвистического массива на северо-восточное прабалтское поле и юго-западное прабалтское поле, затем из последнего, недалеко от мест обитания венетов (т. е. кельто-ИЛЛИРИЙЦЕВ), выделились как носители нового, праславянского праязыка, а позднее заняли территорию венетов и ассимилировали их, – то тогда становится понятным, почему уже авторы средневековых русских летописей были уверены в том, что после всемирного потопа славяне располагались рядом с Иллирией.
ПВЛ: «Иафету же достались северные страны и западные: …Сарматия, жители Тавриды, Скифия, Фракия, Македония…, ИЛЛИРИЯ, СЛАВЯНЕ…, [земли]… на север: Дунай, Днепр…, Десна, Припять, Двина, Волхов, Волга, которая течет на восток…».
Более того, эти тацитовы «венеды» в «зоне пограничного страха и археологической пустоты», т. е. в Полесье и на Волыни, – были явно родственны «норикам», обитателям сначала царства, а потом римской провинции Норик на Дунае.
В IV в. до н. э. ИЛЛИРИЙСКОЕ ПЛЕМЯ НОРИКОВ объединило под своей властью несколько КЕЛЬТСКИХ, ИЛЛИРИЙСКИХ И ВЕНЕТСКИХ племен, образовав собственное государство в северо-восточных Альпах. Столицей царства стал город Норея (предположительно в районе современного Ноймаркта в австрийской Штирии).
По-видимому, это было первое и последнее в Средней Европе государственное образование кельто-иллиро-венетских племен, родственных по своей культуре племенам древней лужицкой культуры, т. е. тацитовым венедам.
Окружающие народы должны были обязательно провести параллель между тацитовыми «венедами» (потомками тех же «лужичан», но оттесненными германцами в Полесье) и таврисками, главным кельто-иллирийским племенем, создавшим Норик и вобравшим в него другие кельто-иллиро-венетские племена.
Когда же на эти земли пришли славяне (ставшие потом южными славянами, конкретно – словенцами, осевшими в будущих Каринтии и Крайне), на них был перенесен этноним «норики», – так же как на праславян в Полесье был перенесен этноним «венеды».
«Перенос» на праславян этнонима «венеды» зафиксировал германец Иордан в VI в., перенос на славян этнонима «норики» – славянин Нестор в ХII в.
ПВЛ: «По разделении народов взяли сыновья Сима восточные страны, а сыновья Хама – южные страны, Иафетовы же взяли запад и северные страны. От этих же семидесяти и двух язык произошел и народ славянский, от племени Иафета – так называемые норики, которые и есть суть славяне».
[23]
Люди гибридного сознания
Кельто-иллиро-венеты «норики» и кельто-иллиро-венеты «венеды», на землях которых осели праславяне во время своих миграций «в поисках родины», дали праславянским пришельцам свое имя в трудах ученых мужей и в памяти окружающих народов.
Но сами пришельцы-праславяне так себя никогда не называли.
Ни от «венедов», ни от «нориков» они не происходили, хотя в процессе славянского этногенеза кельто-иллиро-венетские племена и сыграли роль некоего дополнительного субстрата, впрочем, без всяких ощутимых последствий для развития общеславянской ментальности.
Славянский этногенез уходил корнями в прабалтское прошлое.
Праугрофинны, древние иранцы и тюрки также сыграли роль субстрата в этом этногенезе.
Однако славяне выросли именно славянами, уникальность судьбы которых оказалась в том, что они из непродышного леса вышли в степь, полную сквозняков.
Отсюда ГИБРИДНОСТЬ славянского, а затем русского этнического менталитета – в течение всей своей истории он пытается совместить в себе элементы сознания, ограниченного лесом оседлых неолитических племен, и элементы сознания, вскормленного безграничной равниной кочевых орд.
[24]
Гунны возвращаются в причерноморскую степь
Гунны вторглись в степь Северного Причерноморья и лесостепь Среднего Поднепровья в 375 году. В течение почти целого столетия гунны теснили готов и других германцев все дальше на запад, все глубже в европейский хинтерланд. Надо было спасать не только Свебию, Германию и Галлию, но уже и сам Вечный Рим.
Первая решительная битва, оставшаяся в истории как «битва народов», произошла в конце июня 451 г. на Каталаунских полях (лат. Campi Catalaunici; равнина в северо-восточной Франции, название получила от располагавшегося здесь галльско-римского города Каталаунум – теперь это Шалон-сюр-Марн). Против нашествия кочевников выступили римляне во главе с Аэцием и их союзники – вестготы, бургунды, франки, аланы (всеми ими руководил гот Теодорих). Гуннами предводительствовал Аттила. У них тоже были свои союзники из подвластных народов – остготы, гепиды, анты, возможно, уже и какие-то иные праславяне. Ударной силой тогдашнего Pax Romana были римляне под командованием Аэция и вестготы короля Теодориха. В кровопролитной битве они овладели стратегической высотой над равниной и вытеснили гуннов с поля сражения. Аттила ушел из Галлии.
Через четыре года гунны вернулись. Теперь их возглавлял Эллак, сын Аттилы. На этот раз шли с юга, через территорию нынешней Сербии. Рим уже не участвовал в войне, дело спасения Европы взяли на себя германцы. Они встретили гуннов в 455 г. на берегах реки Недао (ныне это, видимо, Недава, один из притоков Савы). В ходе битвы германское войско, возглавляемое королём гепидов Ардарихом, разбило гуннов и в результате захватило Паннонию, где гунны пытались осесть. Кочевникам пришлось уйти назад, в Северное Причерноморье, где они продолжали терроризировать и давить праславян, осмеливавшихся показаться на границе леса и степи. В Европу гуннская орда, организованная некогда Аттилой, больше не вернулась. Наступление на запад продолжили другие орды.
[25]
Славянам не повезло
Готов погубили сильные враги. Готы сопротивлялись, уходили с боями, пытались снова и снова остановиться, зацепиться, осесть, начать все сначала. Откуда такая энергия?
Германцы – первоначально – народы моря: место исхода – Скандинавия, это жители побережий, лицом – к открытому горизонту.
Пространство провоцирует трансценденцию, зовет, вопрошает. Уже в эпоху каменного века – у предков германцев многовесельные корабли, прообразы будущих скандинавских драккаров. Изображения их остались на скальных стенах как неопровержимое свидетельство очень рано развившейся, динамичной и агрессивной культуры.
Если германцы возникли в Скандинавии как народ моря, то славяне возникли в Припятском Полесье как народ леса. Славянам не повезло с природой и со слабыми соседями.
На редкость неблагоприятные ландшафтные обстоятельства: вокруг деревья (дерева́ – в дерева́х древляне со «зверинским» образом жизни), за деревьями леса не видно, болота, трясины, отсутствие горизонта, камня, моря, ничтожная возможность трансценденции.
На редкость неблагоприятные контактно-исторические обстоятельства: еще более «бестрансцендентные» соседи по лесу – предки угрофиннов с костяным оружием. Из леса надо было уходить, выходить на простор, в лесостепь и степь, но там всюду были сильные враги – кочевники, с которыми славянам было не справиться. Поэтому славяне, в массе своей, оставались в лесу до конца VII – начала VIII вв. Там сложилась привычка к «застою», «обломовщине» и «свинцовым мерзостям жизни»…
[26]
Славяне выходят из леса
Только во второй половине VII в. степь Северного Причерноморья временно становится пустой и свободной от кочевников. Это связано с тем, что на Востоке вырастает подвижная «ЗАПАДНАЯ КИТАЙСКАЯ СТЕНА» – Хазарский каганат (650–969).
Хазары как и все центральноазиатские кочевники, изначально и в подавляющем большинстве, – несмотря на принятие племенной элитой иудаизма, – поклонялись богу неба Тенгри и обожествляли своих каганов. Тенгри дарил кагану особого вида благодать – кут, способность безошибочно и счастливо править.
Кроме громовержца Тенгри, еще одним главным божеством древних тюрков была Мать-Земля. Она лежала под копытами табунов, кормила коней, держала на себе десятки тысяч всадников. Мать-Земля простиралась на запад до самого последнего моря. Вся она была одним гигантским пастбищем, которое бог неба Тенгри даровал своим верным.
Хазарская стена защищала степь Северного Причерноморья и лесостепь Среднего Приднепровья от нового переселения кочевых народов из Центральной Азии.
Первобытные лесные племена ранних славян могли, наконец, выйти из чащи и спуститься на юг, к великой и древней иранской реке Данапр. Где относительно не так давно, всего лет триста-четыреста назад, стоял древнегерманский Данапрастадир…
[II]. Эволюция и её человек
1]. Эволюция
На границах биосферы восходит солнце, на границах биосферы заходит солнце. А мы, пока живем, любуемся закатом.
Биосфера по-гречески: «живой шар». Это оболочка Земли, заселённая живыми организмами. В этом «живом шаре» и существует человек.
Биосфера складывается из биомассы и мортмассы.
Биомасса это живое вещество Земли, совокупность всех растительных и животных организмов, включая человека.
Мортмасса – отжившие свой срок органические вещества биосферы: листья, кора, стебли, торф, хвоя, сухостой, отслужившие телесные оболочки насекомых, животных и человека.
Наряду с органической мортмассой существует и мортмасса идей. Об этой мортмассе иными словами говорил Замятин: «Догматизация в науке, религии, социальной жизни, искусстве – энтропия мысли; догматизированное – уже не сжигает, оно – греет, оно – тепло, оно – прохладно. Вместо нагорной проповеди, под палящим солнцем, над воздетыми руками и рыданиями – дремотная молитва…»4
Если мортмасса (как органическая, так и идейная) не растворяется полностью в живом веществе, а накапливается и застывает в нем, она становится опасной для дальнейшего развития и существования живого вещества.
* * *
Живое вещество Земли (включая человека) переживает Эволюцию.
Эволюция по-латыни: «развертывание». Это процесс качественных изменений, процесс развития, состоящий из обнаружения новых, ранее скрытых свойств живого вещества.
Процесс Эволюции живого вещества (в том числе и человеческого общества как его составной части) происходит также и при участии мортмассы, которая, изменяясь, входит необходимым элементом в состав развивающейся жизни. Это касается и мортмассы идей. Здесь начинается сфера риска.
Можно и всю Эволюцию определить как процесс риска, хотя и «вечно» стремящийся к равновесию, к универсальному балансу. Неявные формы этого баланса ускользают от повседневного человеческого восприятия.
В своей структуре балансов Эволюцией был создан противовес избыточному скоплению нерастворенной мортмассы. Этот противовес – человеческое сознание. Его появление, таким образом, было неизбежно в процессе Эволюции.
* * *
Только со-знание (совместное знание) может противостоять избыточному накоплению органической и идейной мортмассы и неизбежно следующей за ним энтропии.
Сознание живого вещества возникло как антиэнтропийная система. Единственным живым носителем сознания в видимом мире стал человек.
Сознание есть саморегулирующаяся система, в состав которой в одно и то же время входят как элементы самовосстановления, так и элементы самоликвидации.
Со-знание (совместное знание) творчески перспективно саморегулируется в рамках гуманного социального конструирования. Если оно есть. А если его нет, то саморегуляция скорее имитационно-адаптивна и слепо подражательна, чем творчески перспективна.
Неустанное жизнеполагающее и жизнеобеспечивающее гуманное социальное конструирование является базовым условием существования человека в направлении Эволюции. А если нет, то нет. Тогда в обратную сторону, в регресс, гомеостаз и энтропию.
* * *
Хотя сознание человека – это единственное средство противостояния распространению мортмассы, с течением истории человек сам стал основным производителем колоссальных скоплений мортмасс, доведя их количество до критического уровня, – не только на своих кладбищах, в результате болезней и войн, но и во всех точках своего соприкосновения с природой. Более того, человек сам в себе есть потенциальная мортмасса и его сознание сознаёт это.
Трагедия раздвоенности человека состоит в том, что он сознаёт себя находящимся в центре индивидуальной потенциальной мортмассы (весом в столько-то килограммов, длиной в столько-то сантиметров, с таким-то давлением внутри и таким-то количеством литров крови) и в то же время знает, что его задача, как облеченного плотью сознания, – противостоять распространению мортмассы.
Чтобы сознание могло противостоять мортмассе, оно должно развиваться и эволюционировать.
Эволюционный путь сознания – это путь его перехода из одного состояния сознания в другое на ментальной «Лествице Иакова».
Смена состояний сознания и представляет собой историю человечества.
* * *
Эволюция живого вещества становится, по преимуществу, Эволюцией сознания.
Эволюция сознания это борьба сознания со своей смертью как кульминационным пунктом торжества мортмассы, проникающей в сознание и захватывающей его.
В процессе своего эволюционного развития в рамках биосферы, в процессе своей борьбы со своей смертью, сознание порождает новую и специфическую часть биосферы – сферу идей.
Сфера идей, так же как и биосфера, состоит из постоянно перемешивающихся «биомасс» и «мортмасс», в данном случае – живых и отживших идеологем.
Признаком «живого вещества» мысли является постоянный палингенезис сознания (по-гречески «второе рождение», «возрождение», «новое рождение»).
Признаком «мертвого вещества» («осадков», «отходов» ныне не актуального мышления предыдущих эпох) является гомеостаз сознания (по-гречески «стояние в одном и то же»).
При этом отжившие идеологемы сознания прошлого, утратившие свой актуальный смысл и вроде бы ушедшие навсегда, на самом деле, в преображенном и «переваренном» виде, как правило, становятся неизбежной частью живого сознания настоящего, – под другими названиями и именами, но, по сути, всё с тем же своим старым содержанием. Так, скажем, первобытное сознание эпохи неолита и кочевническое сознание эпохи переселения народов остаются частью сознания человека всех последующих эпох, включая эпоху модернити.
* * *
Эволюционные процессы развития сознания могут быть сильными и слабыми, энергичными и вялыми, здоровыми и больными. Уровень их напряженности зависит от бесконечного множества конкретных, и в случае каждого отдельного этноса, неповторимых историко-природных причин.
Слабость эволюционных процессов сознания (и живого вещества вообще), недостаточная их напряженность, их вялость ведут, в конечном счете, к избыточному скоплению мортмасс и постепенно замедляют эволюционный процесс.
Если мортмасса переживших свое время идей не растворяется плодотворно в живом сознании современной эпохи, а окаменевает в нем, превращается в идеологемный тромб, мешающий течению «духовной крови», живое вещество сознания начинает «гнить», переходя в состояние исторического гомеостаза и ментального коллапса.
* * *
Процесс взаимоотношения «биомассы» и «мортмассы» идей и «процентный» их состав в сознании человека и этноса обусловливает то состояние, в котором находится это сознание, – и, соответственно, место его на шкале творческой эволюционной перспективности («Лествицы Иакова»).
Скопление природной и идейной мортмассы, угрожающее энтропией живому веществу природы и сознания, издревле воспринимается эволюционным человеком как Зло и персонифицируется как дьявол – Повелитель Мортмассы.
В мире идей и в мире эмпирики воплощением мортмассы идей в действии является любой радикализм, призывающий к уничтожению живого и осуществляющий уничтожение живого, независимо от степени «исторической оправданности» этих призывов и действий.
Эволюционная трагедия человеческого сознания, кроме того, что в каждом своем конкретном случае оно сознает себя центром потенциальной мортмассы, состоит еще и в том, что на определенных этапах своего эволюционного развития, в силу тех или иных историко-природных причин, центром жизни сознания человека и этноса становится мир идейных мортмасс. Культ Повелителя Мортмассы – в его метафизическом или антропоморфном виде – начинает занимать в таком сознании (индивидуальном или этническом) центральное положение.
2]. Человек
Вопрос «Что есть Человек?» надо, очевидно, ставить иначе: Что есть Человек в своем потенциале, в своей предназначенной возможности? Тогда сквозь увеличительное стекло Истории мы увидим, что Человек в своем потенциале есть деятель Эволюции.
Более того, человек есть не столько участник какого-то этноса, не столько житель какой-то страны, не столько гражданин какого-то государства, но ПРЕЖДЕ ВСЕГО – потенциальный деятель Эволюции, в первую очередь, Эволюции Сознания. А не только преходящая мортмасса.
Путь вида homo sapiens есть путь вида, который ЭВОЛЮЦИОНИРУЕТ. Этот путь проходит через неизбежные промежуточные этапы.
Этап 1.
Уменьшение прямой зависимости от среды обитания, – благодаря творчески перспективному гуманному социальному конструированию и созданию культуры.
Этап 2.
Ослабление естественного отбора и борьбы за существование (как борьбы всех против всех), – благодаря этическим открытиям и – не всегда – параллельным им техническим инновациям.
Этап 3.
Приоритетное сохранение (а не выбраковка) меньшинств – мировоззренческих, религиозных, национальных, гендерных, сексуальных и т. п.
Этап 4.
Общее прогрессирующее повышение статуса, ценности и значимости отдельного индивида и его жизни (в противовес виду, популяции, коллективу).
Этап 5.
Метаморфоза человека этнического (этноантропа) в человека Цивилизации (homo civitatis), человека Цивилизации в человека духовного (homo spiritualis), человека духовного в «Богочеловека».
* * *
Поскольку цель Эволюции состоит в изменении человеческого вида через изменение его сознания, путь Эволюции жизни на Земле неизбежно вел к появлению разумного существа.
Важнейшее отличие человека от животных состоит в способности к рефлексии, к познанию самого себя.
Только человек способен «взглянуть на себя со стороны». Из этой способности вырастает гуманизм – способность «взглянуть» на другого как на себя, «увидеть» его.
Способность человека «видеть» другого проходит долгий и тяжелый эволюционный путь. Одним из величайших достижений человека на этом пути является обнаружение Абсолютного Другого, т. е. Личного Бога-Отца, Сына и Духа в качестве образца «другого», который познаётся прежде всего как партнер в постоянном диалоге.
* * *
Эволюция есть неустанное и неостановимое движение от случайных и одиночных проявлений индивидуального гуманизма к закономерному и естественному гуманизму, как характерному свойству человечества в целом.
Современный биолог сказал: «Ничто в биологии не имеет смысл, кроме как в свете эволюции». То же самое можно сказать и об истории: ничто в истории не имеет смысл, кроме как в свете эволюции человека, эволюции его сознания.
Если подвержено эволюции все живое, в том числе и человек, то, стало быть, и этнос подвержен эволюции, ведь этнос – это люди.
* * *
Эволюция это путь и закон существования живого вещества планеты. Причину возникновения Эволюции мы не знаем. Эволюция дана и мы должны это принять, так же как мы принимаем данность рождения и данность умирания.
Эволюция дана, а природой ли, Богом или инопланетянами, – ответ на эти вопросы зависит уже от личного вкуса. Кроме того, любой ответ ничего не меняет ни в ходе Эволюции, ни в ее целях.
3]. Антропогенез
В «живом шаре» биосферы идет развитие человека – антропогенез. Антропогенез также есть часть Эволюции жизни и сознания и подвержен ее законам.
Долгое время считалось, что эволюция человека была более-менее линейной: одна форма сменяла другую, и каждая новая была прогрессивнее, ближе к современному человеку, чем предыдущая. Сейчас ясно, что все было гораздо сложнее. Эволюционное древо гоминид, т. е. предков человекообразных и человека, оказалось весьма разветвленным.
Временны́е интервалы существования многих эволюционных видов сильно перекрывались. Разные виды гоминид, находящихся на разных «уровнях» близости к человеку, существовали одновременно.
Еще в сравнительно недавнем прошлом – всего-навсего 50 тысяч лет назад – на Земле существовало одновременно, как минимум, целых 4 вида гоминид: Homo Erectus, Homo Floresiensis, Homo neandertalensis и Homo sapiens.
Наследием и естественным продолжением этого условия сосуществования различных эволюционных видов гоминид, можно полагать и последующее сосуществование – одновременно и на одном пространстве, т. е. рядом, бок о бок, – людей, находящихся на совершенно разных этапах эволюционного развития сознания. Скажем, сосед с преобладающей ментальностью человека каменного века (не символически, а в самом буквальном смысле) живет в одной коммунальной квартире с соседом, ментальность которого в основном принадлежит постиндустриальной эпохе эры информатики. Взаимопонимания нет. Полиция бессильна решить этот вопрос.
* * *
Известные нам ископаемые гоминиды – лишь малая часть их подлинного разнообразия. В последние годы открытия новых родов и видов гоминид резко участились.
Это явление «эволюционной подстраховки», необходимой для выживания как можно большего количества самых разнообразных форм данного вида, объясняет и последующий факт многочисленности и бесконечного многообразия человеческих этнических сообществ.
* * *
Первые представители вида Homo (человек разумный, неоантроп) появляются около 2 млн лет назад, в эпоху нижнего палеолита.
Около 200 тыс. лет назад появляются анатомически современные люди, замедляется биологическая эволюция и активно начинает развиваться эволюция сознания.
* * *
Homo habilis (человек умелый). 2,4–1,5 млн лет назад, восточная Африка. Древнейший представитель вида Homo. Изготавливал примитивные каменные орудия (отсюда и название – «человек умелый»). Анализ внутренней поверхности черепа выявил зачаточный выступ в поле Брока5, неразрывно связанный с речью у современного человека (у обезьян этот отдел мозга отвечает за мимику – тоже средство коммуникации!).
Homo erectus (человек выпрямленный, человек прямоходящий). 1,5 млн лет назад, о. Ява. От шеи и ниже Homo erectus походил на современных людей. Считалось, что Homo erectus вымер, однако недавно было доказано, что Homo erectus просуществовал очень долго и был современником человека разумного (Homo sapiens). Homo erectus умел пользоваться огнем и пожирал себе подобных.
Homo antecessor (человек-предшественник). 800 тыс. лет назад. Предок – африканский Homo erectus, эволюционировавший в новый вид. Мигрировал на север, в Европу. В пещерах северной Испании найдены останки людей-предшественников. Были умелыми охотниками на крупных зверей и каннибалами. Одни из самых древних людей в Европе. Возможно, это была первая попытка колонизации Европы, закончившаяся неудачно.
Homo heidelbergensis (человек гейдельбергский). 800–200 тыс. лет назад. Успешно колонизировал Европу. Гейдельбержец был непосредственным предком неандертальца. Изобрел метательное оружие и хорошо владел им.
Homo neanderthalensis (неандерталец). 200–28 тыс. лет назад. Неандертальцы населяли Европу и Западную Азию (от Испании до Узбекистана). Неандертальцы НЕ являются прямыми предками современных людей.
Линии эволюции, ведущие к неандертальцу и современному человеку, разошлись 500–600 тыс. лет назад. Тем не менее объем мозга – как у современных людей или даже больше. Умели разводить огонь. Питались почти исключительно мясом (охота), каннибализм был очень распространен. Появились первые мистические/религиозные верования: хоронили своих мертвецов и украшали могилы цветами. Культура неандертальцев (т. н. «мустьерская», или, что то же самое, среднепалеолитическая культура) дает деревянные копья для ближнего боя с каменными наконечниками. В более позднее время, уже во время контактов с сапиенсами у неандертальцев появляются зачатки искусства (ожерелье из медвежьих когтей).
Homo floresiensis (человек флоресский, флоресиец). 38–18 тыс. лет назад. Найден на о-ве Флорес (Индонезия). Карликовый вид, рост около метра. Владел огнем. Местные легенды полны упоминаний о «маленьких людях», живших в этом районе вплоть до появления там европейцев в начале 1500-х годов. Не отсюда ли берет начало Лилипутия в сказаниях о Гулливере Джонатана Свифта (1667–1745)?
И, наконец, Homo sapiens (человек разумный). Объем мозга в среднем 1300 куб. см. Древнейшие находки в Африке – 195 тыс. лет назад.
* * *
45–40 тыс. лет назад сапиенсы вторглись в «исконные земли» неандертальцев – Европу.
В продолжении 12–15 тыс. лет сапиенсы и неандертальцы сосуществовали на одной территории (это было 40–28 тыс. лет назад, но, кажется, продолжается до сих пор).
Ныне установлено, что в генах современного человека может присутствовать до 4 % генов, восходящих к homo neanderthalensis.
Не избежав некоторого смешения с неандертальцами, сапиенсы постепенно вытеснили их на восток, хотя подробности этой борьбы нам до сих пор не известны.
* * *
У сапиенсов, хлынувших в Европу, в самом начале этой экспансии произошел качественный скачок в культурном развитии. В археологии этот момент соответствует переходу от среднего палеолита к верхнему палеолиту. К этому времени относятся, по-видимому, так называемые «революции среднего палеолита».
* * *
Европейских сапиенсов возрастом 40 тыс. лет традиционно называют кроманьонцами6. У них впервые появилось настоящее искусство (наскальная живопись).
Только у кроманьонцев каменные орудия начинают совершенствоваться быстрее, чем строение тела (почему такой взрыв изобретательства? откуда такое количество новаторов? благодать Божия снизошла на кроманьонца?). Как бы то ни было, таким вот образом эволюция человека впервые выходит из рамок естественного отбора. А это самый важный признак начала развития Цивилизации – здесь начинается сознательное социальное конструирование, создание человеческого сообщества, – того, что природой изначально не дано.
Орудия же неандертальцев эволюционировали не быстрее, чем могли бы эволюционировать плотины бобров. «Техническое развитие» неандертальцев подчинялось скорее биологическим, а не социально-культурным законам. У неандертальцев в течение десятков тысяч лет наблюдается очевидная неспособность к созданию цивилизации.
Подобные явления мы находим и в современном человеческом обществе: скажем, русское крестьянство веками существовало, так же подчиняясь скорее «биологическим», чем социально-культурным законам; орудия труда не эволюционировали, любые новшества, приходящие извне (как правило, со стороны прагматически мыслящих помещиков) резко отвергались, вплоть до применения «красного петуха».
Эволюционное развитие русского крепостного крестьянства в его социально-хозяйственном аспекте шло, лишь ненамного превышая «уровень бобров».
Отсюда восприятие Чаадаевым России не как культуры, а как территории, находящейся вне исторического развития, представляющей собой «прочерк» в истории человечества. Отсюда вечная гоголевская «лужа посреди Миргорода». Отсюда же, из осознания отечественной культуры как проявления «застоя», и щедринский образ «города Глупова», этой воплощенной кульминации бессмыслицы и топтания на месте.
Что касается «проблемы неандертальцев» (то есть вопроса о том, кто они такие были?), то подход к ней постепенно меняется, – от категоричного утверждения – «это не люди!» (как полагал историк Борис Поршнев) до предположения – «люди, но совсем другие» (как считает современный антрополог Алексей Марков).
Кто бы они ни были, неандертальцы, человек разумный жил рядом с ними более десяти тысяч лет, и этот факт не мог не воздействовать на психику человека. Поэтому оппозиция – «это не люди!» или «люди, но совсем другие!» существует и активно работает до сих пор. Скажем, Запад, образно говоря, воспринимает Россию как кроманьонец неандертальца, Россия же воспринимает Запад как кроманьонца-пришельца, стремящегося вытеснить ее с ее исконных, обитаемых ею многие сотни тысяч лет «евразийских» пространств.
* * *
Ключевым событием, окончательно определившим превращение животных в людей, является возникновение речи.
Возникновение речи – это первый маркер зарождающегося этноса, это и первый шаг кроманьонского человека по направлению к многообразной этнической дифференциации.
Однако еще до появления связной, членораздельной и смысловой речи существовало, вероятно, бессознательное символическое мышление, построенное из зрительных образов с широким знаковым смыслом, связанных специфическими ассоциативными связями. Из этого, всегда локального, всегда привязанного к определенному ландшафту образно-символического знакового языка, из этой праречи, возникает «коллективность» мышления, возникает СО-ЗНАНИЕ, т. е. совместное знание данного коллектива, праэтноса, который в процессе эволюционного развития данного локального модуса мышления и его речи постепенно превращается в этнос.
Мышление есть изначально коллективное, и лишь потом индивидуальное явление. Поэтому таким тяжелым процессом является процесс становления личности – это всегда процесс выхода из-под контроля коллективного мышления, которое монолитом встроено в первобытный этнический менталитет.
Важнейшая функция коллективного мышления и его речи состоит в социальном сдерживании индивидуальных биологических (асоциальных) импульсов, в той или иной мере энтропийных для первобытного коллектива в целом, угрожающих его безопасности, способствующих его распаду, несущих в себе смуту и хаос.
Функция речи есть функция сугубо социальная, а не природная, – поскольку речь есть искусственный конструкт социума и в свою очередь конструктор социально значимых смыслов.
Как инструмент конструирующего воздействия общей для данного региона ментальной матрицы на частные умы, ее составляющие, речь коллективного со-знания становится одним из главных факторов этногенеза, обеспечивая его жизнеутверждающими смыслами.
Речь – это борьба со смертью. Речь – это изначально заговаривание (приручение) смерти, опасности, зла, просьба к мертвым не возвращаться.
* * *
Способность конструирующего реальность коллективного (социального) мышления своевременно гасить вспышки спонтанных биологических импульсов членов коллектива становится одним из главных достижений кроманьонца, сделавшим для него возможными вытеснение неандертальца и выход на путь Цивилизации.
Люди, участвующие в этносе, изначально воздействуют сами на себя через свое коллективное совместное знание и его речь – с единственной целью: выжить.
На ранних этапах своего развития, под давлением этого совместного знания, люди этноса удерживают зверя в себе от агрессии против своих же, поскольку опыт показывает им, что только в коллективе людей одной с тобой речи, а стало быть, и одного с тобой совместного знания (со-знания), можно выжить.
Таким образом, этнос как источник и носитель совместного знания (сознания), проявляющегося через речь, воздействует воспитывающим образом на своего человека, ориентируя и корректируя его поведение в нужном этносу направлении.
Этнос не является биологическим образованием, не является «кровью и почвой». Этнос есть историко-социальный процесс, создающий этнического человека (этноантропа) и его этническую культуру – как кокон, теплицу, школу и крепость, внутри которой люди этноса могут развиваться, проходя определенные этапы Эволюции сознания.
Человек отчасти биологичен, отчасти социален. Этнос же только социален и первая и главная его социальная роль состоит в очеловечивании, в «социализировании» сексуальных инстинктов. Если этнос с этой своей самой первичной задачей не справляется, значит данный этнос и его человек все еще находятся на одной из самых низших ступеней эволюционного развития.
[III]. Четыре революции каменного века
* * *
На протяжении 12–15 тысяч лет кроманьонец соседствовал с иными видами хомо: неандертальцем, эректусом, флоресийцем…
Все они были в той или иной степени каннибалами, включая и самого кроманьонца.
При этом, скажем, мозг неандертальца содержал такие доли, которые говорят о наличии у него сильнейших суггестивных способностей.
У кроманьонца, как и у современного человека, эти доли головного мозга развиты в несравненно меньшей степени.
Вполне вероятно, что неандерталец мог воздействовать на сознание кроманьонца.
Против психической суггестии, как и против чисто физического превосходства неандертальца и эректуса, данного им природой, кроманьонец должен был бороться методом конструирования таких защитных и вспомогательных средств, которые природой не были ему дарованы.
Поэтому кроманьонцу пришлось развивать новые технологии, создавать свои специфические ноу-хау, изобретать летальное оружие и всё новые и более эффективные способы сопротивления психическому воздействию.
Всё это способствовало развитию речи и неизбежно вело к конструированию социума.
Очевидно, именно в связи с необходимостью создания по-новому структурированного социума, в эпоху от конца среднего палеолита до начала неолита, кроманьонцу пришлось начать четыре великие революции.
В результате этих революций кроманьонцы и их ближайшие потомки окончательно сформировались в этнические группы.
* * *
На переломе среднего палеолита в верхний палеолит, т. е. приблизительно 30 тысяч лет назад появились первые шаманы, и ими были женщины.
К этому времени люди современного типа почти полностью вытеснили, уничтожили или ассимилировали неандертальцев, эректусов и прочие родственные виды, оказавшись в смысле биологической эволюции вне конкуренции и оставшись единственным видом рода Homo на всей планете.
Ощутимый социальный и технический прогресс, возникший в результате многотысячелетнего противостояния (или Нулевой мировой войны) кроманьонца с иными видами Homo, обусловил эволюционные преимущества сапиенса, который оказался гораздо более восприимчив к новаторству и адаптации.
Человек современный, неоантроп, родился из войны, в результате войны и благодаря войне.
Межвидовая война закончилась победой вида Homo sapiens, но вся дальнейшая история человека представляет собой войну внутри самого этого вида.
Эта война идет до сих пор.
Она имеет место, в том числе, и потому, что эволюционное развитие вида Homo sapiens, человека разумного, трагически связано с неравномерностью социального и технического прогресса в разных популяциях этого вида.
* * *
В отличие от предшествующего «человека неразумного» или «мало разумного», который создавал за всё время своего существования всего одну-две материальные культуры (что не свидетельствовало в пользу его высокой духовности), человек разумный создал таких культур великое и многоразличное множество.
Начиная с верхнего палеолита, количество материальных (и одухотворенных, судя по одновременному появлению искусства) культур человека разумного возрастает в геометрической прогрессии.
Можно предположить, что все эти культуры, обнаруживаемые ныне археологией, более или менее условно соответствуют разным этническим группам людей.
Уже в верхнем палеолите символические наскальные изображения животных могли служить знаками принадлежности именно к определённым этническим группам, которые тогда понимались как различные тотемные группы, т. е. группы, находящиеся под покровительством различных сакральных существ и сами представлявшие собой реальные воплощения этих существ (люди-леопарды, люди-попугаи, люди-волки, люди-медведи, люди-шакалы, люди-орлы и т. д. и т. п.).
В верхнем палеолите на смену первобытному стаду окончательно приходит родовая матриархальная община, родство ведётся по женской линии.
Появляются многочисленные изображение «Венер», в которых можно видеть символ первого божества, покровителя и тотема: Богини-Родительницы-Матери-Земли.
Приблизительно в эту же эпоху, где-то в промежутке между 35000-м и 7000-м г. до н. э., в обществах каменного века Европы постепенно, долго и незаметно свершается одна из важнейших эволюционных метаморфоз, состоящая из четыре революций.
Каждая из четырех революций каменного века к нынешнему 2017 г. н. э. теоретически уже давно должна была бы быть каждым цивилизованным этносом в целом завершена и пройдена.
Однако практика говорит нам об обратном – и даже прямо противоположном.
Еще и в наше просвещенное время некоторые, считающие себя европейскими, этносы не могут в своем сознании довести до конца эти «революции среднего палеолита», а значит, в каком-то – и, увы, совсем не символическом, а самом буквальном смысле, они все еще остаются ментально в каменном веке.
Революция 1: «табу на инцест»
Инцест (лат. incestus – нечистый) – сексуальные отношения с кровными родственниками.
Если вам начинают говорить об этносе как о народной общности «крови и генетического родства», значит вы имеете дело с тяжелой формой «ментального инцеста».
В первобытном обществе (эпоха костяного века, затем палеолит, мезолит, неолит, энеолит) инцест был сначала широко распространен, порой выступал и как доминирующая и общепринятая форма сексуальной жизни.
Однако очень рано человек заметил, что постоянный, из поколения в поколение инцест ведет к деградации рода.
Действительно, при инцесте значительно повышается вероятность встречи одних и тех же патологических генов.
Тогда как половое размножение задумано именно как доставка множеств иных генов, разнообразных и здоровых.
Поэтому, если при неродственных браках вероятность рождения ребёнка с серьёзным генетическим (врождённым) дефектом или умственной отсталостью порядка 3–4 %, то при инцесте она значительно возрастает.
В процессе развития этнических культур инцест был практически повсеместно запрещен и табуирован.
Существовал лишь в ряде традиционных форм династических браков (например, египетских фараонов).
Революция, установившая на переходе из среднего в верхний палеолит табу на инцест, стала одним из важнейших пусковых механизмов создания этнической культуры, в том числе и в первую очередь, этнической морали.
Табу на инцест представляет собой акт социализации7 инстинкта, «приручения» инстинкта, «очеловечивания» его, это один из первых шагов человека в сторону Цивилизации.
Все наши инстинкты, конечно, «остались при нас».
Они, однако, как в своего рода «Прокрустово ложе», заключены в «стереотипы социального поведения», разработанные этносом в рамках этнических традиций и проявляются согласно законам функционирования этих стереотипов в каждом данном этносе.
Социализация инстинктов развивается в процессе эволюции этнической культуры, в границах этой культуры и благодаря ей.
* * *
Результатом «Революции 1» явилось прежде всего повсеместное развитие у кроманьонца явления эндогамии.
Эндогамия (от др. – греч. ἔνδον – внутри + γάμος – брак) это норма, предписывающая заключение брака в пределах только вполне определённой (эндогамной) группы, т. е. в пределах только одного племени.
Это, собственно, и есть один из механизмов создания этноса, который в данном случае можно определить как строго очерченный «брачный круг, брачный округ», в том числе и в буквальном пространственном плане.
Эндогамная группа родоплеменного общества, представлявшая собой возникающий этнос, еще более укрепляла свой «брачный круг», практикуя внутри себя экзогамию.
Экзогамия (др. – греч. εξω – вне, снаружи + γάμος – брак) это практика запрета брачных отношений между членами одного и того же рода или семьи, входящих в состав эндогамной группы, т. е. племени-этноса.
Эндогамия и экзогамия являются непосредственным практическим следствием революции «табу на инцест».
* * *
Можно предполагать, что в своем физиологическом аспекте революция «табу на инцест» почти (но только почти!) завершена русским этническим менталитетом.
Хотя и не так давно, лишь где-то к середине ХХ века. Еще ссыльные и спецпереселенцы сталинской эпохи сталкивались в отдаленных русских деревнях Восточной Сибири и Дальнего Востока с инцестом, как вполне общепринятой формой сексуальных отношений, особенно между отцами и дочерьми, и между свекрами и снохами (женами сыновей, так называемое «снохачество»).
Современной статистикой мы не располагаем (да думаем, что если такая статистика и есть, то принадлежит к разряду секретных), однако, есть основания полагать, что реликты эпохи каменного века в формах нетабуированного инцеста до сих пор воспринимается некоторой частью русского этноса как вполне допустимые.
Но не это важно; подобные эксцессы прорыва первобытных импульсов эпохи «дореволюционного» сознания имеют место по всему миру.
Важно другое: если революция среднего палеолита «табу на инцест» в чисто физиологическом плане русским этническим менталитетом еще не вполне закончена, то в плане духовном она лишь начинается.
Факт этой ментальной архаики не отрефлексирован русским сознанием.
На «низших социальных уровнях» русских городов и деревень (т. е. в слоях людей, достаточно люмпенизированных и криминализированных, а таких в России подавляющее большинство) среди молодежи еще сохраняется такой реликтовый результат незавершенной революции каменного века «табу на инцест», как «дуальная экзогамия».
«Дуальная экзогамия» является одной из классических и древнейших форм первобытной экзогамии8.
При ней «родное» племя внутри самого себя чётко делится на две половины, и каждый участник племени знает, к какой половине он принадлежит.
Между этими двумя половинами племени существует ритуальное противостояние, которое особенно ясно проявляется во время праздничных состязаний.
Подобное противостояние, по свидетельству современников, еще в ХIX в. было настоящим бичом русских деревень, на долгое время или навсегда выводя из строя недопустимо большое число сельских работников.
Эта реликтовая дуальная экзогамия жила в русской деревне совершенно официальной жизнью и состояла в передававшейся из поколения в поколение войне мужского населения (от самых юных подростков до глубоких старцев) разных деревенских концов (Верхний и Нижний, Поречье и Заречье и т. п.).
Русская первобытная деревня передала эту традицию русскому городу, где и до сих пор враждуют между собой отдельные городские районы или город и пригороды.
Апогеем такого противостояния являлись беспощадные кулачные бои (впрочем, в дело шли и оглобли, и колья из забора, да и вообще все, что подворачивалось под руку).
Это были знаменитые и не раз описанные в русской литературе «хождения стенка на стенку».
Количество увечий и смертей оказывалось в результате этих «народных забав» настолько непропорционально большим, что русская администрация вынуждена была вводить в сельскую местность полицейские силы, которые должны были удерживать народ от традиционных игрищ.
В Ленинграде еще в середине 50-х гг. ХХ в. двор ходил на двор, улица на улицу.
«Охта» шла через Большеохтинский мост «бить центровых», а с другой стороны на центральные районы города ходила «Лиговка». Автор этих заметок порой принимал участие в некоторых подобных походах, одновременно в качестве обоза, госпиталя и зрительного зала.
* * *
Еще одним реликтом не-до-совершенной революции «табу на инцест» является «кровнородственное» отношение носителей русского этнического менталитета друг к другу, которое предельно ясно обнаруживает себя в манере обращения и самоидентификации.
На тех же «низших социальных уровнях», о которых уже шла речь, все друг другу «свои».
Там нет ни граждан, ни товарищей, ни тем более господ или каких-нибудь милостивых государей.
Там живут другие люди и все они родственники, даже если в глаза друг друга никогда не видели: сынки, сыночки, братки, брательники, сестренки, отцы, деды, бабуси, матери (но не мамы!), дяди и тети…
Целые корпорации людей, скажем, одной судьбы, определяются огромной частью русского этнического менталитета исключительно по первобытной специфике метафизической кровной родственности: в криминальном мире это братва, в мире спецназа это братаны, на флоте братишки и т. п.
Обычное обращение на улице к совершенно незнакомым людям (не в деревне, а в Ленинграде в 80-е гг. ХХ в.), в зависимости от возраста и с подчеркнутой вежливостью: браток, не подскажешь…; отец, а где здесь…; бабуся, как пройти…; сестренка, где купила апельсины…; мать, помоги, заблудился… и т. п.
* * *
Эта лексика подсознательной промискуитетной родственности первобытного племени (бытующая и в афро-американских и в «латинских» кварталах американских городов, а также в цыганских гетто Чехии и Словакии, где тоже все «братья» друг другу, где менталитету местных присущи архаические составляющие, – несмотря на окружающий «белый» мир постиндустриальной эпохи), эта лексика, свойственная догосударственному родовому сознанию, не воспринимающему абстракции единства и цельности так называемого «большого общества», эта лексика (и подсознательное восприятие вполне реального родства) переносится русским этническим менталитетом и вовне, в мир большой геополитики: давно существуют в русском, как народном, так и «официальном» подсознании, и никак не могут оттуда исчезнуть фантастические «братские народы».
Традиционно в русском этническом менталитете «братскими народами» считались (по языку и вере) украинцы и белорусы. При бо́льшем расширении понятия «братства» в число братских могли входить вообще все «славянские народы».
При еще большем геополитическом расширении в круг «братских народов» мог входить вообще кто угодно, независимо от языка, веры и даже расы; так братьями великого русского (советского) народа оказывались кубинцы, ангольцы, арабы, монголы, индийцы, афганцы… и несть им числа.
Примечательно, что к подобной идеологической практике собирания «братских народов» пришли, кроме русских, только нацисты Германии во время своей попытки построить чисто этническое государство геноцидальными методами каменного века.
Впрочем, иными методами чисто этническое государство и нельзя построить.
А где каменный век, там «кровь и почва», там родство по хромосомам, там непременное кровное «братство» и «братские могилы».
У рациональных немцев (хотя в данном случае и не без большой доли одновременно языческого и раннехристианского романтизма) эта практика «братства», прежде всего, по расе, приняла вполне конкретные формы и вылилась в создание эсэсовских частей из представителей нескольких «братских» по отношению к немцам народов, выполняющих ту же миссию борьбы с «азиатской русской ордой».
Так возникли все эти «Викинги», «Недерланды», «Данемарки» и «Валлонии», а в тяжелое для Рейха время и дивизии СС, состоящие из латышей, эстонцев и даже славян-украинцев, которые изначально «братскими» народами не считались, но в ходе борьбы ими стали.
Но у немцев эта история с «братскими» народами была временным эксцессом и патологией, тогда как у русских вера в «братские» народы вплоть до полного родственного проглатывания их, это историческая норма.
Ощущение всеобщей родственности и принуждение к всеобщей родственности это норма русского этнического менталитета, возникшая, в том числе, и в результате все той же не-завершенности революции «табу на инцест» (а также по ряду других причин).
А вот этносы, входящие во время обеих мировых войн в Британское Содружество Наций, даже несмотря на то, что говорили они почти на одном языке, хотя и со значительными диалектными особенностями, т. е. британцы, американцы, канадцы, австралийцы, новозеландцы, южноафриканцы… – никогда «братскими» народами себя не считали.
Хотя уж они-то, действительно, родились, можно сказать, «на наших глазах» и происходят от одного, хорошо всем известного «отца» – англичанина.
Только все дело в том, что этот их общий «отец» давным-давно и полностью завершил революцию «табу на инцест» и никакой патологической привязанности к своим «детям» никогда не ощущал (как, впрочем, и они к нему), никогда не говорил о «братской семье британских народов», а когда приходило время, давал своим «детям» полную свободу выбора, хотя порой и скрипя зубами, как, скажем, во время Американской войны за независимость или во время англо-бурской войны.
Но в итоге всегда смирялся с реальностью. «Дети» англичанина тоже друг друга «братьями» никогда не считали, а если и оставались в союзе с «отцом», то только на равной основе и по доброй воле.
Русский же «старший брат» с реальностью смириться не в состоянии, он до сего дня все еще не может, не обидевшись, отпустить на волю «младшего брата».
А поскольку речь идет об инцестуозных привязанностях, отказаться от которых очень трудно (необходимо долгое и интенсивное лечение либерализмом в умеренных дозах и социальной демократией по полной программе), то в ход пускаются самые дикие обвинения и, в первую очередь, конечно, обвинение в предательстве нашей общей матери-Киевской Руси и в переходе на сторону давнего врага, на сторону «латинян».
Естественно, там где первобытная психология всеплеменного «братства», там и «семейные» драмы, измены, отступничества, плевки в душу.
По разным причинам всё большее количество народов отказывается от «братства» с русскими (кажется, к сегодняшнему дню [2017 г., апрель] «братьями» остались, и то в силу корыстного интереса, только сербы).
Давно предали русских поляки-католики, отказавшиеся от славянской взаимности в угоду Ватикану, потом изменники-чехи в 1968 г., и, наконец, верх «мазепинщины» – украинцы, посмевшие заявить, что они в семье народов мира сами по себе и никаких «братьев», особенно «старших», никогда не имели, не имеют и иметь не хотят.
Русский этнический менталитет не в состоянии воспринять эту мысль.
Однако вовсе не потому, что он «злой», «империалистический» или «глупый», а потому что, не пройдя полностью революцию «табу на инцест», он до сих пор страдает сильнейшим синдромом не подавленных, несоциализированных, обостренных инцестуозных инстинктов.
Этот редкий уже в наши дни в цивилизованном мире болезненный комплекс чувств и переживаний Эрих Фромм назвал в свое время «инцестуозным симбиозом».
Расширяя и интерпретируя значение фроммовского термина, можно сказать, что «инцестуозный симбиоз» это не контролируемая разумом, глубинная, животная привязанность к Матери/Отцу/Братьям, представленным самыми разнообразными институциональными заместителями, – клановой семьей, родом, нацией, расой, политической партией, Родиной, Пушкиным, Ахматовой, адмиралом Колчаком, футбольным клубом, «бригадой», «десантурой» и чем угодно еще.
Главной характеристикой этих «инцестуозных» отношений, характерных для русского этнического менталитета, является внутренняя неотъемлемость и нераздельность субъекта, который без остатка растворяется в объекте своей привязанности, и объекта, который без остатка поглощает отдающегося ему субъекта.
Иными словами, эти подсознательно «инцестуозные» отношения без катастрофических последствий мгновенно разорвать невозможно, т. к. человек (как и его этнос) уже не в состоянии без них жить.
* * *
Отсюда же, из этого ящика Пандоры неподавленных «инцестуозных» отношений с реальностью в результате не-до-совершенности революции среднего палеолита «табу на инцест», является на свет и такое широко известное историческое и психологическое явление как знаменитая русская эмигрантская ностальгия – тоска по Родине.
Конечно, в той или иной степени это чувство присутствует у всех людей, вынужденных жить на чужбине, но, кажется, только в русском этническом менталитете чувство ностальгии так безмерно и исполнено такого бесконечного отчаяния.
В основе чувства ностальгии лежит глубочайший «инцестуозный симбиоз» – священная, постоянная, кровосмесительная (и потому извращенная) связь русского этнического менталитета с Матерью-Родиной.
Конечно, у всех народов есть свои «фатерлянды» и «хоумленды», но инцестуозное, т. е. патологическое отношение к ним, исключено в среде современных этнических менталитетов, и только в русском – все по той же причине незавершенности революции «табу на инцест» – отношение к стране рождения является совершенно ненормальным, причем эта явная девиация еще и насаждается властными структурами в целях укрепления у населения чувства патриотизма, – в государстве, которое, с одной стороны, воспринимается как мать и отец в одном лице, а, с другой стороны, – как осажденная крепость.
Фромм полагал, что причина сильной эмоциональной привязанности к матери, в том числе и к Матери-Родине, коренится в глубочайшем, давно запущенном неврозе, и сама есть первейший симптом этого невроза.
Этос Матери-Родины и связанной с нею жертвы не сейчас родился.
Он вполне традиционен, лишь ранее он занимал третье место в иерархии официальных русских ценностей: сначала следовало умереть «за Бога!», потом «за Царя!» и только в конце «за Отечество!».
Затем Бог был отменен, царь убит, и умирать осталось только «За нашу советскую Родину!».
В мире же криминализированном эта триада Матери, Родины и Жертвы, ей принесенной, выражена, как всегда, в точной и афористической формуле-татуировке: «Родина-Мать-Могила».
В лексику «этоса Родины» всегда входили самые высокие, самые торжественные слова русского языка: честь, верность, долг, победа, удаль, порыв, чудо-богатыри, волга-русская-река, она же не-москва-ль-за-нами и т. п. и т. д.
Словами этими бросались направо и налево, начиная с Суворова и кончая Деникиным, пока они совершенно не обесценились и не потеряли всякий смысл.
Нельзя теперь без горечи и сострадания читать речи, приказы и воспоминания, скажем, участников «белого движения».
Невозможно поверить, что всё это говорилось и думалось всерьез и вполне взрослыми мужчинами.
Буйный «инцестуозный симбиоз» правит здесь бал, демонстрируя, насколько архаичным было сознание представителей офицерского корпуса Российской Императорской армии, от юнкера до генерала.
Отождествив себя и своих товарищей с последними защитниками и спасителями девственной Святой Руси в борьбе с насильником-Антихристом, этот слой носителей русского этнического менталитета честно жертвовал собой на поле боя.
Во имя чего?
Во имя того, чтобы Святая Русь осталась неоскверненной и непоруганной.
Кем?
Инородцами и иудобольшевиками, захватившими власть в Петрограде и Москве.
Только чистые белые души имело право на интимную связь с этнической Родиной.
Все остальные рассматривались как насильники, пришедшие со стороны и не имевшие на сожительство с Русью никакого права.
Велика была армия женихов России, но не было в ней ни зрелости ума, ни трезвости, одна похоть очей, похоть гордыни.
* * *
В наше время пафос ушел, лексика изменилась, исчезли и Святая Русь и Антихрист, и даже иудобольшевики.
«Остались», как писал Хэмингуэй, «только номера полков и названия населенных пунктов».
Война ушла в компьютерный жаргон.
«Убиенные рабы Божии» и «отдавшие жизнь за коммунистическое будущее» превратились в «груз 200».
Так короче и без эмоций.
Но это отнюдь не означает, что исчез «этос Родины».
Наоборот, он стал неотъемлемой частью «коллективного бессознательного», перестав быть только пропагандой сверху, но став искренним невербальным переживанием снизу.
Любовь к матери-России стала «строгой», «мужской», «затаенной», ненависть к ее многочисленным врагам брутальной и беспощадной.
Инцестуозные отношения с Родиной не имеют теперь ничего общего с истерикой и кликушеством священников или политруков, – теперь это привилегия молчаливых мачо, образ которых размножается государственными СМИ, мачо, для которых убийство во имя любви к России, т. е. защиты матери-Родины от кого угодно какими угодно способами, стало рутинной профессией.
России, действительно, удалось вырастить своего нового человека: им стал высокопрофессиональный убийца.
Снайпер, десантник, спецназовец, зеленый человечек без опознавательных знаков.
Это в его честь играют оркестры на Красной площади боевые марши, в его честь устраиваются военные оргии между Кремлем и Мавзолеем, это ему посвящены бесчисленные телесериалы, это на него теперь вся надежда в гибридных войнах, это он – современный герой непрерывно длящегося инцестуозного акта между русским этническим менталитетом и его Матерью-Родиной.
* * *
Теперь, как никогда, вакханалия испуганного, судорожно лягающегося во все стороны русского милитаризма создает у непредвзятого наблюдателя впечатление, что речь и впрямь идет о защите сыновьями своей любимой матери от неустанных и наглых посягательств на ее женскую честь и человеческое достоинство.
Случай уникальный в современном мире и явно патологический, – учитывая, что на честь и свободу Родины в реальной (а не виртуальной) жизни никто не покушается, никто не собирается нападать на Россию, разваливать Россию, ликвидировать Россию…
Откуда этот страх?
Русский страх, это острое чувство осажденной крепости и героического противостояния всему миру, объединившемуся в неустанном поползновении изнасиловать нашу Родину-Мать, уходит корнями глубоко в историю России, в историю русского сознания.
Чувство осажденной крепости есть традиционный стереотип восприятия мира, укорененный в кочевническом менталитете.
Пастбища кочевого племени не знают стен, укрепленных городов, оборонительных позиций, – они всегда открыты для набега, для угона скота соседним племенем, для разорения временного кочевого стойбища всевозможными и многочисленными врагами.
У племени с кочевническим менталитетом враги – все, весь мир – враг.
Всё в этом мире потенциально угрожает нашим отарам, нашим табунам, нашим травам, в итоге – нашему существованию.
Поэтому кочевники живут с опаской, в постоянной готовности к отпору и, соответственно, к ответному набегу, живут в страхе, которому они могут противопоставить либо постоянное бегство, либо создание поглощающей всех своих потенциальных противников Единой Поднебесной до последнего моря9.
Русский этнический менталитет тоже давно нашел этому страху противодействие.
Формулу этого противодействия произнес император Александр III: «У Российской империи нет других союзников, кроме ее армии и ее флота».
Эта прямо кочевническая формулировка признаёт гибельную открытость наших пастбищ (границ) для любого завоевателя, – отсюда все эти жалостливые русские мифы о страдалице-Руси, которую кто только не хотел завоевать и у которой нет и не может быть друзей, зато всегда есть миллионы солдат, готовых освобождать кого угодно.
Но судьбы всех европейских этносов (испанского, французского, немецкого, польского, литовского, чешского, венгерского, сербского, болгарского, финского и других) трагичны, история их есть история страданий, захватов, разорений, многоразовой гибели (от рук ли арабов, турок, католиков, протестантов, викингов, друг друга или тех же русских), – но и преодоления этих страданий.
Что касается формулы царя Александра III, то это формула не просто вредного, но прямо гибельного для России изоляционизма.
Русская армия не стала союзником России.
Она стала гигантской коростой, взращённой неврозами русского этнического менталитета на коже собственной страны, не дающей ей свободно дышать.
А русский страх все равно здесь.
Он никуда не делся.
* * *
Борьба со страхом состоит не в создании распухшей и неповоротливой армии людей, в большинстве своем, с непреодоленным инцестуозным сознанием, а в довершении революции «табу на инцест», начавшейся в среднем палеолите.
Нормальное становление человека и его этноса предполагает обрыв метафизических инцестуозных связей и обретение свободы.
Это очень нелегкий и чрезвычайно растянутый во времени поступок.
Однако Эволюция человека как вида идет в направлении от инцеста к свободе, и именно этот эволюционный код лежит в основе возникновения табу на инцест.
Таков истинный универсальный смысл «Революции 1» среднего палеолита.
Русский этнический менталитет эту революцию все еще не завершил, поэтому каменный век в русском сознании все еще не закончился.
* * *
В русском этническом менталитете все еще царят, с одной стороны, инцестуозное восприятие харизматических авторитетов («Сталин-Отец») и сакральных символов («Родина-Мать»), и, с другой стороны, промискуитетное (здесь: репрессивно-сексуальное) отношение ко всему, что (ко всем, кто) не символ и не авторитет.
В качестве первого попавшегося примера можно взять маршала Жукова, – схема сядет заподлицо: добровольный инцест в отношениях с Отцом-Хозяином, репрессивный, насильственный промискуитет по отношению к детям-солдатам.
К миллионам собственных солдат.
Всех их Жуков имел.
Зато Хозяину (фаллосу-тотему) регулярно подставлял то, что требовалось подставить.
«Маршал Победы» Георгий Константинович Жуков есть прозрачнейший образец, есть учебный пример русского этнического менталитета, являющегося во всей своей невинной чистоте менталитетом человека эпохи каменного века.
Человека с каменным топором.
В сознании этого героя эпохи неолита человеческая жизнь сама по себе не стоит ничего.
Она ценна только как составная и неотъемлемая молекула племени.
Скажем, при охоте на немецкого мамонта.
Как молекулу племени ее и надо использовать.
«Иначе она – к чему?» думает Жуков (Суворов, Брусилов, Конев, Еременко, Грачев10…) и посылает своих деток на минное поле – разминировать его собственными телами.
Революция 2: «фаллический культ»
В верхнем палеолите на смену промискуитетному стаду приходит родовая матриархальная община, родство ведётся по женской линии.
Начинается гинекократия.
На этом этапе половой признак особи доминирующего пола становится сакральным.
Об этом нам говорит, к примеру, такой поздний артефакт как «шила-на-гиг» – с ирландского: «Шейла-на-корточках».
Шила-на-гиг (англ. Sheela na Gig) – скульптурные изображения обнажённых женщин, демонстрирующих ктеис (древнегреч., ж. род, – женский половой орган), которую они растягивают обеими руками, сидя на корточках.
Наибольшее количество Шила-на-гиг находится в Ирландии и Британии, но встречаются они и в Чехии, в бывшей стране бойев, что говорит скорее всего о кельтском происхождении этого образа.
Амулеты в виде фигурки Шила-на-гиг использовалась в качестве защиты против злых духов.
Ведь функции фаллоса и ктеис как половых органов состоят в том, чтобы давать жизнь.
Стало быть амулеты с изображением как фаллоса, так и ктеис символически противостояли смерти и энтропии.
Сам артефакт Шила-на-гиг довольно позднего происхождения.
В Ирландии фигуры Шила-на-гиг создавались с IX по XVI век.
Они считались оберегами против порчи и сглаза.
Однако сам этот образ очень реалистически передавал способ мышления человека эпохи матриархата, когда женщина, а конкретно – ее ктеис, считалась дарительницей и созидательницей жизни, ее причиной и источником.
* * *
«Революция 2» на смену ктеис как символу гинекократии в среднем палеолите принесла фаллический культ – посвящённый порождающей силе жизни, символически представленной в виде фаллоса (мужского полового органа) или извержения его семени.
Это был настоящий революционный переворот в сознании первобытного человека.
Он понял (мы не знаем – как, и не осмеливаемся гадать), что источник жизни находится в мужчине, точнее, в его фаллосе, точнее – в его семени.
Вот открытие кроманьонца и суть «Революции 2»: оказывается, Фаллос – Источник жизни. Не Ктеис.
* * *
Символом перемены доминирующего пола с признака «ктеис» на признак «фаллос» является древнейшее и дошедшее до наших дней заклятие: «job tvoju mat'».
Выражение это можно отнести к очень давнему периоду; конец эры гинекократии и складывание эры патриархата.
Значение его в ту пору было «отнюдь не похабным, а скорее имущественным. Обладающий матерью рода становился хозяином рода. Поэтому древнее значение выражения ["я"] "job tvoju mat'" необходимо было понимать как "я твой отец!" или "я мог быть твоим отцом!"» (Д.К. Зеленин, 1930 г.).
* * *
В эпоху смены доминирующего пола с женского на мужской, возникают, естественно и культы обожествленной мужской силы – фаллические культы.
У первобытных племён следы фаллического культа встречаются в самых различных местах и в самых различных формах.
Генезис фаллического культа лежит в представлении первобытного человека о том, что все органы человеческого тела являются самостоятельными существами.
В том числе и особенно, в силу глубокой таинственности процесса оплодотворения, такими самостоятельными и всесильными существами считались половые органы человека.
Отсюда пошло и сказочное представление о фаллосе как об индивиде, могущем существовать даже и совсем отдельно от человека и проявлять в таком состоянии свои чудотворные способности.
Такое представление издревле утвердилось в проторусском, а затем в русском этническом менталитете.
В связи с этим, кстати, можно предположить, что знаменитая повесть Гоголя «Нос» должна была бы называться совсем другим словом, и главным героем, расхаживающим по Невскому проспекту, должен был бы быть совсем другой компонент мужского тела.
Возможно, Гоголь именно так все и задумал; возможно, подтекст его рассказа был совершенно прозрачен для современников.
Во всяком случае, такой главный герой гораздо лучше укладывался бы в стереотип русского мышления.
Так же как вера в спасительную силу Шила-на-гиг у кельтов, так же и вера в спасительную силу фаллоса вошла во множество этнических культур.
Дожила она и до времен античности.
В культурах почти всех этносов, входивших сначала в эллинский, а потом и в римский миры, разумелось само собой, что амулеты в виде фаллосов обладают чудодейственной силой, – отгоняют демонов и рассеивают злые заклятия и наговоры.
В Pax Romana такой амулет каждый мальчик вплоть до подросткового возраста носил на шее (сначала фаллос, через несколько веков – нательный крестик! Этому ниже будет дано объяснение).
Фаллические скульптурки вешались над входами в дома и комнаты, выставлялись во дворах, садах и на полях для их охраны от нечистых сил.
У проторусских и русских одним из самых древних и простых фаллических оберегов служил «кукиш».
«Кукиш» был прямым знаковым (невербальным) отображением фаллоса.
Фаллос же считался источником жизни и отгонял демонов и духов смерти да и просто предохранял от дурного глаза.
Страной фаллического культа, сохранившегося до настоящего времени, но духовно преобразованного, является Япония.
В космогонии японской национальной религии синто даже сами острова японского архипелага представляют собой не что иное, как гигантские фаллосы.
Реальные изображения фаллосов и ктеис стоят в Японии вдоль сельских дорог.
Символ фаллоса гриб и символ ктеис персик – служат объектами жертвоприношений в японском фаллическом культе.
Этой трепетной и хрупкой религиозной обрядностью и упорядоченностью в национальном духовном бытии фаллический культ в Японии был избавлен от вульгарных натуралистических ассоциаций и, как это ни парадоксально, стал частью японского модуса Цивилизации.
* * *
Иной страной фаллического культа можно считать Россию.
Но русский фаллический культ отличается от японского, как «решка» от «орла», хотя это и две стороны одной и той же монеты.
Фаллос в русском этническом сознании сохранился не как символ священного источника жизни, но наоборот, как символ насилия над жизнью.
В русском сознании фаллос существует совершенно самостоятельно и тотально доминирует над человеком.
Не только над отдельным человеком, но и над всем миром, над всей Вселенной.
Более того, в непреодоленных стереотипах сознания каменного века, которые в огромных ситуативных фрагментах присутствуют в русском этническом менталитете, фаллос стал онтологическим стержнем русского национального бытия.
В том числе, давно стал и остался – племенным тотемом.
Функция фаллоса-тотема проста и банальна: он делает именно то, что ему и положено делать по его физиологическому и метафизическому предназначению: он всех имеет.
Положение человека на Руси издревле и до наших дней можно поэтому охарактеризовать русской же гениальной поговоркой-наставлением: «Оглянись вокруг себя, не е. т ли кто тебя».
Радищев исполнил это наставление буквально: «Оглянулся я вокруг себя и душа моя страданиями уязвлена стала».
Отчего же?
Оттого, что увидел Радищев, как сильный имеет слабого, подлый благородного, идиот мудрого, безжалостный безответного…
Такая же судьба постигла и самого Радищева: великий русский тотем-фаллос в женском облике Екатерины II расправился с писателем таким же физиологическим способом, каким и всегда расправлялись русские тотемы-властители с населением России.
Екатерина «опустила» Радищева.
Это вновь всё тот же первобытный инцест без табу, в данном случае откровенно насильственные инцестуозные отношения отца (семейного большака, – в данном случае в лице императрицы) со своими детьми и недобровольные (в случае, скажем, Радищева и Новико́ва), а в подавляющем большинстве случае добровольные, инцестуозные отношения всех членов семьи со своим хозяином.
Царь (царица) – батюшка (матушка), все остальные – детки, которых батюшка и матушка инцестуозно имеют.
Это общепринятое домашнее насилие выражалось (и выражается до сего дня) в самых изощренных пытках, – наблюдать которые порой спускались в пыточный подвал тотемы (т. е., в «русском случае», – «всех имеющие») собственной персоной. Совсем своим и семейным делом были публичные порки крестьян обоего пола, волочения солдат сквозь строй шпицрутенов до последнего издыхания, а позднее – закономерные массовые расстрелы на разных полигонах и просто в лесах.
При этом фаллос-тотем обязан быть, согласно матрице русского этнического менталитета, не просто автократором, а тираном, и не просто тираном, а чудовищем тирании, монстром и терминатором.
Иначе власть его мгновенно рухнет.
Малейшая слабость фаллоса-тотема воспринималась (и воспринимается до сих пор) русским народным первобытным сознанием как его неподлинность.
Именно по этой причине очень часто в русской истории раздавался клич «А царь-то – ненастоящий!»
И затем начиналось ритуальное убийство тотема, потерявшего сакральную силу (в том числе и сексуальную, как в метафизическом, так и в буквальном смысле).
Причем не просто убийство, а всяческое рода глумление над физическим телом обманного тотема, вплоть до ритуального разрывания тела тотема на куски (как поступали первобытные толпища в России с Лжедмитрием, генералами Духониным и Корниловым, в Ливии с Каддафи и т. п.)
* * *
Историю жизни и смерти русских племенных вождей (обоего пола, ибо и женщина на русском троне автоматически становилась «фаллосом-тотемом») вполне можно рассматривать как практическое учебное приложение к исследованию антрополога Дж. Фрэзера «Золотая ветвь»11.
Одним из важнейших компонентов сознания первобытного человека была, согласно открытию Фрэзера, вера в так называемого «короля-жреца», харизматического лидера, имевшего власть над природой и ее циклами, и вообще обладавшего сакральной силой, в том числе и сексуальной, которая держала племя в состоянии динамичного бытия и гарантировала ему чисто физическое выживание.
«Король-жрец» вызывал дождь, боролся с засухой, неурожаем, эпидемиологическими катастрофами, не говоря уже о его успешном водительстве в борьбе с соседними племенами.
«Король-жрец» имел все привилегии и преимущества, которые только возможны были в жизни первобытного человека, в том числе, конечно, и в сексуальной сфере.
Но все это продолжалось только до той поры, пока не становилось ясно, что сакральная сила «короля-жреца», в том числе, опять же и сексуальная, начинает иссякать.
Когда внутренний коллапс «короля-жреца» подтверждался рядом практических фактов – слишком долгим отсутствием дождя, поражениями в борьбе с соседями, бесплодием или явной импотенцией, – то несчастный, потерявший свою сакральную мощь, ритуально уничтожался за дальнейшей ненадобностью и в связи с общей бесполезностью, а его место немедленно занимал другой харизматик, молодой и перспективный.
Подобная жестокая судьба ждала практически каждого «короля-жреца», поскольку он был фигурой несменяемой и, доживая до преклонных лет, естественным образом терял элан, интуицию, силу внушения и силу оплодотворения.
«Короля-жреца», переставшего быть плодоносящим фаллосом племени, ритуально вешали на священном дереве, топили в священных водах рек и озер, а поскольку еще в недавнем прошлом это был все-таки «король-жрец», обладавший сакральной силой, и какие-то остатки этой силы еще безусловно оставались в его крови, в его сердце, в его печени, в его половых органах, то после ритуального умерщвления люди из ближайшего к «королю-жрецу» окружения делили его тело на части и торжественно поедали его, всасывая и впитывая в себя остатки его сакральной мощи.
Это первобытное «причастие» состояло не только в реальном поедании реального тела, но и в присвоении разнообразнейших личных вещей реально убиенного вождя, которые по поверьям так же должны содержать в себе элементы его, еще не до конца исчезнувшей, сакральной энергии.
* * *
Вся это первобытная история с «королем-жрецом», фаллосом-тотемом, чрезвычайно рельефно прослеживается в истории России вплоть до наших дней.
Не будем здесь спускаться в глубины неолитического прошлого, останемся в Новом времени.
Петр III был слаб и был убит, Павел I был слаб и был убит, Александр II, как только проявил слабость, был тут же убит, Николай II был архислаб и за это был архизверски убит вместе со всей семьей.
На таких же монстров и терминаторов, как Иван IV, Петр I, Николай I или Сталин, не покушался, кажется, никто никогда (если не принимать всерьез миф о финальном отравлении Кобы его же соратниками, таком же финальном (само?)отравлении Николая Павловича от горя в результате крымских поражений, и исключить попытку Софьи убрать братца Петра еще в ранней молодости как конкурента во власти).
Но особенно «образцово», просто как пример из учебника по антропологии, «выполнено» ритуальное умерщвление последнего русского императора.
Да, убийство царя Николая II, безусловно, было ритуальным, – чисто русским актом убийства.
Убийство это было хотя и жестоким, но почти безличным механическим действом, совершенным в силу древней традиции, согласно давнему магическому обряду.
Современность здесь присутствовала лишь относительно, – она лишь предложила свои конкретные исторические обстоятельства, свое время и свое место.
И еще современность выразилась в том, что ритуальная партиципация в совместном поедании трупа тотема приняла форму партиципации в совместном посмертном ограблении, как его самого, так и членов его семьи.
Причем присваивание различных ценностей, найденных на трупах и зашитых в их одежду, было даже не столько актом алчного обогащения, сколько именно присвоением части сакральной силы, которую должны были принести приобретателям вещи убиенных (включая и саму одежду, вплоть до нижнего белья!).
Однако сама матрица сознания, совершившего это убийство и это присваивание сакральных подштанников, находилась, конечно, вне современности.
Это была матрица неолита.
Совершенно иррелевантны были какие бы то ни было приказы и сиюминутные решения, телеграммы и указания из Кремля (если они, действительно, имели место, в чем мы глубоко сомневаемся), присутствие или отсутствие инициатив каких-нибудь случайных лениных или свердловых.
Последний русский царь был обречен: он был бы убит так или иначе, в Ипатьевском доме или в любом другом месте, в ночь на 17 июля 1918 г. или в любую другую ночь двух-трех ближайших лет, конкретными людьми из данной расстрельной команды или любыми другими, носящими солдатские шинели или крестьянские зипуны.
Царь был приговорен «народным обчеством».
Он погиб задолго до подлого расстрела в подвале.
Можно даже назвать вполне конкретную дату начала гибели царя…
Это вторник 1 ноября 1905 г., когда состоялась первая личная встреча Распутина с императором: «В 4 часа поехали на Сергиевку. Пили чай с Милицей и Станой [черногорскими княжнами-сестрами, ярыми сторонницами уничтожения Австрии; обе были женами Великих князей из династии Романовых. – С.М.]. Познакомились с человеком Божиим – Григорием из Тобольской губ.» (Дневник Николая II).
Понятно, что главной и вполне естественной причиной оставления Распутина при дворе была его небывалая сила суггестии, с помощью которой ему удавалось останавливать кровотечения у царевича Алексея, больного гемофилией.
Но для первобытного русского крестьянина этой причины не существовало.
Русский крестьянин, был ли он в зипуне, рабочей спецовке, матросском бушлате или солдатской шинели, видел в Распутине деревенского ведьмака и кобеля, который пробрался во дворец, чтобы дурить царя и еть царицу.
Военные поражения были вторичны.
Русский крестьянин с его доисторическим, догосударственным сознанием, ни малейшего понятия не имел, за что он воюет, во имя чего он воюет и порой даже, с кем он воюет.
Две онтологические опоры важны были для русского крестьянина, одет ли был этот крестьянин в новенькую с иголочки военную форму или донашивал еще дедовский тулуп, – первая: гарантированный урожай и пища для себя и скота на зиму, и вторая: единственный на фоне бесчисленных фаллосов-деструкторов (мелких бесов-чиновников, полицейских начальников, паразитов-помещиков, интеллигентов-дачников, офицеров-дворянчиков) фаллос-созидатель и всего держатель – царь-тотем.
И вот этот тотем оказался ненастоящим, опавшим, бессильным что-либо удержать.
Единственная реальная, инцестуозная, конечно, сила (с одной стороны, перворожденный сын и в то же время супруг вот этой матери-земли-Расеи, с другой стороны отец родной и батюшка своих деток, крестьян-христиан), царь Николай II предал всех.
И землю он больше не мог оплодотворять для вечной жизни, и деток своих оберечь, поскольку место его занял низкий пришлец, ходячий деревенский «елдан».
Этот «елдан», этот нелегитимный, кощунственный по сути своей, деструктивный фаллос вкупе со всем своим святотатственным бытием, в русском первобытном крестьянском сознании был образом и подобием некоего космического вакуума, вселенского беспредела, глобальной энтропии, перманентно происходящей да и долженствующей происходить за граничным плетнём крестьянского земельного надела, крестьянского русского царства, охраняемого фаллосом-тотемом-царём.
И вот теперь этот вакуум проник внутрь, на крестьянский (но прежде всего – на царский!) двор.
Нужно ли было такое терпеть?
Доколе можно было такое терпеть?
Эту «елдано-вакуумную» парадигму русского крестьянского догосударственного (т. е. внеисторического, и, стало быть, всё еще во многом глубоко неолитического) сознания подметил и точно описал М.М. Пришвин. Вот его краткая зарисовка:
«Елдан. [Термин тюркского происхождения. – С.М.]
Вот иду я в деревню со списком новых министров.
– Новые министры!
– Елдан с ними!
– Они вся наша надежда!
– Елдан с ентой надеждой: придет ерманец и больше ничего.
– Как ничего?
– Так ничего, придет, и елдан с ним, пускай приходит, один конец.
И там и тут слышится одно слово: – Елдан!
– А как же государство?
– Елдан с государством.
– А Россия?
– Да и Елдан с ней!
И со всем на свете елдан, а бы вот успеть до посева озими перевезти бы на гумно хлеб»12
Теперь этот метафизический елдан-деструктор, на этот раз в образе конкретного мужицкого (распутинского) уда имел – Императрицу.
Для русского крестьянина эта информация (слух, поверье, легенда, миф, неважно) представляла собой апокалиптическое откровение.
Она означала, что текущий фаллос-тотем русского племени низвергся в бездну осквернения и поругания, в бездну небытия.
Этот фаллос-тотем лишился всякого доверия, поскольку прежде всего лишился своей сексуальной силы (а потому и ратной), передав свои сакральные фаллические функции другому, и какому другому! – такому же мужику в зипуне, какими еще совсем недавно были миллионы русских солдат, умиравшие теперь в окопах никому из них не нужной войны с «ерманцем».
Обманный тотем должен был быть ритуально убит и съеден.
Как теперь принято говорить в различных страшных гангстерках (гораздо менее, гораздо менее страшных, чем русская история), – «ничего личного».
И русский человек (неважно при этом, кто были его кровные предки – русские, латыши или евреи, сам он в своей современности полностью находился внутри русского этнического менталитета и действовал исключительно в согласии с его стереотипами и императивами), русский человек, в чьем сознании преобладала мыслительная и поведенческая парадигма эпохи неолита, совершил рутинное ритуальное убийство: в лице императора всероссийского Николая II человек с первобытным менталитетом убил потерявшего сакральную силу (в первую очередь, сексуальную) царя-жреца – прямо по Фрэзеру.
* * *
Однако русский этнический менталитет, не сумевший, в силу вполне определенных исторических обстоятельств, создать русскую политическую нацию и оставшийся племенным, не мог (и не может до сих пор) существовать без водительства фаллоса-тотема.
После убийства царя-жреца Романова на роль фаллоса-тотема претендовал Ульянов, но для такой роли он был, конечно, слаб.
Ленин был всего лишь тиран от теоретического догматизма, но сам же в борьбе с этим догматизмом и в процессе попыток социального и экономического экспериментирования показал, что строительство в себе устрашающего чудовища, молоха и минотавра не является его главной человеческой задачей.
У него, действительно, не было на это времени и он не считал создание персональной монструозноости первоочередной необходимостью.
А раз так, то в русском ментальном поле действия Владимир Ильич был обречен точно так же, как его непосредственные предшественники на должности племенного фаллоса-тотема, Николай Александрович Романов и Александр Федорович Керенский.
В конце концов тотем Ленин был взвешен, найден слишком легким и слабым и закономерно убит более сильным претендентом.
В результате в русскую власть вошел, наконец, долгожданный Молох-Минотавр Коба.
И стал ритуально пожирать детей русской матери-родины-могилы.
Начав с «детей революции».
Сперва в лице представителей «ленинской гвардии», а потом и всех остальных.
И если бы был вечен, то пожрал бы и нас, потому что все мы – дети русской революции, – и так называемые «совки» и так называемые «диссиденты», и так называемые «новые русские», и так называемые «олигархи», и так называемые «наши», и «люди с Болотной площади».
Революция гигантской сохой перевернула гигантский пласт, и нижний его слой стал верхним и живым, а верхний навсегда ушел вниз и перемешался там с неорганической субстанцией легендарного прошлого, о котором теперь пишут сентиментальные и ностальгические книжки.
* * *
А фаллос-тотем жив.
Он теперь и впрямь, не символически, а совершенно буквально изображает из себя фаллос.
Вот он, полуобнаженный, играет мускулами, одерживает победы в дзюдо, ловит рыбу в горной реке, летает в небе с перелетными птицами, участвует в пробегах «Ночных волков», ныряет на глубину за древнегреческими амфорами – супермачо, динамичный фаллос в расцвете мужских и президентских сил…
Ой ты, гой еси, добрый молодец!
* * *
Вот теперь пришла пора разобраться в том, что же это значит, это былинное русское «гой еси», дошедшее до наших дней и у всех русских пребывающее на слуху еще со школьных уроков древнерусской литературы.
Первая часть формулы – «гой».
Это древнерусское слово, имеющее значения, связанные с жизнью и живительной силой; восходит к праиндоевропейскому корню *gi – «жить».
В словаре Даля глагол гоить – «говеть, жить, здравствовать».
Слово гой может рассматриваться как форма повелительного наклонения от этого глагола – «живи!», «будь здрав!».
Вторая часть формулы – «еси».
Это устаревшая форма глагола-связки «быть» во втором лице единственного числа.
Буквально выражение гой еси означает «ты будь жив», «ты будь здрав».
Однако есть и другая трактовка этой формулы.
В выражении гой еси! видят указание на мужскую потенцию адресата.
Гой здесь означает прежде всего «мужчину в полном расцвете сексуальных сил».
Об этом говорит и диалектное значение слова гоило – «фаллос» (буквально «живитель»; от того же древнерусского глагола гоити – «давать жизнь», «лечить», «оздоровлять»).
В таком случае, гой в словосочетании гой еси – это часть сакрального заклинания, производная от слова гоило, своего рода утверждающая магическая формула.
Тогда приветственное выражение русских былин «гой еси, добрый молодец» следует понимать как констатацию отождествления «доброго молодца» с фаллосом, дающим жизнь и непрерывно находящимся в состоянии полной готовности (лат. vir in plenis potentia).
Таким образом, приветствие «Ой ты гой еси, добрый молодец!» связано с древними представлениями о жизненной силе и том органе, который являлся в те времена выражением и олицетворением этой силы13
Именно как vir in рlenis рotentia репрезентирует себя «добрый молодец» Путин.
Страной правит тотем-фаллос, фаллос-мачо, – как раз в такой форме его вполне адекватно и воспринимает фаллоцентричный русский менталитет.
* * *
Главное (и при этом негативное) «преображение» образа фаллоса состоит в том, что сакральное свое, некогда магическое значение фаллос (вместе с так же некогда сакральным «матерным языком») потерял – и весь ушел в быт, можно сказать, растворился в его ментально-лексической структуре.
В то же самое время, фаллос в России это и эквивалент бытия.
В компании с ним и при его поддержке представляются легко и лихо разрешимыми все вопросы жизни и смерти.
Нам фаллос строить и жить помогает.
Фаллос в России универсален и космичен, и в то же время конкретен и повседневен.
Фаллос содержит в себе весь язык русского этноса.
Обозначением фаллоса, с некоторыми несущественными добавками из указательных местоимений и минимального набора специфических глаголов, в России можно выразить ВСЁ.
Более того, обсценное обозначение фаллоса словом из трех букв стало синонимом не просто русскости, но того давнего образа монаха Филофея, который известен всем культурологам как «Третий Рим» (который в России эпохи упадка или в «путинской» России трансформировался в «Русский Мир»).
Достаточно написать слово «х..» на таблице расписания автобусов в столице государства Папуа-Новая Гвинея, как становится ясно, что уже не нужно ни флота, ни морской пехоты, что эта страна уже наша – мы здесь были и означили эту территорию, как хищник означает струей мочи территорию своих охотничьих угодий.
Тысячи чистокровных русских «х. в» разбросаны по всем уголкам планеты, украшая собой дома, скамейки в парках, вагоны метро, стенки лифтов в небоскребах, словом, любые плоскости, которые оказываются под рукой.
«Мы здесь были, мы еще вернемся» и «Х… вам» – на деревянных лавочках и каменных парапетах в пражском парке Стромовка, на парапетах набережных Влтавы.
Территория помечена.
Можно перефразировать Мережковского: впереди – уже не «Грядущий Хам» (он пришел в 1917 г.), а «Грядущий Х..» (он приходит сейчас, почти через сто лет после установления власти «Хама» и как его естественное культурное продолжение и развитие).
«Грядущий Х..» имеет уже и свое условное имя.
Красивое имя.
Так на Востоке называли завоевателя мира Александра Македонского – «Искандер».
«Искандер», наконец, поимеет всех.
Русский фаллос наконец-то устроит во всем мире мир постапокалиптической тишины, всех приведет в состояние христианского смирения и дзэнского покоя.
Универсальность «фаллического культа» в русском сознании, широта применения сакрального имени «фаллического божества», которой, кажется нет ни в одном другом, по крайней мере, европейском языке, говорит о глубочайшей архаичности русского этнического менталитета, о его пуповинной связи с менталитетом людей каменного века.
* * *
Суть фаллического культа состоит в том, что в качестве источника жизни обнаруживается мужское семя и, соответственно, его носитель фаллос.
В связи с этим родство начинает определяться по отцу как родоначальнику, поскольку именно отец обладает фаллосом, а значит и семенем как источником жизни.
Мать тоже остается родоначальницей, но представляется теперь не источником жизни, а ее хранительницей.
Следствием фаллического культа является возникновение сознания родства по конкретному отцу.
С этого и начинается сознание своего рода, переходящее затем в сознание своего этноса.
Отец превращается в первопредка, культурного героя, бога, в первобытной семье (сохранявшейся в среде русского крепостного крестьянства) становится большаком.
* * *
Последующая трансформация, эволюционное развитие именно мифологемы фаллоса как источника жизни, приводит, в конечном счете, к созданию мифологемы непорочного зачатия.
Древние евреи поняли (как?), что источником жизни является не мужское семя, а Бог-Дух.
«Христос рождается от Девы, но начинается он не от Девы, а от Отца, из безначальности», так это открытие сформулировал в своем дневнике Пришвин.
Непорочное зачатие есть зачатие не семенем, но Духом.
«Тогда сказал Исайя: слушайте же, дом Давидов! Сам Господь даст вам знамение: се, Дева [древнеевр. «альма» – юная женщина до замужества и, стало быть, девственница] во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил [Бог с нами]» // (Пророчество о рождении Мессии из дома Давидова. / Книга пророка Исайи [765 – после 700 до н. э.], глава 7, стихи 13–15).
«Непорочное зачатие», т. е. зачатие без семени и без дефлорации, но посредством Духа, есть зачатие Божественное, которое противопоставляется человеческому.
В явлении «непорочного зачатия» как бессеменного, содержится принципиальное противопоставление фаллическому культу, т. е. культу фаллоса как источника жизни.
Фаллос как источник жизни оказывается профанным, само означение фаллоса в языках европейских народов становится обсценным, пейоративным. Источником жизни становится Дух, Слово, Логос, Высший Разум.
Более того, не только Непорочное зачатие, т. е. самое начало земной жизни Бога, является в то же время зачатием нового Человека, но и последний, кульминационный акт земной жизни Бога, Его Воскресение, также есть акт духовного оплодотворения человечества семенем новой жизни.
Именно такую, «физиологическую» лексику, использует в своей пасхальной проповеди, например, Феофан Затворник: «От смерти к жизни привел нас Господь Своим Воскресением… Нас же сподоби, Господи, Тебя славить, видя в Воскресении Твоем пресечение снедающего нас тления, засеменение новой жизни пресветлой и зарю будущей вечной славы, в которую Предтечею вошел Ты Воскресением нас ради…»
Христианство стало уникальным цивилизационным инструментом сдерживания биологических импульсов и переработки их в поле культуры.
Так произошло и с христианских догматом о Непорочным зачатии.
Представление о зачатии эволюционировало от эпохи первобытного одушевленного физиологизма как подосновы всех жизненных циклов, в эпоху открытия Духа как источника всего существующего; из первоначального фаллического культа зачатия мужским семенем – в его абсолютную противоположность, в его оппозиционный – и цивилизующий! – контртезис: зачатие, творение, созидание жизни не фаллосом, но Духом: «Рождество Иисуса Христа было так: …прежде нежели сочетались они, оказалось, что Она имеет во чреве от Духа Святого» (Матфей 1, 18).
Русский этнический менталитет не справился с освоением этого тезиса, – прежде всего потому, что с усвоением его не справилась русская церковь.
Революция 3: «рождение инициации»
Инициация (от лат. initiatio – посвящение) есть испытание, результатом которого является переход испытуемого на новую ступень восприятия мира.
Таким образом, инициация – это переход из одного состояния сознания в другое, более открытое познанию тайн бытия.
Обряд инициации зародился в глубочайшей древности, возможно, еще в самый начальный родовой период истории практически всех этносов, поэтому мы включаем его в число революций каменного века.
Инициация обычно сопровождается мучительными испытаниями, приводящими иногда к пожизненным увечьям или летальному исходу.
История различает три типа инициации или три типа перехода.
Это переход из детства во взрослость, переход из общепрофанного социума в тайное братство избранных, и переход в состояние индивидуального мистического призвания (шамана, вождя, царя, императора, и т. п.).
Суть инициации и ее цели всегда и везде одни и те же: посвящение индивидуума или узкой группы в новый статус существования, но способы проведения инициации различны в пространстве и времени, в соответствии с различными этническими или групповыми традициями.
Для нашей историософии важен только первый тип инициации – переход из состояния детства в состояние взрослости.
Состояние взрослости прежде всего предполагает состояние зрелости, в которую вступает индивид, прошедший инициацию.
Это зрелость ответственности за жизнеобеспечение, сохранение и выживание своего этноса.
Это зрелость мужчины (женщины), зрелость воина (жены воина, матери воина), зрелость профессионала (охотника, земледельца, ремесленника, участника средневекового цеха) и профессионалки (собирательницы плодов и трав, целительницы, изготовительницы пищи, держательницы дома, семьи, быта, растительницы потомства и утешительницы).
Первая стадия обряда это всегда разрыв, иногда очень жестокий, резкий, мгновенный, с миром детства.
Эта стадия в антропологии называется «отделение» (англ. separation).
Мир детства (в нормальных условиях) это мир «материнский», мир «женской заботы».
Это мир беспечности, беззаботности, безответственности.
Это мир наивности, мир неведения и потому (в нормальных условиях) это мир невинной сексуальности.
Вторая стадия это промежуточный этап между детством и зрелостью.
На этой стадии неофиты, проходящие через инициацию, помещаются (попадают) в неизвестный им мир.
Это может быть специальная хижина вне поселка, из которой запрещено выходить, или пещера, или вершина горы, или любое другое сакральное место, приближение к которому запрещено всем, кто не имеет (уже или еще) отношения к обряду.
Неофиты помещаются в это место на долгий срок, иногда на целый год.
Здесь они должны выполнять многочисленные табу: запрет на речь, запрет на свет, запрет на обычную еду и т. п.
Этот период пребывания между мирами детства и взрослости называется в антропологии limen (лат. порог).
Его можно рассматривать как порог дверей, ведущих в мир умирания.
Умирания детства, т. е. умирания наивности, невинности и безответственности.
В современном обществе этот мир порога соответствует возрасту тинэйджера.
Поэтому подростки так «трудны» и так лабильны, так подвержены влияниям или наоборот абсолютно уверены в непоколебимой истинности своих воззрений.
В этот период подросток находится между мирами.
Он уже ушел из состояния детства и еще не вошел в состояние взрослости.
Уже исчезла наивность, но еще не появилась ответственность, уже исчезла невинная сексуальность, но еще не выработалась нормативность принятых в обществе отношений между полами.
Подросток пребывает в своей темной хижине, обреченный на немоту, духовный голод и неизвестность будущего.
Это и есть порог, грань миров.
Балансируя на этом пороге, не имея возможности ни возвратиться назад, в спасительное детство, ни шагнуть вперед, в спасительную взрослость, подросток проходит свою инициацию, заключающуюся в обучении и накоплении необходимого для жизни в обществе количества опыта.
В первобытном мире на этой стадии инициации неофит узнавал мифы и священные предания своей группы, узнавал имена богов и богинь, историю мироздания, а также традиции поведения в человеческом обществе.
Этот опыт давался с болью, он был (и остается) полным страданий, и он же приводит к тому, что проходящий инициацию уже не может вернуться в прежнее состояние сознания, не может вернуться «домой».
Он, прежний, символически (а иногда и реально) умирает.
Для встречи с этим актом умирания в процессе инициации вырабатывается сила, воля, упорство, решительность, стойкость, выносливость, смекалка, но главное, – способность к социальной адаптации.
Обретший эту способность подросток, выйдя из состояния символической смерти, оживает, включаясь в жизнь взрослых, в жизнь своего этноса – как полноценный и равный его участник, обладающий правами и обремененный обязанностями.
Это третья, заключительная стадия перехода, – reagregation (англ. восстановление).
На этой стадии должны исчезнуть неведение, безответственность, инфантильность.
Должны…
Или, скорее, должны бы…
* * *
Чем более сложным становилось человеческое общество, чем больше оно требовало усилий в деле социального конструирования, в сфере творчества, в мире всеобъемлющего познания, тем бо́льшим становилось в жизни человека количество инициаций, тем быстрее нарастала их густота и частотность.
В христианском сознании инициация – т. е. обязательный переход от умирания к восстановлению – в сущности, происходит каждый год.
Во всяком случае, бо́льшая часть церковного годового круга посвящена именно этому событию.
Великий Пост и Страстную Седмицу в качестве его кульминации можно сравнить со второй стадией классической инициации, т. е. с пребыванием между мирами, на пороге воскресения в новое состояние сознания.
Более того, значительная часть христиан практикует инициацию не только каждый год, но и каждый день, от раннего пробуждения до позднего засыпания и даже в особой практике инициационного сна, – тогда сама жизнь превращается в непрерывную инициацию, в ежедневный переход с площадки на площадку испытаний и одолений на бесконечной «лествице» святости, от человеческого к Божественному; в иных, языческих, шаманских культурах – от человеческого к нечеловеческому…
* * *
Такую же инициацию, которую в течение своей жизни постоянно проходит человек, – в течение своей истории постоянно проходит и его этнос.
В своем развитии этнос постоянно сталкивается с новыми реальностями, как природно-климатическими, так историко-социальными.
Эти столкновения происходит, как правило, неожиданно и в жестокой форме, угрожая подчас самому существованию этнического коллектива.
Способность пройти, выдержать подобное столкновение как новую инициацию есть показатель жизненной силы и энергии этноса.
* * *
В рамках эволюционного процесса инициаций, постоянно требующих от этноса гибкой реакции на складывающиеся, как мозаика калейдоскопа при его вращении, все новые и новые виды, типы, модели, картины исторических и природных реальностей, – русский этнический менталитет балансирует на ненадежной и небезопасной грани.
Образно говоря, он постоянно колеблется на пороге перехода из детства в зрелость.
Ни одну инициационную ситуацию он не в состоянии закончить, в то же время, – ни из одной он не в состоянии выйти.
Инфантилизм, как результат не-до-завершенной инициации, постоянно и подспудно присутствует в русском этническом менталитете, – в непреодоленном виде, так же как «инцест» и «фаллический культ».
И в эмпирическом и в метафизическом смыслах, свои инициационные ситуации русское сознание постоянно превращает в своего рода акт прерванного оплодотворения, не только не принося долгожданного плода, но возвращаясь все к тому же застойному бесплодию мысли и дела.
Русское сознание НЕ ВЫДЕРЖИВАЕТ инициации – т. е. обряда приобщения к миру «взрослых».
Перманентный русский инфантилизм (пресловутая «игра в песочнице», особенно с военными «игрушками»), есть следствие незавершенных инициационных процессов «взросления».
Из-за всего этого, вместе взятого и «непереваренного», вся история русского этноса состоит из постоянных умственных «головокружений» и эмпирических «тошнот».
Исторически эти болезненные состояния воплощаются в локальных и мировых войнах, революциях, кризисах, осознанных и неосознанных геноцидах и экономических катастрофах.
* * *
Главные цели инициации – обретение самоидентификации и искусства авторефлексии.
Авторефлексия является сутью инициации.
Авторефлексия есть главный вид контрольной деятельности прошедшего инициацию сознания.
Авторефлексия как контрольная деятельность сознания этнического человека направлена на осмысление всей деятельности сознания, в т. ч. и на осмысление самое себя, т. е. самой авторефлексии, в пределе – на осмысление всей человеческой культуры в целом, ее основ, причин, путей, задач, целей, и в первую очередь – на осмысление культуры и жизни своего этноса.
Чешский философ-феноменолог Ян Паточка: «Если мы будем рефлексировать по поводу своей ситуации, то сможем ее изменить, т. е. превратить в ситуацию, освещенную знанием, ситуацию осознанную, и это знание о ситуации приведет нас к истинному ее пониманию».
Авторефлексия есть мера любого опыта.
Чем слабее авторефлексия того или иного сознания (индивидуального или этнического), чем она случайнее, поверхностнее, тем менее это сознание сознает само себя, отдает себе отчет в том, о чем оно думает и что оно делает.
Авторефлексия русского этнического сознания (впрочем, как и авторефлексия сознания подавляющего большинства участников славянского этно-языкового процесса) все еще находится в стадии рождения.
* * *
Инициация всегда обучает своего участника такому опыту, который прежде находился за пределами его возможностей.
Инициация возникает каждый раз, когда ее участник (человек, этнос, любой коллектив) исчерпал все свои ресурсы и не может двигаться дальше.
В принципе, каждый новый шаг для человека и его этноса – это инициация, испытание, в пределах которого и человек и этнос должны доказать, что они способны идти дальше.
Каждый раз это инициация в современность, во все более современную современность, в каждый следующий день, в каждый сегодняшний день.
Время – это время инициации.
Вне инициации времени нет, только безвременье или – что то же самое – псевдоинициация во вчера и позавчера.
Инициация в современность в России происходит невероятно медленными темпами.
Наоборот, псевдоинициация в неолит идет семимильными шагами.
Русский этнический менталитет постоянно движется «по траектории рака», всем своим существом назад, – имеются в виду именно состояния сознания, способы думать, а не технические подражания Нью-Йорку, вроде Москва-Сити, и не суперкомпьютерные сообщества, и не хитрые выдумки в области вооружений, где русский Левша все еще подковывает свою блоху.
По типу сознания этот Левша, несмотря на все свои технические знания и русскую смекалку, остается всё еще человеком каменного века.
Осуществляя сложнейшие технологические операции по созданию танка Т–14 «Армата» или зенитного ракетного комплекса С–400 «Триумф», русский Левша не в состоянии сделать самое элементарное и естественное движение, которое должен в своей жизни сделать каждый подросток, – осуществить, наконец, в своем мышлении инициационный шаг для перехода на дальнейший этап эволюционного развития, во взрослость и ответственность.
Революция 4: «парохиальный альтруизм»
В эпоху среднего палеолита происходит еще одна революция в сознании первобытного человека: возникает такое явление, которое в антропологии известно как «парохиальный альтруизм».
Словом «парохия» в раннем христианстве обозначался церковный приход, локальная община верующих (первоначальное значение этого слова в греческом восходит к выражению «жить по соседству»).
«Парохиальный альтруизм» это, стало быть, проявление дружественных отношений к соседям, т. е. к своим, близким.
В то же время по отношению к «дальным» данный «вид альтруизма» не работает.
«Парохиальный альтруизм» это состояние сознания, основанное на древнейшей ментальной оппозиции «мы – они», «наши – не наши», «свои – чужие», «люди – нелюдь» и т. п.
Сознание на уровне «парохиального альтруизма» успешно функционировало (и успешно функционирует до сих пор) в режиме солидарности к своим и в одновременном режиме отторжения чужих.
В расширенных и обогащенных идеологией модификациях «парохиальный альтруизм» как антропологическая данность держит в едином целом любой человеческий коллектив, от уличного гэнга до универсальной империи.
Однако как и всякое антропологическое свойство (т. е. присущее человеку врожденно, как данное Эволюцией в целях Эволюции) «парохиальный альтруизм» так же проходит длительный путь развития к свой точке «омега», где превращается в нечто, прямо противоположное себе, своему изначальному импульсу.
Иначе говоря, по мере перехода сознания человека со ступени на ступень эволюционной «Лествицы Иакова», этот же переход совершает и «парохиальный альтруизм».
На каждой следующей ступени состояния сознания он расширяет свою «парохию», свой «приход», т. е. включает в поле своего обязательного воздействия всё большее количество «своих», «людей» – «нас».
Путь эволюционного развертывания «парохиального альтруизма» так же длителен и напряжен, как и общий путь изменений состояний сознания.
Но движение идет и заключается оно в том, что чисто «этнический» «парохиальный альтруизм» начинает постепенно распространятся и на человечество в целом, от «ближних» к «дальним».
Самый элементарный показатель существования и развития такого эволюционного антропологического свойства человека и его этноса как «парохиальный альтруизм» – развитие между государствами дипломатических отношений, исходящих из понятия прав, свобод и обязанностей как отдельного человека, так и его этноса, а в пределе и всего планетарного сообщества людей.
Здесь «парохиальный альтруизм», хотя и является чисто формальным, т. е. существующим в рамках взаимообязательных договоров, практически не имеет границ и активно работает в цивилизационной системе компромиссов и консенсусов.
Без наличия в сознании человека эволюционной предрасположенности к «парохиальному альтруизму» эта сложная система никогда бы не смогла не только работать, но и вообще явиться на свет.
Из своей малой родовой пещеры до открытого космоса, принадлежащего всем – таков эволюционный путь развития «парохиального альтруизма».
В конечном счете, этот эволюционный путь лежит от «любви к своим» до «любви к врагу» и от «любви к ближнему» до «любви к дальнему».
Мессия Иешуа бен Йосеф, призвавший в I в. н. э. возлюбить врага своего, наметил предельный пункт расширения «парохиального альтруизма» на переходе этноантропа в состояние сознания человека духовного.
* * *
Русский этнический менталитет не раздвинул границы своего «парохиального альтруизма» – от этноса к человечеству.
Не раздвинул он их потому, что ему не хватает традиции гуманизма, не хватает его силы, его напряженной воли к действию в отношении каждого человека, даже своего собственного, не говоря уже о представителях иных этносов. И еще потому, что, не пройдя в полной мере инициационное испытание, этот менталитет продолжает оставаться «на пороге», ощущает этот порог и опасность, существующую за ним. Задание, остающееся в силе, т. е. задание войти в мир на равных со всеми в нем живущими, он подменяет другим, подмятым под свое состояние привязанности к Матери-земле, – стремлением не переступить этот порог, а отодвинуть его, расширив тем самым владения своей Матери-земли. Русский менталитет несет в себе готовность физически умереть за это «отодвигание порога», – подсознательно избегая тем самым фазы своего духовного перерождения.
* * *
По мере роста таких антропологических явлений современной эпохи, как глобализация, мультикультурализм, феминизм, борьба за права самых разнообразных меньшинств и т. п., «парохиальный альтруизм» вообще имеет явную тенденцию резко суживаться до локальных пределов культа собственной этнической раковины (т. наз. «моллюсковый этницизм»), что может привести человечество и уже приводит его к катастрофическим последствиям, ибо «сужение» действия «парохиального альтруизма» есть процесс не-эволюционный, есть движение вспять.
Результатом сужения поля действия «парохиального альтруизма» – т. е. выделения все меньших групп людей, на которых распространяется наша приязнь и способность понимания, и неизбежное при этом расширение групп людей, которые начинают вызывать у нас открытую враждебность и которых мы, как мы думаем, уже не может и не хотим понимать, – результатом всего этого является возникновение энтропийных вирусов сознания, которое начинает свертывать и примитивизировать само себя, т. е. уничтожать плоды своей же, проделанной тысячелетиями работы.
Отказываясь, в силу тех или иных историко-социальных причин, расширять рамки «парохиального альтруизма», сознание начинает неизбежно деградировать.
Процесс «самосвертывания» со-знания (СОВМЕСТНОГО знания), его деградации, т. е. возвращения к глубочайшей ментальной архаике (которая, как правило, выражает себя в самых «передовых» и «научных» терминах современной эпохи) в результате постепенного, длительного и упорного сужения границ «парохиального альтруизма», обязательно приводит к резкому возрастанию мортмассы первобытных идей – идей насилия, ликвидации, уничтожения, геноцида.
В современную эпоху процесс «самосвертывания» сознания, процесс его деградации и архаизации присущ не только русскому этническому менталитету, но и множеству иных.
Однако в связи с гигантским пространственным индексом распространения русского этнического менталитета, а также в связи с архаическими особенностями его внутренней структуры, вызванными к жизни всей историей существования русского этноса, сложившаяся на сегодняшний день историческая ситуация заставляет окружающее Россию человечество относиться к ней с естественной настороженностью, которая все более выражается в разнообразных формах самозащиты и противостояния.
* * *
Русское сознание en masse еще не закончило во всем своем ментальном объеме четыре революции среднего палеолита: оно не соблюдает табу на инцест, не может преобразовать фаллический культ, не в состоянии пройти через инициацию ответственности и целиком погружено в узкий парохиальный альтруизм.
Причем русский этнический менталитет с течением времени не только не расширяет, но наоборот постоянно сужает границы своего «парохиального альтруизма», всюду отделяя и выделяя «наших».
Между тем, четыре революции среднего палеолита это четыре начала пути к Цивилизации, это зародыши Цивилизации.
Их неразвернутость, их незавершенность в сознании большинства участников русского этноса и является главной причиной пребывания русского этнического менталитета на уровне восприятия мира, свойственного человеку каменного века.
* * *
Тем не менее теперь часто говорят о русской политической нации. Либо о ее давнем уже и само собою разумеющемся существовании, либо о том, что вот, она как раз сейчас создается.
К сожалению, ни о какой политической нации, созданной русским этническим менталитетом, пока не может быть и речи.
Речь еще не может идти и вообще о нации, исторической, во всяком случае.
Шестую часть суши Земли занимает гигантский первобытный род, ментальная жизнь которого проходит, по сути дела, все еще в параметрах архаической природной стихийности.
Но путь развития каждого этноса, как заметил американский антрополог Пол Радин, это путь «эволюции человека от природной стихийности к героической сознательности».
[IV]. Человек и его этнос
* * *
Есть мир видимый и есть мир невидимый.
В мире видимом есть мыслящее существо – человек.
Больше мыслящих существ в мире видимом, по-видимому, нет.
Остальные – в мире невидимом.
Мыслящее существо видимого мира – человек разумный – живет на планете в условиях и формах этносов.
Этнос это историко-социальный процесс.
Человек в нем существует как экзистенциальное14 событие.
Этнос не несет в себе никаких биологических свойств, но человек – да.
Этнос не есть биологическое (природное) образование, но человек отчасти – да.
Этнос не есть «почва» и «кровь».
Но человек, хотя в исторически и постоянно уменьшающейся пропорции, – да.
Этнос есть наши мирские «путь, истина и жизнь», иными словами – единственное, данное нам в реальном эмпирическом опыте, поле пожизненного действия, на котором мы преодолеваем в себе «родственность», «почву» и «кровь» в пользу «социальности», «вселенскости» и «духа».
Соотношение и пропорция в каждом этносе его участников, либо всё еще остающихся в «локально родственном», либо находящихся на той или иной стадии перехода к «универсально духовному», определяет место данного этноса, – либо в Барбарикуме, либо на переходе в Цивилизацию, либо уже в Цивилизации.
Компоненты «локальной родственности», составляющие так называемую «национальную идею» («кровь», «почва», «автохтонность», «коренное население», «предки», «праотцы», «исходное местообитание», «Родина-мать» и т. п.) суть атавистические элементы сознания этнического человека.
На пути человека от локального этнического Барбарикума к всепланетной Цивилизации эти элементы эволюционирующего сознания являются временными, преходящими – и чем далее эволюционирует сознание этноса, тем более они становятся атавизмами.
Этнос в целом может (а на определенном этапе своего развития и неизбежно должен) нести в своем сознании «биологические» компоненты сознаний своих участников, но в дальнейшем, хотя эти атавизмы и остаются в сознаниях отдельных этнических людей, этнос в целом, как базовое антропологическое единство, их в себе изживает (с бо́льшим или меньшим успехом и за бо́льший или меньший период времени).
Процесс изживания атавизмов сознания, как показывает история, обратим.
Сам этот процесс совершается по известному принципу «шаг вперед, два шага назад».
Поэтому изнутри он порой кажется просто бесконечным и безнадежным топтанием на месте.
Но это не так.
Процесс перехода от этнического сознания к космическому сверхсознанию, а затем и к богочеловеческой «премудрости» – изначально «запущен» Эволюцией вместе с появлением на земле вида homo sapiens и безостановочно, хотя, возможно, и невидимыми миру «шажками», движется к своей цели: «будьте как боги».
Этнос есть орудие и инструмент, условие и среда, которые должны помочь человеку преодолеть в себе «локальную родственность» и взрастить постоянно приближающуюся к идеалу совершенства «одухотворенную социальность».
Преодоление «локальной родственности» – с целью достижения «одухотворенной социальности» – реализуется через процесс создания в недрах этноса гуманной личности.
Историческому процессу создания личности сопутствует процесс постепенного изживания самой этничности как основы поведенческих и умственных стереотипов.
На смену этническому менталитету приходит персоналистско-универсалистское метафизическое самосознание.
Человек этнический, «этноантроп», преобразуется постепенно и неизбежно в «пневмоантропа», человека духовного.
* * *
Однако до сего времени человек разумный, homo sapiens, есть прежде всего участник этноса, есть ЭТНОАНТРОП.
Быть, по преимуществу, этноантропом, значит быть все еще на начальных ступенях социального и духовного развития, на исходных ступенях Лествицы Иакова, т. е. лестницы существ от первой живой клетки на Земле к Сверхсознанию.
Биологическая эволюция человека замедлилась, хотя и не прекратилась.
Активно продолжается эволюция сознания, духовная эволюция.
Духовная эволюция человека зарождается и развивается в его этносе.
Суть этой духовной эволюции состоит в процессе изменения состояния мыслей этноса и его человека.
Этнос есть рычаг, механизм, средство изменения состояния мыслей человека.
На протяжении истории вида homo sapiens идет его духовная эволюция, т. е. процесс изменения состояния мыслей, а значит – состояний сознания.
Эволюционный процесс изменения состояния мыслей направлен на открытие человеком в себе персоналистско-универсалистского метафизического восприятия мира, что означает прорыв человека к ойкуменической вере15.
Как следствие этого процесса, из ойкуменической веры вырастает мировая гуманная личность, – в этом суть, содержание и цель истории этносов.
* * *
Эволюционное изменение состояния мыслей человека как участника этноса (этноантропа) ведет к изменению состояния мыслей некоторой части этноса.
Эту часть этноса можно определить как мессианское меньшинство.
Через мысли мессианского меньшинства проходит путь к некоторому изменению мыслей всего этноса и, как результат, к изменению форм социального конструирования этноса, к корректировке целей этноса и путей их достижения им.
Духовная эволюция человека разумного как вида, т. е. изменение состояния мыслей вида homo sapiens есть долгий, трудный и постепенный процесс, современниками далеко не сразу замечаемый.
Этот процесс духовной эволюции в целом происходит в виде изменений духа этноса, т. е. его способа думать, что чаще всего воспринимается как изменение духа времени (Zeitgeist), как конец определенной эпохи.
Этот переход, перелом порой (и по праву) ощущается современниками как катастрофа, как гибель данного этноса, данного поколения, всей страны обитания чтимых предков и недостойных их потомков.
Однако все эти процессы в той или иной форме исторически неизбежны, поскольку только метаморфозами движется развитие живого мира и человека в том числе.
* * *
Тем не менее этнос есть, прежде всего, процесс развития этнического человека, этноантропа.
Земная видимая жизнь человечества есть на очень долгий срок жизнь этнических людей, этноантропов.
История есть на очень долгий срок история этнического человека.
Всё, что происходит с этническим человеком, есть создание им невидимых мыслей и совершение, в соответствии с ними, видимых действий.
Результатом происходящего является текущая жизнь этноса, проходящая в бесконечных версиях этнических культур, имеющих место в видимой жизни и воздействующих на невидимую.
Этническая культура явлена в форме видимых поступков людей этноса, за которыми всегда стоят невидимые мысли людей этноса.
Мысли людей этноса – всегда этнические мысли, поскольку они свершаются в жестких рамках парадигм, принадлежащих конкретному способу думать, традиционному для данного этноса.
Эти «этнические мысли», этот «традиционный способ думать» можно определить как этнический менталитет.
Каково состояние мыслей подавляющего большинства участников этноса, таков общий этнический менталитет.
И наоборот – каков этнический менталитет en masse, таково состояние мыслей и подавляющего большинства отдельных участников этноса.
Поэтому не «антинародные правительства» создают нам «плохую жизнь», не «цари», не «генсеки», не «бояре», не «партийная номенклатура», не «жидобольшевики» и не «чекисты-бандиты», захватившие (оккупировавшие) власть, а сам народ, который всегда есть этнический народ, носитель этнического менталитета, создающий и постоянно воспроизводящий (или, что бывает гораздо реже, видоизменяющий) то положение вещей, которое соответствует его способу думать.
* * *
История этноса есть история развития его мыслей.
История этноса есть история смен состояний его сознания, вызванных теми или иными историко-социальными и природно-климатическими обстоятельствами.
Человек в социуме, человек как часть этноса, воплощает в себе, через свои мысли и свои поступки, способ думать множества людей, стоящих за его спиной.
Человек всегда есть результат эволюционного процесса развития способа думать своего этноса, процесса, который осуществляется в форме поколений – предков, современников и потомков.
* * *
Эволюция требует от человека гигантского усилия в форме постоянной авторефлексии, чтобы на фоне своего этноса и его способа думать человек мог обрести самостоятельное мышление и стать личностью, тем более мировой гуманной личностью.
История человека есть в то же время история его выхода за пределы этнического состояния мыслей к надэтническому сознанию, а затем к Сверхсознанию, вплоть до распространения последнего по всему пространству планеты Земля.
Традиционное этническое сознание есть сознание себя неотъемлемой частью этноса, сознание своей неразрывности со своим этносом, сознание катастрофы такого разрыва, сознательное отдавание, обетование себя интересам этноса, понятым как свои собственные.
Надэтническое сознание есть осознание себя участником и активным деятелем процесса создания сверхэтничной (цивилизационной, затем вселенской) личности, ее частной конкретной судьбы как одного из многочисленных путей выхода за пределы этноса и этнической культуры, ограничивающих горизонт человеческих возможностей, заданных Эволюцией.
Процессы создания и развития (1) этнического способа думать и, в то же время, (2) надэтнического сознания идут параллельно, с бо́льшим или меньшим успехом того или другого процесса в каждом отдельном этносе.
Соотношение того и другого состояния мыслей в каждом отдельном этносе зависит от множества вполне конкретных внешних и внутренних причин.
Процентные соотношения и сегментные пропорции носителей этнического способа думать и носителей надэтнического сознания в общем спектре мышления этноса определяют место этого этноса на «Лествице Иакова».
На высших ступенях развития сознания этноса стремление участников этноса к выходу из него приобретает характер видовой необходимости и неизбежности.
Уход из своего этноса праотца Аврама («из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего», Быт 12, 1) продолжается непрерывно в отдельных личностях. Каждый миг где-нибудь на Земле очередной Аврам покидает свой этнос и уходит из старого харранского Ура в новую Землю Обетованную – из этнокультуры в Цивилизацию, преддверие Царства Божия на Земле, становясь Авраамом.
* * *
Этнос есть историко-социальный процесс, совершающийся поэтапно.
Показателями этапов развития этноса являются созданные этносом культуры – формы проявления и бытования этнического сознания во всех его бесконечных видах и вариантах, от художественных до политических.
Культура – изначально этническая культура (этнокультура), иной культуры в природе нет.
Сознание – изначально этническое сознание (этносознание), иного сознания в природе нет.
Но и культура и сознание могут быть созданы человеком вне этнической парадигмы мышления и поведения.
Эта возможность дана Эволюцией.
Эту возможность человек этноса должен открыть.
Это задача, которая стоит перед всяким «аврамом уходящим».
Тем не менее только в этнокультуре как в едином целом может созреть и созревает следующий этап развития этноса как целого.
Под выражением «развитие этноса» мы всегда имеем в виду «изменение сознания» этноса, изменение «состава мыслей» и «способа думать» его участников.
* * *
Развитие этноса и, соответственно, человека в этносе, этнического человека, – конечно.
Этнос и его человек, этноантроп, проходят свой путь от начала и до конца, через этапы постепенно свершающихся метаморфоз и резко обрушивающихся псевдоморфозов, причем псевдоморфозы более часты в истории этносов и очень опасны.
Там, где этнос кончается, там этноантроп становится пневмоантропом, там человек этнический, культурно-национальный, становится человеком духовным, цивилизационно-планетарным.
* * *
Цель этноса – взрастить в себе и высвободить из себя человеческую личность, разрешиться ею от бремени истории.
Взращивание (пестование) и высвобождение гуманной мировой личности из лона, из кокона этноса, есть долгий, трудный, порой невероятно мучительный процесс.
Однако другого пути Эволюция не предлагает.
Этнос это поэтапный историко-социальный процесс пестования в себе и высвобождения из себя человеческой личности.
Этносов как процессов – множество.
В этносах растет и ими, так или иначе, воспитывается человечество.
Этнос есть грядка, огород, теплица, оранжерея, инкубатор, ясли, детский сад, школа, ремесленное училище, техникум, армия, университет, больница, даже тюрьма.
Этнос – это и кладбище…
Единственное, чем не должен становится этнос, это сумасшедшим домом.
Но более всего этнос есть лаборатория Эволюции.
Прямо в этносе идет эксперимент Преображения.
Социальное общее борется в этносе с биологическим частным, преображая его, в конечном счете, в личностное и духовное.
Этно-культурное, слишком этно-культурное, преображается этносом – в Цивилизацию, племенной деревенский этноантроп – в homo civitatis, человека городского и гражданского.
Все этносы как процессы находятся на разных стадиях своего развития, на разных этапах «воспитания» в своем «этническом человеке чувств» – «человека Цивилизации разума».
Только этим – разной стадиальностью (не «расой», не «кровью», не «почвой», не «врожденными генами» превосходства или неполноценности) – отличаются земные этносы друг от друга.
Но между разными стадиями может пролегать пропасть, через которую до поры до времени не удаётся построить мост.
Этнос как процесс развития сознаний находится в состоянии постоянной метаморфозы.
Поэтому во множестве своих участников он никогда не равен себе предыдущему или будущему.
* * *
Этнос как процесс состоит не только в том, что он вынашивает и рождает в себе и из себя – личность, но и в том, что личность превозмогает, преодолевает этнос.
Поскольку личность вынашивается в культуре, превозмочь этнос – значит превозмочь его культуру.
Культура в первичном понимании есть приспособление природы к нуждам этноса и его человека.
Культура есть «приручение» мира, попадающего в спектр восприятия этноантропа.
Это мироприручение выражается во множестве этно-культурных форм: от вышивок крестиком до шекспировских сонетов, от толедского клинка до арабского скакуна, от правовых обычаев до бытующих сексуальных традиций…
Все эти этно-культурные формы суть способы осознания этносом окружающего его мира, способы «приручения» его и «обращения» с ним.
Превозможение этнической культуры есть, стало быть, выход человека за границы этого конкретного окружающего мира, его природы, его обычаев и традиций.
Но совершить этот выход, этот трансэтнический переход, казалось бы, в никуда, способна только превозмогшая, преодолевшая свою этнокультуру личность, которая есть уже не этноантроп, но человек на пути к пневмоантропу.
Задача этноса в том, чтобы выносить в себе личность, которая в будущем выйдет за его пределы и станет создателем сначала Цивилизации, а потом Богочеловечества.
Если этнос не вынашивает в себе личность, он празден и пуст, он все еще орда, он все еще бесплодная смоковница.
* * *
Этнос есть процесс жизни поколений, следующих друг за другом и продолжающих друг друга, все время находясь при этом практически в одной, объединяющей все эти поколения ментальной матрице.
По мере развития этноса, т. е. по мере смены состояний сознания его участников, меняется не структура ментальной матрицы, но смысловое содержание ее ячеек; так при капитальном ремонте старинного здания, его фасад и расположение комнат оставляют прежним, но модернизируется вся внутренняя система функционирования жилого и жизнеобеспечивающего пространства.
Преемственные поколения, разделяющие общую судьбу и общий язык, создают этнос, а не родственники по крови и не автохтоны по почве.
Этнический способ мыслить отражается в языке и осознается этносом.
Поэтому этнический язык есть главный инструмент отделения себя данным этносом от других этносов, главный инструмент, которым этнос вытесывает на камне времени свой уникальный способ думать.
Однако глубже этнического языка стоит ощущение общности судьбы – предков, современников, потомков.
В связи с этим, этническая принадлежность, в отличие от национальной, может ощущаться и вне этнического языка (без этнического языка), только на основании осознания общности судьбы и преемственности поколений.
Более того, каждый человек по воле обстоятельств может переходить из одной этнической судьбы в другую, может нести в себе две и больше этнических судеб, разделять судьбы нескольких этносов, говорить на нескольких этнических языках и т. п.
Свобода человека и его права включают в себя также и его свободу и право выбора этнической и даже надэтнической позиции.
Здесь нет и не может быть никаких «предательств», «измен» и «ренегатств».
Одно из антропологически базовых, т. е. врожденных свойств вида homo sapiens в его эволюционной перспективе как раз и состоит в том, чтобы стремиться к самореализации именно в качестве представителя вида, в качестве «человека разумного», а не (только) в качестве этноантропа.
Человек разумный может безболезненно переходить из этноса в этнос и выходить за пределы этноса вообще.
Каждый раз он будет видеть мир другим, немного другим или совсем другим, – с позиции того этноса, в который он перешел, но и с позиции того этноса, который он оставил.
С этой точки зрения, скажем, факт эмиграции для человека разумного может иметь только положительное значение, – эмиграцией он обогащается и начинает познавать мир еще с одной, ранее ему неизвестной позиции.
В эмиграции у этноантропа появляется шанс раньше своих бывших соотечественников начать путь к пневмоантропу.
Но все этносы, в конечном счете, идут к одной цели – они вынашивают в себе человека духовного, который постепенно строит земную Цивилизацию, сначала из малого зерна, зародыша, а потом в стебель, ствол и плод.
Тот, кто осознаёт предназначение этноса, тот, кто понимает, в чем состоят конечные цели этноса, тот может жить, где угодно, потому что бедных этносов нет, есть только этносы, находящиеся на разных этапах выращивания внутри себя мировой гуманной личности.
Бедных этносов нет.
Есть только бедные этноантропы.
* * *
Задача «человека разумного» (представляющего собой вид homo sapiens и отвечающего за его будущее), в каком бы этносе он ни участвовал, – способствовать процессу творения личности.
Тот, кто осознаёт эту задачу, может жить даже там, где ему грозит неминуемая смерть.
Как раз там его прозрения становятся еще пронзительней, как раз там он начинает ценить каждый свой час, каждую минуту жизни, как раз там он может сделать гораздо больше для себя и людей, чем в благоденствии, комфорте и безопасности.
Потому что хотя «человек разумный» и разумен, он может быть безволен и ленив, может хандрить и впадать в депрессии.
Поэтому лучше ему жить на краю пропасти, каждое утро заглядывая в обрыв.
Это ему только на пользу.
Bepul matn qismi tugad.