Kitobni o'qish: «Генерал Деникин. За Россию, Единую и Неделимую»

Посвящается моей жене Арине Барсуковой, без которой бы эта книга не родилась

Генеральский штаб

В истории Белого дела командующий Белой армией и главком Вооружёнными силами Юга России генерал-лейтенант Антон Деникин стоит несколько особняком. Он не был в числе записных лидеров движения подобно адмиралу Александру Колчаку, генералам Лавру Корнилову, Михаилу Алексееву, атаманам Алексею Каледину, Петру Краснову, Александру Дутову, Григорию Семёнову. Не стал «новым белым героем» подобно генералам Сергею Маркову, Александру Кутепову, Михаилу Дроздовскому, Владимиру Каппелю, Якову Слащёву, Андрею Шкуро, Антону Туркулу, Роману Унгерну.

Честный служака, Деникин выдвинулся в умные и старательные полководцы ещё в ходе Русско-японской и Первой мировой войн. Но, как правило, пребывал на вторых ролях. Деникин сам никогда не претендовал на единоличное лидерство. При главкоме Корнилове предпочитал заниматься боевой подготовкой и штабной деятельностью, после его гибели делил власть с Алексеевым. Под нажимом союзников без сопротивления (по крайней, мере открытого) уступил титул Верховного главнокомандующего адмиралу Колчаку, хотя именно ВСЮР были в шаге от Москвы. После новороссийской катастрофы с тяжёлым сердцем, но без интриг сдал командование барону Петру Врангелю. Иными словами, ни бонапартистских, ни карьеристских целей генерал Деникин в ходе Гражданской войны отнюдь не преследовал, в отличие от многих своих коллег-единомышленников по белогвардейскому лагерю. Несмотря на это, за глаза окружение величало его «царём Антоном».

Генерал был до мозга костей военный, в меньшей степени дипломат и очень слабый политик. Возможно, потому, что он был движим не политическим прагматизмом, а идеализмом. Решив для себя, что он борется за «великую, единую и неделимую Россию», Деникин ни разу не позволил себе компромисса. Ни разу не поступился интересами государства, которого де-факто уже не существовало. Не пошёл на сделку с совестью и в эмиграции, находясь, по сути, на положении военнопленного в оккупированной немцами Франции.

Писатель Иван Шмелёв в своём некрологе от 12 августа 1947 года писал:

«Генерал Деникин остался в моей душе как подлинно русский человек-солдат: верующий, честный и волевой, целомудренно-чистый, „ответственный“; человек любви „во Христе“, человек долга и – это такая редкость! – непреклонный. Во что поверил – тому служу. До конца.

Генерал Деникин был православный, глубоко религиозный человек. Эта „православность“ вела его – вождя, солдата, государственника, политика. Это великая сила: совесть, несение Креста и – непреклонность: как на посту, до смены разводящим. Его никто не сменил, до смерти. И после смерти – никто не сменит. Он так и пребудет – „на часах“ – примером чести, долга и стойкости»¹.

Удивительная характеристика человека эпохи братоубийственной войны, второй русской Смуты, когда рухнули почти все моральные преграды, вера перетекла в крайний фанатизм, а жизнь человеческая ценилась дешевле пули.

Генерал Деникин был в числе тех, кто относительно спокойно принял крушение династии, но крайне отрицательно отнёсся к деятельности Временного правительства, своими популистскими рескриптами фактически запустившего в марте 1917 года развал воюющей армии. Многомиллионное воинство разлагалось и неумолимо проигрывало почти выигранную после успешной кампании 1916 года войну. Потерявшая управление вооружённая масса, пользуясь неожиданно обрушившейся на неё анархией, митинговала, браталась с врагом, отказывалась идти в бой, бросала позиции, дезертировала, мародёрствовала. Командиры с принятием печально известного приказа № 1 Петросовета утратили всякий авторитет и возможность наказания провинившихся и порой сами становились жертвами разгула стихийных самосудов. Падение дисциплины, брожение среди солдат, агитация левых партий на фронте привели к параличу командования и утере управления войсками.

Кадровые офицеры (не из разночинцев времён германской войны) и генералы, особо пострадавшие, понимали всю пагубность псевдодемократического популизма Керенского и К^о.

Но поскольку военным ранее запрещено было заниматься политикой, долгое время их неорганизованные единичные протесты оставались гласом вопиющего в пустыне. Запутавшееся в двоевластии правительство заигрывало с солдатскими комитетами и предпочитало не слышать доводы разума. С одной стороны, оно провозглашало «войну до победного конца», с другой – волей-неволей делало всё для того, чтобы армия и флот оказались, по сути, небоеспособными. Провалилось июльское наступление Юго-Западного фронта, пала Рига, немцы вышли к Финскому заливу.

На этом фоне патриотически настроенная часть высшего офицерства начала сплачиваться вокруг популярного на тот момент генерала Корнилова, авторитета которого опасалось даже Временное правительство. Корнилов выступал за жёсткие меры по наведению порядка на фронте и дисциплины в тылу вплоть до введения военно-полевых судов и смертной казни. Жёсткими мерами удалось добиться относительной стабилизации на фронте. Вместе с этим генерал предъявил Временному правительству фактически ультиматум в виде собственной военной программы по преодолению анархии в тылу, чем вызвал восторг офицерских организаций, но подо зрение в бонапартизме со стороны либералов и левых партий и самого председателя правительства Александра Керенского, обвинившего генерала в попытке военного переворота.

Среди сторонников Корнилова был и генерал Деникин. После провала неподготовленного корниловского путча в сентябре 1917 года он в числе нескольких десятков заговорщиков оказался под арестом в Быховской тюрьме. Именно в Быхове и оформился костяк будущей Добровольческой армии, решившей и далее бороться за спасение государства. После большевистского Октябрьского переворота быховцы бежали из заключения на Дон, где атаман Каледин отказался подчиняться новым властям. Там, в Новочеркасске, на добровольной основе началось формирование армии, противостоящей большевикам и надеявшейся на поддержку казачества. Во главе Добрармии встали генералы Корнилов и Алексеев. Деникин взял на себя военные функции.

Конец и новое начало

Гибель Лавра Корнилова означала для Добровольческой армии конец Ледяного похода – конечная его цель, столица Кубани, оказалась недостижимой. В апреле 1918 года она выбрала «красный цвет» и перекрашиваться не пожелала. Слишком сильны оказались самостийные иллюзии и большевистская агитация.

Отступление от Екатеринодара для Добрармии оказалось ещё тяжелее, чем наступление на него. На всю артиллерию – 30 снарядов, патронов почти нет. Деморализация полная. Большую часть обоза пришлось оставить, бесполезных орудий – тоже. В Елизаветинской были оставлены 64 тяжелораненых с врачом, сёстрами и деньгами (для подкупа большевиков). Судьба их вполне предсказуема – только 14 человек выжили, остальных растерзали. Далее в станицах оставляли «наудачу» по 100–200 раненых – кому как повезло. С собой везти их было бесполезно – ни бинтов, ни йода, ни медикаментов.

Деникин вспоминал о дне 2 апреля 1918 года: «Этот день останется в памяти первопоходников навсегда. В первый раз за три войны мне пришлось увидеть панику. Когда люди, прижатые к реке и потерявшие надежду на спасение, теряли всякий критерий реальной обстановки и находились во власти самых нелепых, самых фантастических слухов. Когда обнажались худшие инстинкты, эгоизм, недоверие и подозрительность – друг к другу, к начальству, одной части к другой. Главным образом в многолюдном населении обоза. В войсковых частях было лучше, но и там создалось очень нервное настроение».

Настроение совсем упало, пошли слухи один страшнее другого – якобы конница решила бросить пехоту и пробиваться сама, якобы в полках решили продать большевикам командиров, якобы матрос Баткин пытается договориться с красными. Полковник Тимановский скрытно придвинул к штабу офицерскую часть. На всякий случай.

Стали уходить поодиночке. Ушёл генерал-лейтенант Яков Гилленшмидт и пропал без вести.

Пришлось прорываться через железную дорогу, где добровольцев поджидали два бронепоезда. Обманули красных, перешли дорогу там, где их не ждали.

У станицы Медведовской генерал Марков припёр к стенке путевого обходчика и револьвером в ухо заставил его успокоить по телефону большевиков. В темноте они вроде ничего не почуяли, но, когда добровольцы выстрелами спугнули красных часовых, бронепоезд со станции тихо пошёл к переезду, где уже обосновался штаб армии. Наперерез бросился Марков. С криком: «Поезд, стой! Раздавишь, сукин сын! Разве не видишь, что свои?!» – он остановил паровоз. Когда машинист высунулся наружу, Марков швырнул ему в кабину ручную гранату. Снайпер Миончинский тут же влепил снаряд в паровоз, тот завалился набок, часть вагонов загорелась. Экипаж был перебит, белым достались 400 драгоценных снарядов и 100 тысяч патронов².

В последующие дни добровольцы петляли между железнодорожными ветками, подрывая пути и запутывая следы. В армию потекли кубанцы, пополняя ряды выбывших. В станицах встречали уже как старых знакомых.

Следует заметить, что на тот момент Добрармия была в прямом смысле добровольческой. Ни о какой мобилизации речи не шло, в неё приходили люди бороться за Идею, поэтому никто сюда силком никого не тянул. Хочешь воевать за Россию в том смысле, как её понимали Корнилов с Алексеевым, – милости просим, не хочешь – никто держать не станет. Сохранились слова, которые резкий на язык Марков в тот момент высказал одуревшим от боёв подчинённым Офицерского полка: «Ныне армия вышла из-под ударов, оправилась, вновь сформировалась и готова к новым боям…

Но я слышал, что в минувший тяжелый период жизни армии некоторые из вас, не веря в успех, покинули наши ряды и попытались спрятаться в селах. Нам хорошо известно, какая их постигла участь, они не спасли свою драгоценную шкуру. Если же кто-либо еще желает уйти к мирной жизни, пусть скажет заранее. Удерживать не стану. Вольному воля, спасенному рай, и… к черту»³.

Оживающая Добровольческая армия получила в эти дни две разноречивые, но крайне важные новости – большевики подписали Брестский мир и восстали донские казаки. Случилось то, чего так боялись и чего так ждали. Ленин капитулировал перед злейшим врагом добровольцев, а значит, три года войны они проливали кровь зря. Этот враг – немцы – скоро появится в прямой видимости.

С другой стороны, возлагавшиеся на казачество надежды оправдались. Донцы недолго терпели над собой комиссаров, и теперь Тихий Дон готов стать под знамёна Белого движения. Генерального штаба полковник Владимир Барцевич, посланный в разведку, привёз депутацию от донцов из 17 человек, которые сообщили, что генерал Попов окончил Степной поход в Новочеркасске. Выбив оттуда большевиков с помощью пришедшего из далёких румынских Ясс отряда полковника Михаила Дроздовского, который ищет встречи с командованием Добрармии.

Это совершенно ободрило обескровленную армию. Значит, есть ещё другие силы в России, кроме них. Есть ещё офицеры, которые взялись за оружие и пришли на Дон вместе сражаться с большевиками.

Направление движения было выбрано однозначно – на Дон. 19 апреля армия двинулась обратно.

Подробности в штабе сообщили члены делегации. Выяснилось, что восстание спровоцировал бесчинства местного красногвардейского отряда в станице Цимлянской, где голубевцы растратили станичную казну себе на жалованье, а затем наложили на цимлянцев контрибуцию. Казаки обомлели от такой наглости и на станичном сборе постановили распустить отряд из 70 красногвардейцев. Голубевцы отказались возвращать казну и стали уходить на станцию Ремонтная, ища там поддержки. Тогда казаки ударили «сполох», войсковой старшина Иван Голицын заявил, что такой власти на Дону «не любо», и разослал гонцов в станицы Терновскую, Кумшатскую, Филипповскую и Верхне-Курмоярскую. Беглецов догнали, деньги отобрали, а самих порубили в капусту. Теперь уже отступать было поздно. Иллюзии относительно возможности «мирного сосуществования» с большевиками кончились, тем более что и без этого эпизода на Дону хватало злобы среди казаков – крестьяне уже кинулись делить казачью землю, чего вольное воинство потерпеть не могло. Получалось, что, вместо ожидаемых дополнительных «легот» от большевиков, казаки лишались и земли, и воли, и власти на собственной территории.

18 марта поднялась станица Суворовская. Отсюда восстание покатилось по станицам 1-го и 2-го Донских округов, были направлены гонцы к партизанам генерала Попова с просьбой о поддержке. Генерал к тому времени маневрировал на Маныче и Сале, ухитрившись не только сберечь в мелких стычках основные силы, но и пополниться несколькими сотнями калмыков станиц Платовской (родина Семёна Будённого), Бурульской и Граббевской – дополнительно 770 шашек.

Узнав о начале восстания, Попов двинул партизан к Дону. Голубевцы, не сумев отсечь партизан от повстанцев, ввиду начала весны решили, что хватит воевать. У них «начались торжества, пьянство и самодемобилизация на полевые работы»⁴.

К концу марта неугомонный мигулинец Попов, который также испытывал проблемы с дисциплиной рядовых казаков, желающих пахать, а не воевать, собрал офицеров и переправился через Дон у станицы Нижне-Курмоярской, начав движение на Новочеркасск.

В начале апреля восстали донцы ближних к казачьей столице станиц Кривянская, Заплавская, Бессергеневская, Мелеховская, Раздорская и Багаевская. Их возглавил войсковой старшина Михаил Фетисов (у друзей имевший прозвище Ахмет мирза Пей Наливай Бей Выталкивай Выгоняй Бек Фетисов), собравший партизанский отряд из бывших сослуживцев по 7-му Донскому казачьему полку. 1 апреля отряд лихой и абсолютно авантюрной атакой выбил красных из Новочеркасска.

Стратегического смысла в этом не было никакого – маленький отряд не смог бы не только удержать большой город, но даже контролировать его центральную часть. Но ведь плох тот казак, который не мечтает стать атаманом.

Через три дня красные перебросили подкрепления из Ростова, и «Ахмет мирза» вынужден был вновь уводить партизан к Дону на поиски «степняков» генерала Попова.

Походный атаман был умнее и дальновиднее, на рожон не лез, пернача себе не искал. Спокойно формировал «пояс сопротивления». К середине апреля на Дону уже были сформированы три «фронта» – Задонская группа генерала Ивана Семенова (район Кагальницкой – Егорлыкской), Южная группа Генерального штаба полковника Святослава Денисова (район станицы Заплавской), Северная группа войскового старшины Эммануила Семилетова (район Раздорской). Общая численность повстанцев составляла не менее 10 тысяч сабель, что являлось уже очень мощной силой, с которой большевикам приходилось считаться⁵.

Самим красным в это время уже было не до погонь за партизанами – на Дон стремительно продвигались немцы, оккупировавшие по Брестскому миру Прибалтику, Белоруссию и Украину. Германские и австрийские разъезды уже выходили к границам Донской области, внося разлад в умы руководства «Донской советской республики», настроенной преимущественно левоэсеровски (сам глава Совнаркома ДСР подхорунжий Фёдор Подтёлков также был левым эсером). На I съезде Советов ДСР в апреле 1918 года горячие головы от эсеров и левых коммунистов даже протолкнули резолюцию об объявлении «революционной войны» Германии, вопреки позиции Ленина, согласному на любой, пусть даже «похабный», но мир с тевтонами. А поскольку надёжных войск в Ростове для этого не было вообще, военный комиссар Подтёлков с комиссаром по делам управления прапорщиком Михаилом Кривошлыковым с отрядом в 120 человек и 10 млн николаевских рублей отправились на Верхний Дон в Хоперский и Усть-Медведицкий округа проводить мобилизацию в «революционную армию» для отпора немцам. Считалось, что более бедные верховые станицы априори должны выступить на стороне большевиков. Сам Подтёлков был родом из верхнедонского хутора Крутовского.

Однако уже сами большевики выпустили ситуацию на Дону из-под контроля – казачество, видя, куда гнут новые власти, терпеть их долее не захотело ни в низовых, ни в верховых станицах. Отряд Подтёлкова был разоружён у станицы Краснокутской, а затем у хутора Пономарёва после краткого суда обоих главарей, как изменников Дону, приговорили к повешению, а остальных – к расстрелу.

В самом Ростове уже было непонятно, кто именно контролирует ситуацию. Рабочие так и оставались под сильным влиянием меньшевистского Донкома РСДРП, левые коммунисты и эсеры игнорировали рекомендации Ленина, требовавшего прекратить антигерманскую пропаганду. К тому же по ходу наступления немцев из Украины на Дон выдавливались отряды разного рода батьков, анархистов, авантюристов всех мастей. В Новороссийске и Крымской верховодил самостийник Михайло Бушко-Жук («товарищи, мы боролись за диктатуру пролетариата, а пришли к диктатуре штыка»), в Кавказской – «комиссар» Сергей Одарюк, в Армавире – партизан Иван Гудков, В Баталпашинской – сын колесника Яков Балахонов и прочие «коммунисты-анархисты».

К примеру, в Ростове и Новочеркасске в это время буйствовал отряд «чёрной гвардии» известной бомбистки и анархистки Маруси Никифоровой, соратницы Нестора Махно, известной своим участием в ряде бандитских налётов на банки и подрывах кафе, магазина и пассажирского поезда. Пользуясь поддержкой своего старого знакомого по эмиграции Антонова-Овсеенко, прибывшая на бронеплатформе с орудием Маруся со своей братвой в Ростове захватила ряд банков и на площади перед Новым базаром устроила «уничтожение капитала» и «рождение нового мира» – сожжение ценных бумаг и облигаций. Золото и бриллианты всё же осели в карманах борцов против капитала. Местная Красная гвардия боялась ей помешать, ибо вслед прибыли с Украины анархистские отряды Арона Барона, Махно, Желябова, Васильева и прочих⁶.

Отсутствие твёрдой власти оживило ростовскую босоту, и город наводнился налётчиками, громилами и ворами. Местному Совнаркому, погрязшему в политических дрязгах и пытавшемуся сохранить хотя бы видимость управления, было не до них.

Об этих страстях Деникин знать ещё не мог, как и о занятии немцами Украины и Крыма. Гонцы с Дона приносили ему лишь просьбы о помощи восставшим казакам, ведущим наступление на Новочеркасск. Надо было решать, куда вести бесприютную Добровольческую армию. Донское направление подсказывала сама обстановка. Долгожданные слова «Дон проснулся» стали паролем для всей армии, стремившейся уйти из иногородних хуторов к гостеприимным станицам. Деникин отдал приказ 1-му конному полку идти на знакомую Егорлыкскую, а партизанам Богаевского – в тыл большевикам на слободу Гуляй-Борисовка.

В Егорлыкской 20 апреля большевистский снаряд угодил в дом, где располагался штаб с Деникиным и Романовским. Новый главком чуть было не повторил судьбу старого. Но судьба его берегла: погиб адъютант, и были ранены несколько офицеров. Оба генерала вышли из дома, с головы до ног перепачканные извёсткой. Пронесло, была Страстная суббота…

Судьба надолго связала Деникина и Романовского. В последующие два года войны дня не проходило, чтобы генералы не виделись и не принимали решений по военным и политическим вопросам коллегиально. По существу, это был первый «правящий тандем» в Белой России.

«С первых же дней совместной службы в качестве командующего и начальника штаба, – писал Деникин, – между нами установились отношения интимной дружбы, основанные на удивительном понимании друг друга и таком единомыслии, которого мне лично еще не приходилось испытывать в своих отношениях с людьми. Работать вместе было легко и приятно».

Заметим, подобных отношений у Деникина с Алексеевым не сложилось, хотя за последние полгода в спорах с Корниловым именно на его стороне чаще всего выступал сын крепостного. Вероятнее всего, несостоявшийся диктатор и «спаситель России» вообще дистанцировался от любого лидера, стараясь показать свою обособленность и особое мнение по всем вопросам. К тому же неуживчивый характер Алексеева и его двусмысленная позиция в ходе корниловского мятежа всё же отдаляли от него монархически настроенных офицеров и генералов, которых на тот момент в Добровольческой армии было большинство.

Армия возвращалась. В пасхальную ночь добровольцы входили в первую на пути донскую станицу Егорлыкскую, навстречу крестному ходу из местного храма.

На Дону в станице Мечетинской Ледяной поход заканчивался. Из тех, кто выступил из Ольгинской 15 февраля, в живых осталось 3698 человек, получивших впоследствии медаль «первопоходников» – на Георгиевской ленте серебряный терновый венец, пронзённый мечом. На Дон возвращались уже чуть более 5 тысяч человек с примкнувшими к добровольцам кубанцами⁷.

Один из участников Ледяного похода подытоживал: «80 дней маршей, из коих 44 боя, 1050 вёрст пройденного пути… около 500 убитых, 1500 раненых. Зажгли ли мы тот светоч, о котором говорил генерал Алексеев? Да, зажгли. Ибо, несмотря на значительные, часто искусственно создаваемые с разных сторон, препятствия, к нам отовсюду потянулись русские офицеры и добровольцы»⁸.

То есть из 3683 выступивших в поход корниловцев Добрармия потеряла более 60 % своего состава. Как говорил тот же Деникин, «деревянный крест или жизнь калеки были уделом многих участников корниловского похода». Лучших из лучших, тех самых, которые фанатично верили в Идею. Соль Белой России.

В это же время параллельно в Ростов с боем входил отряд полковника Михаила Дроздовского, проделавший более чем тысячевёрстный марш из Румынии на соединение с Добр армией. Его авангард во главе с полковником Антоном Туркулом пробился к кафедральному собору Рождества Богородицы на Старом базаре. Белая Россия объединялась.

Марш Дроздовского

Генерального штаба полковник Михаил Дроздовский был единственным старшим офицером русской армии, сумевшим сформировать дееспособную добровольческую часть и с боями провести её с Румынского фронта из Ясс в Новочеркасск.

Один из современников дал ему такую характеристику: «Нервный, худой, полковник Дроздовский был типом воина-аскета: он не пил, не курил и не обращал внимания на блага жизни; всегда – от Ясс и до самой смерти – в одном и том же поношенном френче, с потертой георгиевской ленточкой в петлице; он из скромности не носил самого ордена. Всегда занятой, всегда в движении. Трудно было понять, когда он находил время даже есть и спать. Офицер Генерального штаба – он не был человеком канцелярии и бумаг. В походе верхом, с пехотной винтовкой за плечами, он так напоминал средневекового монаха Петра Амьенского, ведшего крестоносцев освобождать Гроб Господень… Полковник Дроздовский и был крестоносцем распятой Родины. Человек малого чина, но большой энергии и дерзновения, он первый зажёг светильник борьбы на Румынском фронте и не дал ему погаснуть»⁹.

Сам 36-летний полковник уже к тому времени был достаточно известной личностью в военной среде. Родился в семье генерала, героя Севастопольской обороны, с отличием закончил Павловское училище, откуда вышел в приснопамятный лейб-гвардии Волынский полк, сыгравший столь зловещую роль в Февральской революции. Оставил академическую скамью, уйдя добровольцем на войну с Японией.

За период двух войн собрал россыпь боевых орденов за личную храбрость и золотое Георгиевское оружие, что лишь подчёркивает отвагу Дроздовского. В период между войнами успел отучиться на курсах воздухоплавания, ходил в море на броненосце и подводной лодке, спускался на дно морское в водолазном костюме. Настоящий боевой офицер, познавший в военном деле таинства всех видов войск.

«Приказом командующего 10-й армией 2 ноября 1915 года за № 1270 награждён Георгиевским оружием за то, что, принимая непосредственное участие в бою 20 августа 1915 года у местечка Оханы, произвёл под действительным артиллерийским и ружейным огнём рекогносцировку переправы через Месечанку, руководя форсированием её, а затем, оценив возможность захвата северной окраины местечка Оханы, лично руководил атакой частей Перекопского полка и умелым выбором позиции способствовал действиям нашей пехоты, отбивавшей в течение пяти дней наступавшие части превосходных сил противника»¹⁰.

Крушение государства и развал армии настолько потрясли Дроздовского, что он после большевистского переворота решил сложить с себя полномочия начальника 14-й дивизии Румынского фронта. Однако именно в это время тогдашний командующий фронтом генерал Дмитрий Щербачёв получил из Новочеркасска письмо от экс-главнокомандующего генерала Михаила Алексеева о формировании добровольческого соединения на Дону для спасения России. Союзники поддержали идею, но с уклоном её в формирование украинских национальных частей, которые, по их мнению, должны были образовать фронт против Германии. В очередной раз сказалась союзническая недальновидность, ибо именно украинские самостийники начали сепаратные переговоры о мире с немцами.

Русское же офицерство, которому претил раскол державы, проукраинскую позицию не собирались отстаивать, но планировали бороться в первую очередь с узурпаторами, а не с тевтонами. Щербачёв поколебался и дал разрешение Дроздовскому формировать добровольческие части по своему усмотрению.

Воспрянувшее духом офицерство наименее подверженного разложению Румынского фронта двинулось в Яссы, во фронтовой штаб, дабы сколотить отряд и пробиваться в Новочеркасск – к Алексееву и Корнилову. По пути отбирали оружие у дезертиров, устраивали засады на дорогах, внезапно налетали, разоружали опустившихся бродячих вооружённых погромщиков и бандитов в солдатских шинелях. Так приобрели винтовки, пулеметы, лёгкую батарею и батарею шестидюймовых мортир, броневик, обозы. Формировали сразу две бригады добровольцев – полковника Дроздовского в Яссах и генерал-лейтенанта Юлиана Белозора в Кишинёве. Однако впоследствии Белозор струхнул и не только отказался от похода, но и призвал своих офицеров «не доверять безумному плану Дроздовского».

Утром 16 декабря 1917 года в одной из палат лазарета Евгеньевской общины Красного Креста началась запись добровольцев в 1-ю бригаду. Поступающие давали подписку:

«Я, …, поступая добровольно в Национальный Корпус Русских Добровольцев, имеющий целью воссоздание порядка и организацию кадров по воссозданию российской армии, причём за всё время пребывания в Корпусе обязуюсь:

1) Интересы Родины ставить превыше всех других, как-то – семейных, родственных, имущественных и пр. Поэтому защищать с оружием в руках, не жалея своей жизни, родину, жителей ее без различия классов и партий – и их имущество от всякого на них посягательства.

2) Не допускать разгрома и расхищения каких бы то ни было складов.

3) Всюду стоять на страже порядка, действуя против нарушителей всеми способами до применения оружия включительно.

4) Быть внепартийным, не вносить и не допускать в свои ряды никакой партийной розни, политических страстей, агитации и т. д.

5) Признавать единую волю поставленных надо мною начальников и всецело повиноваться их приказаниям и распоряжениям, не подвергая их обсуждению.

6) Всюду строго соблюдать правила дисциплины, подавая собою пример окружающим.

7) Безропотно и честно исполнять все обязанности службы, как бы они тяжелы временами ни были.

8) Не роптать, если бы случайно оказался недостаток обуви, одежды, пищи или она оказалась бы не вполне доброкачественной.

9) Также не роптать, если бы оказались неудобства расквартирования, как то: теснота, холод, грязь и пр.

10) Не употреблять спиртных напитков и в карты не играть.

11) Без разрешения своих начальников от своих частей не отлучаться.

12) В случае неповиновения, дезертирства, восстания, агитации против дисциплины подлежу наказанию по всей строгости законов военного времени»¹¹.

Дроздовским были посланы офицеры-вербовщики в Одессу, Киев и другие крупные города. Бригада постепенно разрасталась. Союзники же, традиционно не разбираясь в российской конъюнктуре, делали ставку на генералов Щербачёва и его начальника штаба Анатолия Кельчевского. Из-за этого возникла невообразимая путаница в штабах, пошли трения с румынами и украинцами. Немцы всех и «помирили», начав наступление в Румынии. Отчаявшиеся генералы на фоне переговоров большевиков в Брест-Литовске отдали приказ о роспуске добровольцев. Однако Дроздовский подчиниться отказался. Румыны, готовясь к предсказуемому предательству большевистских властей и подписанию сепаратного мира с Центральными державами, запретили выдачу оружия русским и пропуск их в Россию, рассчитывая путём сдачи в плен целого фронта выторговать себе приемлемые условия капитуляции. 23 февраля 1918 г. румынские войска начали окружать местечко Соколы, где стояла бригада, намереваясь её разоружить.

Дроздовский прямо предупредил союзников, что «разоружение добровольцев не будет столь безболезненно, как это кажется правительству» и что «при первых враждебных действиях город Яссы и королевский дворец могут быть жестоко обстреляны артиллерийским огнём». При попытке румын окружить лагерь добровольцев те развернулись в боевые цепи и выкатили пушки на прямую наводку. Гордые потомки даков моментом испарились и дали отмашку – пусть эти русские катятся куда хотят. Отдали всё, что требовал Дроздовский: снаряды, бензин, деньги.

26 февраля 1918 года 1-я бригада добровольцев Дроздовского в составе 667 офицеров, 370 солдат, 14 врачей и 12 медсестёр выступила в поход на Дон. Всего 1063 человека.

5 марта в Дубоссарах бригада приняла окончательный вид:

штаб (начальник штаба – полковник Михаил Войналович, его помощник – подполковник Георгий Лесли);

сводно-стрелковый полк (генерал-майор Владимир Семёнов);

конный дивизион (102 сабли, штаб-ротмистр Борис Гаевский);

артиллерия (под общим командованием генерал-лейтенанта Николая Невадовского);

конно-горная батарея (капитан Борис Колзаков);

лёгкая батарея (полковник Михаил Ползиков);

мортирный взвод (полковник Александр Медведев);

команда связи (капитан Сосновский);

конная и автомобильная радиотелеграфные станции (подполковник Гран);

автоколонна (капитан Лисицкий);

броневой отряд – броневики «Верный» и «Доброволец» (капитан Ковалевский);

команда разведчиков особого назначения (поручик Гандлевский, 15 сабель);

полевой лазарет (старший врач Михаил Введенский);

интендантство (полковник Абрамов)¹².

Будущий командир Дроздовской дивизии Антон Туркул так описывал состояние умов добровольцев: «Белая идея есть само дело, действие, самая борьба с неминуемыми жертвами и подвигами. Белая идея есть преображение, выковка сильных людей в самой борьбе, утверждение России и её жизни в борьбе, в неутихаемом порыве воль, в непрекращаемом действии. Мы шли за Дроздовским, понимая тогда всё это совершенно одинаково»¹³.

Полковники шли фельдфебелями, генерал-лейтенант Неводовский записался рядовым артиллеристом. Во главе отряда в солдатской шинели с вещмешком за плечами шёл сам командир. Другого имущества у него не было – только Идея. В своём дневнике, начатом во время похода, он писал: «Россия погибла, наступила эра ига. Неизвестно, насколько времени. Это иго горше татарского. Пока царствуют комиссары, нет и не может быть России. Сердце, молчи; воля, закаляйся. Ибо этими дикими, разнузданными хулиганами уважается лишь один закон – „око за око, зуб за зуб“. Но в ответ они получат „два ока за око, все зубы за зуб“! Такая это страшная вещь – гражданская война. Только так вдали видится слабое мерцание солнца. Пока же я – обрекающий и обреченный…»¹⁴

Пробиваться пришлось почти с ежедневными боями. Австрийцы, украинцы, большевики, бандиты. Население после анархии и грабежей встречало настороженно, но благосклонно. Год беспредела отбил иллюзию всяческих «революций», все хотели лишь одного – порядка. А в стройных шеренгах дроздовцев этот порядок вновь обретал чёткие очертания. Поэтому вязали и приводили собственных «большевиков», сиречь бандитов и налётчиков. С такими же разговор короткий – в расход.

Дроздовский писал в дневнике: «А в общем, страшная вещь гражданская война; какое озверение вносит в нравы, какою смертельною злобой и местью пропитывает сердца; жутки наши расправы, жутка та радость, то упоение убийством, которое не чуждо многим из добровольцев. Сердце моё мучится, но разум требует жестокости. Надо понять этих людей, из них многие потеряли близких, родных, растерзанных чернью, семьи и жизнь которых разбиты, имущество уничтожено или разграблено и среди которых нет ни одного, не подвергавшегося издевательствам и оскорблению; надо всем царит теперь злоба и месть, и не пришло ещё время мира и прощения…»¹⁵

26 марта к бригаде присоединился шедший походом из Измаила отряд полковника Михаила Жебрака-Рустановича (встречается написание Жебрак-Русакевич) в составе 130 человек, главным образом из состава отдельной Балтийской морской дивизии. Он принёс с собой знамя дивизии – морской Андреевский флаг с синим крестом, который стал впоследствии знаменем Дроздовского полка.

Под Каховкой столкнулись сразу три силы – дроздовцы, красные и немцы. Германцы здраво рассудили, что с «отмороженным» русским офицерством, брестских переговоров не признающим, лучше не связываться. Спросили: кто такие и куда путь держат. Дроздовский ответил, что идут через Александровск на Москву бороться с большевиками. По отношению к Центральным державам сохраняют нейтралитет. Немцы успокоились. Предоставили русским самим лупить друг друга. Даже предложили свою помощь полковнику в пенсне и солдатской шинели. Тот вежливо отказался, попросил посторониться и штыковой атакой за десять минут вынес красных из Каховки. Поражённые германцы отдали «дроздам» все трофеи, которые обнаружили в городе. Майор Науман распорядился отдать все снаряды. Все не взяли, не на чем было везти, только 500 штук. Отсалютовали на прощание. Дальше шли почти рука об руку с врагами, с которыми воевали три года, – то дроздовцы впереди немцев и австрийцев, то наоборот.

Сначала это вызывало недоумение у самих добровольцев, которые полагали, что таким образом они прокладывают дорогу для врага, с которым так долго и кроваво сражались. Пришлось Дроздовскому пригласить всех старших офицеров к себе и разъяснить им, что он «ни в какие переговоры о совместных действиях с немцами не входил, а лишь потребовал пропустить отряд». Скрепя сердце согласились, ибо Брестский мир никто из них не признавал.

Разгоняли банды, возвращали награбленное, восстанавливали порядок, принимали добровольцев, отставшие отряды офицеров, юнкеров, кадетов, гимназистов. Раздавали оружие местной самообороне.

В непролазной грязи, где застревали броневики и автомобили, Дроздовский посадил пехоту на телеги и в «тележном» строю атаковал.

Под Акимовкой помогли местной милиции – разбили банду некоего Нестора Махно, уверявшего, что он красный, но называвшего себя «батькой». Выгнали его за самое Гуляйполе – вотчину «советского Пугачёва». С тех пор Нестор Иваныч люто ненавидел добровольцев, а более всего «дроздов» и в плен их не брал.

Под Мелитополем немецкие колонисты ждали Дроздовского, как избавителя. В начале апреля красногвардейцы появились у них и наложили на всю волость «контрибуцию» в 120 тысяч рублей. Однако «контрибуцию» отменил конный отряд «дроздов», разогнавший красную ватагу и снабдивший колонистов оружием для самообороны.

В Акимовке на станции встретили огнём эшелон красных. Пока те не опомнились, расстреляли паровоз и посекли из пулемётов пульмановские вагоны, где большевистское начальство устроило себе из награбленного склады продовольствия и амуниции. Сменили рванину на нормальную обувь и одежду.

В Мелитополе бригада узнала ужасную новость: под Екатеринодаром погиб генерал Корнилов, Добровольческая армия разбита и скитается уже где-то за Кубанью. Казалось, всё рухнуло. Цель, ради которой отважная тысяча больше месяца пробивалась на Дон, потеряла всякий смысл. Дроздовский приказал двигаться вперёд. «Будем же и впредь в грядущей борьбе смело ставить себе грядущие цели, стремиться к достижению их с железным упорством, предпочитая славную гибель позорному отказу от борьбы».

В Мелитополе мобилизовали сапожников и портных – оделись и обулись. Сформировали две команды мотоциклистов.

Дроздовский писал: «Странные отношения у нас с немцами: точно призванные союзники, содействие, строгая корректность, в столкновениях с украинцами – всегда на нашей стороне, безусловное уважение… С украинцами, напротив, отношения отврательные: приставанье снять погоны, боятся только драться – разнузданная банда, старающаяся задеть… Немцы – враги, но мы их уважаем, хотя и ненавидим… Украинцы – к ним одно презрение, как к ренегатам и разнузданным бандам»¹⁶.

Германцы уже догадались, что ни на какую Москву отряд Дроздовского не идёт. Более того, они понимали, что объективно не признавшие Брестский мир и ориентирующиеся на Антанту добровольцы Корнилова и Деникина остаются врагами Германии и в будущем могут создать определённые проблемы Центральным державам. А сдавшие по «брестской капитуляции» треть империи и зубами вцепившиеся во власть большевики вроде бы как должны быть союзниками.

«Похабный» мир с большевиками для Германии мог быть только временным манёвром без всяких расчётов на дальнейшую дружбу. С либеральной же ослабленной Россией, которую добровольцам ещё предстояло отвоевать, уже можно было говорить всерьёз. К тому же реальной силы за корниловцами немцы не видели и в них не верили, зато была возможность предоставить русским продолжать ослаблять свою страну, не вмешиваясь в мировую бойню.

Добровольцы штурмом взяли Бердянск, выбили красных из Мариуполя. Сам Дроздовский выступал на заседании местного Союза офицеров, объясняя цели и задачи бригады, призывая с собой в поход. Закончил речь под гром аплодисментов. Но что важнее – записались добровольцы в отряд. Это была большая роскошь, ибо в Каховке присоединились всего около 40 человек, в Мелитополе – около 70, в Бердянске – 75, ещё 50 в Таганроге.

15 апреля 1918 г. прибыл первый делегат из казачьей станицы Новониколаевской и – просил помощи от красных банд на Кривой Косе. Дали оружие, чтобы дрались сами. Утром следующего дня доложили – уничтожили банду. 17 апреля наконец ступили на землю Всевеликого войска Донского. Счастливые казаки станицы Новониколаевской встречали белых как освободителей – в отряд записались сразу 44 женщины. Пошли очищать Дон от красных.

Обогнули Таганрог, в котором уже высадились немцы. Чуть не подрались с ними, когда те отказались пропустить дроздовцев на Ростов. Обманом проскочили.

22 апреля, в Страстную субботу, тысяча офицеров пошла на штурм города, битком забитого отступавшими большевиками. Всю пасхальную ночь 2-й конный полк полковника Михаила Войналовича бился на железнодорожном вокзале, потеряв своего командира чуть ли не после первого залпа. В полночь полурота штабс-капитана Антона Туркула прорвалась к кафедральному собору, откуда, невзирая на стрельбу, выходил крёстный ход. Потом полковник писал: «На улицах встречались горожане-богомольцы, шедшие к заутрене. С полуротой я подошёл к собору; он смутно пылал изнутри огнями. Выслав вперёд разведку, я с несколькими офицерами вошёл в собор… Впереди качались, сияя, серебряные хоругви: крёстный ход только что вернулся… А на нас сквозь огни свечей смотрели тёмные глаза, округлённые от изумления… С недоверием смотрели на наши офицерские погоны, на наши гимнастёрки. Никто не знал, кто мы. Нас стали расспрашивать шёпотом, торопливо. Мы сказали, что белые, что в Ростове Дроздовский. Тёмные глаза точно бы потеплели, нам поверили, с нами начали христосоваться»¹⁷.

Под утро бой гремел уже по всему городу. 28 тысяч пришедших в себя красных навалились на горстку «дроздов». Наблюдавшие с темерницких холмов за баталией германские уланы вновь предложили помощь Дроздовскому. В разгар сражения пришло сообщение, что восставшие казаки полковников Святослава Денисова и Ивана Полякова истекают кровью под Новочеркасском и вот-вот сдадут позиции. В городе паника, повстанцев красные щадить не намерены, ожидаются повальные экзекуции.

Дроздовский с отрядом, выросшим до трех тысяч человек, оставил Ростов германцам и метнулся к Новочеркасску. Ростов без боя достался 52-й Вюртембергской резервной пехотной бригаде. В Ростове был оставлен лишь вербовочный пункт Дроздовского в гостинице «Петроград». Вступающим в отряд офицерам было обещано жалованье – 200 рублей, а солдатам – от 25 до 95 рублей в месяц.

В Новочеркасске казаки держались лишь в предместьях, толпы красных вливались на столичные улицы в предвкушении погрома. В критический момент со стороны Каменного Брода по большевистским цепям ахнула конно-горная батарея генерал-рядового Невадовского. Броневик, поливая пулеметным огнем, врезался в гущу большевистского резерва, с тыла ударила кавалерия полковника Михаила Жебрак-Рустановича. Ободрённые донцы пошли в контратаку со стороны Хотунка, выбросив красных в степь.

Вечером 25 апреля бригада Дроздовского вошла в освобождённый Новочеркасск. За 61 день добровольцы с минимальными потерями прошли с боями 1300 вёрст, делая на подводах за сутки по 60–70 вёрст. В своём дневнике полковник записал: «25 апреля – части вверенного мне отряда вступили в Новочеркасск… в город, который с первых дней возникновения отряда был нашей заветной целью… Теперь я призываю вас всех обернуться назад, вспомнить всё, что творилось в Яссах и Кишинёве, вспомнить все колебания и сомнения первых дней, все нашёптывания и запугивания окружавших вас малодушных. Пусть же послужит вам примером, что только смелость и твёрдая воля творят большие дела. Будем же и впредь в грядущей борьбе ставить себе смело цели и стремиться к достижению их с железным упорством, предпочитая славу и гибель позорному отказу от борьбы; другую же дорогу предоставим всем малодушным и берегущим свою шкуру»¹⁸.

Будущий атаман генерал Пётр Краснов предлагал Дроздовскому и его отряду службу в составе войска и генеральский чин. Тот отказался. Заметил Деникину: «Считая преступным разъединять силы, направленные к одной цели, не преследуя никаких личных интересов и чуждый мелочного самолюбия, думая исключительно о пользе России и вполне доверяя вам, как вождю, я категорически отказался войти в какую бы то ни было комбинацию, во главе которой не стояли бы вы…»¹⁹

В тот же день к Деникину в Мечетинскую было отправлено донесение: «Отряд… прибыл в Ваше распоряжение…

Отряд утомлён непрерывным походом, но в случае необходимости готов к бою сейчас»²⁰.

В Мечетинской отряд прошёл парадным маршем перед восхищёнными добровольцами, которых на тот момент насчитывалось всего 2 тысячи штыков и 2,5 тысячи сабель. У Дроздовского же было свыше 3 тысяч, броневики, автомобили, аэропланы (в Таганроге получили), телеграф, оркестр, значительные запасы боеприпасов и амуниции. Деникин получил готовую боевую часть, ничуть не уступающую Добрармии в вооружении и превосходящую её настроем. И при этом абсолютно неамбициозного подчинённого. Расчувствовавшийся генерал Алексеев снял кубанку и низко поклонился: «Мы были одни, но далеко в Румынии, в Яссах, билось сердце полковника Дроздовского, бились сердца пришедших с ним нам на помощь. Спасибо вам, рыцари духа, пришедшие издалека, чтобы влить в нас новые силы… Примите от меня, старого солдата, мой низкий поклон».

Через год, когда Дроздовский уже лежал в могиле, в Ростове музицирующему на пианино в гостинице «Палас-отель» юному киевлянину Дмитрию Покрассу уже полковник Антон Туркул заказал написать марш на слова полковника Петра Баторина. Киевлянин давно набил руку на различного рода заказных музыкальных опусах для именин и торжественных приёмов, но написать марш, да ещё для «легенды Белого движения», было в диковинку. Однако белые уверенно наступали, деньги были, Туркул не поскупился для любимого командира. Покрасс сел за пианино и через несколько дней выдал готовое задание. 29 июня 1919 года на банкете в честь занятия Харькова Добрармией был впервые исполнен «Марш Дроздовского». Ещё через несколько лет победившие красные, которым понравилась музыка, всего лишь переделали в нём слова, и получилась знаменитая песня «По долинам и по взгорьям». Покрассу очень пригодился ростовский опыт, чтобы вскоре самому стать легендой музыкальной Совдепии, написав за гонорар 16 миллионов советских рублей (стоимость 20 коробков спичек) «Мы – красные кавалеристы».

 
Из Румынии походом
Шёл Дроздовский славный полк,
Во спасение народа,
Исполняя тяжкий долг.
 
 
Много он ночей бессонных
И лишений выносил,
Но героев закалённых
Путь далёкий не страшил!
 
 
Генерал Дроздовский смело
Шёл с полком своим вперёд.
Как герой, он верил твёрдо,
Что он Родину спасёт!
 
 
Видел он, что Русь Святая
Погибает под ярмом
И, как свечка восковая,
Угасает с каждым днём.
 
 
Верил он: настанет время
И опомнится народ —
Сбросит варварское бремя
И за нами в бой пойдёт.
 
 
Шли дроздовцы твёрдым шагом,
Враг под натиском бежал.
И с трёхцветным Русским Флагом
Славу полк себе стяжал!
 
 
Пусть вернёмся мы седые
От кровавого труда,
Над тобой взойдёт, Россия,
Солнце новое тогда!
 
 
Этих дней не смолкнет слава,
Не померкнет никогда.
Офицерские заставы
Занимали города!
 

Казачья нагайка

Совместное освобождение от большевиков Нижнего Дона отнюдь не решило многочисленных проблем Белого дела. Оно лишь обнажило новые проблемы, возможно ещё более неразрешимые. Прежде всего моральные и политические.

Как должно отнестись командование Добрармии к «нашествию гуннов» на Дон, учитывая, что фактически полковник Дроздовский брал Ростов вместе с немцами? Как теперь относиться к «пробудившемуся» казачеству, верхи которого вряд ли пожелают делиться политической и военной властью? Какие политические лозунги выдвигать теперь, после провала (надо называть вещи своими именами) «легендарного» Ледяного похода, пусть даже при «сохранении лица» и боевых порядков Белого движения? Ко всему прочему, у добровольцев закончился четырёхмесячный контракт, и многие из них, вдоволь нахлебавшись братоубийства и не видя перспектив борьбы, пожелали покинуть ряды армии (к примеру, будущий известный белогвардейский писатель прапорщик Корниловского ударного полка Роман Гуль со своим братом).

Немецкая оккупация была серьёзным моральным ударом по идеологии Белой гвардии, большая часть которой три с половиной года провела в окопах Первой мировой войны и не признавала Брестского мира. При этом приходилось отдавать себе отчёт в том, что противопоставить мощной военной машине что-либо серьёзное слабовооружённым и обескровленным белогвардейцам было бессмысленно. Деникин писал: «Это событие, словно удар грома среди прояснившегося было для нас неба, поразило своей неожиданностью и грозным значением. Малочисленная Добровольческая армия, почти лишённая боевых припасов, становилась лицом к лицу одновременно с двумя враждебными факторами – советской властью и немецким нашествием, многочисленной красной гвардией и корпусами первоклассной европейской армии. Этот чужеземный враг был страшен своим бездонным национальным эгоизмом, своим полным отрешением от общечеловеческой морали; он с одинаковым цинизмом жал руку палача в Брест-Литовске, обнадёживал жертву в Москве и Киеве и вносил растление в душу народа, чтобы вывести его надолго из строя столкнувшихся мировых сил»²¹.

Генерал сгущал краски. Едва державшей фронт на Западе германской армии, на которую навалились во Фландрии и Пикардии сразу три сверхдержавы (Англия, Франция и США), было не до имперских и колониальных амбиций. Анархия в России и невозможность толком обеспечить себе безопасный тыл заставляли держать на Восточном фронте, несмотря на «мир», порядка миллиона штыков и сабель. Которые явно не были бы лишними на полях сражений на реках Эна и Марна, где лотарингские суглинки обильно поливали кровью 3,6 млн германских бойцов.

Чтобы высвободить этот мощный кулак, немцам жизненно необходима была умиротворённая, зависимая от Берлина Украина, как поставщик металлов и продовольствия, и как минимум лояльная Донская область, как поставщик угля и зерна. Не помешала бы и зависимая Грузия, как трамплин к грозненской и бакинской нефти, но тут уже приходилось считаться с интересами союзной Турции.

В любом случае распылять на Востоке столь нужные на Западе войска, а уж тем более ввязываться в кровопролитные авантюры было совершенно невыгодно немецкому Генштабу. Поэтому никакой военной угрозы для Добрармии немецкая оккупация регионов, отошедших к Германии по Брестскому миру, не несла. Вначале надо было победить в войне, а уж потом задумываться, в состоянии ли рейх переварить столь много заглоченного на Востоке.

Германским корпусом генерала Кнёрцера было оккупировано около трети территории Донской области, включая Ростов, Нахичевань, Таганрог, Миллерово, Чертково. Оккупацию германское командование мотивировало тем, что эти города до 31 декабря 1887 года входили в состав Екатеринославской губернии, а согласно секретному приложению к Брестскому договору, вся Украина, включая Екатеринославскую губернию, должна быть оккупирована германскими и австрийскими войсками. Другое дело, что границы «нэзалэжной Украины» поддерживаемая германцами местная Рада гетмана П. Скоропадского трактовала слишком вольно, поэтому в свой состав и включила почти половину территории Донской области, что уже явно ущемляло интересы казачества. Сам гетман настаивал на том, что 67 % населения Ростовского и Таганрогского округов – украинцы (на самом деле их было около четверти, главным образом в Донбассе). К тому же Скоропадский не стеснялся заявить, что «Украинская держава не может существовать, не владея Крымом, иначе это будет некое туловище без ног».

Собравшееся в Новочеркасске временное Донское правительство во главе с чудом уцелевшим после подтёлковских погромов ещё калединским «министром» есаулом Георгием Яновым (по определению Деникина, «правый демагог») созвало 28 апреля 1918 года «Круг спасения Дона» в составе 130 человек. Генерал Пётр Краснов называл его «серым» из-за полного отсутствия в составе Круга «трусливой интеллигенции». По его образному выражению, интеллигенция «сидела в эту пору по подвалам и погребам, тряслась за свою жизнь или подличала перед комиссарами, записываясь на службу в советы и стараясь устроиться в более или менее невинных учреждениях – по народному образованию, по продовольствию или по финансовой части»²².

Иными словами, ни о какой демократии речи уже не шло: доигрались в демократию и революцию до «красного колеса». К работе Круга не были допущены даже меньшевики Александра Локермана, сумевшие удержать большинство ростовских рабочих от участия в братоубийственной войне и которым удалось выжить во время хозяйничанья на Дону большевиков.

Теперь Донскую область представляло исключительно служилое казачество, которое воевало с большевиками и защищать теперь намеревалось только свои интересы. Ни о каких иногородних, инородцах, иноверцах и прочих думать не приходилось – надо было спасать Дон.

Следует заметить, что так называемый «традиционный монархизм» казачества – не более чем красивая легенда. Дон всегда подчёркивал собственную самобытность и самостийность, глухо переживая о переломе через колено казачьей свободы Петром Великим. Поэтому казаки, только получив шанс вернуть себе собственный суверенитет, поспешили восстановить «республику Казакию», о которой столь долго мечтали. С Россией же им было больше по нраву выстраивать союзнические и конфедеративные отношения, но никак не жертвовать собственной властью. Благо ресурсы позволяли безбедно существовать в этом благословенном краю.

Круг был временным, созванным до полного освобождения территории Донской области и созыва Большого Круга, поэтому и ставил перед собой лишь локальные задачи. К примеру, был сразу объявлен «принудительный заём» в 4,2 млн рублей у местных толстосумов, которые не желали раскошеливаться для Добровольческой армии.

Подавляющее большинство Круга не признавало ни немецкой оккупации, ни территориальных притязаний соседей (да и самой независимой Украины), но, так как германский сапог уже был помыт в Дону, а штык упирался в Новочеркасск, с этим фактом следовало считаться. Ибо казачьей плетью в тот момент тевтонского обуха было явно не перешибить. Предстояло лавировать.

Правительство отправило в Киев полномочное посольство для выяснения позиций сторон, а также для того, чтобы «твёрдо отстаивать существующие ныне границы области, её независимость и самобытность казачества». Однако включил в его состав известных германофобов – генерал-майоров Ивана Семёнова, Владимира Сидорина, Генерального штаба полковника Александра Гущина и бывшего директора Новочеркасского реального училища, профессора Духовной академии Мирона Горчукова.

Из этой четвёрки наибольшее недоумение вызывает личность полковника Гущина. Однокашник и приятель по академии (окончил её в 1910 году по первому разряду) барона Петра Врангеля и Сидорина (вместе с ними учились также известный белый генерал Константин Витковский и советский маршал Борис Шапошников), Гущин во время Первой мировой войны был начальником штаба 2-й Кубанской казачьей дивизии и награждён Георгиевским оружием за личную храбрость. Одно время преподавал в академии. Однако во время «крушения армии и власти» попытался сделать себе политическую карьеру, показательно ходил с красным бантом и призывал солдат «простить офицеров». Есть фотография, на которой Гущин от полноты чувств рыдает на плече Керенского.

Когда политическая карьера не удалась, Гущин подался на родной Дон, где стал начальником штаба партизанских отрядов у атамана Попова. Но заигрывания с солдатнёй ему не забыли, и консервативно настроенное казачество требовало удаления его из Донской армии. Не удалили, более того, включили в посольство, надо полагать, для «широты взглядов». Впоследствии Гущин сполна их продемонстрировал. Угодил в плен к красным при эвакуации Новороссийска, после чего был завербован ОГПУ и выполнил ряд поручений советской разведки на Дальнем Востоке. Самым известным среди них было похищение атамана Семиреченского войска Бориса Анненкова и его начальника штаба генерал-майора Николая Денисова в апреле 1924 года в Монголии и передача их СССР, где обоих расстреляли.

Столь экстравагантное посольство вступило в контакт с начальником штаба 52-й Вюртембергской резервной пехотной бригады, который заявил, что имеет приказ занять Ростов и Батайск «с целью обеспечить Украину от большевиков удержанием этого важного железнодорожного узла». Когда ему намекнули, что ни один из этих городов к Украине не имеет ни малейшего отношения, тот заметил, что этот вопрос надлежит донцам самим решать с соседями. А заодно добавил, что, если понадобится, германская армия не остановится и перед оккупацией Новочеркасска.

Спорить было бессмысленно, оставалось лишь принять условия оккупантов. Для себя донцы этот вопрос решили, избрав 3 мая войсковым атаманом ещё одного претендента в «спасители России» – генерала Петра Краснова, выступавшего как раз за тесные контакты с германцами. Отказались от «партизана» Попова (нет боевого опыта, всего лишь начальник юнкерского училища да Степной поход), от заплавцев Полякова, Денисова, Янова (молоды и несолидны), от самого Деникина (из мужиков, а нужен казак). Зато Краснов, вообще себя никак не проявивший в донском «сопротивлении», оказался в самый раз.

Удивительный выбор. Бывшая «третья шашка империи», известный своим германофильством, женатый на немке Лидии Грюнайзен (дочь обрусевшего статского советника Теодора Грюнайзена, первым браком замужем за капитаном Александрином Бакмансеном), Краснов после провала похода с Керенским на Петроград дал «честное слово» большевикам не бороться с советской властью. И самое удивительное – долгое время его держал. Во время вооружённого противостояния на Дону в ноябре 1917 – феврале 1918 года, когда лилась кровь и проявлялись принципиальные позиции политических и военных деятелей, Краснов даже не пытался поучаствовать в защите Новочеркасска. В начале февраля, когда решалась судьба казачьей столицы, распустил по домам своих подчинённых и уехал в станицу Константиновскую, где пережидал анархию, преспокойно проживая под немецкой (!) фамилией. Интересно, что природный немец генерал Павел Ренненкампф в эти же дни прятался в Таганроге под греческой фамилией (Ригопуло). Это его не спасло: он был выдан, отказался от сотрудничества с большевиками и расстрелян по личному приказу Антонова-Овсеенко. Без всякого «честного слова».

Когда весной 1918 года на Дону поднялись казачьи станицы, к «немцу» Краснову (вся станица знала его инкогнито) прибыла делегация из 9-го Донского полка, предлагая ему возглавить выступление против красных. Вот тут бы и проявить свою отвагу «третьей шашки» и амбиции «спасителя Отечества». Однако генерал, припомнив полку бузу в пору повальной армейской анархии, отказался, не стесняясь в выражениях для земляков: «Я эту сволочь прекрасно знаю и никакого дела с ней иметь не хочу»²³.

«Сволочь» пошла спасать Дон без него. Когда вскоре в Константиновскую вступили возвращавшиеся из Степного похода части атамана Попова, но Краснов и тут ухом не повёл. «Третья шашка» осталась в ножнах. Генерал ждал куда большего, чем обычное командование партизанским отрядом.

Зато Краснов живо встрепенулся, когда на Круге спасения его бывший начальник штаба по 2-й сводно-казачьей дивизии полковник Святослав Денисов выдвинул кандидатуру генерала в войсковые атаманы. На тот момент он был первым по старшинству среди донских генералов и не связанным с местными элитами, ибо почти всю свою жизнь провёл вдали от станиц. Здесь Краснов среагировал мгновенно – малейшее промедление, и в Новочеркасске уже появился бы посланный Деникиным на Круг генерал Африкан Богаевский, человек уже зарекомендовавший себя активной борьбой против большевизма и имевший большие шансы на атаманский пернач. Благо что Константиновская куда ближе к столице, чем месторасположение постоянно воюющих деникинских отрядов.

Теперь он не медлил и не скромничал, соглашаясь на пернач. Вероятнее всего, Краснов понимал, что его выбирают не за «авторитет», который вследствие крайней пассивности был весьма спорен, а как малоизвестную на Дону, компромиссную для казачьих кланов верховых и низовых станиц фигуру. На это и был расчёт, когда генерал тихо ждал своего в Константиновской. Власть саму принесли ему на блюдечке. Надо было теперь её закрепить и надлежаще оформить, чтобы не было возможности запросто лишить генерала вожделенного пернача.

Поэтому новоиспечённый атаман Краснов сразу выторговал себе неограниченные полномочия, отменив на территории Дона все постановления Временного правительства и тем более декреты Совнаркома. Кругу из полномочий не оставалось ничего. Краснову, называвшему себя монархистом, он был теперь не нужен. Сам генерал пояснял позднее, что «этими законами вся власть из рук коллектива, каковым являлся Большой или Малый Круг, переходила в руки одного лица – атамана. Перед глазами Круга спасения Дона стояли окровавленные призраки застрелившегося атамана Каледина и расстрелянного атамана Назарова, Дон лежал в обломках, он не только был разрушен, но он был загажен большевиками. К этому привела работа Кругов, потому что и Каледин, и Назаров боролись с их постановлениями, но победить не могли, потому что не имели власти. Коллектив разрушал, но не творил. Задачами же донской власти было широкое творчество».

Творчества же боевой генерал допускать не желал, ибо оно для него было лишним колесом в его личной телеге. «Творчество, – любил подчёркивать атаман, – никогда не было уделом коллектива. Мадонну Рафаэля создал Рафаэль, а не комитет художников…»

Пресса тут же обрушилась на Краснова с критикой, обвиняя его в том, что атаман стремится устроить на Дону феодальные порядки и хочет восстановить крепостное право и jus prima noctis (право первой ночи). Но тому было не до оппозиционного лая – Краснов срочно начал восстанавливать отношения с немцами.

Он послал своего личного адъютанта есаула Сергея Кульгавова в Киев со специальными посланиями к гетману Скоропадскому и командующему германскими оккупационными войсками на Украине генерал-фельдмаршалу Герману фон Эйхгорну. Отметим, вопреки настроениям Круга. Вместо германофобов была послана «Зимовая станица» во главе с преданными лично атаману Генерального штаба генерал-лейтенантом Михаилом Свечиным (служил в 1-й гвардейской дивизии и был близко знаком с её начальником будущим гетманом Павло Скоропадским) и Генерального штаба генерал-майором Александром Черячукиным (однокашник по академии генералов Деникина и Богаевского).

В своих посланиях Краснов сообщал (Эйхгорну на немецком языке) о том, что «Войско Донское не находится в войне с Германией», и просил «приостановить дальнейшее продвижение немецких войск в Донскую землю… чтобы Войско Донское было признано впредь до освобождения России от большевиков самостоятельною республикою, управляемою основными законами, приложенными к письму». Заодно попросил помощи вооружением и амуницией, ибо Войско могло остаться безоружным после первой же стычки с большевиками. Взамен этого Краснов предложил установить через Украину «правильные торговые отношения» с Доном.

Заметим, Круг спасения Дона Брестского мира не признал, и Дон де-юре находился в состоянии войны с Германией, но атаман волюнтаристски не просто признал поражение России, но и предлагал врагу начать торговлю. Причём с размахом: 1 немецкая марка была приравнена к 75 донским копейкам. За 1 русскую винтовку с 30 патронами германцы требовали пуд зерна. Пшеницы на Дону было вдоволь, оружия же не хватало – старые арсеналы растащили и белые и красные. Германцам это вообще ничего не стоило – до отказа забитые военные склады Юго-Западного фронта капитулировавшей армии на Украине достались им даром, зато возникла хорошая возможность бесплатно кормить Второй рейх русской пшеницей за русские же винтовки, чтобы они стреляли в русский же народ. Тройная выгода. Рейхсвер с энтузиазмом пошёл на сотрудничество.

Краснов обещал, что «Всевеликое войско Донское предоставляет Германской империи права преимущественного вывоза избытков за удовлетворением местных потребностей хлеба, зерном и мукой, кожевенных товаров и сырья, шерсти, рыбных товаров, растительных и животных жиров и масла и изделий из них, табачных товаров и изделий, скота и лошадей, вина виноградного и других продуктов садоводства и земледелия, взамен чего Германская империя доставит сельскохозяйственные машины, химические продукты и дубильные экстракты, оборудование экспедиции заготовления государственных бумаг с соответствующим запасом материалов, оборудование суконных, хлопчатобумажных, кожевенных, химических, сахарных и других заводов и электротехнические принадлежности»²⁴.

Столь активные шаги Краснова серьёзно озадачили Деникина, который сразу раскусил поползновения атамана во «всероссийские вожди» и самостийные лидеры. Должность, которая в своё время уже оказалась не по зубам ни Алексееву, ни Корнилову. Более того, беспокоило командующего Добрармией и то, что Краснов намеревался подчинить себе и добровольцев, которые совсем недавно сами пострадали от пассивности казачества. Да и собственная таможня, печатание денег и иностранная политика говорили о том, что атаман явно взял курс на казачий сепаратизм.

Сам Деникин, оценив германский «дранг нах Остен», отдал совершенно конкретный приказ генералу Кислякову: «Ни в какие сношения с командованием враждебной России державы не вступать».

Белая армия не должна была иметь ничего общего с государством, мирного договора с которым она не подписывала и до сих пор находилась в состоянии войны. Это была принципиальная позиция самого Деникина и всего командования крохотной армией. Никакого мира с врагом, забравшим почти половину европейской части России. Пусть даже в данный момент сил для активной борьбы с ним нет и есть враг пострашней тевтона – гунн отечественный.

Мало что прояснилось и с казачеством. Как писал генерал Краснов, «на вопросы представителя Добровольческой армии о том, кто должен фактически командовать силами Добровольческой армии и донскими силами и каково отношение Дона к Украине и Германии, Круг ответил: „Верховное командование всеми без исключения военными силами, оперирующими на территории Донского войска, должно принадлежать Войсковому атаману, или, как в данном случае, Походному атаману…“»²⁵

Добрармия как раз и находилась в Мечетинской, на территории Донского войска. Стало быть, по логике Круга, она тоже должна была подчиниться атаману.

По свидетельству произведённого за взятие Новочеркасска в генерал-майоры Святослава Денисова, на тот момент собственно Донская армия насчитывала 5220 штыков и 1100 сабель при 6 орудиях (4 исправных), 30 пулеметах, 2 легковых автомобилей, 1 неисправного грузовика, 4 велосипедов. Патронов было по 3 на каждую винтовку, снарядов – по 5 на орудие. С этими силами донцы собирались диктовать условия закалённым в боях добровольцам.

«Совершенно неприемлемая для Добровольческой армии политическая позиция атамана, – писал Деникин, – полное расхождение в стратегических взглядах и его личные свойства ставили трудно преодолимые препятствия к совместной дружной работе. Утверждая „самостоятельность“ Дона ныне и на „будущие времена“, он не прочь был, однако, взять на себя и приоритет спасения России. Он, Краснов, обладающий территорией (в руках Краснова были донских 10 станиц из 134. – Авт.), „народом“ и войском, в качестве „верховного вождя Южной Российской армии“ брал на себя задачу – её руками – освободить Россию от большевиков и занять Москву».

Причём никакой армии у самого Краснова ещё не было. Освободившие донскую столицу казаки-ветераны совсем не горели желанием продолжать воевать, тем более весной, когда полно дел в станицах. Ему только предстояло создать свою Южную Российскую армию. Причём, по атаманскому замыслу, с помощью её злейших врагов-германцев, что было совершенно неприемлемо для добровольцев.

В мае Краснов издал приказ о возвращении всех донских подразделений в составе армии Деникина и переподчинении их себе. А это, ни много ни мало, почти вся боеспособная кавалерия. Более того, через своих представителей Краснов начал склонять генералов и офицеров Добрармии переходить служить к нему. К примеру, генералу от кавалерии Абраму Драгомирову было предложено возглавить Южную армию. Тот с достоинством ответил, что в этом формировании он «видит продолжение той же немецкой политики – divide et empera, – которая привела нашу Родину к пропасти», и потому «предложение этого поста равносильно [для него] оскорблению…»²⁶.

Тем не менее из Добрармии началось стыдливое дезертирство. В Новочеркасск ушёл целый взвод во главе с капитаном Корниловым, офицер штаба армии лейтенант флота Поздеев, личный вестовой-текинец Деникина (увёл, кстати, и лошадь самого генерала). Людей можно понять – на Дону и жизнь была сытнее, и от немцев ожидалась серьёзная материальная помощь. В Добрармии, противостоящей всем красным силам на Кубани, служить было не в пример опасней и проблематичней. Тут уж не до высокой цели.

К тому же, преследуя цель подчинения добровольцев, Краснов начал открыто саботировать набор в армию Деникина. Запретил иногородним идти к нему на службу, перехватывая офицеров лейб-гвардии Измайловского полка, которые ехали к Деникину, и определяя их к себе в подразделения. Распылив части бригады Дроздовского по всем участкам фронта под предлогом защиты Дона от большевиков, Краснов препятствовал их объединению и переходу в Мечетинскую. В диспозиции для атаки Батайска Краснов, безусловно зная отношение к этому Деникина, обозначил план: слева отряд полковника Глазенапа, в центре донцы полковника Быкадорова, справа… батальон немцев с батареей.

При этом атаман не стеснялся писать Алексееву: «На земле Войска Донского, а теперь и вне ее я работаю совершенно один. Мне приходится из ничего создавать армию… снабжать, вооружать и обучать ее. В Добровольческой армии много есть и генералов, и офицеров, которые могли бы взять на себя работу по созданию армий в Саратовской и Воронежской губерниях, но почему-то они не идут на эту работу…»²⁷

Сам атаман, надо полагать, заблуждался так же, как и в своё время Каледин, полагая, что у него под ружьём вскоре будут те самые полки, которые числились в Войске Донском к 1914 году. Заблуждался настолько искренне, что даже немцам заявлял, что вот-вот его Южная армия сядет «на коня». Скорее всего, сам начал верить в то, что «Дон поднялся» и сейчас весь как один пойдёт в освободительный поход на Москву во главе с ним – спасителем России. Хотя изначально было понятно, что ни на какую Белокаменную донцы не пойдут, а ограничатся в лучшем случае лишь защитой собственных рубежей.

Понятно, что при таком раскладе воспринимать всерьёз несколько тысяч голодранцев генерала Деникина Краснов не собирался. Просто не верил в то, что в финансовом и военном смысле дышащая на ладан Добрармия после такого афронта у Екатеринодара ещё на что-то способна. Не хотел в это верить.

Справедливости ради следует заметить, что германофильство Краснова было далеко не главенствующим течением на вольном Дону, вообще не привыкшем кому-либо подчиняться. В самом войсковом Кругу он был в меньшинстве. К примеру, беспардонно отставленные от посольских обязанностей генералы Сидорин, Семилетов и полковник Гущин открыто выступали против пронемецкой позиции атамана. Родзянко и кадеты не стеснялись поливать его грязью в местной прессе (Родзянко за это даже выслали на Украину).

Назначенный председателем Совета управляющих отделами и управляющим Отделом иностранных сношений в донском правительстве генерал Африкан Богаевский, не стесняясь, проводил «проденикинскую» политику. Член президиума Круга, войсковой контролёр Аркадий Епифанов открыто предупреждал атамана, что союзники ему не простят заигрываний с немцами и что казакам надо отступать перед тевтонским напором, как это делает Добрармия, а не устилать им путь цветами. Краснов обиделся: «Хорошо Добровольческой армии: у неё нет ни земли, ни народа, она может идти хотя до Индии, но куда я пойду со станицами, хуторами, со стариками и детьми. Нет, кто бы ни пришел сюда, я останусь в Новочеркасске и не выдам Донского войска»²⁸. Через год след Краснова на Дону простыл, а ещё через четверть века он вместе с фашистами уже отступал именно «со станицами, хуторами, со стариками и детьми», поверившими ему. Пока те же самые союзники под австрийским Линцем не выдали всех красновцев Красной армии. Недаром Деникин сокрушённо заметил: «Наиболее тяжёлые отношения установились у нас с донским атаманом»²⁹.

Дабы выяснить эти отношения, стороны договорились об официальном свидании. Более чем дипломатично – не в Новочеркасске, не в Мечетинской, а посередине – в станице Манычской. Интересно, что Деникин упоминает об этом важнейшем факте в своих воспоминаниях лишь вскользь, Краснов – более подробно.

Атаман прибыл на пароходе «Вольный казак» в компании назначенного председателем совета управляющих и управляющим отделом иностранных дел Богаевским (дабы окончательно не ссориться с Деникиным), генерал-квартирмейстером штаба Донской армии полковником Кисловым и кубанским атаманом Филимоновым, бежавшим на Дон после падения Екатеринодара. Деникин подъехал на автомобилях с генералами Алексеевым и Романовским, полковниками Ряснянским и Эвальдом.

Командующий Добрармией с ходу высказал Краснову всё, что он думает по поводу военного сотрудничества с немцами («недопустимо, чтобы добровольцы участвовали с немцами. Добровольческая армия не может иметь ничего общего с немцами»³⁰).

Однако тут уже атаман расправил плечи, кичливо заявив, что он «уже более не бригадный генерал, каким знал атамана на войне генерал Деникин, но представитель пятимиллионного свободного народа и потому разговор должен вестись в несколько ином тоне»³¹. Того скромного столичного подъесаула с лихо закрученными усиками, военного корреспондента «Русского инвалида», с которым Деникин ехал в поезде на японскую войну и которому намекал на присущий в его статьях элемент «поэтического вымысла в ущерб правде», уже не было – пернач обязывал.

Показная бойкость добровольческих визитёров не смутила – называть себя «представителем пятимиллионного свободного народа», будучи избранным в качестве компромиссной фигуры всего лишь от 10 «белых» станиц, тогда как 124 оставались под красными, было слишком самонадеянно (Богаевский постарался осведомить Деникина обо всех тонкостях).

Краснову напомнили о 6 млн рублей, которые были обещаны Добрармии ещё покойным атаманом Калединым на продолжение борьбы. Тот обронил: «Хорошо. Дон даст средства, но тогда Добровольческая армия должна подчиниться мне». Деникин вспылил: «Добровольческая армия не нанимается на службу. Она выполняет общегосударственную задачу и не может поэтому подчиниться местной власти, над которой довлеют областные интересы»³².

Когда главком поднял вопрос о совместных действиях на Нижнем Дону, атаман спокойно предложил добровольцам вообще убраться с Дона. На Волгу, к Царицыну, искать военного счастья в крестьянских губерниях, сплошь настроенных пробольшевистски. Краснов как будто и не отказывается от сотрудничества, даже согласен подчинить Деникину партизан слабозаселённых Нижне-Чирского и Великокняжеского районов. Однако это было именно то, от чего ещё Корнилов отказался зимой, – поход на безлюдные зимовники, где не прокормишь даже небольшую армию ни зимой ни летом. Да и таким образом с красновских глаз долой убирался бы мощный конкурент, которого надо было держать подальше не только от Дона, но и от подозрительно косящихся на добровольцев германцев. Весьма вероятно, что эта комбинация как раз и была подсказана Краснову командованием оккупационных войск. В любом случае он ничего не проигрывал – воюй на Волге добровольцы успешно, Царицын ушёл бы после победы под атаманскую власть, безуспешно – одной проблемой меньше.

Но Деникина с Алексеевым трудно было провести. Пройти с 2,5 тысячи измученных Ледяным походом добровольцев с боями несколько сотен вёрст до густонаселённого рабочими Царицына, где искать возможности соединиться с кочующими по заволжским степям уральскими казаками атамана Александра Дутова, было самоубийственно. К тому же Деникин уже давно определил своей более надёжной базой именно Кубань, где ему был гарантирован самый тёплый приём и пополнения среди местного линейного казачества. Добровольцев ждали терцы, черкесы, горцы. Уйти отсюда означало обречь потенциальных новобранцев и союзников на истребление неорганизованными, но зато куда более многочисленными и лучше вооружёнными красными отрядами. Да и продовольственная база Кубани – не чета голодным манычским степям.

«На Царицын я теперь не пойду. Я обязан раньше освободить кубанцев – это мой долг, и я его исполню»³³, – приводит Краснов в своих воспоминаниях слова Деникина. Генерал помнил, кому обязан тем, что Добрармия не перестала существовать после поражения под Екатеринодаром. Редкое качество для военного человека, который должен быть циником по природе. Своим моральным принципам Деникин не изменял даже в самые тяжёлые дни.

Похоже, что именно этого и добивался атаман – добровольцы уходили на Екатеринодар, донцы – на Воронеж и Царицын. В стороны прямо противоположные. Очень символично для понимания причин будущего поражения Белого движения.

Монархический дуализм

Особых проблем не было только в верховной власти Добрармии. Уставший от поражений и несбывшихся мечтаний Алексеев вроде бы совершенно не претендовал на первенство. Со своей стороны, вынужденно ставший вождём Белого движения на юге России Деникин и подавно не обладал замашками вождя и с самого начала не метил в «спасители Отечества». Не в пример ситуации с Корниловым, они поделили полномочия тихо и без всяких амбиций: Алексееву отошли общее политическое руководство, внешние сношения и финансы, Деникину – исключительно военные вопросы и командование армией. Как подчёркивал глава Добрармии, «за всё время нашего совместного руководства этот порядок не только не нарушался фактически, но между нами не было ни разу разговора о пределах компетенции нашей власти. Этим обстоятельством определяется всецело характер наших взаимоотношений и мера взаимного доверия, допускавшая такой своеобразный дуализм»³⁴.

Пока они были вместе, вопроса старшинства не вставало. Но как только Алексеев перебрался в Новочеркасск для решения «насущных политических вопросов», тут же дала о себе знать его старая тяга к Олимпу. Именно из недр образованного в Новочеркасске при Алексееве военно-политического отдела, возглавляемого Генерального штаба полковником Яковом Лисовым, в печать было отправлено сообщение, в котором «ввиду неправильного осведомления общества» объяснялась иерархия добровольцев. При этом генерал Алексеев в сообщении именовался именно «Верховным руководителем Добровольческой армии».

Стоит подчеркнуть, что сам главнокомандующий об этой «смене вектора» ничего не знал: «Мне казалось лишь несколько странным, что узнал я о новом положении из газет, а не непосредственно. Об этих эпизодах я никогда не поднимал разговора с генералом Алексеевым». Характерно, что находившийся в Новочеркасске экс-спикер Думы Родзянко в качестве политического органа Белой армии неоднократно предлагал Деникину «для спасения России» идею созыва некоего Верховного совета, в который бы вошли народные избранники – старые члены Государственной думы всех четырёх «царских» созывов. При этом в письме от 7 июня 1918 года Родзянко ставил «непременным условием, чтобы М. В. Алексеев был абсолютно устранен из игры». Вероятно, сугубо статский «первопоходник» Родзянко, пройдя с Добрармией не одну сотню вёрст, достаточно хорошо изучил личность Алексеева, чтобы убедиться в том, что странная позиция генерала во время отречения императора, Корниловского мятежа, Октябрьского переворота и пр. была отнюдь не случайной. Причём вряд ли его вводили в заблуждение громкие заявления Алексеева: «Руководящие деятели армии сознают, что нормальным ходом событий Россия должна подойти к восстановлению монархии, конечно, с теми поправками, кои необходимы для облегчения гигантской работы по управлению для одного лица. Как показал продолжительный опыт пережитых событий, никакая другая форма правления не может обеспечить целость, единство, величие государства, объединить в одно целое разные народы, населяющие его территорию. Так думают почти все офицерские элементы, входящие в состав Добровольческой армии, ревниво следящие за тем, чтобы руководители не уклонялись от этого основного принципа»³⁵.

Монархизм Алексеева уже вследствие его двусмысленной позиции при отречении Николая вызывал самые серьёзные сомнения. Либерализм же Деникина никогда таковых не вызывал.

Вообще же достаточно остро переживались добровольцами политические вопросы. После Ледяного похода, когда стало ясно, что широкие народные массы за Белым движением не пошли, предстояло скорректировать свои политические цели и задачи, дабы привлечь к себе «здоровые силы общества».

Как раз тут и была загвоздка. Значительная часть добровольцев во главе с Алексеевым, Лукомским, Драгомировым, Дроздовским исповедовала монархические принципы государственного устройства. В Добрармии создавались монархические организации, пели царский гимн, предлагали на престол великого князя Николая Николаевича. Даже демократ Милюков, подпавший под модное германофильство, убеждал командование Добрармии принять немецкую помощь и восстановить конституционную монархию. На идею Учредительного собрания рукой махнул и князь Трубецкой, призывая к трону.

Деникин, Марков и Романовский были более либерально настроены и понимали, что монархические флаги губительны для Белого движения. Казалось бы, естественный лозунг «Великая, Единая и Неделимая Россия» отзывался в сердце каждого белогвардейца, но вряд ли с ним стоило приходить к бредящим сепаратизмом национальным окраинам и даже к записной «опоре трона» – казачеству. Сокрушительный развал империи показал, сколь хрупким было это лоскутное здание и сколь мощны центробежные силы, до поры до времени в нём дремавшие. Региональные элиты, дорвавшись до местной власти, уже не собирались с нею расставаться (поведение якобы монархиста генерала Краснова тому пример). В украинской Раде и слышать не хотели ни о какой «единой и неделимой» – там срочно перешивали «триколор» на «жовто-блакитный прапор». В Закавказье, Средней Азии, Прибалтике лишь облегчённо вздохнули, избавившись от опеки «старшего брата». Польша и Финляндия уже чувствовали себя Европой, а не Азией, срочно переписывая историю и отмахиваясь от любых разговоров о совместном с русскими прошлом. В казачьих регионах, Поволжье, Урале, Сибири, на Дальнем Востоке возникали стихийные государственные образования, которые лихорадочно выискивали сильных покровителей за рубежом – Японию, Англию, Францию, Германию, Турцию. Батьки и атаманы отчаянно торговались с «инвесторами» за власть, эмиры и шейхи объявляли о бесконечных «халифатах» и «имаматах». Даже крупные промышленники создавали себе внушительные частные таёжные армии.

Что могло объединить этот котёл в целое государство? Какой лозунг, какая политическая сила?

Прежняя монархия показала свою недееспособность, либерализм очень быстро дискредитировал себя властной импотенцией, совдепы с их тактикой геноцида по имущественному признаку были ненавистны. За кем идти и с чем?

Необходимо было выработать решение «всем миром», для чего Деникин собрал в Егорлыкской всех старших и младших офицеров.

Выступая перед ними, главнокомандующий заявил:

«Была сильная русская армия, которая умела умирать и побеждать. Но когда каждый солдат стал решать вопросы стратегии, войны и мира, монархии и республики, тогда армия развалилась. Теперь повторяется, по-видимому, то же. Наша единственная задача – борьба с большевиками и освобождение от них России. Но этим положением многие не удовлетворены. Требуют немедленного поднятия монархического флага. Для чего? Чтобы тотчас же разделиться на два лагеря и вступить в междоусобную борьбу? Чтобы те круги, которые теперь если и не помогают армии, то ей и не мешают, начали активную борьбу против нас? Да, наконец, какое право имеем мы, маленькая кучка людей, решать вопрос о судьбах страны без ее ведома, без ведома русского народа?

Хорошо – монархический флаг. Но за этим последует, естественно, требование имени. И теперь уже политические группы называют десяток имен, в том числе кощунственно в отношении великой страны и великого народа произносится даже имя чужеземца – греческого принца. Что же, этот вопрос будем решать поротно или разделимся на партии и вступим в бой?

Армия не должна вмешиваться в политику. Единственный выход – вера в своих руководителей. Кто верит нам – пойдет с нами, кто не верит – оставит армию.

Что касается лично меня, я бороться за форму правления не буду. Я веду борьбу только за Россию. И будьте покойны: в тот день, когда я почувствую ясно, что биение пульса армии расходится с моим, я немедля оставлю свой пост, чтобы продолжать борьбу другими путями, которые сочту прямыми и честными»³⁶.

Это была личная позиция, которую Деникин не изменял все годы Гражданской войны. 16 января 1920 года, когда провалился фронт и Красная армия неудержимо гнала Деникина к новороссийской катастрофе, он выступал на Кругу в Екатеринодаре: «Счастье Родины я ставлю на первом плане. Я работаю над освобождением России. Форма правления для меня вопрос второстепенный. И если когда-либо будет борьба за форму правления – я в ней участвовать не буду. Но, нисколько не насилуя совесть, я считаю одинаково возможным честно служить России при монархии и при республике, лишь бы знать уверенно, что народ русский в массе желает той или другой власти. И поверьте, все ваши предрешения праздны. Народ сам скажет, чего он хочет. И скажет с такой силою и с таким единодушием, что всем нам – большим и малым законодателям – придется только преклониться перед его державной волей»³⁷.

Когда в 1920 году уже в Лондоне Черчилль его спросил: «Скажите, генерал, почему вы не объявили монархию?», тот ответил: «Почему я не провозгласил – неудивительно. Я боролся за Россию, но не за формы правления. И когда я обратился к двум своим помощникам: Драгомирову и Лукомскому, людям правым и монархистам, считают ли они необходимым провозгласить монархический принцип, оба ответили: нет! Такая декларация вызвала бы падение фронта много раньше»³⁸. Сам он прекрасно помнил слова Достоевского: «Если кто погубит Россию, то это будут не коммунисты, не анархисты, а проклятые либералы».

Как вспоминал генерал, ещё в Быхове у них заходили беседы о будущем государственном устройстве, которые ничем не кончались:

«О прошлом говорили мало, больше о будущем. Помню, как однажды, после обсуждения судеб русской революции, ходивший крупными шагами по комнате Марков вдруг остановился и с какой-то детской доброй и смущенной улыбкой обратился к нам:

– Никак не могу решить в уме и сердце вопроса – монархия или республика? Ведь если монархия – лет на десять, а потом новые курбеты³⁹, то, пожалуй, не стоит…

Эти слова весьма знаменательны: они являются отражением тех внутренних переживаний, которые испытывала часть русского офицерства, мучительно искавшая ответа: где проходит грань между чувством, атавизмом, разумом и государственной целесообразностью».

Попытались было наладить сотрудничество с оставшимися в Киеве офицерами и генералами, которые отказывались служить у Скоропадского и Петлюры. Но убежденный монархист генерал от кавалерии граф Фёдор Келлер через генерала Бориса Казановича передал Деникину ответ: «Объединение России – великое дело, но такой лозунг слишком неопределённый, и каждый даже Ваш доброволец чувствует в нём что-то недосказанное, так как каждый человек понимает, что собрать и объединить рассыпавшихся можно только к одному определённому месту или лицу. Вы же об этом лице, которым может быть только прирождённый, законный Государь, умалчиваете. Объявите, что Вы идёте за законного Государя, и за Вами пойдёт без колебаний всё лучшее, что осталось в России, и весь народ, истосковавшийся по твёрдой власти»⁴⁰.

Прославленный генерал, к сожалению, не видел дальше собственной шашки. Через несколько месяцев в Киев во шли петлюровцы – тот самый «истосковавшийся по твёрдой власти народ». Без всяких лозунгов они попросту пристрелили Келлера и двух его адъютантов – полковника Андрея Пантелеева и ротмистра Николая Иванова – на Софийской площади перед памятником «объединителю» Богдану Хмельницкому, в самом сердце «матери городов русских». Тоже весьма символично.

Деникин понимал, что армия попадает в замкнутый политический круг. В письме начальнику военных сообщений в штабе армии Генерального штаба генерал-лейтенанту Николаю Тихменёву (тоже монархисту) летом 1918 года он писал: «Если я выкину республиканский флаг – уйдёт половина добровольцев, если я выкину монархический флаг – уйдет другая половина. А надо спасать Россию!»⁴¹

Необходим был компромисс, который хотя бы временно спаял армию, оставив самые острые вопросы формы государственного управления после того, как страну очистят от большевизма. Поэтому было сочтено за благо пока оставить этот вопрос для будущих политиков. Генерал Алексеев так объяснял это в письме генералу Щербачёву: «Добровольческая армия не считает возможным теперь же принять определённые политические лозунги ближайшего государственного устройства, признавая, что вопрос этот недостаточно ещё назрел в умах всего русского народа и что преждевременно объявленный лозунг может лишь затруднить выполнение широких государственных задач». В письме к Шульгину в июне 1918 года он намекал: «Относительно нашего лозунга – Учредительного собрания – необходимо иметь в виду, что выставляли мы его лишь в силу необходимости. В первом объявлении, которое нами будет сделано, о нём уже упоминаться не будет совершенно. Наши симпатии должны быть для вас ясны, но проявить их здесь открыто было бы ошибкой, т. к. населением это было бы встречено враждебно».

Даже левая оппозиция на Дону устами меньшевика Павла Агеева заявляла: «Деникин – кристально чистый патриот великой России… Он не чужд идее демократии, он ей не враг».

В итоге это вылилось в деникинскую компромиссную декларацию:

«I. Добровольческая армия борется за спасение России путём: 1) создания сильной дисциплинированной и патриотической армии: 2) беспощадной борьбы с большевизмом; 3) установления в стране единства государственного и правового порядка.

II. Стремясь к совместной работе со всеми русскими людьми, государственно мыслящими, Добровольческая армия не может принять партийной окраски.

III. Вопрос о формах государственного строя является последующим этапом и станет отражением воли русского народа после освобождения его от рабской неволи и стихийного помешательства.

IV. Никаких сношений ни с немцами, ни с большевиками. Единственно приемлемые положения: уход из пределов России первых и разоружение и сдача вторых.

V. Желательно привлечение вооружённых сил славян на основе их исторических чаяний, не нарушающих единства и целостности Русского государства, и на началах, указанных в 1914 году Верховным главнокомандующим».

Толку от этого нейтралитета было мало. Своих офицеров это не убедило, новых сторонников не призвало. Генерал Лукомский заклинал Деникина: «Я глубоко убеждён, что это воззвание вызовет в самой армии и смущение, и раскол. В стране же многих отшатнёт от желания идти в армию или работать с ней рука об руку. Может быть, до Вас ещё не дошёл пульс биения страны, но должен Вас уверить, что поправение произошло громадное. Что все партии, кроме социалистических, видят единственной приемлемой формой конституционную монархию. Большинство отрицает возможность созыва нового Учредительного собрания, а те, кто допускает, считают, что членами такового могут быть допущены лишь цензовые элементы. Вам необходимо высказаться более определённо и ясно…»⁴²

Интересно свидетельство о тогдашней политической жизни протопресвитера военного и морского духовенства Добровольческой армии Георгия Шавельского, в 1918 году оказавшегося в кубанской столице: «Очень скоро, по прибытии в Екатеринодар, я был приглашён на „учредительное собрание“ одною группою, как я потом разглядел, группою крайних правых. В этой группе роль заправил разыгрывали два молодых человека: капитан Хитрово и другой штабс-капитан, оба с очень подозрительной репутацией, как многие отзывались о них. Среди участников были: два брата генерал-лейтенанты Карцевы, полковник Кармалин, овцевод Бабкин и др. Имелось в виду образовать „русскую государственную партию“. Прислушавшись к их разговорам, я понял, что у них вся государственность сводится к восстановлению всех помещичьих прав и сословных привилегий». Приглядевшись к настроению и поведению собравшейся в Екатеринодаре интеллигенции, я вынес прочное убеждение: ничему она не научилась. Всё происшедшее очень отразилось на её горбе и кармане: прежние богачи стали нищими, и те, коих раньше не вмещали дворцы и не могло нарядить никакое обилие одежд, теперь зачастую жили в подвалах и ходили почти в лохмотьях, но сердца и умы их остались прежними. Революция, по их мнению, бунт, а задача „государственной партии“ – вернуть пострадавшим благоденственное и мирное житие, достойно наказав при этом бунтовщиков. Перестройка, обновление жизни, устранение накопившейся в прежнее время гнили, пересмотр жизненных норм, порядков государственных и т. п., необходимость всего этого чувствовалась только очень немногими, а большинством или ставилась под подозрение, или совсем отрицалась»⁴³.

Споры о лозунгах и будущей форме правления не затихали. Будучи неразрешённой, проблема непредрешённости оттолкнула от Белого движения гораздо больше сторонников, чем привлекла. Цели и задачи армии так и остались непонятыми, а позиция её вождя – невыясненной. Идея созыва нового Учредительного собрания не радовала никого.

Однако предстояло продолжать борьбу за спасение России и идти во 2-й Кубанский поход, освобождать Екатеринодар, где армия потеряла своего первого вождя.

Деникин опубликовал воззвание к армии:

«Полный развал армии, анархия и одичание в стране, предательство народных комиссаров, разоривших страну дотла и отдавших ее на растерзание врагам, привело Россию на край гибели.

Добровольческая армия поставила себе целью спасение России путём создания сильной, патриотической и дисциплинированной армии и беспощадной борьбы с большевизмом, опираясь на все государственно мыслящие круги населения.

Будущих форм государственного строя руководители армии (генералы Корнилов, Алексеев) не предрешали, ставя их в зависимость от воли Всероссийского Учредительного собрания, созванного по водворении в стране правового порядка.

Для выполнения этой задачи необходима была база для формирования и сосредоточения сил. В качестве таковой была избрана Донская область, а впоследствии, по мере развития сил и средств организации, предполагалась вся территория т. н. Юго-Восточного союза. Отсюда Добровольческая армия должна была идти историческими путями на Москву и Волгу…

Расчеты, однако, не оправдались… Предстоит и в дальнейшем тяжёлая борьба. Борьба за целость разорённой, урезанной, униженной России; борьба за гибнущую русскую культуру, за гибнущие несметные народные богатства, за право свободно жить и дышать в стране, где народоправство должно сменить власть черни.

Борьба до смерти.

Таков взгляд и генерала Алексеева, и старших генералов Добровольческой армии (Эрдели, Романовского, Маркова и Богаевского), таков взгляд лучшей её части. Пусть силы наши не велики, пусть вера наша кажется мечтанием, пусть на этом пути нас ждут новые тернии и разочарования, но он – единственный для всех, кто предан Родине.

Я призываю всех, кто связан с Добровольческой армией и работает на местах, в этот грозный час напрячь все силы, чтобы немедля сорганизовать кадры будущей армии и, в единении со всеми государственно мыслящими русскими людьми, свергнуть гибельную власть народных комиссаров.

Командующий Добровольческой армией генерал-лейтенант Деникин»⁴⁴.

Германский сапог

Только один вопрос был решён окончательно и бесповоротно – отношение к оккупантам. Здесь Деникин и Алексеев оставались единодушны. Алексеев утверждал: «Союз с немцами морально недопустим, политически нецелесообразен»⁴⁵. По его мнению, связь России с Германией сулит ей такую формулу: «Политически – рабы, экономически – нищие…» Деникин категорически запрещал своим подчинённым любые контакты с оккупантами. Из армии были выдворены открытые германофилы: доктор Всеволжский, Ратманов, Сиверс и другие. Даже попытки немцев через майора Кохенхаузена завязать невинные сношения со штабом армии в виде упорядочения движения коммерческих судов через Новороссийский порт, как и в случае с Дроздовским, наталкивались на вежливый, но решительный отказ. Вряд ли дело было только в аморальности германской помощи, с совестью руководство Добрармии как-то умудрялось справляться. Вероятнее всего, расчёт делался на реакцию Антанты, победа которой казалась Деникину несомненной, но которая бы впоследствии припомнила Белой армии контакты с германцами. К тому же не пошедшая на поводу у кайзера и не признавшая брестской капитуляции Белая Россия, по мысли руководства Добрармии, вполне обоснованно рассчитывала стать полноправной участницей будущей мирной конференции и претендовать на свою долю от раздела пирога победителей. Если уж она была не в состоянии воевать с Германией, то должна была хотя бы не пачкать руки сотрудничеством с оккупантами.

Тем более для этих целей существовали руки донского атамана, который по соглашению с германцами получал от них вооружение и амуницию, делясь при этом с Деникиным. На общественном уровне и в прессе перепалки между донцами и добровольцами продолжались. «Но что же Войску делать, – вещал генерал Денисов. – Немцы пришли на территорию его и заняли. Войску Донскому приходится считаться с совершившимся фактом. Не может же оно, имея территорию и народ, ее населяющий, уходить от них, как то делает Добровольческая армия. Войско Донское – не странствующие музыканты, как Добровольческая армия»⁴⁶.

Из штаба Деникина тут же парировали: «Войско Донское – это проститутка, продающая себя тому, кто ей заплатит».

Денисов за словом в карман не полез: «Скажите Добровольческой армии, что если Войско Донское проститутка, то Добровольческая армия есть кот, пользующийся ее заработком и живущий у нее на содержании»⁴⁷.

И все же политическая целесообразность подсказывала Краснову, что Добрармия прикрывает Дон с тыла, освобождая Кубань. Её пусть малочисленные, но крепко спаянные отряды в состоянии сдерживать красных ещё долго. Провоцировать Деникина на окончательный разрыв было себе дороже. Стало быть, надо делиться деньгами, а главное, оружием. Без лишнего шума.

Деньги же у немцев были. Еще 11 декабря 1917 года военный министр Уинстон Черчилль публично заявил: «Россия окончательно побеждена Германией. Её великое сердце разбито – и не только германской мощью, но и германской интригой, не только германской сталью, но и германским золотом»⁴⁸. «Золото» потоком шло в Совнарком на ликвидацию Восточного фронта, его ручейки явно добивали и до Дона, чтобы этот фронт больше никогда не возникал.

Сам Краснов как-то съязвил по поводу обвинений представителями Добрармии в связях с немцами: «Да, да, господа! Добровольческая армия чиста и непогрешима. Но ведь это я, донской атаман, своими грязными руками беру немецкие снаряды и патроны, омываю их в волнах Тихого Дона и чистенькими передаю Добровольческой армии! Весь позор этого дела лежит на мне!»⁴⁹

Атаман был совершенно прав. По его информации, за первые полтора месяца оккупации немцы передали Дону 11 651 трехлинейную винтовку, 46 орудий, 88 пулемётов, 109 104 артиллерийских снаряда и 11 594 721 ружейный патрон. Треть артиллерийских снарядов и одна четверть патронов были уступлены Доном Добровольческой армии.

На претензии большевиков к Германии о несоблюдении Брестского мира немцы выставили в Батайске специальную заставу, которая должна была следить, чтобы на юг не уходило донское оружие. Однако немцам было не до политеса с Москвой, слишком заняты они были на Западе. Поэтому каждый день грузовики по грунтовым дорогам вокруг Батайска возили на станцию Кагальницкую и далее на Кубань снаряды и патроны. Поручик Сергей Мамонтов писал: «Донцы обеспечивали наш тыл и снабжали нас патронами и снарядами. Снаряды они получали от немцев из украинских складов. Мы же с немцами не имели ничего общего, ориентируясь на „союзников“ большой войны»⁵⁰.

Между тем в начале лета мятежный Чехословацкий корпус (порядка 40 тысяч штыков), считавшийся действующей боевой силой Антанты, сбив красногвардейские заслоны у Самары, вышел к Волге. Один из создателей Чехословацкого корпуса, командир его 1-й дивизии генерал Станислав Чечек отмечал в своем приказе: «Наш отряд определен как предшественник союзнических сил, и инструкции, получаемые из штаба, имеют единственную цель – построить антинемецкий фронт в России в союзе с целым русским народом и нашими союзниками».

Таким образом, чехи оказались всего лишь в 60 верстах от позиций донцов, теснивших красных к Царицыну. Если бы Краснов пошёл на контакт с чехами и соединился с союзниками, Германия получила бы второй фронт на Дону, где у неё к тому времени оставались лишь слабые пехотные части. Можно было бы не сомневаться, что в этом случае Добровольческая армия активно выступила бы на стороне атамана и чехов.

Однако Краснов поспешил заверить представителя рейхсвера майора фор Стефани в лояльности донцов и запрете пропуска через свою территорию чешских подразделений. Что было вскоре премировано немцами возвратом Украиной Таганрогского округа. У гетмана-марионетки его мнения вообще никто не спрашивал.

Пока не восстали чехи, немцы делали вид, что не знают, куда идёт оружие и куда набирает добровольцев вербовочный пункт в Киеве. После ряда екатеринодарских газетных публикаций о необходимости объявления войны прогерманской Украине и изгнания немцев (чувствуется стиль прибывшего на Кубань блистательного журналиста Василия Шульгина) майор Кохенгаузен жёстко потребовал от Краснова, чтобы атаман надавил на Деникина и «прекратил газетную травлю гетмана Скоропадского и возбуждающие против немцев статьи»⁵¹. Но как признался сам Краснов, «генерал Деникин не обратил внимания на просьбу атамана». Тогда на Дону были поставлены жёсткие кордоны, все офицеры вербовочного центра в Киеве были арестованы, добровольцы задержаны.

Однако командующий Добрармией заявил, что защиту своих соратников считает вопросом чести и что, несмотря на желание избегать столкновения с немцами, он не остановится в случае нужды даже перед боем.

Тем временем немцы лихорадочно пытались создать на Юге подконтрольные себе национальные русские подразделения, которые могли бы реально противостоять как неподконтрольным красногвардейцам, так и непонятным белогвардейцам, в случае их выступления на стороне Антанты. В Киеве при самой плотной опеке германских военных началось формирование так называемой «Южной армии». В конце июля с Дона прибыл бывший петербургский присяжный поверенный и член Русского собрания Михаил Акацатов, который с полковником лейб-гвардии Конного полка герцогом Георгием Лейхтенбергским (председатель Общества ревнителей истории) приступил к сколачиванию организованной вооружённой силы в составе пехотной дивизии военного времени с конницей и артиллерией. Монархическая направленность «армии» особо оговаривалась с немцами и подчёркивалась имперскими бело-чёрно-жёлтыми шевронами на шинели. Оккупанты ставили условие: офицеры этой «армии» должны были обещать воевать только против большевиков в Богучарском уезде Воронежской губернии в союзе с войсками генерала Краснова (в его лояльности уже не сомневались). Если же офицеры «армии» условие нарушат и захотят объединиться с Деникиным, они будут обязаны выданное немцами оружие вернуть.

Монархисты предложили возглавить будущую «армию» генералу Келлеру, отказавшемуся переехать к Деникину. Тот снова отказался: «Здесь часть интеллигенции держится союзнической ориентации, другая, большая часть – приверженцы немецкой ориентации, но те и другие забыли о своей русской ориентации»⁵².

За лето 1918 года на Украине было открыто 25 вербовочных бюро, через которые в «Южную армию» завербовались около 16 тысяч добровольцев, 30 % которых составляли офицеры. Ещё около 4 тысяч человек ушли через бюро в Добровольческую армию Деникина через Дон.

Как вспоминал герцог Лейхтенбергский, он написал генералу Деникину о том, что «Южная армия» готова к совместным действиям с «добровольцами» против общего врага – большевизма. На это был получен сухой и вежливый ответ от главкома Добрармии: «Добровольцы совершенно самостоятельны, ни в чьей помощи не нуждаются, а о совместных действиях можно будет говорить только тогда, когда „Южная армия“ освободится от иноземной зависимости и обязательств».

Вряд ли Деникин просто так стал бы разбрасываться немногочисленными союзниками, завязнув в боях на Кубани и в Ставрополье. Скорее всего, хорошо помня опыт генерала Корнилова, окружившего себя откровенными проходимцами и авантюристами, он не хотел наступать на те же грабли в случае с этим явным «троянским конём» рейхсвера. Компроментировать себя открытым сотрудничеством с непонятными личностями германской ориентации в ожидании обещанной помощи от Антанты Деникин не собирался.

Именно тогда при штабе «Южной армии» появилась весьма одиозная и авантюрная личность, назвавшая себя подполковником князем Павлом Бермондт-Аваловым. На самом деле он был всего лишь уроженцем Тифлиса, корнетом 1-го уланского полка, сыном Рафаила Бермондта, караимом по вероисповеданию (разновидность иудаизма). Называл себя бароном, хотя по материнской линии находился в родстве с княжеским родом Авалишвили. В своё время крестился в православие, а во время службы в Уссурийском казачьем дивизионе уже значился как «казак». Уверял, что Временное правительство ему, как избранному солдатами командиру Санкт-Петербургского уланского полка, присвоило чин подполковника, но бумаги о его производстве в чин якобы затерялись после большевистского переворота.

Вскоре выяснилось, что князь-барон близок к германскому командованию и финансируется из его источников. Иными словами, обычный шпион, приставленный, чтобы следить за непредсказуемыми монархистами. А через год князь «всплыл» в Прибалтике уже как «генерал» во главе созданного опять же немецким генералом Рюдигером фон дер Гольцем прибалтийского ландсвера, ставшего Западной добровольческой белой армией. Герцог Лейхтенбергский горестно воскликнул: «Плохи же дела, если немцам пришлось во главе столь серьёзного предприятия поставить такого мелкого человека. Неужели они не могли найти настоящего русского генерала с именем, а должны были прибегнуть к помощи авантюриста, самодельного генерала и бывшего своего, вероятно, мелкого агента?»⁵³

Прогерманский князь тут же стал конфликтовать с ориентирующимся на Антанту командующим Северо-Западной армией генералом от инфантерии Николаем Юденичем, отказываясь подчиняться его приказам, что стало одной из причин провала наступления белых на Петроград. В итоге разбиты оказались оба. Следующие 15 лет Бермондт-Авалов провёл в Германии, создавая на немецкие деньги организации русских фашистов, пока за растрату денег не оказался в концлагере.

Параллельно немцы занялись формированием так называемой «Астраханской армии» из представителей крайне правых монархических групп, возглавляемых атаманом Калмыцкого казачьего войска (образовано в сентябре 1917 года из астраханских калмыков) полковником князем Данзаном Тундутовым (нойон Малодербетовского улуса Астраханской губернии). Неудивительно, что с Красновым они нашли общий язык, особенно на почве доставленной ими ноты командующего оккупационными войсками на Украине фельдмаршала Германа фон Эйхгорна, настаивавшего на скорейшем образовании Юго-Восточного союза (естественно, под германским протекторатом) и удалении с Дона Добровольческой армии. Или хотя бы смене её антигерманского командования.

Понятно, что сменить командование Добрармии было утопией, но разрешение на формирование «Астраханской армии» в районе станицы Великокняжеской (Сальский округ), где компактно проживали донские калмыки, Краснов дал. С удовольствием отметив, что армия обязывалась воевать под почти «деникинскими» лозунгами «За веру, царя и Отечество» и «Великая, Единая и Неделимая Россия». За «веру» было особо актуально для буддистов калмыков.

Однако немецких денег Тундутову хватило лишь на то, чтобы к середине июля сформировать один Астраханский казачий дивизион (200 сабель), который Краснов сразу же причислил к Задонскому отряду полковника Быкадорова. Причём, по признанию самого Краснова, «калмыки были босы и оборваны, сидели на двухлетках и трехлетках, большинство не имели сёдел и оружия». К концу лета на базе дивизиона удалось сколотить бригаду в составе 1-го казачьего, 2-го и 3-го калмыцких полков. В конце сентября её переформировали в Астраханский корпус, но уже под командованием генерал-лейтенанта Александра Павлова (не казак, потомственный дворянин Волынской губернии). Там же оказался и первый командир 1-й Сводно-офицерской роты, любимец юнкеров штабс-капитан Василий Парфёнов, не ужившийся в Добрармии.

С капитуляцией Германии прекратился денежный поток и был упразднён сам корпус, включённый в состав Добрармии. Само собой, Тундутову, которого терпеть не мог Деникин, там места не нашлось. По утверждению самого генерала, нойон получил 20 тысяч рублей отступного за лишение его атаманского звания и занялся политическими интригами против своих многочисленных конкурентов. «Чтобы положить конец всем этим выступлениям, волновавшим степь и вызывавшим дезертирство из калмыцких полков, в октябре 1919 года я приказал выслать Тундутова и двух его сподвижников из пределов Северного Кавказа (после падения Юга Тундутов в качестве „светского и духовного главы калмыцкого народа“ мистифицировал Константинополь и Будапешт, окончив свою карьеру переходом в советскую Россию)».

Таким же мёртворождённым оказался ещё один германский проект формирования на севере Дона так называемого Саратовского корпуса из крестьян одноимённой губернии для действий на Царицынском направлении, куда не удалось заманить Деникина. Из мужиков-лапотников на переданные гетманом немецкие деньги (всего донцы получили около 76 миллионов рублей) удалось сколотить незначительные по численности 42-й Якутский и 187-й Аварский пехотные полки (в Аварском в своё время служил штаб-трубачём знаменитый Василий Агапкин, автор бессмертного «Прощания славянки»), эскадрон лейб-гвардии её императорского величества полка ротмистра Сергея Длусского, Технический батальон и ещё несколько мелких подразделений с громкими «императорскими» именами, но малобоеспособные как по боевому духу, так и по идеологии. В результате «корпус» понёс большие потери (главным образом от дезертирства), пока его не переформировали в отдельную бригаду уже в составе армии Деникина. Но фельдмаршал Эйхгорн этого уже не увидел – 30 июля 1918 года в Киеве он вместе с адъютантом был разорван бомбой левого эсера с многозначительной фамилией – Борис Донской.

Тем не менее Краснов попытался свести все эти пронемецкие подразделения воедино, подчинив Воронежский, Астраханский и Саратовский корпуса Особой Южной армии, во главе которой он поставил престарелого генерала от артиллерии Николая Иванова, столь бездарно провалившего поход на Петроград в феврале 1917 года. За 9 месяцев до того, как аналогичный поход провалил и сам Краснов.

Интересно, что сам атаман считал командующего Астраханской армией князя Тундутова «пустым и недалёким человеком, готовым на всяческую интригу, и очень плохим организатором»; Южной армии – генерала Иванова человеком с «несколько расстроенными умственными способностями»; Саратовского корпуса Генерального штаба полковника Виктора Манакина человеком «без ориентаций». Понятно, что с таким командованием ожидать выдающихся военных успехов было неловко.

Однако, пока немцы ещё оккупировали Украину и часть Донской области, положение было относительно терпимым. Части Краснова держали фронт, даже не пытаясь выходить за его границы, несмотря на объявленный атаманом в ходе своего выступления в ноябре 1918 года в Таганроге «поход на Москву». Южная армия с переменным успехом билась с красными отрядами на Воронежском, Саратовском, Балашовском, Царицынском направлениях, неимоверно растянув фронт для небольшой донской армии. К началу ноября в её составе при 3 тысячах реальных штыков на фронте в тылу числились более 40 штабов, управлений и учреждений, в которых кормились около 20 тысяч человек. Атаман всячески препятствовал попыткам гвардейских офицеров перебраться в Добрармию, правдами и неправдами пытаясь оставить их у себя. Те же, указывая на «пронемецкость» донских подразделений, правдами и неправдами уходили к Деникину.

Но как только после «второй битвы на Марне» (июль— август 1918 года) и последующим началом так называемого «стодневного наступления» Антанты в Пикардии и Фландрии фронт на Западе рухнул, кайзер отрёкся от престола, и немцы вынуждены были начать отвод своих войск в метрополию, положение резко изменилось. «Золотой дождь» из Берлина иссяк, и с таким трудом сколоченные корпуса стали просто разбредаться по домам, оголяя тылы. На Украине восстал Петлюра (по тонкому замечанию кадетской прессы, «выкидыш русской революции, с которым недостойно даже разговаривать»), соединившись с бывшим генеральным секретарём УНР Владимиром Винниченко, поднял ряд восстаний против Скоропадского, перекрыв ещё и поставки оружия.

Генерал Марков в приватном разговоре говорил своим подчинённым: «Как офицер Великой Русской Армии и патриот, я не представляю для себя возможным служить в „Крымской“ или „Всевеликой“ республике, которые мало того что своими идеями стремятся к расчленению России, но считают допустимым вступать в соглашение и находиться под покровительством страны, фактически принимавшей главное участие в разрушении нашей Родины. Что даст офицерам, пошедшим на службу в какие-то Татарские, Астраханские или иные армии несуществующих государств? Хотите высших чинов? Пожалуйста!.. Но я как был произведён в генерал-лейтенанты законным русским Монархом, так и хочу остаться им»⁵⁴.

Василий Шульгин в киевской газете «Россия» обращался к командованию Астраханской и Южной армий с уверением в том, что «Ваша тяжкая жертва была принесена напрасно», призывая «соединиться с людьми, которые, как и вы, любят Россию, но которые шли к её спасению другими путями»⁵⁵.

Ждать долго не пришлось, ибо большая часть офицеров этих армий после ухода немцев и разложения Донского фронта в скором времени перешла в подчинение командования Добрармии.

Германский сапог оказался слишком тесен, чтобы вместить в себя всё многообразие политических баталий юга России и Украины. Германизация Дона а-ля атаман Краснов провалилась. Подавляющее большинство донского казачества германофильство атамана не поддерживало. Его пафосная риторика о том, что «дружба, спаянная кровью, пролитой на общих полях сражений воинственными народами германцев и казаков, станет могучей силой для борьбы со всеми нашими врагами», вызвала недоумение в самых широких рядах казачества, четыре последних года проливавшего кровь как раз в битвах с тевтонами. На самом Кругу против атамана высказался уже не только Богаевский, но и его председатель – авторитетный кадет Василий Харламов, депутат всех царских Дум. Обидевшийся Краснов на Кругу даже попытался отказаться от власти, так метнув на стол пернач, что расколол столешницу. Тут же вмешались благодетели немцы, срочно приславшие майора Кохенхаузена в поддержку атамана. Краснова оставили на второй срок (вторым кандидатом был Богаевский), но уже было ясно, что «вотума доверия» среди донцов ему не видать. Лучшим показателем этого стало эмигрантское противостояние между Красновым и Богаевским, когда первый требовал от Врангеля вернуть ему пернач. Сначала сам барон не поддержал генерала, затем «Объединённый совет Дона, Кубани и Терека» отверг монархические идеи Краснова, а затем и сами казаки «проголосовали ногами» – сформированные в эмиграции казачьи станицы (десятки тысяч человек) в полном составе отказались подчиняться германофилу. Это уже было закономерным итогом ношения им «германских сапог».

А в начале ноября 1918 года пока ещё атаман Краснов, имея хотя бы относительно организованную вооружённую силу и надеясь стать главным деятелем Белой России (адмирал Колчак произвёл переворот в Омске лишь 18 ноября), готовился примерить сапог французский или английский. Но у Антанты было другое мнение. Его прогерманские эскапады не забылись, и делать ставку на Краснова ни в Париже, ни в Лондоне уже не желали.

Кубанский транзит

Во время «германского периода» истории Юга России командующий Добровольческой армией параллельно военным и политическим решал ряд важных для него личных и этических проблем. В первую очередь генерала Деникина волновала судьба супруги, оставленной в Ростове. Зная, какие повальные обыски, аресты и экзекуции были в городе среди «буржуев» и «кадетов», от большевиков можно было ожидать чего угодно. Но в непредсказуемом походе опасность вырастала многократно, и опасаться за судьбу супруги легче было пусть в далёком, но всё же мирном городе.

Чужие люди оказались лучше многих «своих» и не выдали красным тех, кто находится в их доме, а фамилия Ксении Чиж мало что говорила малограмотным красногвардейцам, белогвардейских газет не читавшим.

Когда отряд полковника Дроздовского последовательно выбил противника сначала из Ростова, а затем из Новочеркасска, Ксения перебралась в столицу казачества, которая казалась ей надёжнее пролетарского города на Дону. Вполне вероятно, что ей наскучили домогательства одного местного студента-армянина Донского университета, увлёкшегося ей настолько, что даже предложившего стать его женой.

Сняв скромную меблированную комнату в Новочеркасске, госпожа Чиж-Деникина скромно ожидала возвращения добровольцев, себя по-прежнему никак не афишируя.

Дождалась далёких от тыловой галантности офицеров-дроздовцев, которые, естественно, не опознали в юной «курсистке» супругу командующего, и поручик Борисов корректно попросил её сматывать удочки. Ибо перед очередным походом к генералу Деникину в Мечетинскую им было не до политеса и волокитства, а просто до хорошего и спокойного сна под человеческим кровом.

Сама Ксения так описала этот эпизод:

«– Как же это вы хотите выгонять из дома жену вашего командующего?

– Как так? – полюбопытствовал офицер.

– Да очень просто, потому что я жена генерала Деникина.

Последовал взрыв веселого смеха.

– Ну, барышня, если вы жена генерала Деникина, то я в таком случае – персидский шах! Пошутили, и довольно. А теперь поторапливайтесь, мы устали, не заставляйте нас ждать!»⁵⁶

И молодой особе, жившей под именем Ксения Чиж, не без труда удалось наконец доказать, к большому смущению офицеров, что она действительно жена командующего Добровольческой армией. Только предъявив тщательно припрятанное свидетельство венчавшего их священника.

Но лишь через восемь дней её нашёл в Новочеркасске сбившийся с ног от поисков в Ростове специально посланный командующим генерал Кисляков. Он передал ей письмо от 13 мая: «Думаю, Тебе уже известны подробности нашего похода, или о них расскажет Кисляков. Моя душа полна Тобой. Я сейчас не могу и не хочу связно описывать события. Жив. Здоров. Бодр. Сознаю крайнюю сложность обстановки, но вижу просветы. Борьба – до конца. Все мои мысли, желания, мечты – к Тебе, любимая, к Тебе, моя желанная»⁵⁷.

С некоторых пор прописная «Т» в слове «тебе» стала для Деникина символом вдохновенной и нежной любви. Ужасы войны никак не повлияли и не очерствили безумную жажду человеческого тепла и душевной близости для боевого генерала.

Молодая семья воссоединилась, правда, всего на три недели. Дочь Марина (Деникин так надеялся, что будет сын Иван) должна была благодарить именно этот «медовый период» жизни своих родителей за свое появление на свет.

Тем не менее, если на семейном фронте было всё безоблачно, на служебном оставались проблемы взаимоотношений уже внутри высшего офицерства Добрармии, которые также ложились на плечи командующего.

Сложившиеся во время Ледяного похода отношения между людьми были неоднозначны, но терпимы. Прибывавшие в армию новые люди в самых высоких чинах далеко не всегда в них разбирались и уж тем более не всегда могли мириться с тем, что закалённый Гражданской войной первопоходник-поручик командует закалёнными Первой мировой полковниками. В Добрармии изначально и негласно образовалась каста тех, кто начал с Корниловым поход и проливал кровь ещё на подступах к Ростову и Новочеркасску. Их выдвигали в награду в первую очередь (ордена Деникин запретил, ибо в братоубийственной войне было постыдно награждать за кровь), в ущерб пришедшим позднее. Сами первопоходники также свысока относились к вновь прибывшим, считая, что те отсиживались в тылу, когда они малыми силами уже выступили на защиту России.

Не проще было и с высшим руководством. Отдавая должное полковнику Дроздовскому («Своим трудом, кипучей энергией и преданностью национальной идее Дроздовский создал прекрасный отряд из трех родов оружия и добровольно присоединил его к армии»), командующий всё же признавал его «крайнюю нервность и вспыльчивость», особенно в конфликтах с генералом Романовским, чьи действия тот неоднократно подвергал критике.

Сверкая пенсне, полковник-бессребреник обличал: «Мы достаточно хорошо знали Романовского: он был злым, ревнивым, самолюбивым, не останавливался ни перед чем, чтобы сохранить своё влияние и свою власть, и сметал со своей дороги всех тех, кого считал опасным для себя…»⁵⁸

Сам начальник штаба армии на фоне поражений часто был мишенью для острой критики со стороны добровольцев. Деникин писал о нём:

«Романовский был деятельным и талантливым помощником командующего армией, прямолинейным исполнителем его предначертаний и преданным другом. Другом, с которым я делил нравственную тяжесть правления и командования и те личные переживания, которые не выносятся из тайников души в толпу и на совещания. Он платил таким же отношением. Иногда – в формах трогательных и далеко не безопасных. „Иван Павлович имел всегда мужество, – говорит один из ближайших его сотрудников по штабу, – принимать на себя разрешение всех, даже самых неприятных вопросов, чтобы оградить от них своего начальника“»⁵⁹.

Генерал Романовский был вообще слишком крупной величиной сам по себе и занимал слишком высокое положение, чтобы не стать объектом общественного внимания».

Это «внимание», как правило, выливалось в откровенную ненависть со стороны и монархистов, и националистов, и генштабистов, у каждого из готовых к нему были обоснованные претензии.

Тут уж сам Деникин (его самого считали «республиканцем»), называвший Романовского «Барклаем де Толли» добровольческого эпоса, каждый раз вступался за своего начальника штаба, не отдавая его на съедение до самого трагического конца в Константинополе. Он успокаивал того как мог: «Иван Павлович, вы близки ко мне. Известные группы стремятся очернить вас в глазах армии и моих. Им нужно устранить вас и поставить возле меня своего человека. Но этого никогда не будет»⁶⁰.

Монархист полковник Кутепов обиделся за то, что командование не стало выдвигать лозунг «за царя», и подал рапорт об уходе. То же сделал и генерал Марков, надувшийся на неправильно, по его мнению, составленную штабом сводку о действиях его подразделения. Первого успокоил Деникин, второго – старый приятель Романовский. «Подчинявшиеся во время боевых операций всецело и безотказно моим распоряжениям, многие начальники с чрезвычайной неохотой подчинялись друг другу, когда обстановка требовала объединения групп. Сколько раз впоследствии приходилось мне командовать самому на частном фронте в ущерб общему ведению операции, придумывать искусственные комбинации или предоставлять самостоятельность двум-трем начальникам, связанным общей задачей. Приказ, конечно, был бы выполнен, но… неискренне, в несомненный ущерб делу», – писал командующий⁶¹.

Сам бывший главковерх Алексеев метался из стороны в сторону. То он уговаривал Деникина уводить армию на Волгу (письмо от 30 июня: «Углубление наше на Кубань может повести к гибели… Обстановка зовет нас на Волгу… Центр тяжести событий, решающих судьбы России, перемещается на восток. Мы не должны опоздать в выборе минуты для оставления Кубани и появления на главном театре»), то кардинально менял своё стратегическое мнение и соглашался с командующим (письмо от 31 июля: «Уничтожение большевиков на Кубани, обеспечение левого фланга общего стратегического фронта, сохранение за Россией тех богатств, которыми обладают Дон и Кубань, столь необходимых Германии для продолжения войны, являются составной единицей общей стратегической задачи на Восточном фронте, и Добровольческая армия уже в настоящую минуту выполняет существенную часть этой общей задачи»)⁶².

С другой стороны, воду мутили политические деятели. Окончательно запутавшиеся в политической ситуации кадеты во главе с Милюковым критиковали Добрармию за то, что та не идёт на сближение с немцами, которые вроде бы настроены против большевиков. Монархисты укоряли лидеров Белого движения в пренебрежении «идеей трона», предлагая даже провести в Добрармии «чистку». Совет монархического блока принял тактику «подхваливания» добровольцев, но «зато всемерно, всеми способами травить и дискредитировать руководителей армии». Националист Михаил Акацатов договорился до того, что утверждал, дескать, «для России и дела ее спасения опасны не большевики, а Добровольческая армия, пока во главе ее стоит Алексеев, а у последнего имеются такие сотрудники, как Шульгин…».

Лидер киевского монархического союза «Наша родина» граф Владимир Бобринский (депутат II–IV Государственных дум) даже признавался: «Я боюсь не левых, а крайних правых, которые, еще не победив, проявляют столько изуверской злобы и нетерпимости, что становится жутко и страшно…»⁶³

На самой Кубани, куда должна была идти Добрармия, гремели политические баталии. К схватками между «социалистическими» черноморцами и представлявшей их интересы Кубанской Раде, с одной стороны, и «правыми» офицерам-линейцам во главе с атаманом Филимоновым – с другой, добавлялись склоки внутри правого крыла.

Кубанская Рада требовала отозвать генерала Покровского, обвиняя его в «безотчетном израсходовании войсковых сумм». Деникин же признавал, что тот «был молод, малого чина и военного стажа и никому не известен. Но проявлял кипучую энергию, был смел, жесток, властолюбив и не очень считался с „моральными предрассудками“… Как бы то ни было, он сделал то, чего не сумели сделать более солидные и чиновные люди: собрал отряд, который один только представлял собой фактическую силу, способную бороться и бить большевиков». Врангель тоже считал Покровского сильной личностью, однако был более осторожен в оценках: «Незаурядного ума, выдающейся энергии, огромной силы воли и большого честолюбия, он в то же время был мало разборчив в средствах, склонен к авантюре»⁶⁴.

Филимонов, пользуясь подавляющим большинством офицеров в Мечетинской, уже порывался разогнать Раду и правительство, а то и попросту отправить «расхитивших его власть» политических врагов «в штаб к Духонину». Почему Краснову можно установить диктатуру, а кубанскому атаману нельзя? Деникин еле удержал Филимонова от глупого шага, который попросту отправил бы обиженных кубанцев в объятия германцев.

Денег катастрофически не хватало даже на то, чтобы содержать ослабленную армию. Разосланные Алексеевым по Белой России эмиссары (в том числе и личный адъютант генерала ротмистр Шапрон дю Ларре, женившийся в скором времени на дочери Корнилова Наталье) пытались наскрести хоть что-то у толстосумов в Вологде, Ростове, подпольной Москве, Поволжье, у союзников. Обещали все – донской миллионер Николай Парамонов, Пётр Рябушинский, кадеты, монархисты. Но никто ничего не давал. Бывший главковерх воскликнул: «Ну что же, соберу все свои крохи, разделю их по-братски между добровольцами и распущу армию…»⁶⁵

По свидетельству Деникина, «после долгих мытарств для армии через „Национальный центр“ было получено генералом Алексеевым около 10 миллионов рублей, то есть полутора-двухмесячное ее содержание. Это была первая и единственная денежная помощь, оказанная союзниками Добровольческой армии».

Несмотря на поступления от донцов, не хватало и вооружения. У Добрармии было два броневика (один из них, «Смерть кадетам и буржуям», отбит у красных и перекрещён в «Генерала Корнилова», второй, «Верный», – на ходу, был ещё «Доброволец», но его никак не могли починить), 21 исправное орудие.

В начале июня перед походом на Кубань в составе армии числились:

– 1-я дивизия (генерал Марков):

1-й Офицерский пехотный полк;

1-й Кубанский стрелковый полк;

1-й конный полк;

1-я отдельная легкая батарея (3 орудия);

1-я инженерная рота.

– 2-я дивизия (генерал Боровский):

Корниловский ударный полк;

Партизанский пехотный полк;

Улагаевский пластунский батальон;

4-й Сводно-кубанский полк (конный);

2-я отдельная легкая батарея (3 орудия);

2-я инженерная рота.

– 3-я дивизия (полковник Дроздовский):

2-й Офицерский стрелковый полк;

2-й конный полк;

3-я отдельная легкая батарея (6 орудий);

Конно-горная батарея (4 орудия);

Мортирная батарея (2 мортиры);

3-я инженерная рота.

– 1-я конная дивизия (генерал Эрдели):

1-й Кубанский казачий полк;

1-й Черкесский конный полк;

1-й Кавказский казачий полк;

1-й Черноморский казачий полк;

– 1-я Кубанская казачья бригада (генерал Покровский):

2-й Кубанский казачий полк;

3-й Кубанский казачий полк;

взвод артиллерии (2 орудия);

Пластунский батальон, гаубица⁶⁶.

Всего в армии состояло: 5 полков пехоты, 8 конных полков, 5,5 батареи, общей численностью 8,5–9 тысяч штыков и сабель, и 21 орудие.

При этом часть из подразделений находились в Новочеркасске или в составе Донской армии.

Им противостояли красные войска Северокавказской армии главнокомандующего вооруженными силами Кубанской советской республики бывшего хорунжего Алексея Автономова численностью 80—100 тысяч человек. Соотношение – 1:10.

Расклад сил уже не удивлял, ибо на стороне белых были профессиональные офицеры и казаки, на стороне же красных – вялая, бесформенная масса, задержанная при возвращении с фронта, мобилизованная, явно не желающая «все как один умирать в борьбе за это». Как таковая Красная армия ещё не сложилась. По Дону, Тереку, Кубани и Ставрополью гарцевали бесчисленные партизанские отряды неопределённой политической ориентации, главным лозунгом которых был «грабь награбленное». Этим они лишь озлобляли население, объективно работая на Деникина. Ожидаемой в конце 1917 года «твёрдой власти» не получилось. Юг России погрузился в хаос. Поэтому добровольцев ждали не как «кадетов и буржуев», а уже как избавителей от анархии и бандитизма.

К тому же среди самих большевиков бушевали сплошные дрязги и скандалы. 28-летний малорослый хорунжий в неизменной бекеше, очках и с горским кинжалом у пояса разругался с председателем Совнаркома только что учреждённой Кубано-Черноморской советской республики Яном Полуяном, пытавшимся установить собственный контроль над его партизанщиной. Автономов понимал по-своему революционную борьбу и, к ужасу Ленина, затеял сопротивление наступающим немцам. В районе Азов – Кущёвка – Сосыка он выставил против них приличный заслон в 30–40 тысяч штыков при 90 орудиях и 2 бронепоездах. Сделал неудачную попытку высадки десанта на Таганрог.

Главкома, естественно, тут же попытались лишить власти за вопиющее «нарушение Брестского мира». Чичерин слал истеричные телеграммы, требуя прекратить наступление и немедленно начать мирные переговоры с немцами.

По утверждению генерала Шкуро, встречавшегося с ним в Баталпашинской весной 1918 года, Автономов ему говорил: «Моя главная задача – примирить офицерство с советской властью для того, чтобы начать борьбу против немецких империалистов по-прежнему в союзе с Антантой и добиться отмены позорного Брест-Литовского мира». По его словам, тот признавался, что не в силах быть главкомом и желает передать эту должность генералам Рузскому или Радко-Дмитриеву, которые в это время проживали в Ессентуках. В этом случае Автономов был уверен, что Деникин и Алексеев пойдут не против Красной армии, а вместе с ней. Шкуро вдохновился и приступил к формированию казачьих отрядов, прерванному лишь свержением главкома.

Автономов отбыл в Тихорецкую, перетащил на свою сторону популярного в войсках партизана-есаула Ивана Сорокина, женившегося на его сестре Екатерине, и объявил СНК «немецкими шпионами и провокаторами». В ответ обоих припечатали смачным большевистским «бандиты и враги народа».

В Кремле призадумались. За Автономовым и Сорокиным – мощная партизанская сила, за Полуяном – политическая власть. Убирать первых значило развалить фронт и дать дорогу Деникину, второго – подрывать собственный авторитет и политический курс. Приняли соломоново решение: назначить Автономова на ничего не значащую, но звучную должность инспектора и организатора войсковых частей Кавказского фронта (Орджоникидзе просил), Полуяну – сделать вид, что ничего не произошло. Вместо Автономова командовать обожавший военспецов Троцкий прислал бывшего Генерального штаба генерал-лейтенанта Андрея Снесарёва, однокашника Деникина по Академии. Ему придумали нейтральную должность военрука Северо-Кавказского военного округа, после чего тот не захотел испытывать судьбу в столкновениях со старым академическим приятелем и всё время проводил в Царицыне, на который напирали части Донской армии. Вместо Снесарёва реально командовал войсками на Кубани Карл Калнин.

Такой выгодный момент бескомандования нельзя было упустить. В ночь с 9 на 10 июня Добровольческая армия выступила во 2-й Кубанский поход (1-м считали Ледяной).