Kitobni o'qish: «Нежные страсти в российской истории. Любовные треугольники, романтические приключения, бурные романы, счастливые встречи и мрачные трагедии»

© Глезеров С.Е., 2025

© «Центрполиграф», 2025

Предисловие

Не буду особенно оригинальным, если скажу, что история – это не только войны и завоевания, великие географические открытия и природные бедствия. Через все события проходят яркие истории любви. Или, по крайней мере, – взаимоотношения между сильным и слабым полом. Кстати, недаром именно династические браки, даже заключенные без любви (а в значительной степени именно так и было!), в давние времена служили важнейшей формой примирения и союза государств, мирного расширения территорий… Еще в XI столетии Ярослав Мудрый выдал своих дочерей за польского, норвежского и французского королей…

Герои этой книги – люди самых разных занятий, сословий, интеллектуального уровня и материального достатка. А связанные с ними истории, собранные под одной обложкой, объединяет одно: в них практически непременно присутствуют любовный треугольник, роковые страсти и, как результат, – счастливый финал либо, наоборот, мрачная трагедия.

Вот лишь один яркий пример. Поступок 23-летнего князя Сергея Михайловича Голицына многим показался не то что странным и экстравагантным, а просто безрассудным: влюбившись без памяти в артистку цыганского хора Александру Гладкову, он женился на ней!.. Было это в 1866 году. Князь заплатил отцу девушки и руководителю хора большие отступные. И обвенчался с ней в храме в своей подмосковной усадьбе Кузьминки… Эту историю писатель Николай Лесков использовал впоследствии в своей повести «Очарованный странник».

Князь Сергей Голицын прожил с Сашенькой в официальном браке пятнадцать лет. Родилось пять детей, которые получили официальное положение в обществе, титул и фамилию отца. Но постепенно чувства князя угасали: у него появилось новое увлечение – молодая дворянка Елизавета Никитина. Князь оставил бывшей жене и детям огромные Кузьминки, а сам с новой супругой перебрался в подмосковное имение Дубровицы…

А какие страсти только не кипели в царском доме Романовых!

Профессиональные историки до определенного времени считали неприличным делом исследовать сексуальную жизнь царственных персон. Во многом подобный взгляд сохраняется и доныне. Тем более что все, что касалось правящего Дома Романовых, до начала XX века было подвержено государственной цензуре…

Настоящей драмой окончился для датского принца Вальдемара его приезд в Россию, где ему обещали в жены царевну Ирину – дочь Михаила Федоровича, первого государя из династии Романовых. Да и для нее эта история оказалась весьма трагичной. Забегая вперед, скажем: принц так и не смог жениться на царевне, после чего отправился на войну и погиб. А Ирина так и не вышла замуж.

А вот история из другой эпохи: младший брат Николая II, великий князь Георгий Александрович, наследник престола, был болен туберкулезом и лечился в Грузии. Там он влюбился в княжну Елизавету Нижарадзе. Ради любви был готов отказаться от трона. Однако им пришлось расстаться, девушку выдали замуж, а Георгий Романов скоропостижно скончался…

Вообще, если бы некоторые любовные страсти привели к браку, то история нашего государства могла бы пойти иначе.

В 1839 году наследник русского престола, будущий император Александр II, завершая свое европейское путешествие, без памяти влюбился в английскую королеву Викторию. Ей было двадцать, русскому цесаревичу – двадцать один, оба уже наметили свои брачные партии. Оба прекрасно понимали и отдавали себе отчет, что дальнейшее развитие отношений было невозможным. Виктории предстояло найти супруга, который мог бы стать королем. Александру же, если бы он женился на королеве Виктории, пришлось бы отказываться от российской короны и становиться королем Англии. Это совершенно не входило в планы Российского императорского дома.

Однако, как говорится, сердцу не прикажешь… Адъютант российского наследника записал в дневнике, что цесаревич «влюблен в королеву и убежден, что и она вполне разделяет его чувства». Виктория, в свою очередь, отметила в своем дневнике: «Я совсем влюблена в великого князя, он милый, прекрасный молодой человек».

Расставаясь, они пообещали друг другу непременно встретиться снова и отныне способствовать укреплению дружеских отношений между двумя империями. Увы, не произошло ни новой встречи, ни дружеских отношений между странами. Россия и Англия испытывали друг к другу неприязнь, а вступление Англии в Крымскую войну на стороне Турции и вовсе превратило их во врагов. Правда, в начале XX века Британия и Россия станут союзниками – по Антанте, но это будет гораздо позже…

Летом 1914 года в великосветских кругах обсуждали возможную помолвку великой княжны Ольги Николаевны, дочери императора Николая II, и наследника румынского престола принца Кароля. Обе страны рассчитывали на этот семейный союз, дело было государственное, политической важности. Однако Ольга Николаевна была категорически против и настояла на своем. А вот младшие представители Русского императорского дома и румынской королевской семьи сразу подружились, особенно сестра принца Илеана и цесаревич Алексей. Илеане исполнилось пять, Алексею – десять. Они всюду ходили вместе, играли, смеялись, шалили.

«Илеана в своем лучшем платье с нетерпением ждала Алексея, маленького Цесаревича…», – вспоминала кронпринцесса Мария. Говорят, что, прощаясь, Алексей будто бы сказал Илеане: «Однажды я приеду, чтобы сделать Вам предложение». Если бы не революция, возможно, русско-румынский союз и состоялся бы, а Илеана стала бы следующей российской императрицей…

Не будем, как говорится, «лакировать» историю: практически все российские императоры, кроме, пожалуй, Александра III и Николая II, были замечены в любовных похождениях на стороне. К чести Николая Александровича: вступив в брак, он разорвал все отношения с балериной Матильдой Кшесинской.

Но по любвеобильности никто, наверное, не мог сравниться с Петром Великим. Он действительно был велик, могуч и масштабен во всех своих деяниях. В том числе и амурных. Не ограничивал себя ни в чем. За всю жизнь у него было как минимум несколько тысяч любовниц, а сосчитать его внебрачных детей вообще практически невозможно.

Как отмечает историк Леонид Колотило, существует проблема достоверности исторических источников времен Петра I, раскрывающих эту «щекотливую» тему. В основном она опирается на письма, донесения и мемуары иностранных дипломатов при Императорском дворе. Далеко не все они опубликованы до сих пор. Российские источники – крайне скудные, ибо тема очень опасная: за подобные откровения можно было попасть и в пыточные застенки.

Сам Петр не скрывал своих любовных связей и писал в одном из писем, что они ему необходимы «ради телесной крепости и горячности крови». Как сообщал еще в 1904 году историк-писатель Сигизмунд Либрович в историческом очерке «Петр Великий и женщины», увидевшем свет в начале XX века, постоянного влечения к какой-то одной женщине Петр не испытывал. Одно только перечисление любовниц Петра впечатляет: Анна Монс, Анна Меншикова (сестра его лучшего друга Александра Даниловича), Дарья и Варвара Арсеньевы, Марья и Анисья Толстые, Марта Скавронская – ставшая впоследствии его женой, а после его смерти – русской императрицей Екатериной I.

Если продолжить перечисление… Княжна Мария Кантемир, дочь молдавского господаря Дмитрия Кантемира. Долгие годы любовницей царя были Евдокия Ивановна Ржевская, дочь Дарьи Гавриловны Ржевской (урожденной Соковниной), получившей от Петра шутовской титул «князь-игуменьи» на Всепьянейшем соборе. Петр называл ее «Авдотья – бой-баба» и поддерживал с нею любовные отношения и после ее замужества: Петр женил на ней своего денщика Григория Чернышева, которого впоследствии сделал генерал-аншефом, сенатором и графом… Далее – Мария Гамильтон, Марья Черкасская, две сестры Головнины, Анна Крамер, Мария Матвеева…

Помимо аристократок, придворных дам, фрейлин, камер-фрау и дворянок, Петр имел мимолетные сексуальные связи с купчихами, солдатками, крестьянами, иностранками… Надо понимать, как отмечает Леонид Колотило, что во времена Петра желание царя «осчастливить» ту или иную даму воспринималось окружающими как вполне естественное. Причем, все ближайшее окружение царя считало это чуть ли не ритуалом и относилось к этому как к чему-то обыденному. Царь считался хозяином и всех живущих на этой земле. Все подданные русского царя – его собственность, он их хозяин. И для аристократов, и для обычных дворян.

Поисками женщин для своего хозяина занимались денщики Петра, выполнявшие различные обязанности и имевшие чрезвычайно широкие полномочия. Они и адъютанты, находившиеся при царе круглосуточно, вели не только «Камер-фурьерский журнал», но и легендарный и, увы, не сохранившийся так называемый «Постельный реестр», куда вписывали имена тысяч женщин, с которыми у Петра были сексуальные отношения. Имена некоторых из них упоминались довольно часто, но большинство – только один раз.

Официально у Петра было четырнадцать детей: трое от Евдокии Лопухиной и одиннадцать от Марты Скавронской, ставшей после перехода в православие Екатериной. А вот о том, сколько было внебрачных, история умалчивает. Одни исследователи утверждают, что их были сотни, другие – гораздо больше. В этом отношении Петр I явно превзошел Короля-Солнце, то есть Людовика XIV, правившего более семидесяти лет, с 1643 года. Правда, в отличие от Петра, Король-Солнце всегда старался обеспечить своих детей, давал им титулы, звания и приличное содержание.

Как утверждали современники, своих связей с женщинами Петр I никогда не скрывал, а детьми не то что не интересовался, но, возможно, в некоторых случаях вообще не ведал об их появлении на свет Божий…

Впрочем, все вышесказанное вовсе не умаляет образ Петра Великого, поскольку взгляды на мораль и нравственность в начале XVIII века весьма отличались от нынешних. Причем не только в России. Даже в конце того столетия, кстати, «века Просвещения», все американские президенты владели рабами. А секс с рабынями в США не считался чем-то зазорным и в XIX веке. Широко практиковалось воспроизведение рабов с целью увеличения благосостояния рабовладельцев путем принудительного секса, сексуальных отношений хозяина и рабынь с целью производства как можно большего количества детей… Так что по сравнению с американскими президентами, жившими на сто лет позже, Петр Великий – просто образец нравственности и добродетели в области отношений с женщинами…

Впрочем, что мы все о царях да о царях… Среди героев этой книги – поэт Гавриил Державин и литературный критик Виссарион Белинский, шеф жандармов Александр Бенкендорф и полярный исследователь Георгий Седов, полководец Михаил Кутузов и художник Константин Маковский. История каждого из них достойна отдельного любовного романа.

Мы привыкли воспринимать Белинского как жесткого и бескомпромиссного литературного критика, а вот в личной жизни «неистовый Виссарион» был очень ранимым человеком. «Любовь имеет свои законы развития, свои возрасты, как жизнь человеческая. У нее есть своя роскошная весна, свое жаркое лето, наконец осень, которая для одних бывает теплою, светлою и плодородною, для других – холодною, гнилою и бесплодною», – отмечал Белинский.

Наводивший страх едва ли не на всю Российскую империю Бенкендорф вообще был неисправимым ловеласом, а его мемуары больше напоминают авантюрно-приключенческий любовный роман…

Едва ли оставит кого-то равнодушным и очерк, посвященный революционеру-анархисту Петру Кропоткину. Его брак был заключен без церковных обрядов, на анархических принципах полного равноправия. Супруги подписали трехлетний договор, который предусматривал возможность расторжения или продления каждые три года. На протяжении последующих лет они продлевали его четырнадцать раз.

Одним словом, «любовь есть желание красоты, таинственно совпадающей с нашей душой». Так гласил один из афоризмов еще одного из героев этой книги – поэта Константина Бальмонта.

Глава 1
Времена и нравы

Варшавская драма

Летом 1890 года в Варшаве, столице Царства Польского, разыгралась любовная трагедия, потрясшая всю тогдашнюю Российскую империю. Корнет лейб-гвардии Гродненского гусарского полка Александр Бартенев застрелил свою возлюбленную, знаменитую артистку Императорского Варшавского драматического театра Марию Висновскую, считавшуюся украшением здешней сцены.

Возле окровавленного тела актрисы нашли разорванные на мелкие куски записки, написанные ее рукой. «Человек этот угрожал мне своей смертью – я пришла. Живой не даст мне уйти». «Ловушка? Мне предстоит умереть. Человек этот является правосудием!!! Боюсь… Дрожу! Последняя мысль моя матери и искусству…». «Человек этот поступит справедливо, убивая меня… последнее прощание любимой, святой матери и Александру… Жаль мне жизни и театра… Умираю не по собственной воле… Не играть любовью!..»

По словам сослуживца Бартенева, ротмистра Лихачева, тот, придя утром в казармы, сбросил с себя шинель и заявил: «Вот мои погоны!» И потом добавил в отчаянии: «Я застрелил Маню…» Кто такая Маня – сослуживцы знали, поскольку отчасти были посвящены в перипетии драматических отношений корнета с актрисой.

Бартенев сообщил и адрес, где он совершил убийство. Обеспокоенный ротмистр собрал нескольких офицеров, отправились туда и действительно обнаружили бездыханное тело актрисы, с огнестрельной раной, «в одном белье с полуоткрытыми глазами и вытянутыми конечностями». Одежда была разбросана по полу.

На теле девушки лежало две визитных карточки Бартенева, а на них и рядом с ними, в складках белья, – три вишневых ягоды. Возле трупа – скомканный шелковый носовой платок с инициалами «А. Б.», а у ног покойницы – гусарская сабля. Все напоминало какую-то театральную постановку с нарочито разложенным реквизитом…

На лицевой стороне первой карточки Бартенева значилось: «Генералу Палицыну: Что, старая обезьяна, не досталась она тебе?». На оборотной стороне: «Милая мама! Прости меня, не я виноват, и не она». На другой визитной карточке: «Генералу Остроградскому. Похороните меня с ней», на обороте: «Ваше превосходительство. Будьте добры похоронить меня не как убийцу и самоубийцу».

И еще обнаружили его записку на смятом листочке бумаги: «Милые родители. Простите меня, вам сообщат мои долги, заплатите их. Довольно этих страданий. Любящий вас и недостойный сын А. Бартенев. Вы не хотели моего счастья».

Следствие пришло к выводу, что Бартенев, ослепленный ревностью, хладнокровно застрелил свою любовницу. Правда, экспертиза показала, что перед выстрелом она уже была мертва: смерть «последовала вскоре после введения в желудок опия».

По делу, вызвавшему резонанс во всей Российской империи, допросили 67 свидетелей. Показания одних подтверждали умысел Бартенева, другие же указывали на… убийство по обоюдному согласию.

Согласно обвинительному акту, в феврале 1890 года кто-то из знакомых Бартенева познакомил его с Висновской. «Миловидная наружность» известной артистки произвела на корнета сильное впечатление, но он робел и ограничивался лишь посылкой цветов. Затем стал бывать у нее чаще и наконец сделал ей предложение вступить с ним в брак.

В то же время он не мог не видеть, что его кокетливая возлюбленная пользуется повышенным вниманием мужчин. Он ревновал и часто говорил ей о своем намерении лишить себя жизни. Та охотно поддерживала эту тему и даже показывала банку, в которой, по ее словам, был яд и маленький револьвер. Однажды актриса спросила Бартенева: хватило ли бы у него мужества убить ее и затем лишить себя жизни? Мрачные мысли, однако, быстро сменялись шумными пирушками в загородных ресторанах и любовными свиданиями…

Актриса М. Висновская

Потом Мария Висновская заявила корнету, что его ночные посещения компрометируют ее, и предложила: если он желает встречаться с ней наедине, приискать квартиру в глухой части города. Тот снял апартаменты и в тот же день предложил Висновской взять ключ от нее. «Теперь поздно», – ответила она и, не объясняя значения своих слов, уехала на целый день на дачу к матери.

Бартенев все понял по-своему: «поздно» – значит его возлюбленная точно решила порвать с ним отношения. Он написал ей письмо, полное упреков. И в конце заявлял, что лишит себя жизни. Одновременно он отослал ей все полученные от нее письма, перчатки, шляпу и другие мелкие вещи, взятые им на память…

Около полуночи он вернулся к себе домой, а спустя полчаса горничная Висновской передала ему записку своей барыни, сообщив, что та ждет его в карете. Они приехали в снятую квартиру, там произошло бурное объяснение. Актриса назначила Бартеневу свидание в той же квартире на другой день в шесть вечера. По ее словам, эта встреча должна была стать последней, потому что она уже окончательно решила покинуть Россию, причем отъезд должен был состояться уже через несколько дней: сначала в Галицию (Австро-Венгрию), а затем в Англию и Америку…

Страницы из книги «Убийство артистки Варшавского театра Марии Висновской. Подробный судебный отчет», изданной в 1891 г. в Петербургском издательстве А.С. Суворина

Последнее свидание, состоявшееся 18 июня 1890 года, действительно стало последним. Бартенев заявил, что не переживет ее отъезда. «Разве ты меня любишь? – спросила его актриса. – Если бы любил, то не грозил бы мне своей смертью, а убил бы меня». Бартенев отвечал, что себя может лишить жизни, но убить ее у него не хватит сил. Вслед за этим он приложил револьвер с взведенным курком к своей груди.

«Нет, это будет жестоко – убить себя на моих глазах. Что же я тогда буду делать?» – жеманно молвила Висновская. После чего вынула из кармана своего платья две банки: одну с опием, а другую с хлороформом, и предложила корнету принять вместе яд, и затем, когда она будет в забытье, убить ее из револьвера и затем покончить с собой. Бартенев согласился. После этого они оба начали писать записки. Висновская писала долго, рвала записки и опять начинала писать.

Затем она приняла опий вместе с портером, Бартенев тоже выпил немножко отравленного портера. Висновская легла на диван, помочила два носовых платка хлороформом, положила их себе на лицо и потеряла сознание. Бартенев выстрелил в нее в упор…

Корнет был предан суду по обвинению в умышленном убийстве. Рассматривал дело Варшавский окружной суд без участия присяжных заседателей в феврале 1891 года.

Бартенев подробно описал все обстоятельства их пребывания в одной комнате перед убийством: «Я так был убежден, что отец никогда бы мне не разрешил жениться на Висновской, а поэтому и написал в записке фразу: “Вы не хотели моего счастья…”

Она просила убить ее во имя нашей любви, настойчиво повторяя: “Если ты меня любишь, убей…” Помнится, что я прильнул к ее губам; она по-французски сказала: “Прощай, я тебя люблю”; я прижался к ней и держал револьвер так, что палец у меня находился на спуске; я чувствовал подергивания во всем теле; палец как-то сам собой нажал спуск, и последовал выстрел. Я не желаю этим сказать, что выстрелил случайно, неумышленно; напротив того, я все это делал именно для того, чтобы выстрелить, но только я хочу объяснить, что то мгновенье, когда произошел выстрел, опередило несколько мое желание спустить курок».

По словам корнета, после выстрела им овладел ужас, и в первый момент у него не только не появилось мысли застрелить тут же себя. «Долго ли я оставался после выстрела и что я делал, не могу дать себе отчета. На меня нашло какое-то отупение, я машинально надел шинель и фуражку и поехал в полк… Висновская своими разговорами поддерживала наше общее желание расстаться с жизнью во имя нашей любви».

Ключевой на судебном заседании стала речь, с которой выступил знаменитый адвокат Федор Никифорович Плевако. Он завоевал славу своими речами, которые имели магическое воздействие на присяжных заседателей. Писатель Викентий Вересаев вспоминал: «Главная его сила заключалась в интонациях, в подлинной, прямо колдовской заразительности чувства, которыми он умел зажечь слушателя».

«Присматриваясь к личности покойной, я не вижу необходимости ни идеализировать ее внутренних сил, ни унижать ее житейские поступки, – заявил Плевако. – Судя по тому, чего она достигла на сцене, мы знаем, что она не была обижена судьбой: завидной красоте гармонировал талант, эта искра Божия в душе, не затушенная, а развитая трудолюбием и любовью к образованию в молодой девушке…»

По словам Плевако, очаровавшая сцена разочаровала ее реализмом будничной жизни: поклонники, любуясь ею как артисткой, хотели быть близкими к ней как к женщине.

«Служа эстетическому запросу публики на сцене, она не обретала покоя и после того, как опускался занавес театра… Так живет она, то удовлетворенная артистическим успехом, то оскорбляемая грубостью поклонников, то обольщенная любовью, то разочарованная пошлостью, прикрытой любовными речами… То не знающая отдыха работница, то ловкая кокетка, очаровывающая одновременно нескольких, то мечтательница о семейном очаге, то рабыня чужих страстей…

Женские семейные инстинкты не умирали в ней. Мечты ранней девичьей поры об избраннике не оставляли ее в более зрелую пору. На это нам намекают ее разговоры о женихах, ищущих ее руки…»

Федор Плевако не очень высоко оценивал личность подсудимого: мол, он не из тех, которым суждены победы над представительницами прекрасного пола: «Маленький, с обыкновенной, некрасивой внешностью, с несмелыми манерами – что он ей?» Висновская была польщена его предложением руки и сердца, хотя и не испытывала к нему никакой любви.

«В этом предложении она видела надежду на спасение, – отмечал Плевако. – А Бартенев был серьезно намерен жениться. Правда, отец Бартенева никогда не дал бы согласия сыну жениться на актрисе. Бартенев знал это и понимал прекрасно. Он не забывал при этом, что между ним и Висновской существует племенная и религиозная рознь, которая должна послужить одним из главных препятствий для того, чтобы получить от отца разрешение на брак. Вот почему по приезде к отцу он ничего не говорил ему о своем намерении. Вместе с тем он ей писал, что отец не дает своего согласия на брак».

По словам Плевако, корнет верил в нравственную чистоту своей возлюбленной и считал ее едва ли не святой. Обижался на сослуживцев, которые передавали грязные слухи о ней.

«Охваченный отуманившей его страстью, он млел, унижался перед ней; он забыл, что мужчина, встречаясь с женщиной, должен быть верен себе, быть представителем силы, ума и спокойствия, – продолжал свою страстную речь Федор Никифорович. – А он лишился критики и только рабски шел за ее действительной и кажущейся волей, губя себя и ее этой порывистостью исполнения.

Она играла – он жил. Раз он приложил револьвер к своему виску и ждал команды, но Висновская, довольная эффектом, удержала его, иначе он бы покончил с собой. Довольно было одного слова: “Что будет со мной, когда у меня, в квартире одинокой женщины, найдут самоубийцу”. Другой раз револьвер был приложен уже к ее виску. Легко убедиться, что это было не нападение Бартенева на Висновскую…

И Висновская, и Бартенев давно играли в смерть… Смертью они испытывали и пугали друг друга… Игра в смерть перешла в грозную действительность. Они готовятся к смерти, они пишут записки, кончая расчетом с жизнью. Мое дело доказать, что эти записки не результат насилия одного над другим, а следствие обоюдного сознания, что с жизнью надо покончить…»

Плевако констатировал: «Записки, оставленные покойной и восстановленные из лоскутков, найденных в комнате, где произошло убийство, и сравнение их с записками, писанными Бартеневым, доказывают не насилие, а сговор Бартенева и Висновской к обоюдной смерти. Она велела ему убить ее прежде, чем убить себя. Он исполнил страшный приказ… <…>

В данных настоящего дела много этих смягчающих мотивов, – резюмировал Федор Никифорович. – Многие из них имеют за себя не только фактические, но даже и юридические основания… Обвинитель требует справедливого приговора, я напоминаю и ходатайствую о сочетании в нем правды с милосердием, долга судьи с прекрасными обязанностями человеколюбия…»

Суд признал Бартенева виновным в умышленном убийстве и приговорил его к восьми годам каторжных работ. Однако, по «высочайшему повелению» Александра III, каторгу ему заменили разжалованием в рядовые.

История эта взбудоражила общество, о ней долго не забывали. Иван Бунин впоследствии написал по мотивам этих событий рассказ «Дело корнета Елагина», изменив, правда, имена реальных персонажей и саму трактовку преступления. А спустя более ста лет по мотивам той давней истории сняли художественный фильм «Игра в модерн». Как отмечалось в одной из рецензий, «все крутится и вертится, сцены в загримированном под Варшаву Петербурге перемежаются с бубнящим что-то внутренним голосом героини, цыганским уханьем и объяснениями персонажей во взаимной нелюбви».

Невольный грешник

Дело, которое рассматривал в конце сентября 1883 года Острогожский окружной суд Воронежской губернии, оказалось настолько резонансным, что прогремело на всю Россию. Репортажи с него появлялись не только в местной, но и в центральной печати. Причин было несколько: во-первых, публику привлекла интригующая любовная история, во-вторых, подсудимый – представитель великосветского общества. В-третьих, защитником подсудимого выступал знаменитый адвокат Федор Никифорович Плевако, едва ли не каждое выступление которого было настоящим театральным действом. И, наконец, присяжными по делу выступали известные предприниматели и крупные помещики. По выражению Плевако, – «пахари и промышленники».

На скамье подсудимых оказался князь Григорий Ильич Грузинский, полковник Русской императорской армии, представитель древнего грузинского царского рода Багратионов.

Чета Грузинских жила в поместье в Воронежской губернии. Князь пригласил к своим детям гувернера – им стал немец Эрих Шмидт. Спустя некоторое время князь заподозрил, что гувернер завел любовные отношения с его женой, Ольгой Николаевной.

Князь немедленно уволил разлучника, однако, как оказалось, дело зашло уже слишком далеко. Супруга князя заявила, что не намерена больше жить с ним, и потребовала отдать принадлежащее ей имущество.

Все это стало тяжелейшим ударом для князя. Ведь история его женитьбы на Ольге Николаевне Фроловой была очень непростой. Они познакомились в кондитерской «Трамблэ» на Кузнецком Мосту в Москве. Красавица-продавщица понравилась князю, завязался роман, и вскоре Ольга уже жила в княжеском доме. Жениться князь Грузинский не мог: мать и слышать не хотела о браке сына с приказчицей из магазина. Тот, горячо преданный матери, поначалу уступил. Но вскоре Ольга родила ему сына, князь признал его и души в нем не чаял. Крестил первенца князь Имеретинский.

Ожидая второго ребенка, князь, несмотря на протесты матери, вступил в законный брак. Мало того, он попросил государя усыновить первенца…

Всего в браке родилось семеро детей: три сына и четыре дочери. Чтобы Ольгу Николаевну считали равной и не попрекали бедностью, Григорий Ильич подарил жене 30 тысяч рублей, а потом на свои деньги купил общее имение. Семейная жизнь была благополучной, пока по злой иронии судьбы князь сам не впустил в свой дом беду – гувернера Эриха Шмидта.

И вот теперь жена, изменившая ему, требовала отдать принадлежащее ей имущество. Князь выполнил это требование. С этого момента Ольга Николаевна переехала в квартиру Шмидта, ожидая, когда закончится постройка приготовляемого для нее дома в слободе Овчарня, расположенной в миле от усадьбы князя. Туда же переехал Шмидт, назначенный управляющим. По свидетельству старика управляющего, Карлсона, немец «ночью, неодетый ходил в спальню к княгине».

По словам Федора Плевако, Шмидт позволял себе оскорблять соперника, и новоиспеченные возлюбленные «на глазах всей дворни, всей слободы, всех соседей, на глазах детей, оставшихся у отца, они своим поведением не щадили ни чести князя, ни его терпения, ни его сердца».

С князем остались жить пятеро детей, а жена в свой новый дом забрала двух дочерей – одиннадцатилетнюю Тамару и девятилетнюю Лизу. Она сразу же заявила супругу, что теперь ему необходимо присылать по 100 рублей на содержание детей, на что тот ответил, что их состояния равны, в то время как он содержит всех сыновей и дочерей и ему не к чему платить, когда дочери могут жить с ним.

Князь до последней минуты надеялся, что жена все-таки одумается и вернется в семью. Увы, эти надежды были тщетными.

Вскоре князь узнал, что Ольга Николаевна куда-то уехала, а дочери остались с гувернером. Это потрясло князя: «Как, он, отец, живет тут, рядом, у него все, что нужно детям, он – они знают – любит и хочет иметь детей у себя; он мог уступить их матери, а теперь мать, уезжая, оставляет их с чужим человеком, с разлучником».

Князь поехал к детям, но Шмидт запретил им выходить из дома. Дочери плакали и просились домой к отцу, после чего Шмидт отпустил детей. Князь немедленно забрал дочерей у управляющего, а вот детское белье, хранившееся в доме княгини, не получил. Все вежливые просьбы и записки князя встретили отказ. Бывший гувернер согласился прислать пару детских рубашек и штанишек только за залог в 300 рублей.

Князь снова отправился в усадьбу жены за платьями. А когда вернулся, слуга Шмидта по его приказу закрыл входную дверь и не пустил Григория Ильича на порог дома. Из-за закрытой двери слышалась брань Шмидта.

Не выдержав издевательств, князь разбил стекло, открыл дверь, вошел и выстрелил в Шмидта, легко ранил его. Тот побежал к другому выходу. Не помня себя от обиды и злости, князь побежал туда же, но вокруг дома, чтобы встретиться с управляющим на крыльце. Здесь и произошла трагедия: Грузинский несколько раз выстрелил в Шмидта из пистолета.

Предварительное следствие квалифицировало поступок князя Грузинского как умышленное убийство. Ему грозило очень серьезное наказание, вплоть до каторги. Федору Никифоровичу Плевако пришлось проявить недюжинные усилия и все свое красноречие, чтобы убедить присяжных заседателей проявить снисхождение к подсудимому. Как всегда, свою речь он начал издалека…

«Как это обыкновенно делают защитники, я по настоящему делу прочитал бумаги, беседовал с подсудимым и вызвал его на искреннюю исповедь души, прислушался к доказательствам и составил себе программу, заметки, о чем, как, что и зачем говорить пред вами… Но вот теперь, когда прокурор свое дело сделал, вижу я, что мне мои заметки надо бросить, программу изорвать. Я такого содержания речи не ожидал.

Много можно было прокурору спорить, что поступок князя не может быть ему отпущен, что князь задумал, а не вдруг решился на дело, что никакого беспамятства не было… Но поднимать вопрос, что князь жены не любил, оскорбления не чувствовал, говорить, что дети тут ни при чем, что дело тут другое, воля ваша, – смело и вряд ли основательно. И уже совсем нехорошо, совсем непонятно объяснять историю со Шмидтом письмами к жене, строгостью князя с крестьянами и его презрением к меньшей братии – к крестьянам и людям, вроде немца Шмидта, потому что он светлейший потомок царственного грузинского дома», – такими словами Федор Плевако начал свою длинную речь.

Прокурор настаивал, что князь Грузинский не был честен с супругой и имел роман с солдатской дочкой Феней. На это Федор Плевако возразил, что нежные письма к Фене написаны князем в июле и августе 1882 года, тогда как расставание с женой произошло еще в 1881 году, весной, когда он узнал об измене.

«Князь ограничился легкой связью, а не женитьбой. Благодаря гласному нарушению супружеской верности со стороны княгини он мог бы развестись. Но жениться – значит привести в дом мачеху к семи детям. Уж коли родная мать оказалась плохой, меньше надежды на чужую. В тайнике души князя, может быть, живет мысль о прощении, когда пройдет страсть жены; может быть, живет вера в возможность возвращения детям их матери, хоть далеко, после, потом… Он невольный грешник, он не вправе для своего личного счастья, для ласки и тепла семейного очага играть судьбой детей. Так он думает и так ломает жизнь свою для тех, кого любит…», – отмечал Федор Плевако.

По словам адвоката, письма князя свидетельствовали лишь то, что он не так распутен и развратен, какими бы были многие на его месте. Настоящим дьяволом в интерпретации Федора Плевако стал Эрих Шмидт. «Прихлебатель, наемный любовник становится между отцом и детьми, и смеет обзывать его человеком, способным истратить детское белье, заботится о детях и требует с отца 300 руб. залогу. Не только у отца, которому это сказано, – у постороннего, который про это слышит, встают дыбом волосы!..»

Свидетели произошедшей трагедии рассказали, что видели, как Эрих Шмидт заряжал револьвер, переменял пистоны на ружье, взводил курки.

Федор Плевако был убежден, что Шмидт готовился убить князя: «Если Шмидт заряжал ружье из трусости и боязни за свою целость, то вероятнее, что он не стал бы рисковать собой из-за пары детского белья, он бы выдал его. Если Шмидт не хотел этой встречи, но не хотел также выдавать и белья по личным своим соображениям, то он, не выдавая белья, ограничился бы ссылкой на волю княгини, на свое служебное положение, словом, на законные основания, а не оскорблял бы князя словами и запиской, возбуждая тем его на объяснение, на встречу. Если Шмидт охранял только свою персону от князя, а не задумал расправы, он бы рад был, чтобы встреча произошла при народе».

Таким образом, по мнению Федора Плевако, все говорило о том, что Шмидт нарочно заманил Грузинского, спровоцировал его, чтобы тот первым применил оружие, а потом собирался стрелять, опираясь на закон самообороны…

Князь Грузинский всегда носил с собой оружие. Не выдержав нанесенных ему оскорблений, он выстрелил в Шмидта. Это произошло тогда, когда «гнев, ужас, выстрел, кровь опьянили сознание князя». Причем, по словам Плевако, «положение трупа навзничь, и не ничком, ногами к выходу, головой к гостиной, показывали, что Шмидт не бежал от князя, и он стрелял не в спасающегося врага».

Представив присяжным картину произошедшей трагедии, Плевако обратился к ним с такими словами: «О, как бы я был счастлив, если бы, измерив и сравнив своим собственным разумением силу его (князя Грузинского. – Ред.) терпения и борьбу с собой, и силу гнета над ним возмущающих душу картин его семейного несчастья, вы признали, что ему нельзя вменить в вину взводимое обвинение, а защитник его – кругом виноват в недостаточном умении выполнить принятую на себя задачу… <…>

Дело его – страшное, тяжелое. Но вы, более чем какое-либо другое, можете рассудить его разумно и справедливо, по-божески, – подытоживал Федор Плевако, обращаясь к присяжным. – То, что с ним случилось, беда, которая над ним стряслась, – понятны всем нам; он был богат – его ограбили; он был честен – его обесчестили; он любил и был любим – его разлучили с женой, на склоне лет заставили искать ласки случайной знакомой, какой-то Фени; он был мужем – его ложе осквернили; он был отцом – у него силой отнимали детей и в глазах их порочили его, чтобы приучить их презирать того, кто дал им жизнь».

Светлейший князь Г.И. Грузинский.

Портрет работы М.А. Зичи, 1869 г.

Федор Плевако изо всех сил пытался представить своего «клиента» жертвой тяжелейших обстоятельств. «Есть моменты, когда душа возмущается неправдой, чужими грехами, возмущается во имя нравственных правил, в которые верует, которыми живет, – и, возмущенная, поражает того, кем возмущена… Так, Петр поражает раба, оскорбляющего его учителя. Тут все-таки есть вина, несдержанность, недостаток любви к падшему, но вина извинительнее первой, ибо поступок обусловлен не слабостью, не самолюбием, а ревнивой любовью к правде и справедливости», – уверял адвокат.

Усилия Федора Плевако не прошли даром. На финальный вопрос «виновен или не виновен?» присяжные дали ответ «не виновен». Хотя, разумеется, смысл вопроса был в том, заслуживает князь наказания или нет, поскольку факт того, что он убил Эриха Шмидта, был налицо. Присяжные посчитали, что преступление было совершено князем Грузинским в состоянии умоисступления.

Увы, семейный союз ему спасти не удалось. После суда он развелся с неверной супругой, а дети остались на его попечении. Больше он в брак не вступал, полностью посвятив себя воспитанию детей. Князь скончался в 1899 году в возрасте 66 лет. Как сложилась судьба Ольги Николаевны – неведомо. Известно лишь, что она покинула сей мир в 1902 году, пережив бывшего мужа на три года.

Убийцу признали невиновной

Летом 1912 года весь Петербург шокировало известие об убийстве известного миллионера Якова Петровича Беляева. Как сообщалось в прессе, преступление совершила его любовница Антонина Богданович на почве ревности к жене племянника, госпоже Виноградовой, и намерения Беляева порвать сношения с Богданович. Спустя два года дело об убийстве слушалось в Санкт-Петербургском окружном суде и также привлекло немалое внимание общества.

Яков Беляев – один из сыновей коммерсанта Петра Абрамовича Беляева – основателя династии предпринимателей. Кроме Якова наследниками были его родные братья Митрофан и Сергей. Семейной фирмой они руководили поочередно.

Четыре года во главе товарищества стоял Митрофан Беляев. Затем он отошел от дел и стал известен как меценат, организатор знаменитых «Беляевских пятниц», навсегда вошедших в историю русского музыкального искусства. Кроме того, он создал музыкальное издательство, организовал Русские симфонические концерты и Русские квартетные вечера.

После Митрофана Беляева фирмой на протяжении почти тридцати лет руководил его брат Сергей. Кроме предпринимательской деятельности он серьезно занимался и политикой: будучи членом Союза 17 октября, стал депутатом Государственной думы.

После смерти Сергея Беляева в 1911 году фирму возглавил третий брат – Яков Петрович Беляев, потомственный почетный гражданин, весьма известный и уважаемый в Петербурге. В его «активе» – звание доктора медицины, участие в Русско-турецкой войне за освобождение славян.

Коммерцией он занялся вынужденно – из-за смерти отца, возглавлявшего семейную фирму, и выхода из дела брата. Тем не менее предпринимателем оказался удачливым. Выступил одним из учредителей столичного Общества заводчиков и фабрикантов, а позже – Всероссийского торгово-промышленного союза.

Что же касается личной жизни миллионера-лесопромышленника… Как сообщалось в прессе, в 1902 году он познакомился с женой своего племянника Андрея Андреевича Виноградова – Ниной Петровной, которая увлекалась игрой на Петербургской фондовой бирже. Началось все с делового партнерства, которое затем переросло в довольно теплые отношения. Впоследствии на допросах Нина Петровна Виноградова категорически отвергала, что состояла в интимной связи с Яковом Петровичем Беляевым.

Если это действительно было правдой, тогда можно объяснить, почему встреча с красавицей Антониной Богданович так вскружила голову Якову Беляеву. Между ними вспыхнула страстная любовь, начался бурный роман. Миллионера не смущало то, что Богданович – замужняя дама. Догадывался он и насчет ее бурного прошлого.

Вездесущие газетчики сообщали про Антонину следующее: болгарка по национальности, лишившись родных, она приехала из Болгарии в Россию. Здесь познакомилась с бывшим кавалерийским офицером Богдановичем. Спустя некоторое время они сыграли свадьбу. Бывший офицер обладал крупным состоянием, и для красавицы-болгарки началась веселая и безбедная жизнь. Муж окружил ее роскошью и ни в чем не отказывал.

Так продолжалось довольно долго, но однажды пришел «черный день». Все средства оказались прожиты, а заложенные имения проданы за долги. Муж красавицы пошел зарабатывать деньги музицированием. Удача улыбнулась ему: обладая редким талантом, он стал приносить домой до 1000 рублей в месяц. Но его избалованной жене, обожавшей шикарные туалеты и привыкшей к постоянным кутежам и празднествам, этих «грошей» было мало. Она привыкла разбрасываться деньгами.

Именно тогда она и познакомилась с миллионером Яковом Беляевым, ей уже за сорок, а богачу-лесопромышленнику – под шестьдесят…

В ходе предварительного следствия выяснилась несколько иная картина. Было установлено, что после смерти своей первой супруги Беляев женился на бывшей проститутке Аполлине Гельцель. Бывая у нее, он познакомился и с ее подругой Антониной Пааль, тоже дамой легкого поведения, в то время известной под именем «Деборы». В 1895 году последняя вышла замуж за некоего Богдановича, причем знакомство ее с Беляевым продолжилось. Яков Петрович стал ухаживать за ней и в 1900, или 1901 году, сошелся с нею, разойдясь с Гельцель.

Требовательная и ревнивая, Богданович не давала Беляеву спокойной жизни, все время подозревала в измене. Устраивала скандалы, угрожая убить миллионера, если он изменит ей. А за полгода до трагедии стала буквально преследовать Беляева: устраивала ему публичные сцены, жаловалась общим знакомым и родственникам на то, что он сожительствует с женой племянника…

Нина Виноградова на суде подтвердила, что Антонина Богданович уже довольно давно грозила убить и ее, и самого Беляева. В подтверждение своего заявления Виноградова предоставила следствию письма Беляева, которые тот писал ей на протяжении ряда последних лет. Из них можно было заключить, что коммерсант стал охладевать к Антонине Богданович, перестал обращаться к ней на «ты» и перешел на официальное «Вы». Сама же Богданович утверждала на допросах, что ее интимные и теплые человеческие отношения с Беляевым поддерживались вплоть до самого последнего времени.

В архиве Беляева нашли письмо, написанное Антониной Богданович в 1907 году, в котором последняя требовала выдать ей векселя на сумму, «необходимую для обеспечения ее материального положения». Беляев выписал пять стандартных пятитысячных векселей на ее фамилию…

Странная связь миллионера и ревнивой любовницы продолжалась довольно долго. В конце концов постоянные сцены ревности и скандалы вывели его из себя, и он решил разорвать этот «порочный круг». После очередного скандала, учиненного ревнивой «подругой жизни», он заявил ей, что больше не желает ее видеть.

Когда летом 1912 года встал вопрос о разрыве отношений, именно на эти 25 тысяч рублей Антонина Ивановна потребовала посчитать проценты дохода, как если бы вся эта сумма лежала в облигациях Министерства финансов.

Развязка не заставила себя долго ждать. Взбешенная Антонина Богданович выхватила револьвер, который она носила с собой, и в припадке ревности застрелила своего возлюбленного.

В соседней комнате находился сын Якова Беляева Иван. Услышав выстрелы в столовой, он бросился туда и застал отца распростертым на полу, а Антонину Богданович – стоящей с револьвером в руке. Иван Беляев бросился к стонущему отцу, но в ту же минуту Богданович произвела еще один выстрел – смертельный. По показаниям служанок Беляева, они, прибежав на выстрелы, застали Богданович плачущей, причем она заявила им, что «не могла больше терпеть, что барин живет с племянницей».

Хотя Антонину Богданович арестовали по обвинению в «убийстве в запальчивости», у следователей довольно быстро возникли серьезные сомнения в обоснованности именно такой квалификации ее действий. Когда на допросе ей заметили, что неуместно говорить о любви между мужчиной и женщиной, когда та требует выдачи вперед векселей на 25 тысяч рублей, Богданович заявила: «Да я спасала его состояние!» Как выяснилось, она имела в виду случай, происшедший в 1909 году, когда Беляев ссудил деньгами Андрея Виноградова – мужа Нины Виноградовой.

На суде прозвучало письмо Якова Беляева Антонине Богданович, датированное 23 июня 1912 года. В нем были такие слова: «Не могу мириться с созданным Вами положением; нахожу подчиненность своей жизни Вашей воле для себя унизительной и вижу в Вас только насильника – тюремщика… Напоминаю об отсутствии существенного повода ко всей этой истории и о ранее данном Вами обещании не вмешиваться в мою жизнь».

Далее Яков Петрович предлагал «продолжить совместную жизнь в качестве добрых друзей, не задающихся непрошенным руководством жизнью другого. В противном случае нам придется разъехаться, так как без спокойного гнезда мне не выдержать».

Судебная экспертиза констатировала наличие в поведении Антонины Богданович истерических черт, но в целом ее признали полностью вменяемой. Сразу же после убийства ее отправили в тюрьму «Кресты», где полтора года она просидела в одиночной камере.

Слушания начались 1 марта 1914 года в столичном окружном суде с участием присяжных заседателей. Процесс оказался громким, ведь защитником Богданович выступил знаменитый Николай Карабчевский, один из выдающихся адвокатов и судебных ораторов дореволюционной России, с 1913 года – председатель Петербургского совета присяжных поверенных.

Адвокат Н. Карабчевский. Именно его стараниями А. Богданович (которую ждала тюрьма или каторга) объявили невиновной

«Перед судом прошло около 50 свидетелей, и об одних и тех же лицах присяжным заседателям приходилось слушать совершенно различные характеристики, – сообщалось в журнале “Огонек”. – Одни восхваляли г-жу Богданович как любящую подругу Беляева и нежную мать его детям, другие рисовали отталкивающими чертами отношения к детям самого Беляева. Временами казалось, что было два Беляева и две Богданович. Подсудимая во время процесса сильно волновалась и часто впадала в истерику».

В качестве свидетеля обвинения на суд вызвали Нину Виноградову, обвинитель дотошно выяснял ее отношения с Беляевым, цитировал различные выдержки из 38 писем Виноградовой, приобщенных к делу в качестве вещественных доказательств. Ответы практически не оставили сомнений в том, что отношения между Беляевым и Виноградовой и в самом деле были дружественными, но никак не интимными.

Однако адвокат Карабчевский, приступив к допросу Виноградовой, поинтересовался у нее: «Вы раньше писали кому-либо?» Получив отрицательный ответ, воскликнул: «Вот видите!» После чего постарался убедить присяжных, что если женщина переписывается с мужчиной, это непременно следствие сексуальных отношений. «Я слишком знаю жизнь, слишком стар, чтобы верить в духовную чистоту этих отношений», – подытожил адвокат свои умозаключения.

После допроса домашней прислуги последовали речи обвинителя, гражданского истца и адвоката. Товарищ прокурора Рейнике положил конец всем многословным дискуссиям в суде, заявив: «Убивать нельзя!» Обвинение потребовало для Богданович трех лет лишения свободы: это был максимально суровый приговор, допустимый вменяемой ей частью 2 статьи 1445 Уложения о наказаниях.

Так бы оно, наверное, и произошло, если бы не прозвучавшая затем речь Карабчевского, которая, как всегда, была блистательной и напоминала скорее выступление на театральных подмостках. Он защищал обвиняемую виртуозно, особо напирая на ее нравственные муки.

Буквально в самом начале защитник заявил: «Всегда ли тот, кто нажимает курок, наносит удар, от которого наступает физическая смерть, является действительным виновником катастрофы? Уклониться от этого вопроса – значило бы не считаться с людскими душами, людскими отношениями, людскими переживаниями…»

Виновником трагедии Карабчевский назвал… самого убитого Якова Беляева. Адвокат так охарактеризовал его действия: «Выбрасывать женщину, которую подняли до себя, возмутительно!»

«Гражданский истец ждет обвинительного приговора, – отметил Карабчевский. – Подсудимую же ждет наказание… Она может быть приговорена к каторге на 12 лет или к долговременной тюрьме… Принимая во внимание те неуловимые психические и нравственные основания, по которым расценивается в глазах совестливого судьи внешнее выражение преступности, вы, может быть, вправе сказать: довольно страданий для этой женщины, ею уже искуплено все. И какой бы приговор, господа присяжные заседатели, ни последовал, какое наказание ни обрушилось бы на несчастную Антонину Ивановну – я умываю руки: я не виноват, так как теперь уже за вами очередь».

Присяжные заседатели, вдохновленные речью Карабчевского, после получасового совещания вынесли вердикт: «не виновна». Антонину Ивановну Богданович освободили прямо в зале суда. Публика разразилась овациями…

Прокуратура вынесла кассационный протест на приговор суда, однако Правительствующий Сенат по Уголовному кассационному департаменту и протест, и жалобу оставил без последствий. Любопытно, что Антонина Богданович не потеряла даже право получить 25 тысяч рублей по векселям убитого ею Якова Беляева.

«Женись на мне, ты обещал!»

Судебные дела, связанные с трагическими любовными историями, всегда вызывали и продолжают вызывать повышенный интерес публики. Не стало исключением и дело Ольги Палем, которое рассматривалось в Санкт-Петербургском окружном суде в феврале 1895 года. Дело оказалось очень сложным, оно дважды разбиралось присяжными заседателями и дважды восходило на рассмотрение Уголовного кассационного департамента Правительствующего Сената.

История следующая. Майским вечером 1894 года в гостиницу «Европа» у Чернышева моста явился 25-летний студент Института путей сообщения Александр Довнар и потребовал «комнату получше», пожелание исполнили, после чего студент отправился за ожидавшей его в подъезде дамой, лицо которой покрывала густая черная вуаль. Они поужинали, затем заперлись в номере. Все было тихо и мирно.

На следующее утро коридорный, по приказанию студента, подал чай, затем номер вновь заперли изнутри. До часу пополудни оттуда не было слышно никакого шума, а затем раздались один за другим два выстрела. Потом из номера выбежала окровавленная женщина с истошным воплем: «Спасите!!! Я совершила преступление и себя ранила. Скорее доктора и полицию – я доктору все разъясню». Она упала на пол, молила скорее позвать доктора и все время повторяла: «Я убила его и себя».

Прибежавшая на крик прислуга обнаружила в номере студента, лежавшего в луже крови и не подававшего признаков жизни. На кресле валялся револьвер с тремя заряженными патронами и двумя пустыми гильзами…

Барышня истерично повторяла: «Тут никто не виноват; рано или поздно так должно было случиться!» На вопросы подоспевшего врача она объяснила, что тот, кого она лишила жизни, он жил с ней и оказался «самым низким, скверным человеком». По ее словам, она застрелила Довнара за то, что он назвал ее «самым дурным словом», потом она выстрелила уже в себя.

Барышню (ее звали Ольга Палем) отвезли в Мариинскую больницу. Ранение оказалось неопасным, вскоре она пошла на поправку и предстала перед судом присяжных по обвинению в заранее обдуманном убийстве. По словам очевидцев, подсудимая находилась в «болезненно-нервном состоянии», с ней «делались нередко дурноты и истерические припадки».

На суде было оглашено ее письмо к ее бывшему возлюбленному: «Саша убит совершенно случайно, так как я хотела… не убить, а только поранить, чтобы у него явилось раскаяние и угрызения совести, для того, чтобы он на мне женился… к несчастью, в это утро он слишком сильно вызывал во мне ревность и, не щадя, меня оскорблял как только мог. Я, не помня себя от самого сильного оскорбления, выхватила револьвер… была ли цель убить или попугать его – не помню; помню только, что я выстрелила, он упал».

Защита, нередко игнорируя факты, пыталась во что бы то ни стало представить Довнара жертвой «коварной женщины», которая систематически его травила. Все это строилось исключительно на каком-то отвлеченном академическом положении, что он был еще в возрасте «учащегося», она же, по метрическому свидетельству, двумя годами старше его.

Впрочем, на суде выяснилось немало весьма деликатных подробностей. Оказалось, что роман Довнара с госпожой Палем продолжался около четырех лет. Свидетели показали, что покойный, скромный и приличный на людях, не стеснялся в присутствии бесхитростной прислуги проявлять довольно жесткие черты своего характера. Иногда он избивал Палем до крови, до синяков, пуская при этом в ход швабру, однажды изломал на ней ножны своей старой шашки студента-медика.

Прислуга удостоверила, что еще в 1892 году, в период совершенно мирного сожительства на одной квартире господ Довнара и Палем, Довнар после какого-то кутежа и ночи, проведенной вне дома, вскоре заболел «таинственной болезнью». Он скрывал ее от Палем до тех пор, пока не заболела наконец и она. Обоим пришлось лечиться…

Характеризуя прошлое подсудимой, помощник прокурора заявил, что оно так неприглядно и так позорно, что он спешит закрыть его «дымкой» из опасения оскорбить чье-либо нравственное чувство.

Обвинение пыталось доказать, что Ольга Палем – проститутка. В качестве доказательства была представлена фотокарточка Палем, которую покойный Довнар, совместно с своим другом детства господином Матеранским, разыскал в одном из одесских притонов. Однако затем выяснилось, к одесскому притону эта фотография не имеет никакого отношения.

Одесский полицейский пристав, вызванный в качестве свидетеля, отверг всякое предположение о подобной «карьере» госпожи Палем. Поскольку обвинение в «продажности» рассыпалось, сторона обвинения стала доказывать, что Ольга Палем – просто-напросто фривольная и «безнравственная» женщина.

И снова мимо. Да, студент Довнар вовсе не был первым мужчиной в ее жизни, но не было и тени подозрения ни в развращенности, ни во фривольном поведении. Да, она пользовалась популярностью у мужчин, но никаких существенных доказательств ее предосудительного поведения предоставлено не было.

Защитником Ольги Палем выступил легендарный адвокат Николай Карабчевский, один из выдающихся адвокатов и судебных ораторов дореволюционной России.

«Чтобы самому себе раз и навсегда отрезать пути к произвольным и пристрастным выводам, я не буду пользоваться для характеристики покойного Довнара иным материалом, кроме собственных его писем, и притом представленных к следствию его же матерью, к которой все они писаны», – заявил Карабчевский.

Таких писем было шестнадцать. Каков же в них студент Довнар?

«Желания его предусмотрительны, средства практичны, приемы осторожны и целесообразны… Он домогается перейти из Медицинской академии в Институт инженерных путей сообщения по соображениям иного, чисто карьерного свойства, которые он с пунктуальной и явственной настойчивостью излагает в письмах к матери», – отмечает Карабчевский, подчеркивая: студент Довнар – вовсе не наивный юноша, и наивно выставлять его жертвой коварной обольстительницы. Более того, она вовсе не «эксплуатировала денежные средства Довнара», как это нередко звучало в устах обвинения. Наоборот: это Довнар пользовался ее средствами!..

Палем, по словам Карабчевского, – «безалаберный комок нервов, где сплетено столько здравых и вместе столько больных комбинаций. Нет никакой возможности отделить все симпатичные, чисто женственные черты ее характера от отрицательных. Ее приходится принимать такой, какова она есть, считаться со всеми особенностями ее характера… Вокруг нее не было близких, ее некому было пожалеть. Одна, как ветер в поле… За мною сидит Палем, на мне лежит ответственность за ее судьбу».

Карабчевский поведал присяжным заседателям настоящую жизненную драму. Начал с того, что барышня выросла в условиях «довольно заскорузлой и ветхозаветной» еврейской семьи. Приняла православие, после чего с семьей ей пришлось расстаться. Старики, хоть и не проклинали свою некогда любимую Меню, но не хотели жить с вновь нареченной Ольгой. От своего крестного отца, генерал-майора Василия Попова, известного крымского богача, она получила 50 рублей и право именоваться, если не его фамилией, то, во всяком случае, его отчеством «Васильевной».

С таким легковесным «багажом» она отправилась в Одессу, там поступила в горничные, но вскоре ее уволили, поскольку выяснилось, что она белоручка, затем она работала в табачной лавочке. Спустя некоторое время одесский пристав стал встречать ее уже «хорошо одетой»: она стала содержанкой богатого господина.

Именно там, в Одессе, она познакомилась с жившим там семейством Довнар. Александру тогда исполнился двадцать один год, он стал оказывать барышне знаки внимания. Ольга обожала верховую езду, и мать Довнара не раз приветствовала поощрительной улыбкой «затянутую в рюмочку» грациозную и изящную амазонку, вскакивавшую на лошадь в своем черном элегантном наряде.

Отношения барышни и студента в Одессе продолжались два года, она даже представляла Довнара своим женихом, тот не был против. Ольга сочинила историю о своем татарско-княжеском происхождении, но когда в конце концов Довнар узнал правду, это не изменило их отношений.

Осенью 1891 года Довнар отправился в Петербург поступать в Медицинскую академию, барышня отправилась вслед за ним. Они поселились вместе на Кирочной, занимали небольшую квартиру. Прислуге, швейцару, дворникам Довнар выдавал Палем за свою жену. Даже письма, получаемые ею, имели адресатом «Ольге Васильевне Довнар». И только в документах она значилась как «симферопольская мещанка Ольга Васильевна Палем». Жили молодые, как положено молодым влюбленным: за ссорами следовали бурные и страстные примирения. Ольга даже говорила, что она «тайно обвенчана».

Но затем Довнар охладел к своей возлюбленной и стал говорить «живу с барынькой». Она, в свою очередь, стала проявлять настойчивость: «Женись на мне, ты обещал!» Он или отделывался шуткой, или ссылался на то, что студентам вступать в законный брак не дозволяется. А то и вообще грозил, что уйдет к матери.

Отношения стали резко ухудшаться. Довнар потребовал выселить госпожу Палем из своей квартиры, арендованной на его имя, и разделить их имущество. Фактически – выставил ее на улицу.

«Будь она даже та продажная женщина, о которой говорить здесь больше не решаются, разве так расстаются, разве таким способом отделываются и от продажной женщины? А ведь с этой женщиной, как-никак, он прожил четыре года, и, по собственному сознанию господ обвинителей, эта женщина была ему верна. С собакой, которая четыре года покорно лижет вашу руку, не расстаются так, как расстался Довнар с Палем! Он жил теперь уже у матери, он вырвался из ее сетей. Чего же еще ему было нужно?» – восклицал адвокат Карабчевский.

Во всех своих жалобах она, однако, всюду выгораживала Александра Довнара, которого продолжала страстно любить. Она видела в нем бесхарактерного и малодушного человека, всецело попавшего под влияние матери. Она даже пожаловалась директору института, где учился Довнар, ее там сочувственно выслушали, рекомендовали защиту ее интересов известному, пользующемуся всеобщим уважением адвокату и опытному юристу, присяжному поверенному Андреевскому.

В конце концов произошло примирение: Довнар заявил, что он ничего не имеет против того, чтобы жить по-прежнему с Ольгой Палем, обязывался ее не бросать, она же, в свою очередь, обязалась не требовать от него насильственного брака «и не подавать никуда жалоб». В этом смысле с той и с другой стороны были выданы даже «подписки», заверенные в канцелярии Института путей сообщения.

Они снова попробовали жить вместе, но «склеить» отношения было уже невозможно. Кончилось все скандалами, врач констатировал у барышни глубокое расстройство нервов и прописал ей абсолютный покой. «Нет той часовни, в которой бы она не побывала, нет того чудотворного образа, которому бы она не помолилась. Мысль о Довнаре, исключительно о Довнаре, ни о чем больше, преследует ее, мучит, терзает, – отмечал Карабчевский. – А ее бывший возлюбленный между тем следовал совету своей матери: как будто ты ее вовсе не знаешь».

Выслушав проникновенную речь Карабчевского, присяжные заседатели признали подсудимую невиновной «во взведенном на нее обвинении». Однако уже через несколько дней министр юстиции поручил прокурорскому надзору обратиться с кассационным протестом в Правительствующий Сенат. Тот после довольно продолжительного совещания определил: решение присяжных заседателей приговор окружного суда отменить и передать дело в Санкт-Петербургскую судебную палату для нового рассмотрения в другом составе.

В тот же день Ольгу Палем вновь арестовали. Для «исследования состояния ее умственных способностей» ее поместили в больницу Св. Николая Чудотворца. Врачи-психиатры сделали вывод, что преступление было ею совершено в припадке умоисступления, но окружной суд с этим не согласился, и Ольгу Палем вновь предали суду.

Во второй раз ее судили в окружном суде 18 августа 1896 года. На этот раз яркая речь защитника не спасла Ольгу Палем от тюрьмы. Присяжные признали ее виновной в непреднамеренном убийстве, совершенном в запальчивости и раздражении, но дали ей снисхождение. На основании этого вердикта суд приговорил ее к десятимесячному тюремному заключению. Правительствующий Сенат подал жалобу на этот приговор, считая его излишне мягким, но она была оставлена без последствий.

Двое в лодке

В мае 1885 года Санкт-Петербургский военно-окружной суд рассматривал дело поручика Владимира Михайловича Имшенецкого. Его обвиняли в том, что он утопил свою жену, которая незадолго до этого завещала ему богатое наследство. Дело оказалось скандальное, запутанное, связано с любовным треугольником. Столичная публика внимательно следила за ходом процесса, тем более что защитником выступал Николай Карабчевский.

Дело обстояло следующим образом. Поручик Имшенецкий в феврале 1884 года женился на дочери весьма состоятельного купца Серебрякова, Марии Ивановне. Вскоре он получил от жены нотариально заверенное завещание, по которому в случае ее смерти наследовал ее дом и все ее имущество.

Злые языки говорили, что на Серебряковой поручик женился исключительно по расчету. И без того небогатый, он задолжал Серебрякову, Мария Ивановна же была беременна от другого мужчины. Сам же поручик до свадьбы влюбился в дочь обедневшего купца Елену Ковылину, который не мог дать за ней приданого…

Вечером 31 мая 1884 года супруги, любившие водные прогулки, сели в собственную лодку и отправились в сторону Финского залива. Впоследствии свидетельница Шульгина, жившая на даче близ Петровского моста, видела проследовавшую мимо лодку с двумя пассажирами, а затем, когда она скрылась, услышала крик о помощи.

«Ровно в десять часов я вышла на балкон (перед тем она взглянула на часы, так как ждала мужа к чаю)… минут через пять-семь ближе к берегу показалась лодка, выехавшая из-под моста; я видела лодку, на ней были две фигуры – мужчина и женщина; лодка проехала и скрылась из глаз моих за второй пристанью; вдруг раздался отчаянный крик о помощи», – рассказала Шульгина.

Имшенецкий впоследствии утверждал, что причиной всему стало желание его жены пустить ее на весла. Дескать, он отговаривал ее: «Погоди до Ждановки, там пущу!» Но она не хотела его слушать: мол, хочу попробовать грести против течения, и все тут. С этими словами, скинув через голову веревочку от руля, она поднялась в лодке во весь рост. При первом же своем движении Мария Ивановна вдруг покачнулась, хотя волнения на воде почти не было, и стремительно полетела в воду. Произошло это так быстро, что поручик не успел даже ухватить ее. Он тотчас же бросился за ней в воду, но жена буквально камнем пошла на дно, а сильное течение отнесло его в сторону, и он ничего не смог сделать.

Такова, разумеется, версия поручика, никто не видел, как именно, при каких обстоятельствах Мария Ивановна выпала с лодки. Непосредственных свидетелей несчастья не было. Что же касается крика о помощи, то его услышал также сторож Петровского моста. Он вышел из будки и ясно различил пустую лодку, фигуру в воде и спешивших к месту катастрофы яличников.

Один из них, Филимон Иванов, вытащил поручика Имшенецкого из воды. «Когда пошел дождь, я был в будке; дождь перестал, я вышел из будки на плот. Стоя на плоту, вдруг слышу мужской голос: “Спасите!” Я огляделся, вижу: по течению поперек плавает лодка, и от нее в двух-трех шагах в воде по горло плавает человек. Я вскочил в ялик и бросился на помощь», – рассказал Иванов.

По его словам, когда он затащил поручика в свой ялик, тот исступленно закричал: «Где моя Маша?» – «Сидите смирно, – заявил яличник, – вашей Маши нет уже». Офицер стал кричать еще сильнее: «Где Маша, где Маша?!» Снял с себя часы, протянул их яличнику: «Спасите мою Машу!»

Сбежались дачники, и к тому времени, когда яличник доставил Имшенецкого на причал, там уже собралась толпа. Свидетели говорили, что поручик дрожал, стучал зубами, истерически рыдал, его било, как в лихорадке. По словам уже упомянутой выше Шульгиной, которая была ближе всех к поручику, он держал в руках шляпу жены, целовал ее, плакал, говорил отрывисто и несвязно, все время повторял: «Что я скажу старикам, что я скажу?..»

Когда поручика привезли домой, с ним случился истерический припадок, о чем свидетельствовал доктор Тривиус. Последовавшую ночь Имшенецкий провел в бреду. Той же ночью приехал отец Марии Ивановны, он застал поручика в жутком состоянии, тот беспрестанно причитал: «Маня, Маня, Маня!»

Когда через несколько дней труп утопленницы достали из воды, Имшенецкий уже не рыдал. Как сообщал судебный следователь Петровский, поручик имел вид очень утомленного и убитого горем человека. Из-за жаркой погоды труп начал разлагаться, лицо покойной вздулось и посинело…

Мать и сестра погибшей утверждали, что Мария Ивановна хорошо плавала, поэтому у следствия возникло подозрение: не оглушил ли поручик свою жену перед тем, как она упала в воду? Судебно-медицинская экспертиза не обнаружила каких-либо прижизненных повреждений на трупе. Но зато установила, что покойная была беременна. Для Имшенецкого это известие стало настоящим шоком: жена ему об этом ничего не говорила.

Обвинение утверждало, что Имшенецкий утопил жену, чтобы завладеть ее имуществом и жениться на Ковылиной. Более того, купец Серебряков заявил, что три дня до трагедии Имшенецкий будто бы жестоко истязал свою жену. При этом отец покойной ссылался на слова некоего прохожего, который во время поисков трупа покойной сказал приказчику Серебрякова: «Бедная, какие истязания приняла она в последние дни». И стремительно удалился в глубину Крестовского острова…

Прокурор обвинил поручика в предумышленном убийстве жены, ему грозила бессрочная каторга. Имшенецкий вину не признал, объясняя все трагической случайностью.

Складывалась ситуация, что не было веских доказательств ни в пользу вины поручика, ни в пользу его невиновности. В таких ситуациях, как это нередко бывало, решающей становилась речь защитника. Им выступил Николай Карабчевский. «Вы не подпишите приговора по столь страшному и загадочному обвинению до тех пор, пока виновность Имшенецкого не встанет перед вами так же живо и ярко, как сама действительность», – заявил защитник, обращаясь к судьям.

Карабчевский указывал, что как раз после женитьбы на поручике Мария Ивановна «и поздоровела, и расцвела, и оживилась, что самые последние дни перед смертью, как и во время замужества, между нею и мужем отношения были прекрасные». Более того, муж был с ней мил и любезен, она же не скрывала даже перед посторонними своей горячей любви, преданности и благодарности.

Об этом свидетельствовали прислуга Серебрякова – дворники и кухарки. Даже за несколько часов до трагедии супруги были веселы, шутили, строили планы, как проведут лето. И в таком приподнятом настроении поехали кататься на лодке.

Нашлись свидетели того, как супруги садились на пристани в лодку. Содержатель причала Файбус удостоверил на суде, что Мария Ивановна, которая «всегда храбро и смело садилась в лодку, нисколько не робела на воде и отлично правила рулем», и этот раз не менее охотно и радостно отправилась на обычную прогулку. Маршрут их также был почти заранее известен: по Неве до Тучкова моста, отсюда в Ждановку и через Малую Невку к взморью.

«Таким образом, все подозрения, касающиеся “истязаний” и того, будто бы Имшенецкий чуть ли не насильно посадил жену в лодку, – не более как плод беспощадного разгула мрачной фантазии Серебрякова, привыкшего в собственном своем доме все вершить деспотическим насилием», – категорично заявил Карабчевский.

Карабчевский заявил, что если бы даже поручик имел умысел утопить свою жену, то сугубо по соображениям логики не стал бы делать этого там, где произошла трагедия, поскольку место просматривалось со многих сторон, а вокруг немало гуляющей публики.

«На месте происшествия мы были с вами, судьи, – заявил защитник. – Утверждать, что это место “глухое”, “безлюдное” – значит грешить явно против истины. От самого Петровского моста и до пристани “Бавария” вдоль всего берега, ближе к которому и имело место происшествие, идет сплошной ряд двухэтажных населенных дач. На набережной ряд скамеек для дачников, по берегу несколько плотов и пристаней. Достаточно вспомнить, что в самый момент катастрофы везде оказались люди, которых нельзя было не видеть и с лодки…»

Весьма пикантное обстоятельство то, что Мария Ивановна была беременна. Всячески отводя обвинение от поручика, Карабчевский сослался на мнение экспертов-врачей: мол, в первые месяцы сама по себе беременность не может стеснять и мешать легкости движений, зато иногда вызывает головокружение и болезненное замирание сердца. Быть может, у покойной от быстрого движения как раз закружилась голова, в таком состоянии она могла покачнуться и в этом разгадка всего несчастья?

Против Имшенецкого говорило несколько обстоятельств: завещание покойной в его пользу, его нежелание уступить добровольно наследство Серебрякову, а также то, что поручик во время обыска разорвал какое-то письмо…

«Относительно всех этих весьма серьезных, с первого взгляда, обстоятельств должен сказать одно: если Имшенецкий убил свою жену, они имеют громадное усугубляющее его вину значение; если же он ее не убивал, они не имеют для дела ровно никакого значения, – заявил Карабчевский. – Ими самая виновность его отнюдь не устанавливается.

Покойная, страдавшая во время беременности разными болезненными припадками, могла, естественно, подумать о том, чтобы имущество, в случае ее смерти бездетной, не перешло обратно отцу, которого она и не любила, и не уважала. Завещая все любимому мужу, она отдавалась естественному побуждению каждой любящей женщины: сделать счастливым того, кого любишь. Завещание делалось не таясь, у нотариуса, по инициативе самой Марии Ивановны, как удостоверяет свидетель Кулаков».

Разорванное письмо действительно свидетельствовало не в пользу поручика, его автор – его любовница Ковылина, в нем Имшенецкий обвинялся в измене. Откуда стало известно о содержании письма? Перед тем как поручик изорвал его в клочья, судебный следователь Петровский успел все-таки с ним ознакомиться.

«Подобные письма с отзвуками старой любви найдутся в любом письменном столе новобрачного, – заявил защитник. – К тому же надо заметить, что обыск был 10 июня, а Имшенецкий уже знал, что по жалобе Серебрякова начато против него уголовное дело».

По мнению Карабчевского, если бы его подзащитный считал злополучное письмо уликой, у него было десять дней на то, чтобы уничтожить его. А разорвал он письмо потому, что не хотел впутывать в дело молодую девушку. Как выяснилось, после случившейся трагедии Ковылина стала жалеть поручика, он заявил ей, что снова готов принадлежать только ей. Назначал свидания, писал письма…

Как отмечал Карабчевский, его подзащитный «отличный сын, брат, товарищ и служака», но в нравственном отношении, увы, отличается «дряблостью» и «неустойчивостью в принципах». Однако «демонические замыслы и титанические страсти» ему совершенно не по плечу.

Защитник утверждал, что обвинение против поручика совершенно несостоятельно, и это понимает даже купец Серебряков: «Я готов допустить, что он желает только “отомстить”, но к каким ужасным приемам он прибегает?! Даже в отдаленную и мрачную эпоху кровной мести приемы эти показались бы возмутительными…» Завершая свою речь, Карабчевский заявил: убийство не доказано, как не доказан и злой умысел со стороны Имшенецкого.

Яркая речь защитника действительно произвела впечатление на судей. В итоге суд признал поручика «виновным в неосторожности» и приговорил его к церковному покаянию и трехнедельному пребыванию на гауптвахте.

А что же дальше? Спустя полгода, в январе 1886 года, он женился на Елене Ковылиной. Из Петербурга они перебрались в Екатеринбург. Имшенецкий занялся предпринимательством, затем увлекся золотодобычей. В семье родилось шестеро детей. Во время Гражданской войны семейство перебралось в Харбин, там Имшенецкий открыл ресторан и казино.

В 1920 году, уже в Харбине, Елена Ковылина скончалась. Владимир Имшенецкий, овдовев во второй раз, снова женился – на Маргарите Викторовне Лукашевич, которая была почти вдвое младше его. С ней он перебрался в США, где дожил до весьма преклонных лет и скончался в 1942 году.

«Не внимай его речам и не верь его очам»

Весной 1913 года в рижских газетах появилось краткое сообщение такого содержания: «…проживающий по Церковной ул., 45, вольноопределяющийся 16-го Иркутского гусарского полка потомственный дворянин Всеволод Князев из браунинга выстрелил себе в грудь. Князева доставили в городскую больницу». Речь шла о начинающем, весьма талантливом поэте, вкусившем прелести петербургской богемной жизни. После трагического инцидента он прожил еще неделю. Похоронили его в Петербурге на Смоленском кладбище. Причина безвременной гибели – безответная любовь…

Всеволоду Князеву было всего двадцать два года, окончил Тверское кавалерийское училище и поступил вольноопределяющимся в 16-й Иркутский гусарский полк, расквартированный в Риге. Талантливый юноша по примеру своего окружения баловался стихосложением, у него это неплохо получалось… Осенью 1909 года в редакции одного из литературных журналов судьба столкнула его с уже маститым поэтом Серебряного века – Михаилом Кузминым. Литературоведы считают его первым в России мастером свободного стиха.

Современникам Кузмин казался фигурой странной, непонятной, загадочной. По воспоминаниям Георгия Иванова, наружность его была вместе уродливая и очаровательная: «Маленький рост, смуглая кожа, распластанные завитками по лбу и лысине, нафиксатуаренные пряди редких волос – и огромные удивительные византийские глаза…»

Михаил Кузмин взялся опекать юное дарование – Всеволода Князева, помогал с публикацией его произведений, даже посвятил ему цикл стихотворений «Осенний май».

Когда Князев приехал в столицу, Кузмин ввел его в круг богемной «тусовки». Познакомил с Анной Ахматовой, Николаем Гумилевым… Князев стал завсегдатаем модного литературно-художественного кафе «Бродячая собака», его знали там как «томного поэта-гусара».

На дворе царило призрачное и бурное «безвременье» – краткий период после разгрома первой революции, когда царило устойчивое ощущение, что настоящие бури еще впереди, они сметут все, что только можно, поэтому сейчас, именно сейчас, надо наслаждаться жизнью, получать от нее все, отдавать себя чувствам без остатка. Потому что потом будет уже поздно. Причем счет уже идет даже не на годы – на месяцы.

В. Князев

Казалось бы, никаких объективных показателей не было: в стране царил экономический подъем, в Петербурге и в других городах – строительный бум. Государственная дума успокоилась и уже не пыталась дерзить государю и министрам. И тем не менее современники жили предчувствием: все это внешнее благополучие ненадолго…

Недаром некоторые современники сравнивали Петербург Серебряного века с Третьим Римом времен упадка. «У всех на уме одно удовольствие, – сетовал в октябре 1911 года обозреватель “Петербургской газеты”. – Увлечение модой достигло своего апогея. Бросаются деньги сотнями, тысячами, миллионами. И не только богачи-петербуржцы, но и бедняки жадно стремятся к “роскошной жизни”. Роскошь растет, растет с нею и “легкоправность” общества, нарастает волна общего спада, декаданса. Куда мы идем? Не в пропасть ли?..» Но пока запас времени еще был. Небольшой, но был.

Летом 1912 года Князев в очередной раз появился в Петербурге. Михаил Кузмин задумал издать совместно с ним сборник стихов – под многозначительным названием «Пример влюбленным. Стихи для немногих». Иллюстрации согласился делать художник Сергей Судейкин – давний приятель Михаила Кузмина. Тогда-то Всеволод Князев и познакомился с Ольгой, женой Судейкина. И влюбился в нее без памяти.

Юного гусара можно было понять: устоять перед этой роковой женщиной, одной из первых красавиц богемного Петербурга, практически невозможно… Актриса, певица, танцовщица, переводчица, манекенщица… Как вспоминали современники, она была непревзойденной, неповторимой, знающей себе цену. Ей посвящали стихи Федор Сологуб, Игорь Северянин, Велимир Хлебников, Александр Блок…

Сергей Судейкин женился на ней в 1907 году, а перед свадьбой поэт Федор Сологуб, тоже влюбленный в Ольгу, написал ей стихотворение, ставшее роковым предостережением: «Под луною по ночам // Не внимай его речам // И не верь его очам, // Не давай лобзаньям шейки, – // Он изменник, он злодей, // Хоть зовется он Сергей // Юрьевич Судейкин». Первое время супруги Судейкины были неразлучны. Художник просто боготворил свою жену. Она блистала в вызывающих платьях его работы, благодаря усилиям мужа быстро стала самой заметной дамой среди тогдашней столичной богемы. Ольга Судейкина вела невероятно бурную светскую жизнь. Однако потом супруг охладел к ней, стал заводить романы на стороне, заявив ей, что не любит ее…

Именно тогда в ее жизни и появился юный гусар, наивный, трепетный, мечтающий о славе и красивой жизни. В июле 1912 года Всеволод Князев, сраженный Ольгой Судейкиной, написал стихи: «Вот наступил вечер… // Я стою один на балконе… // Думаю все только о Вас, о Вас… // Ах, ужели это правда, что я целовал Ваши ладони, // Что я на Вас смотрел долгий час?..»

Вернувшись в Ригу, Князев пишет такие строки: «…мне не страшны у рая Арлекины, лишь ты, прекрасная, свет солнца, руки не отнимай от губ моих в разлуке».

В начале сентября того же года Кузмин приехал в гости к Князеву в Ригу. Там Кузмин получил письмо от Судейкина: «Без Вас скучно, хотя по-прежнему ходят офицеры и другие… Ольга с театром еще не решила. Она второй день лежит в постели, сильно простужена, жар, я за нее беспокоюсь…»

В письме упоминалось о рисунке Судейкина, на котором Ольга была изображена в костюме столетней давности: она представала девушкой в русском помещичьем доме и подносила розу пленному французскому офицеру из армии Наполеона. Князев сочинил стихотворение к этому рисунку, поместив себя в позу раненого бойца: «Пусть только час я буду в кресле этом, – ах, этот час мне слаще прошлых всех…» Князев посвящал ей стихи, называя ее Коломбиной («Вы – милая, нежная Коломбина, Вся розовая в голубом…»). Себя он, естественно, видел в образе Пьеро…

О. Судейкина

Вскоре Кузмин уехал обратно в Петербург, перед этим он написал два посвященных Князеву стихотворения, которые говорили об их дружбе в прощальных тонах. Отношения между Кузминым и Князевым разладились. Гусар ждал писем от Ольги Судейкиной, однако совсем не таких, какие он получил…

«Вернулся из церкви… Три письма на столе лежат. Ах, одно от нее, от нее, от моей чудесной!.. Целую его, целую… Все равно – рай в нем или ад!.. Ад?.. Но разве может быть ад из рук ее – небесной… Я открыл. Читаю… Сердце, биться перестань! Разве ты не знаешь, что она меня разлюбила!.. О, не все ли равно!.. Злая, милая, речь, рань мое сердце, – оно все влюблено, как было», – писал Князев.

Потом приходили другие письма, одно из них дало Князеву надежду. «А скоро будет и лето, – лето совсем… Я увижу ее глазки, услышу ее смех! Она скажет: “У доброго К… и в семь”».

Исследователи творчества поэта отмечают: в зависимости от того или иного, что было сказано или написано Ольгой Судейкиной, Всеволода Князева то охватывало отчаяние, то он считал себя на седьмом небе от счастья. А потом что-то случилось, в его сердце что-то надорвалось, и жизнь, лишенная ответной любви, вдруг потеряла для него всякий смысл. Грянул роковой выстрел.

О. Глебова-Судейкина.

Фото М. Наппельбаума, 1921 г.

Наверное, все могло бы быть иначе, но традиции богемной жизни, помноженные на понятия о гусарской чести, продиктовали юному поэту именно такой выход. К тому же демонстративные самоубийства среди молодежи стали, без преувеличения, настоящим «веянием времени». В газетах того времени о них сообщалось постоянно, и Князев, безусловно, тоже жил в этой призрачной нездоровой атмосфере.

Современники твердили об «эпидемии самоубийств», а среди ее причин эксперты того времени называли злоупотребление спиртными напитками, безработицу, отсутствие средств к существованию, и семейные неприятности. Затем следовали разочарование в жизни, неудачная любовь, ревность, измена любимого человека, неизлечимые болезни, растрата или потеря денег. Порой среди причин суицида значились неприятности по службе, боязнь наказания и неудачи в торговле.

Похоронили Князева в Петербурге на Смоленском кладбище. По словам очевидцев, мать поэта подошла к Ольге Судейкиной и прямо в глаза ей сказала: «Бог накажет тех, кто заставил его страдать».

Весной 1914 года отец погибшего гусара-поэта, литературовед Гавриил Князев, издал стихи сына. «Мне хотелось, – писал он в предисловии, цитируя Александра Блока, – остановить хоть несколько в неудержимом беге времени, закрепить в некотором реальном явлении тот милый “сон”, которым он “цвел и дышал”, пока жил на Земле…»

Были там и такие строки Всеволода Князева: «Пускай разбиты все надежды и желанья, // Пускай любовь моя отвергнута тобой, // И нет в душе ни счастья, ни страданья, – // Я примирен с житейской пустотой…» И еще такие: «Когда она коснется губ – мне чудятся мелодии органа, // И песни дальние, и яркость алых роз… // И в миг любовь моя, как гроздья маков, пьяна, // И на щеках страстей пурпурные румяна,// Которые не смыть струям обильным слез…»

При жизни Всеволода Князева опубликовали только два его стихотворения. Как отмечают исследователи, он не успел блеснуть своим творчеством, но после своей гибели стал настоящим литературным мифом, укором для одних и символом для других.

С. Судейкин. «Моя жизнь» («Кабаре “Приют комедиантов”»), 1916 г.

Образ влюбленного юноши превратился в легенду, символ предреволюционной «богемной» жизни. По литературе начал свой путь миф о юном поэте-гусаре, покончившем с собой из-за несчастной любви к красавице-актрисе.

Михаил Кузмин в поэме «Форель разбивает лед» писал: «Художник утонувший // Топочет каблучком, // За ним гусарский мальчик // С простреленным виском». Ахматовская «Поэма без героя» открывалась посвящением «Вс. К.». «Сколько гибелей шли к поэту, // Глупый мальчик, он выбрал эту. – // Первых он не стерпел обид, // Он не знал, на каком пороге // Он стоит и какой дороги // Перед ним откроется вид…», – писала Анна Андреевна.

Что же касается Ольги Судейкиной, то несмотря на печальную историю с Всеволодом Князевым, ее брак с Сергеем Судейкиным уцелел, хотя и превратился в пустую формальность. Но в 1915 году произошел окончательный разрыв, хотя Судейкины продолжали появляться вместе на публике: на вечерах в «Бродячей собаке» Сергея Судейкина часто сопровождали и Ольга, и его новая пассия Вера. Именно с ней Судейкин покинул Петроград: в 1916 году он отправился в Крым, а на следующий год, узнав о революции, эмигрировал в Париж…

Все герои нашего повествования изображены на картине Сергея Судейкина «Моя жизнь» («Кабаре “Приют комедиантов”»), созданной в 1916 году. Он сам изображен в костюме Арлекина. В черном костюме доктора Дапертутто – Михаил Кузмин.

В виде Коломбины – Ольга Судейкина. Вторая жена художника, Вера, запечатлена в образе обнаженной женщины, лицо которой видно в зеркале. С альбомом и пером в руке – Пьеро. По всей видимости, в этом образе Судейкин «спрятал» Всеволода Князева.

Кстати, Вера, ставшая женой Сергея Судейкина, так перечислила в дневнике свои супружеские обязанности: первая – «заставлять работать художника хотя бы палкой», седьмая и последняя – «быть физическим идеалом, а потому быть его вечной моделью».

А Ольга Судейкина с конца 1915 года связала свою жизнь с композитором Артуром Лурье, ставшим ее гражданским мужем до его отъезда в эмиграцию летом 1922 года. В 1924 году Ольга Глебова-Судейкина тоже покинула Россию. Годы эмиграции Ольга провела в Париже. Скромное обаяние Ольги Судейкиной очаровывало многих ее современников – разного возраста, таланта и положения.

Ольги Судейкиной не стало в январе 1945 года. Незадолго до смерти ее навестил художник Николай Милиоти, бывший когда-то шафером на ее свадьбе с Сергеем Судейкиным… Он вспоминал: «Ничего не оставалось от ее светлого, всегда даже в испытаниях полного жизни и света облика. Прах, прах, страшный изношенный футляр, оставленный перемучившейся отлетевшей душой…»

Шаляпин и Леночка

Казалось бы, случай житейский: муж захотел развестись с женой, которую обвинил в неверности. Что тут такого? По нынешним меркам – дело достаточно обычное. Сразу после революции развод вообще можно было получить в органах ЗАГС практически немедленно после подачи заявления одним из супругов: пришел муж, заявил о неверности, – и решение принято. Но та история, которую расскажем мы, происходила в Российской империи, где развод становился практически неразрешимой проблемой, поскольку брак заключался в церкви, и разводиться можно было только по церковному согласию.

История нашумевшая, скандальная, поскольку к ней странным образом оказался причастен знаменитый певец Федор Иванович Шаляпин.

Итак, в марте 1910 года ротмистр 18-й Волынской бригады 4-го округа Отдельного корпуса пограничной стражи Викентий Антонович, проживавший в местечке Радзивилов Кременецкого уезда Волынской губернии, обратился в местную духовную консисторию, дабы расторгнуть брак со своей супругой – Еленой Федоровной Антонович. Вместе они прожили почти полтора десятка лет: они обвенчались 11 февраля 1894 года в церкви 120-го Серпуховского пехотного полка.

Почему Антонович обратился в Духовную консисторию? Именно она в дореволюционной России рассматривала дела о расторжении брака. По законодательству того времени, чтобы развестись, требовалась веская причина. Ею могло стать доказанное прелюбодеяние, двоеженство (либо двоемужество), наличие добрачной болезни, препятствующей супружеским отношениям, длительное (более пяти лет) безвестное отсутствие супруга или то обстоятельство, что он осужден за тяжкое преступление, включающее ссылку или лишение прав состояния.

«Примирения между мной и женой ни на бывших увещеваниях, ни на судоговорении, которое назначалось дважды и на которое жена не пожелала явиться, не состоялось», – сообщал впоследствии Антонович. Елена Федоровна категорически заявила, что супружеской верности не нарушала и не нарушает, а виновен в супружеской неверности, наоборот, ее муж, который, кроме всего прочего, не выдает ей «средств к жизни».

В доказательство своей правоты ротмистр призвал двух свидетелей – жителей города Житомира – губернского секретаря Ивана Стефановича и лекарского помощника Сруля Эльфантеля. Обоих допросили перед судом присяжных заседателей.

Первый из них сообщил: «Семью Антоновичей я знаю уже шесть лет; из рассказов Елены Антонович мне известно, что она жила с артистом Шаляпиным, знаю также, они живут уже четыре года раздельно, он в Радзивилове, а она в Москве.

В 1907 году Елена Антонович приезжала в город Житомир и остановилась в гостинице по Киевской улице, она имела какое-то дело в суде, какого именно месяца и числа это было, не помню, я по поручению Викентия Антоновича зашел к ней в гостиницу утром в 8 часов и застал у нее в постели какого-то мужчину, оба они были раздеты в одном только белье, и на мой спрос номерная прислуга мне заявила, что мужчина этот ночевал у Елены Антонович. Кто такой этот мужчина, я не знаю. Очевидцем акта совокупления Елены Антонович с посторонними мужчинами я не был. Больше ничего мне не известно».

Эльфантель, дав присягу, заявил: «Супруги Викентий и Елена Антоновичи мне хорошо известны, они живут в разладе уже более 15 лет, а 7 лет живут раздельно. Елена Антонович некоторое время служила в Управлении железных дорог в Харькове и Москве. Изредка приезжала в местечко Радзивилов по месту служения мужа в пограничной страже, но останавливалась в гостинице.

По просьбе ротмистра Антоновича я заходил к ней в номер для переговоров, и был случай, когда застал ее в кровати с посторонним мужчиной. Это было в конце 1909 года числа и месяца не помню, а один раз в том же году и в той же гостинице застал ее на акте совокупления с неизвестным мужчиной, приезжавшим с нею же из Харькова. Кроме того, мне известно, что она, Антонович, теперь находится в любовной связи с артистом Шаляпиным».

Дело серьезное – в процессе подготовки к суду пришлось побеспокоить солиста Императорского театра Федора Ивановича Шаляпина. Как значится в документах, он, «будучи по сему поводу запрошен, заявил, что он по настоящему делу ничего не знает и никаких объяснений представить не может».

Правда, было и еще одно обстоятельство: в деле значилось нотариальное заявление Елены Антонович, сделанное ею от 6 апреля 1911 года, в котором она признавалась в своей неверности к мужу и в любовной связи с Федором Шаляпиным. Но выглядело это заявление достаточно странно, и никаких доказательств в пользу ее слов не было…

Поразмышляв, волынское епархиальное начальство пришло к выводу, «что самые доказательства супружеской неверности ответчицы являются по существу противоречивыми, сомнительными и не согласующимися с другими обстоятельствами настоящего дела». И хотя Елена Антонович в нотариальном заявлении, поданном в консисторию, и признала себя виновной в сожительстве с Шаляпиным, но это ее показание находилось в противоречии с показаниями, что она давала ранее.

«Таким образом, виновности ответчицы в сожительстве с Шаляпиным признать доказанной и принять во внимание нельзя», – говорилось в вердикте Епархиального ведомства.

Что же касается свидетельских показаний Стефановича и Эльфантеля, то консистория признала их явно недостаточными. К тому же появились сомнения в личности одно из свидетелей – Сруля Израилевича Эльфантеля. На суд явился Мордко Срулевич Эльфантель, который заявил, что в личных документах ошибка. А полицейский пристав и вовсе заявил, что Сруль Израилевич и Мордко Срулевич – одно и то же лицо, поскольку другого лекарского помощника по фамилии Эльфантель в Житомире просто нет.

Одним словом, волынское епархиальное начальство в апреле 1912 года отказало ротмистру Антоновичу в бракоразводном процессе – «по недоказанности супружеской неверности ответчицы». Кроме того, выяснилось, что у свидетеля Стефановича у самого рыльце в пушку: против него возбуждено уголовное преследование за ложное свидетельство по делу супругов Равва.

Более того, оказалось, что Эльфантель и Стефанович выступают свидетелями и по многим другим бракоразводным делам Волынской епархии. «…Невольно напрашивается вопрос, действительно ли названным свидетелям приходилось столь часто наблюдать прелюбодеяния разводящихся лиц, происходящих из разных классов и живущих в разных местах и в различных условиях, и не есть ли это люди, подкупленные к свидетельству…», – отмечалось в документе.

В случае, если местная Духовная консистория отказывала в расторжении брака, можно было обратиться в Синод. Что Викентий Антонович и сделал, подав практически сразу же туда апелляционную жалобу «Трудно допустить, чтобы Шаляпин, человек женатый, давая отзыв… наивно сознался в незаконной связи с моею женою», – указывал он. Спустя неделю после подачи апелляционной жалобы ротмистр написал в Правительствующий Синод еще одно бумагу, озаглавив ее «дополнительное заявление».

«Мотивы отказа мне в разводе загадочны и непонятны, – отмечал ротмистр Антонович. – Волынская консистория более поверила артисту Шаляпину, что он к делу не причастен и даже не знает моей супруги, но, конечно, он это написал, чтобы избежать епитимии». Да и вообще, указывал Антонович, наверное, консистория в сговоре с певцом: мол, она не признала факт прелюбодеяния моей жены только для того, чтобы «Шаляпин избежал законной епитимии».

А далее ротмистр выкладывал козыри, которые почему-то не фигурировали на суде. «Что Шаляпин близок к моей жене, прилагаю четыре его карточки к моей супруге и открытое письмо. Все это собственноручно писал Шаляпин и опровергает сомнение и его отзыв о незнании ничего не по делу».

На открытке был изображен Шаляпин в одной из его сценических ролей. Сверху – дарственная надпись: «Ненаглядной Леночке». Правда, какой Леночке – можно было только гадать…

Все эти заявления ротмистра Антоновича делу не помогли: решение Консистории об отказе расторгать брак Антоновичей осталось в силе. Синод так и не дал разрешения на развод, посчитав предоставленные доказательства недостаточными.

Именно эта почтовая открытка с надписью «Ненаглядной Леночке» послужила компроматом…

Из коллекции РГИА

Так была ли любовная связь между певцом и Еленой Антонович? Шаляпин, конечно, пользовался повышенным вниманием прекрасного пола. Его повсюду преследовали поклонницы. Высокий, голубоглазый, светловолосый, он был кумиром, объектом мечтаний многих барышень. О его любовницах, скандалах, ночных кутежах, баснословных гонорарах судачили на всех углах, и отделить правду от вымысла было очень трудно, практически невозможно…

Антонович не ошибался: Шаляпин действительно женатый человек: его супругой еще в 1898 году стала итальянская балерина Иола Ло-Прести, выступавшая под девичьей фамилией своей матери – Торнаги. У них родилось шестеро детей, и он счастливый отец семейства. Правда, дома бывал редко: все время – гастроли…

«Дорогая Иола, как поживаешь? Уже несколько дней не получал ничего от тебя. Вчера послал письма детям. Я и вправду очень соскучился без тебя. Теперь покончил со своим Дон Кихотом и послезавтра пою Мефистофеля. В пятницу уезжаю в Берлин, буду петь в одном из 2-х симфонических концертов с Кусевицким…», – писал он жене в феврале 1910 года из Монте-Карло. «До свидания, дорогая Иола, целую тебя и целую также дорогих детей, которых сильно и бесконечно люблю…», – это из письма в марте того же года.

Правда, нежные чувства к жене и детям не помешали Шаляпину завести любовницу и жить на две семьи. Возлюбленная певца – вдова Мария Валентиновна Петцольд с двумя детьми от первого брака. Жила в Петербурге. В 1910 году она родила дочку от Шаляпина – Марфу. Бросать первую семью певец категорически не хотел, и теперь его жизнь разрывалась между Москвой, где жила первая семья, и Петербургом…

И еще одно обстоятельство: вся эта история с бракоразводным процессом Антоновичей и обвинениями Шаляпина совпала по времени со скандалом вокруг певца, связанным с его коленопреклонением во время исполнения царского гимна.

«Было так: хористов оштрафовала дирекция, и они нашли, что дирекция слишком строго отнеслась к ним, – объяснял Шаляпин в письме своей жене Иоле Торнаги обстоятельства этой истории. – Тогда они договорились петь национальный гимн на коленях перед царем, присутствовавшим в театре. Но так как публика не аплодировала до моей сцены (в доме Бориса) и занавес не поднимали, то хор не мог сделать этого. А вот когда я спел свою сцену (и скажу, с большим успехом, т. к. чувствовал себя очень хорошо) и когда вся публика встала, крича “браво, Шаляпин”, тогда хор вышел из-за двери (единственной в этой декорации) и, к моему удивлению и удивлению всего театра, встал на колени.

Так как я не мог уйти со сцены (дверь была загорожена), я был также вынужден встать на колени, иначе я мог бы иметь неприятности, и, прежде всего, это было бы неделикатной демонстрацией с моей стороны, так как царь приехал специально из-за меня в театр».

Разразился скандал. Представители либерального крыла интеллигенции обвиняли Шаляпина в раболепии, некоторые деятели искусства вообще порвали с ним отношения. Шаляпин очень остро переживал эту историю.

«Я знаю, что многие плохо говорят обо мне, – признавался певец, – но я чувствую, что моя совесть чиста, и потому мне все равно, что там толкуют… <…> Все это меня огорчает, и я начинаю думать, что людское коварство доведет меня до того, что мне против воли придется оставить свою карьеру, по крайней мере, в России. Это будет мне тяжело, но постараюсь пересилить себя… Думаю я только о том, что жить в России становится для меня совершенно невозможным. Не дай Бог какое-нибудь волнение – меня убьют».

Что же касается «дела» Антоновичей, то его закрыли и сдали в канцелярию. Ныне документы хранится в Российском государственном историческом архиве.

Убил! И суд его оправдал…

Существует знаменитая и набившая оскомину фраза: «Я тебя убью, и суд меня оправдает». Трудно сказать, когда именно она прозвучала впервые, но нечто подобное можно найти в рассказе Антона Чехова «Драма». Там к известному писателю приходит графоманка Мурашкина: она умоляет выслушать написанную ею драму. Тот вынужден согласиться, однако чтение оказалось нескончаемым и превратилось в настоящее истязание. Не владея собой, литератор схватил со стола пресс-папье, стукнул Мурашкину, после чего объявил: «Вяжите меня, я убил ее!»

Рассказ кончается словами: «Присяжные оправдали его». Произведение написано в 1887 году, а спустя двадцать лет в Петербурге случилась чрезвычайно драматическая история: муж убил свою жену, которая довела его до белого каления. И суд присяжных его оправдал!

8 июня 1907 года петербургский издатель Алексей Суворин записал в дневнике: «Очень интересная речь Андреевского в процессе Андреева, Пистолькорс и любовницы их обоих, а потом жены Андреева, Сары Левиной. Характерна сцена между ею и мужем, когда она, проспав с ним ночь и потребовав от него “ласк”, сказала: “А знаешь, я выхожу замуж за Пистолькорса”. Ранее этого сцена между Андреевым и его дочерью от Сары, в которой дочь открылась отцу о намерениях матери выйти замуж за Пистолькорса. Сара – замечательно бездушная, распутная и наглая. Для сцены хороший сюжет».

Процесс Михаила Андреева действительно вызвал немалый резонанс в Петербурге. Еще бы: биржевой маклер сделался героем уголовного романа! Защитник – известный адвокат Сергей Аркадьевич Андреевский, не раз блестяще выступавший именно в подобных делах об убийствах из ревности. Сергей Андреевский принадлежал к числу самых порядочных адвокатов: еще в молодости он познакомился с Анатолием Федоровичем Кони, работал под его началом. В 1878 году отказался выступить обвинителем по делу Веры Засулич…

Андреевский был тончайшим психологом и, кстати, сказать, еще и талантливым поэтом. Он первый из известных поэтов, кто перевел на русский язык «Ворона» Эдгара По.

Теперь – о деле Михаила Андреева. Выходец из купеческой среды, коммерсант «средней руки», он трудился биржевым маклером. Был вполне себе респектабельным буржуа того времени. Состоял членом попечительских советов благотворительных обществ, жертвовал на благие дела в пользу бедных…

В первый раз он женился, когда ему исполнилось двадцать три, супруга была младше его на три года. В браке родилась дочь. За полтора десятка лет супружеской жизни Андреев ни разу не дал жене повода заподозрить его в неверности. Да и вообще за ним не водилось практически никаких пороков. И все было бы хорошо, если бы не роковая любовь, настигшая Михаила Андреева. Однажды на общественном гулянии в Лесном (северном предместье Петербурга) он встретил женщину, поразившую его, как удар грома. Роковая красавица Сарра Левина на всех, кто видел ее, производила магнетическое впечатление. При этом сама она из очень бедной семьи. Когда приятели представили ее Андрееву, то сразу предупредили, что она – «общедоступная “барышня” из швеек». Но для Андреева этот факт уже не имел никакого значения.

Андреев решил развестись с женой, но в те времена сделать это было чрезвычайно сложно. Да и жена была категорически против, даже пыталась через полицейские власти добиться высылки Левиной из Петербурга. А вот та оказалась вовсе не «золушкой», а эгоистичной и расчетливой дамой. Она без всякого стеснения пользовалась тем, что Андреев любил ее без памяти: тратила его деньги, демонстративно показывала пока еще законной жене Андреевой, что теперь она хозяйка. Попросту говоря – издевалась над нею и всячески унижала ее. Например, могла подойти к дому Андреева и, увидев, что на улице стоит запряженная коляска, явно ожидающая его пока еще законную супругу, сесть в нее и велеть кучеру везти ее, а не барыню.

А что Андреев? Он мучился за причиняемые жене оскорбления и в то же время не мог винить Левину, видя в ее поведении доказательство ее ревности. Тем временем Левина забеременела. Для Андреева это было еще одно доказательство того, что их союз одобрен на небесах. В конце концов решили, что жена не будет препятствовать сожительству Андреева с Левиной, но развод не состоится, пока дочь от первого брака не выйдет замуж.

Адвокат С. А. Андреевский. 1900-е гг.

Как только Левина родила дочь, она приняла православие, стала Зинаидой. Крещение было необходимо для того, чтобы Андреев мог узаконить новорожденную. Кстати, первая жена слово сдержала: после замужества ее дочери состоялся развод.

Однако Левина к тому времени уже не настаивала на браке. Более того, она крутила романы на стороне. Один из ее любовников – генерал Эрик-Гергардт фон Пистолькорс, состоящий в разводе, его бывшая жена Ольга ушла от него к великому князю Павлу Александровичу. Левина обворожила генерала, и он выполнял все ее капризы: возил ее за границу, давал ей большие деньги. При этом Левина заявляла ему, что она замужем. Генерал решительно заявлял: «Добьемся развода».

Будучи женщиной весьма неглупой, она посчитала, что если Пистолькорс узнает, что она у своего якобы мужа просто-напросто содержанка, то он в ней разочаруется. Она заставила Михаила Андреева жениться на себе, уже имея в виду, что совсем скоро будет с ним разводиться. Три года продолжался их брак.

Развязка случилась после того, как она в очередной раз замечательно провела время за границей с генералом Пистолькорсом. Там она держала себя с ним как невеста, уверяла его, что они должны обручиться чуть ли не тотчас по возвращении в Петербург. И одновременно посылала мужу ласковые письма, начинавшиеся словами «Милый Миша», «Добрый Миша». Удивительно даже, как Михаил Андреев, ослепленный своей любовью и безграничным доверием к жене, мог ничего не замечать? Или замечал, но гнал от себя дурные мысли?..

Как бы то ни было, но вернувшись из-за границы, Левина провела страстную ночь с законным мужем. А наутро как ни в чем не бывало объявила: «Знаешь, я выхожу замуж за Пистолькорса». Для Андреева это известие стало катастрофой, земля ушла из-под ног. Начались страшные скандалы. Однажды она опрометчиво заявила ему, явно намекая на авторитет генерала Пистолькорса: «Да я добьюсь, что тебя из Петербурга вышлют. У меня знаешь теперь какие знакомства?!» И эти слова слышала дочь Андреева.

Это было последней каплей, переполнившей чашу терпения. Он схватил жену за руку и с криком: «Да сколько ты будешь над нами издеваться?!» потащил ее в свой кабинет, где у него хранился финский нож. И убил ее…

Дело рассматривалось в Петербургском окружном суде. Если бы защитником Михаила Андреева был бы какой-нибудь другой адвокат, а не Сергей Аркадьевич Андреевский, то, скорее всего, подсудимого отправили на каторгу…

«Убийство жены или любовницы, точно так же, как убийство мужа или любовника, словом, лишение жизни самого близкого существа на свете, каждый раз вызывает перед нами глубочайшие вопросы душевной жизни, – начал витийствовать Сергей Андреевский. – Вам необходимо постигнуть обоих и сказать о них сущую правду, считаясь с тем, что они друг друга не понимали, потому что всегда и всюду “чужая душа – потемки”. А в супружестве, где, казалось бы, у мужа и жены одно тело, – это общее правило подтверждается особенно часто».

Андреевский уверял присяжных, что его подзащитный не искал разнообразия в женщинах. Что же касается Левиной, то она была его искушением. «Помимо своей воли он был одурманен, – вел свою речь Андреевский. – В нем заговорила, если хотите, “вторая молодость”, потому что первая прошла незаметно. Это роковое чувство гораздо глубже и полнее захватывает воздержанного и неразвратного человека, нежели первое, естественное влечение к женщине. Скромный мужчина, прозевавший бурные страсти юности, в таких случаях думает себе: “Вот оно, наконец, то настоящее счастье, которое, кажется, все знают, а я еще никогда не испытал…”

Но едва ли когда-либо доселе была такая супружеская чета, которая и соединилась при обоюдной невинности, и осталась непорочной до гроба. Поэтому Андреев, знавший в течение 30 лет всего двух женщин, может быть назван мужчиной целомудренным, чистым, склонным к единолюбию».

Что же касается Левиной, то она, как отмечал Андреевский, «не была невинной. Как всегда в этих случаях, в прошлом любовницы оказалось что-то неопределенное, не то мимолетные романы, не то неосторожность. Андреев не углублялся и ничего знать не хотел. Первые раскрытые ему объятия решили его судьбу. Он уже не мог быть верным своей жене, он мог быть верным только Левиной…

Возьмите всю жизнь Андреева. Вы увидите, что он работал без устали и работал успешно. Добывал очень хорошие деньги. Но деньгами не дорожил, роскоши не понимал. Убыточных увлечений не имел. Не игрок, не пьяница, не обжора, не сладострастник, не честолюбец. В сущности, вся работа уходила на других. Он отдал большой капитал первой семье… Высшие духовные интересы – наука, искусство – были ему чужды.

Скажите: надо же было иметь и этому хорошему человеку что-либо такое, что бы составляло его личное счастье, его отдых, его утешение. И его повлекло к тому простому счастью, которое вложено в нас самой природой, – к излюбленной женщине, которая бы пополнила одиночество мужчины… Эту высшую радость Андреев нашел в своей второй жене. Он не знал, как отблагодарить ее… Исполнял все ее прихоти. Отдавал ей все, что у него было. Уступал ее резкостям, всегда умел оправдывать ее шероховатости».

А Левина? Бесцеремонная, наглая, коварная, хищная… «Яне вижу в ее жизни ни одного случая, где бы она любила кого бы то ни было, кроме себя», – заявил Андреевский. Но и она – жертва обстоятельств и социальной среды: «…Можем ли мы строго винить ее? Вспомните: она выросла и расцвела в такой среде, где легкое поведение девушки не считалось позорным. Природа ей дала прекрасное тело. Она воспользовалась этим оружием. Ей все давалось легко, и она вообразила, что, кроме личных удовольствий, ей решительно не о чем думать в жизни. Она превратилась в избалованную эгоистку, считавшую, что всякого сорта ложь, грубости и капризы ей сойдут даром. Душа воспитывается только в несчастиях, а она их никогда не знала и едва ли могла постигнуть чужое горе. Ее трагический конец и причиненные ею огорчения объясняются только тем, что люди, одаренные душой, ее совсем, совсем не понимали…»

Нарисовав психологические портреты убийцы и его жертвы, Андреевский подводил присяжных к ключевому пункту рассказа: Левина признается мужу в измене. «В жизни Андреева произошло нечто вроде землетрясения, совсем как в Помпее или на Мартинике… Вот уже и солнца не видать. Полетели камни. Разливается огненная лава. Гибель грозит отовсюду. Почва колеблется. Безвыходный ужас. Наконец неожиданный подземный удар, треск, и – все погибло».

Одним словом, когда Андреев узнал, что жена ему изменяла, причем долго, он был просто раздавлен и унижен. Но и этого мало: она стала бить дочь за то, что та сочувствовала отцу. Роковыми для Левиной стали слова, что она «добьется высылки мужа из Петербурга…» Адвокат Андреевский в своей речи убедил присяжных, что Левина глумилась над мужем, попирала все святое, что было в его жизни, и спровоцировала его на преступление.

«Если хотите, здесь были ужас и отчаяние перед внезапно открывшимися Андрееву жестокостью и бездушием женщины, которой он безвозвратно отдал и сердце, и жизнь. В нем до бешенства заговорило чувство непостижимой неправды. Здесь уже орудовала сила жизни, которая ломает все непригодное без прокурора и без суда. Уйти от этого неизбежного кризиса было некуда ни Андрееву, ни его жене».

Закончил свою речь Андреевский такими словами: «И верьте, что Андреев выйдет из суда, как говорится, “с опущенной головой”… На дне его души будет по-прежнему неисцелимая рана… Его грех перед богом и кровавый призрак его жены – во всем своем ужасе – останутся с ним неразлучными до конца».

В итоге, несмотря на то, что факт убийства Михаилом Андреевым его жены – неоспорим и никем не ставился под сомнение, присяжные вынесли оправдательный вердикт – «не виновен!». Они посчитали, что преступление совершилось в состоянии крайнего раздражения и запальчивости.

Добыча для любовника

Завязка вполне себе криминальная: утром 28 августа 1883 года в Петербурге в помещении ссудной кассы, принадлежавшей отставному подполковнику Ивану Ивановичу Мироновичу, нашли труп тринадцатилетней Сарры Беккер. Над ее правой бровью зияла большая рана, в правой руке крепко зажат клок чужих волос. Убитая лежала навзничь поперек большого мягкого кресла, юбка – задрана, и создавалось такое впечатление, что она стала жертвой изнасилования…

При осмотре места происшествия обнаружили пропажу денег и ценностей с витрины, но на сравнительно небольшую сумму. При этом сейфы, где хранились действительно ценные предметы, остались нетронутыми. Было очевидно, что преступник то ли подталкивал сыщиков к версии не об ограблении, а об изнасиловании. Правда, уже на второй день следствия медицинские эксперты с точностью установили, что Сарра Беккер «невинна и неприкосновенна».

Эксперты доказали не только то, что изнасилования не было, но и то, что поза убитой – случайная. Жертву преступления перенесли на кресло уже после того, как нанесли ей роковые удары, и положили поперек кресла, как кладут ношу…

Однако вот незадача: в первый же день следствия пропал пучок волос, который сжимала в руках убитая девочка. Ведь практически не было сомнений, что они принадлежали преступнику и, по словам свидетелей, волосы – женские, черного цвета… Что же касается орудия убийства, то его так и не удалось обнаружить.

Как Сарра Беккер вообще оказалась в ссудной кассе? В ней работали два человека: одним – отставной военный писарь Илья Беккер, а другим – его 13-летняя дочь от первого брака Сарра, которая выполняла обязанности ночного сторожа.

Подозрение в убийстве пало на владельца кассы Мироновича. Тот прежде, с 1859 по 1871 годы, служил в полиции, его уволили оттуда за какие-то сомнительные дела. По словам некоторых свидетелей, отставник недвусмысленно приставал к Сарре, чем девочка сильно тяготилась. Особенно характерным стало показание одной из свидетельниц: «За неделю до убийства Сарра пожаловалась: хозяин ей проходу не дает, пристает с худыми словами, не дает причесаться, одеться – сейчас подойдет, говоря “хочу побаловаться”».

Более того, Миронович ревновал Сарру к другим мужчинам. Когда однажды она попросила у него папиросу для одного из соседей, он сказал ей: «Верно, ты пощупать ему дала, а теперь за него просишь…»

Правда, выяснилась и такая подробность: до поры до времени на ночлег в кассе с Саррой оставался кто-нибудь из дворников соседних домов. И буквально за несколько дней до трагедии Сарра пожаловалась Мироновичу, что дворники, отставные солдаты, пристают к ней со всякими непристойными предложениями. Миронович выгнал дворников и запретил им появляться в кассе. В результате в роковую ночь в ссудной кассе Сарра Беккер осталась одна…

Следствие шло быстро, близилось уже его завершение. Казалось бы, все указывало на Мироновича. Картина представлялась следующая: он, удалив под благовидным предлогом дворников, ночью пришел в лавку к Сарре и стал ее домогаться. Та сопротивлялась и получила несколько ударов, один из которых оказался смертельным. Дабы скрыть следы преступления, Миронович схватил первые попавшиеся вещи, устроил беспорядок, дабы инсценировать ограбление…

Но спустя ровно месяц после убийства в полицию явилась молодая девушка, назвавшаяся Екатериной Семеновой. Она заявила, что это она убила Сарру Беккер, причем с целью ограбления ссудной кассы. А похищенные деньги и вещи передала своему любовнику, некоему Михаилу Безаку, ради которого уже совершила несколько преступлений («кормила его кражами»). С повинной же она явилась потому, что «дорогой Миша» стал охладевать к ней, а ей стало жаль невинного Мироновича, обвиненного в убийстве.

Вначале к ее словам отнеслись, как к бреду сумасшедшей. Но все-таки решили проверить ее показания. Михаила Безака разыскали на территории сопредельного Великого княжества Финляндского, у него действительно обнаружили вещи, похищенные из ссудной кассы. Арестованный Безак не отрицал, что получил их от Семеновой, но утверждал, что об убийстве ничего не знает. Впрочем, и сама Семенова впоследствии дважды отказывалась от своего первоначального заявления.

В итоге следствие выдвинуло следующую версию: убийство – дело рук Мироновича, однако в момент преступления злоумышленник был застигнут Семеновой, проникнувшей в кассу с целью ограбления. Ее молчание он «оплатил» вещами и деньгами, взятыми в кассе.

Начался суд. Мироновича обвинили в покушении на изнасилование и убийство, Семенову – в непредотвращении убийства, и Безака – в недонесении об убийстве. Кроме того, Безаку и Семеновой предъявили обвинение в кражах и укрывательстве краденого. Суд признал обвинение доказанным. Мироновича приговорили к семи годам каторжных работ, Безака – к ссылке в Сибирь, а Семенову неожиданно для всех оправдали, поскольку она совершала преступные действия «в невменяемом состоянии».

Однако этим приговором дело вовсе не закончилось. Миронович подал кассационную жалобу, и Сенат отменил приговор суда, сославшись на допущенные процессуальные нарушения. Дело передали на новое рассмотрение.

В процессе участвовали видные юристы, так что общественный резонанс был серьезным. Защищали обвиняемого мастер психологического анализа Сергей Андреевский и не менее блистательный Николай Карабчевский.

В своей речи обвинитель Бобрищев-Пушкин доказывал, что Миронович делал «особые приготовления» для приведения в исполнение задуманного плана. А именно – овладеть девочкой в отсутствие ее отца, уехавшего в Сестрорецк. Бобрищев-Пушкин нарисовал такую картину убийства: Сарра, спасаясь от преследования Мироновича, вбегает в комнату, сопротивляется и получает удар кулаком в голову. Последующие удары были нанесены Мироновичем в состоянии «крайнего раздражения».

Свою речь обвинитель завершил словами: «Здесь перед вами, господа присяжные заседатели, был маленький череп замученной девочки. Этот череп был здесь как предмет исследования. Я на него смотрел иначе. Мне представлялось тяжелое положение человека, в данном случае маленькой девочки, которая была не в состоянии сказать в лицо присутствующему подсудимому, что он ее замучил, он ее убил. Это скажете вы». Ну как тут не вспомнить речь, которую Остап Бендер готовил для подпольного миллионера Корейко!..

Представитель гражданского истца, отца девочки, князь Александр Урусов, был также уверен, что убийца – Миронович: «Он убил ее не с обдуманным заранее намерением, а в запальчивости и раздражении, вследствие неудавшейся попытки воспользоваться невинностью». Урусов приводил слова Сарры, сказанные ею одной из подруг: «Хозяин все рассказывает о своих любовницах, он с нового года хочет отпустить отца, а меня оставить, но я и тысячу рублей не возьму. Лучше мне видеть дьявола, чем его, разбойника».

Однако показания свидетелей говорили о другом: хоть за Мироновичем и водилась слабость к женщинам, и любовниц он менял неоднократно, но на хладнокровного убийцу никак не походил. На суде его законная супруга показала, что с пониманием относится к этому его «недугу». К тому же показания свидетелей, что Миронович систематически развращал Сарру, были крайне противоречивыми, да и трактовать их можно по-разному…

Адвокат Сергей Андреевский, как всегда, был блистателен и витийствовал от души: «Кровавые следы пальцев на чехле, которыми профессор Сорокин (свидетель обвинения на первом процессе. – Ред.) снабжал убийцу в дорогу к половым частям, оказались пальцами дворников, а пикантное пятнышко на кальсонах, единственное, величиной с чечевичное зерно, признано оттиском клопа. При самом тщательном обследовании вначале, ввиду страхов, рассказанных Саксом, при тщательном осмотре теперь – все нижнее белье убитой оказывается девственным от прикосновения убийцы. В четвертый раз к нему приглядывались микроскописты – и ровно ничего: ни крови, ни семени…

Если бы Миронович был мужчина, самый лакомый до женщины, если бы он даже заглядывал на Сарру Беккер или мимоходом трогал ее, или даже намечал ее себе в будущие любовницы, то все-таки в настоящем случае он на нее не нападал и не поругал ее чести. Повторяю, к чему же нам его прошлое, его вкусы, его привычки, тайны его постели, его старческие связи и т. п.? Кому нужна эта громоздкая декорация из совсем другой оперы – эта декорация из “Отелло”, когда идет балет “Два вора”? Вот это и есть то, что один наш славный оратор назвал “извращением судебной перспективы”: ненужным заслоняют зрение, а главное упускают».

Андреевский отмечал: обвинение считает, что Миронович может быть убийцей, поскольку он вообще по жизни «человек скверный». Да какая нам разница, скверный он или нет? «…Вопрос о хороших и дурных людях бесконечен. Иной вырос на тучном черноземе, под солнцем – и кажется хорош; другой жил в болоте – и вышел много хуже», – рассуждал Андреевский. Что же касается Сарры Беккер, то, как выяснилось со слов ее отца, она относилась к поцелуям и объятиям Мироновича достаточно мирно и наивно…

По мнению адвоката, девочку убила Семенова: «Она рыскает по Петербургу, толкается из одной кассы в другую – ибо ростовщики были всегда возлюбленными жертвами таких героев – и вдруг видит, что в кассе Мироновича хозяйничает одна девочка. Какой соблазн! Она подлещивается к ней, успевает ее очаровать и проникает в кассу. Здесь она убеждается, что никого больше нет. И страшно… и жаль девочку… но как подмывает… другого такого случая не будет… Теперь или никогда… Остальное известно: она убила…

Она действительно убила одна. Она ведь и прежде всегда выходила одна на добычу для своего любовника. Ее привязывала к нему сильная физическая страсть, горестная, как запой. По словам Семеновой, Безак делался все требовательнее. Она чувствовала, что он ускользает и что его нужно насытить деньгами».

Свою нескончаемо длинную речь Андреевский завершил призывом: «И верьте, господа, что даже те, в ком есть остаток предубеждения против Мироновича, и те встретят оправдание его с хорошим чувством. Все забудется в сознании свободы, в радостном сознании, что русский суд отворачивается от пристрастия, что русский суд не казнит без доказательств!»

Суд поставил перед присяжными лишь один вопрос: «Виновен ли Миронович в том, что вследствие внезапно охватившего его порыва гнева и страсти он нанес С. Беккер удары по голове каким-то орудием, душил ее, засунув в рот платок, отчего и последовала смерть?» Присяжные совещались почти два часа и в итоге вынесли вердикт: «Да, виновен, но без преднамерения и заслуживает снисхождения».

Председатель суда счел вердикт противоречивым и попросил уточнить формулировку. Присяжные удалились и через некоторое время… огласили оправдательный вердикт: Миронович не виновен!

Протест прокурора Сенат оставил без удовлетворения. Мироновича оправдали и оставили на свободе, незадачливый любовник Михаил Безак отправился на поселение в Сибирь, а его подельница Екатерина Семенова – в психиатрическую больницу. Ответ на вопрос, кто же лишил жизни несчастную юную Сарру Беккер, так и не был получен.

«Рассвирепел до потери сознания»

«Конек» Сергея Андреевского – дела, связанные с «семейными преступлениями», причем наибольший резонанс получили истории, когда те, кто совершил агрессию (и этот факт никто не отрицал), в итоге были оправданы присяжными. Именно так случилось в 1907 году на процессе Михаила Андреева, который в припадке ревности убил свою жену, изменявшую ему направо и налево и вообще всячески унижавшую его. В итоге, несмотря на то, что сам факт убийства никем не ставился под сомнение, присяжные оправдали подсудимого. Они посчитали, что преступление он совершил в состоянии крайнего раздражения и запальчивости…

Дело Богачева, о котором пойдет дальше речь, чем-то было похоже на случай Михаила Андреева. Как следовало из сообщений газет, весной 1892 года в Петербурге во дворе дома № 8 по Владимирской улице (ныне Владимирский проспект) студент А.П. Богачев нанес пять ран своей жене Л.А. Богачевой. «Раны оказались легкими и не принесли расстройства здоровью».

Богачева задержали на месте преступления, он признал себя виновным в покушении на убийство жены. Однако затем, уже в процессе судебного разбирательства, отказался от своих показаний и заявил, что нанес раны жене «в состоянии запальчивости и чрезмерной раздражительности».

В дело вступил адвокат Сергей Андреевский. На слушаниях в Санкт-Петербургском окружном суде он настаивал на оправдании подсудимого, приведя для этого многочисленные факты из жизни Богачева и его отношений с женой. Хотя до этого практически все свидетельства и факты говорили против подсудимого. К примеру, фигурировала рукопись Богачева «Страничка из моей жизни», в которой такие строчки: «От злобы и ненависти к ней (к жене) у меня кипела душа, рука невольно дотрагивалась до рукоятки револьвера, лежавшего в кармане моих брюк… Провидение помешало: в комнату вошли два чиновника…»

«Хотя мы разбираем дело супружеское, а судить мужа с женой вообще считается трудным, но здесь мы имеем некоторое облегчение в том, что сожительство между супругами продолжалось всего четыре месяца. За такой промежуток времени они могли смешаться только механически, но не успели еще слиться духовно, и потому их взаимные счеты можно разбирать почти так же свободно, как пререкания посторонних людей», – начал виртуозный Сергей Андреевский, задав риторический вопрос: какой же стороне верить?

Показания матери потерпевшей противоречили сами себе: было понятно, что она что-то недоговаривает или вообще лжет. Потерпевшая воспользовалась правом молчания, и на суде только попросила простить ее мужа. В этих условиях, по словам Андреевского, следовало прислушаться к словам подсудимого: «Если вычесть некоторые преувеличения его мнительной фантазии, то нужно будет сознаться, что основная нота страдания, проходящая через все его объяснения, ближе всего соответствует правде».

Богачев добился всего в жизни сам: у него не было ни положения, ни связей. К двадцати годам он занял место секретаря в редакции уважаемой газеты «Новое время» с солидным окладом около 2000 рублей в год.

«Когда такой человек собирается жениться на бедной девушке, то он, очевидно, добивается настоящего семейного счастья. Он отдает избранной им подруге всю свою жизнь, вполне уравновешенную и завоеванную дорогой борьбы. Он женится не иначе как по влечению сердца, по любви», – заявил Андреевский.

Что же касается его невесты, Луизы Глеб-Кошанской, то перед знакомством с ним у нее уже было любовное приключение с неким господином, сосланным затем в Сибирь. Он обещал ей театральную карьеру, и Кошанская уже мечтала о сцене. Выйдя замуж за Богачева, она, тщеславная и жаждавшая славы, надеялась воспользоваться служебным положением мужа.

«Правда, жених и не подозревал, что его берут только для этих целей, и невеста некоторым образом рисковала, что Богачев всему этому воспротивится, но он казался ей таким маленьким, тщедушным и влюбленным, что она заранее предвидела победу Ее лозунгом было: “Не хочу быть верной супругой, хочу быть вольной актрисой!”» – добавлял Андреевский и предлагал свой вывод: «Я думаю, что Богачева – скорее поверхностная и пустая женщина, и что не она одна виновата в том, что сделалась такой». А виновны ее прежний любовник и ее мать, которая «питалась от дочери».

Уже на следующий день после свадьбы новоиспеченная теща заявила зятю, что тот, мол, подослан к ее дочери ее прежним соблазнителем, чтобы формальной женитьбой загладить его грех! А далее в только что родившейся семье началось настоящее светопреставление. Теща с другой дочерью поселилась у новобрачных. Жена тайно от мужа поступила в драматическую школу, постоянно пропадала из дому, транжирила деньги. Богачев организовал жене театральный дебют, который оказался не очень успешным. В том же «Новом времени» появились критические заметки, в которых говорилось о ничтожестве новоявленной актрисы. Богачев, дабы доказать жене свою преданность, нагрубил редактору…

«Затем наступили вещи, еще более неожиданные, – рассказывал дальше Андреевский, – жена была разлучена с мужем, а когда была обнаружена ее беременность, то начали делать попытки произвести выкидыш. Наконец, в квартиру Богачева стали наведываться мужчины из драматической школы, которых он не имел права удалить, потому что теща и жена позволяли. Тогда Богачев сам сбежал из дому.

Естественно, что, подвергаясь всем этим переделкам, Богачев не мог отвечать на них вечной любезностью и ангельской добротой. Он, конечно, злился, ссорился и, вероятно, был несносен… Но, чтобы он был извергом, чтобы он грозил убийством, замахивался на жену мраморной доской от столика и т. п., все это – чистейший вымысел. Между супругами были только истерические распри, обычная сцена из семейных драм, с попытками самоотравления и т. д., но ровно никакого насилия не было».

Доказательством это стали показания кухарки Авдотьи, «ближайшей свидетельницы» несчастной супружеской жизни Богачева.

Было еще одно обстоятельство, которое выставляли как обвинение в адрес Богачева. И опять-таки со слов матери Кошанской. Мол, в первые брачные дни с женой случилась болезнь, причина которой «любовное усердие мужа». Эксперты-врачи сделали заключение, что болезнь молодой дамы ничему определенному приписать нельзя.

«И будь еще ее дочь несовершеннолетней девственницей, на которую бы вдруг обрушились грубые инстинкты невоздержанного супруга! А здесь в двадцать четыре года, после любовника – такая нетерпимость и хрупкость!.. Можно ли с какой бы то ни было точки зрения винить Богачева?.. Он думал о взаимной любви, о дружбе, о семейных радостях. Он был в восторге от беременности жены, то есть от события, которого ни один развратник не приветствует. Он плакал о судьбе ребенка», – витийствовал Сергей Андреевский, обрушивая все свое красноречие на присяжных поверенных.

Печальный брак Богачева продолжался всего четыре месяца. Результатом стали не только разбитая личная жизнь, но и серьезные неприятности по службе. Он потерял работу в редакции «Нового времени» и влез в крупные долги. Тем временем теща с дочерьми покинули его съемную квартиру, за которую он уже не мог платить.

Богачев надеялся, что сможет вырвать жену из-под влияния ее матери. По его жалобе в Комиссии прошений начали рассматривать дело «Об ограждении жены от матери». По горячим следам произведено всестороннее дознание «о причине супружеских раздоров». Эксперты пришли к выводу, что более виновной в разрушении семьи должна быть признана жена, которая вступила в брак, руководствуясь расчетом, а затем, поддавшись влиянию своей матери, уклонялась от примирения с мужем.

С октября 1890 года супруги вообще не общались. Жена Богачева с матерью и сестрой ютилась по меблированным комнатам, но несмотря на все, что произошло между Богачевым и Луизой, любовь к ней в его душе, по-видимому, все-таки не угасла. Богачев мучился: на какие средства существует жена, как она живет? Он следил за ней издалека, расспрашивал о ней ее прислугу и знал, что она по-прежнему вращается в кругу знакомых по театральной школе.

Однажды Богачев встретил жену на улице, подошел к ней, но та отказалась общаться («вы мне больше не нужны, я и получше вас найду») и даже прибегла к помощи городового… Богачев задумался, кто же тот, который «получше»? Нагрянув однажды к жене, он застал у нее титулованного гостя, который и прежде мозолил ему глаза.

А затем начались вообще какие-то непонятные события. Жена и теща исчезли из Петербурга, а затем он получил письмо от тещи с просьбой прислать или привезти денег в Москву, где его жена скоро должна родить. Богачев обратился к помощи журналиста Буренина, набрал по мелочам, где только мог, и привез деньги. Жена встретила его необыкновенно нежно, осыпала поцелуями. Через месяц Богачев снова приехал к жене в Москву, собрав еще денег, которых насобирал в долг по знакомым.

Однако разочарование было страшным: он увидел, что все эти деньги, с таким трудом собранные им, присвоила себе теща. Когда он возмутился этим, его просто выставили вон. Махнув на все, он вернулся в Петербург и постарался снова все забыть. До кровавой развязки оставалось девять месяцев…

Богачев нашел работу в лаборатории Технического комитета. Жизнь снова стала налаживаться, но вдруг однажды на Разъезжей улице он издалека увидел даму, очень похожую на его жену. Богачев решил навести справки в адресном столе, где удалось найти только адрес тещи – на Владимирской улице.

«С хорошей или дурной целью приехали эти дамы, – все равно: спокойствие его было нарушено, – отмечал Сергей Андреевский. – Или они обеднели – и тогда ему придется делиться с ними своими небольшими средствами и войти в долги; или дела их поправились, и тогда они, живя в довольстве, у него на глазах, будут терзать его сердце; или, быть может, они приехали мириться окончательно. Во всяком случае он должен рассеять неизвестность».

Там и случился кровавый финал драмы. Увидев неожиданно появившегося мужа, жена несколько смутилась и сделала вид, что не желает с ним разговаривать. Для Богачева не было новостью, что она держала себя с ним как с посторонним… Разозленный, он последовал за уходящей женой и хотел насильно сесть с ней рядом на извозчика, но она грубо оттолкнула его и злобно шепнула: «Вы подлец!» После этого Богачев и набросился на нее с ножом…

«Я не вижу решительно никакого понятия для убийства, – утверждал Андреевский. – Я вижу одно, что Богачев рассвирепел до потери сознания без всякой особенной и разумной причины. Слово “подлец”, сказанное ему шепотом женой после тяжелых и обидных пяти минут, проведенных в квартире, взорвало его так, что он решительно сам не знал, что делать, когда выхватил нож и стал неистовствовать над женой, нанося ей удары направо и налево.

Он бы точно так же мог топтать ее ногами, колотить поленом, если бы мог одолеть ее со своим малым ростом и если бы у него было какое-нибудь другое орудие для насилия, кроме ножа. Это была та ярость, которая овладевает нами до боли и часто, в горячую минуту, обращается на самые близкие нам существа… Это было только безотчетное излитие злобы, а не прямое посягательство на жизнь».

Посовещавшись, присяжные признали подсудимого «виновным в покушении на убийство жены в запальчивости и раздражении». Суд приговорил Богачева к ссылке в Томскую губернию.

Глава 2
Великосветские романы

Влюбчивый и скромный

«Я от натуры был влюбчив, первые мои приступы были жарки, но честь, долгая и беспредельная любовь к обязанностям не допускала меня ни с кем забываться», – отмечал в своих мемуарах князь Иван Долгоруков, прославившийся не только своей административной деятельностью на посту владимирского губернатора, но еще и своими многочисленными романами. Хотя женат был всего дважды, но оба раза – на выпускницах Смольного института благородных девиц.

Практически о каждом своем любовном приключении Иван Долгоруков подробно рассказал в своих мемуарах, охватывающих период с 1764 по 1822 год. Озаглавлены они весьма вычурно: «Повесть о рождении моем, происхождении и всей жизни, писанная мной самим и начатая в Москве 1788-го года в августе месяце, на 25-м году от рождения моего».

Подзаголовок гласил: «В книгу сию включены будут все достопамятные происшествия, случившиеся уже со мною до сего года и впредь имеющие случиться. Здесь же впишутся копии с примечательнейших бумаг, кои будут иметь личную со мною связь и к собственной истории моей уважительное отношение».

«Читая мою книгу, увидят многие измены и неверности со стороны моей, но никогда не заметят, чтоб я жертвовал публичному оглашению предметами моих страстей, – отмечал Долгоруков. – Никакая женщина не выставлена мною. Я влюбчив был, но и скромен. Могли отгадывать мои связи; я сам ими никогда не величался перед другими и не ставил хвастовства такого в ряду достоинств молодого человека».

«Первая моя от роду страсть» – роман с московской красавицей Аленой. Отношения завязались, когда князь, служивший в гвардии, в карауле Зимнего дворца, отправился в отпуск в Москву.

«Между родственниками нашими привыкнув посещать чаще всех княгиню Меншикову, тетку мне по отцу, я влюбился в одну из ее дочерей… Меньшой было 13 лет, старшей едва 15, и младшая меня занозила… Я ежедневно более и более разгорался. Ни о чем не думал, как об А<лене>, никого не искал, кроме ее; вместе с ней забывал всех, розно с ней скучал всем на свете…

Ах! Как мы далеки были от того чувства, которое нам приписывали! Мы не по родству, а по взаимному свободному влечению сердца друг друга везде искали и не могли ни на минуту почти без тоски расстаться… Видаясь всякий день, мы так между собой сделались коротки под покровительством прав родства, что нас трудно было разорвать. Отгадывайте наши потаенные поцелуи, скромные шепоты, записочки любовные, отгадывайте игру взглядов, разговор немой, все, все подобное; может быть, вы лишнего ничего не придумаете и во всем придется мне признаться, но – ничего более… решительно, по чистой совести, со всеми клятвами веры – ничего более».

Однако вскоре, по словам Долгорукова, его старшая кузина Лиза, «к несчастию моему, почувствовала ко мне склонность и требовала взаимности. Я всеми чувствами принадлежал сестре ее и не мог ей отвечать; но мать ее боготворила, баловала, тешила во всем… Алена имела мое сердце и ласки, а Лиза только последнее, и то с большим принуждением, чего, однако, она, по простоте своей, к счастию нашему, не примечала…»

Княгиня Е. Долгорукова, урожденная Смирнова

Скоро отпуск кончился, и князь, «утопая в слезах», обнял Алену и отправился в путь. Прощаясь, они условились писать друг к другу каждую неделю. Но что взять с ветреного и влюбчивого молодого офицера!

По пути в столицу, в Твери, Долгоруков влюбился. «Жена г. губернатора была дама молодая, пригожая, милая в обращении. О проклятый бал! Приехал здоровый – отправился домой раненый. Москва на несколько дней осталась в тумане, и под лучами нового солнышка сердце мое новым огнем закипело. Словом, я в г-жу Лопухину влюбился. Вместо одного вечера зажился в Твери, беспрестанно был в доме у губернатора. На всех гулянках с ним, в городе и за городом», – вспоминал Долгоруков.

Впрочем, и его московская пассия тоже не особенно долго хранила верность. И когда Долгоруков встретился с ней в следующий раз, то понял, что не занимает места его в сердце. Князь был уязвлен и заставил ее объясниться.

«Поелику я пламеннее любил, нежели она, следовательно, я искал отмщения. Какого же? Мне хотелось унизить ее пред самою собою и восторжествовать над ее ветреностию. Я требовал на сей конец последнего с нею свидания глаз на глаз. Она не имела права мне в нем отказать. Мы съехались дома, и я, собрав перед ней кучу ее писем, кои хранил как самую редкую драгоценность, требовал, чтоб вслух при мне она каждое прочла сама. Румянец часто играл на щеках ее.

Князь И.М. Долгоруков

Я чувствовал многократно, что готов снова упасть к ногам ее, но испытание сие должно было достигнуть своей цели. По мере как она прочитывала письмецо, новые от меня упреки, и потом грамотка кидалась в огонь, понеже рукописей было много. Отодафе эта продолжалась долго, и чувства, хотя от разных уже побуждений, но с равной силой в обеих в нас волновались. Ее мучил стыд, меня терзало мщение. Костер погас. Все любовные письмена превращены в пепел…»

Следующим объектом страсти юного князя стала княжна Щербатова. «Что мудреного? Мне было двадцать лет, но я еще девствовал, хотя, может быть, и не в полном смысле слова, по крайней мере, о женщинах мечтал только в воображении, не прикасаясь ни к одной. Натура меня обуревала своими побуждениями, и я их принимал за чистую сердечную любовь. Видя всех чаще Щербатову, к ней обращал все свои пламенные восторги, и она выходила для меня тогда второе издание Алены…»

С будущей женой князь познакомился в Придворном театре. Камергер граф Чернышев набрал труппу из фрейлин и придворных, играли драму «Честный преступник». Долгорукову выпала роль престарелого отца. Тогда он и заприметил одну из актрис – барышню Евгению Смирнову. Сирота, дочь капитана Сергея Максимовича Смирнова, убитого во время восстания Емельяна Пугачева в 1774 году под Оренбургом. В этом смысле она считается прототипом главной героини пушкинской «Капитанской дочки». По милости императрицы Екатерины она попала в Смольный институт, а потом к Императорскому двору: стала воспитанницей великой княгини Натальи Алексеевны – жены будущего императора Павла I.

«Игравши у двора комедию, я скорее всех с нею ознакомился и скоро в нее влюбился, – вспоминал Долгоруков. – Чем суровее она со мною обращалась, тем сильнее я к ней привязывался и часто питал намерение на ней жениться, если буду взаимно ею любим. Трудно было до этого достигнуть, но я старался все преодолеть. Знал я, сколько препятствий откроет мне в моем желании воля моих родных, потому что она была бедна, но любовь редко слушается рассудка, – все соображения становились химерою, когда глаза мои ее встречали. Я полюбил ее страстно и непременно решился соединить с ней судьбу мою».

Вскоре сыграли свадьбу, барышне всего семнадцать лет. По воспоминаниям одного из современников, «брак был весьма счастливый: княгиня была кроткое, любящее существо, умирявшее непостоянный, подчас слишком пылкий характер мужа, который, в свою очередь, боготворил жену и воспевал ее в своих стихотворениях».

Долгоруков именовал ее в стихах псевдонимом – редким для того времени именем Нина. Это прозвание она заслужила, сыграв на сцене главную роль в комической опере-буфф Николя Далейрака «Нина, или Безумная из-за любви».

Иван Долгоруков посвятил ей такие стихи: «Без затей, в простом обряде, // Дома с Ниной жить мне – рай; // С нею в поле иль во граде // Мне любезен всякий край. // С ней убожества не знаю; // Всё по мне и всё на нрав. // Нина тут – я не скучаю; // Нины нет – и нет забав!..»

Евгения родила десять детей, но в тридцать три года, в мае 1804 года, скончалась от чахотки. Незадолго до смерти, как вспоминал Иван Долгоруков, «ей вздумалось написать свой портрет, как бы чувствуя, что скоро небо увлечет ее в свое жилище и отнимет у любезных ей живое ее изображение. Я любил ее тешить. Она была слишком мила моему сердцу, чтоб отказать ей в какой-либо прихоти…»

После смерти супруги Долгоруков испросил себе отпуск, чтобы проводить тело своей жены до Москвы, где оно и погребено в Донском монастыре.

Смерть жены стала для Ивана Долгорукова тяжелейшим ударом. Все в доме напоминало о ней, поэтому он уступил это здание мужской гимназии, открытой, кстати, по его инициативе. В письме директору гимназии Алексею Цветаеву от 15 октября 1806 года он сообщал: мол, ему очень приятно, что дом, в котором жила и скончалась добродетельная жена его, обратившись в общественное здание, не будет впредь зависеть от чьих-либо личных прихотей, а будет служить, так сказать, памятником той, которая провела в нем последние свои дни.

Кроме того, он пожертвовал деньги, полученные за свои сочинения, на приобретение книг для гимназической библиотеки. Причем пожелал, чтобы под нее использовали ту комнату, в которой скончалась его супруга. На месте смертного одра установили монумент в ее честь – купол на столбах, под которым на возвышении поставили бюсты Ивана и Евгении Долгоруковых. Стихи князя гласили: «Евгения была изящность естества; // Семнадцать лет вкушал с ней райских дней блаженство; // В чертах ея лица зрел мира совершенство; // В чертах ея души зрел образ божества!..»

Несколько лет князь оплакивал свою жену, посвятил ей сборник стихотворений «Сумерки моей жизни». «Евгения моя одна прямо владела моим сердцем, влюблялся я во многих – любил прямо ее одну. Вот и ключ загадки моего с женщинами поведения», – вспоминал Долгоруков.

Тем не менее спустя несколько лет после смерти супруги он женился еще раз. Его избранницей стала Аграфена Пожарская, дочь бывшего владимирского уездного предводителя дворянства Алексея Безобразова. Когда-то она воспитывалась в Смольном институте вместе с первой женой Долгорукова и выпустилась с ней в один год.

Примечательно, что князь познакомился с ней и влюбился еще при жизни супруги, но тогда не дал волю чувству. Случилось это в 1803 году в Шуе, куда Иван Долгоруков приехал по случаю набора в рекруты.

«В этом городе имел я случай познакомиться с госпожою По-жарскою, недавно овдовевшей… Женщина не первой молодости, но пригожая и любезная дама. У нее было трое маленьких детей… Госпожа Пожарская меня с первого взгляду пленила своим приятным обращением», – вспоминал Долгоруков.

А. Пожарская

Иван Михайлович вступил в пламенную переписку с новым предметом любви, да еще и на французском языке. Ее ответы превзошли все ожидания. «Что за стиль! Что за чувства! Le papier brule (Бумага горит!)», – цитировал он кого-то из тогдашних французских писателей.

Правда, после замужества Аграфена призналась мужу, что ей было стыдно показать себя не такой блистательной во французском языке, поэтому страстные письма за нее писал француз – учитель ее сыновей от первого мужа. Эта откровенность спасла их семейные отношения.

Свадьба состоялась 13 января 1807 года. Приданым невесты стало небольшое имение в деревне Александровка Шуйского уезда и винокуренный завод, унаследованный ею от первого мужа.

Князь любил Аграфену, но все-таки первая жена оставалась недосягаемым идеалом. «Я не сравню ее с Евгенией, – писал Иван Долгоруков. – Та не имела образца своего! Не отниму и у этой должной справедливости. Она женщина милая, любезная, хорошая; чего же больше! Я с ней имел все причины ожидать спокойной старости, что для меня было всего нужнее, и я благодарю вседневно Бога, избравшего ее к облегчению многих зол, ожидавших меня в грядущих днях жизни».

Князь занимал пост владимирского губернатора до 1812 года. При нем в городе построили дома призрения незаконнорожденных, новый губернаторский дом, театр, открыли казенную аптеку, устроили суконную фабрику, улучшили дорогу. Он часто устраивал инспекции по губернии, в ходе которых не только проверял состояние дел, но и записывал народные предания. Написал несколько книг, посвященных достопамятным местам Владимирского края.

В 1813 году Иван Долгоруков вышел в отставку, вернулся в Москву и скончался спустя десять лет, похоронен в некрополе Донского монастыря, рядом со своей первой женой, которую он пережил на девятнадцать лет.

Украденные дочери и Третейский суд

О таком энергичном, деятельном и эффективном чиновнике, каким во времена Екатерины II был новгородский губернатор Яков Ефимович Сиверс, можно только мечтать. Он старался уделить внимание абсолютно всему – сельскому хозяйству, добыче торфа и каменного угля, соляному делу, дорогам, городам, водным сообщениям, народному просвещению… Одна только беда: при таком служебном рвении у Якова Ефимовича катастрофически не хватало времени на личную жизнь.

Своей карьерой Яков Сиверс обязан своему дяде Карлу Ефимовичу Сиверсу, который, в свою очередь, начинал музыкантом при Елизавете Петровне, тогда еще наследнице престола. Она взяла его к себе сначала форейтором, а потом буфетчиком. Когда она стала императрицей, то назначила его камер-юнкером к наследнику престола Петру Федоровичу, будущему императору Петру III. Тогда-то Карл Сиверс и привез из Прибалтики своего 12-летнего племянника.

Его пристроили писцом в Коллегию иностранных дел (за хороший почерк), потом отправили в русское посольство в Копенгагене, еще семь лет он провел в Англии, где овладел английским, итальянским и французским языкам, освоил мировую литературу, историю, политику, овладел искусством фехтования. Одним словом – уже завидный жених.

С гражданской службы дядя перевел племянника на военную, рассчитывая, что там карьера должна пойти быстрее. И действительно – несколько подвигов на Семилетней войне – и он уже заслужил внимание императрицы. А летом 1762 года 31-летний Яков Сиверс наконец-то женился, причем избранницу назначили ему еще с пеленок – это дядина дочь Елизавета.

«Мог жениться, а может быть – не мог не жениться; кто знает, что было у него на сердце? Возможно, он испытывал нежные чувства к невесте – Елизавета Карловна была красавицей, прекрасно танцевала, умела блеснуть в обществе, явно не обделил Бог ее умом, энергией, находчивостью. Позже возникла версия, что Елизавета Карловна вышла за Сиверса против своей воли. Но даже если так и было, став женой, она сумела оценить и полюбить своего суженого», – отмечает петербургский историк Ирина Рожанковская в своей книге «Судьба одного семейства. Карамзины. Вяземские».

Я.Е. Сиверс.

Портрет работы И. Грасси

Е.К. Сиверс, жена Я.Е. Сиверса

Своего мужа в письмах Елизавета называла «милый Емми». «У тебя такая прекрасная душа, – писала она ему, – что она растрогает каждого, кто ее узнает».

Между тем в 1764 году государыня императрица Екатерина II назначила 33-летнего Якова Сиверса новгородским губернатором. По современным меркам – практически полпредом в федеральном округе, поскольку тогдашняя Новгородская губерния (кроме собственно Новгородчины) включала еще и Тверскую, Псковскую, Великолуцкую и Олонецкую провинции, граничила с Литвой, Польшей, Эстляндией, Лифляндией, Финляндией и Швецией, доходила до Белого моря. При этом хозяйство этого громадного края находилось в весьма запущенном состоянии.

«Вступив в должность, Сиверс с титанической энергией принялся за благоустройство вверенных ему земель, – отмечает Ирина Рожанковская. – Не ведя усталости и не щадя себя, мотался он из конца в конец подведомственной ему территории, самолично вникая в бесчисленные не только крупные, но и мельчайшие вопросы, заждавшиеся своего разрешения».

А что же жена? Она оказалась, как бы так сказать, на периферии внимания мужа, который с головой окунулся в дела. Он постоянно слал императрице проекты улучшения вверенного ему хозяйства, предлагая весьма прогрессивные по тем временам меры: отменить пытки, упорядочить помещичий оброк и даже… освободить крестьян от крепостной зависимости по примеру соседней Эстляндской губернии Российской империи.

Императрица была довольна энергичным чиновником, а вот Елизавета Карловна своим мужем – едва ли. Она жила в Петербурге, не видела его целыми месяцами и почти каждый день отправляла ему слезные письма, в которых уже не только любовь, но и упреки, и обвинения.

«Сколько раз ты обещал мне и клялся никогда меня не покидать!» – взывала Елизавета Карловна к мужу. «Вспомни иногда о моих слезах», – молила она его в другом письме, умоляя не уезжать дальше Новгорода. Но тот как будто бы не обращал внимания на мольбы жены.

«Придет время, когда совесть Ваша будет Вас упрекать за меня; да помочь будет уже поздно. Ваше усердие просто смешно; почему не могли бы Вы послать генерал-майора Штирхейта и поручить ему принятие мер?» – возмущалась Елизавета Карловна тем, что муж помчался решать срочные дела в захолустные Великие Луки.

Бесконечно так продолжаться не могло. В одном из писем Елизавета Карловна недвусмысленно предупреждала мужа, хотя пока еще вроде бы в шутку: «Я думаю, это последняя разлука, которую я терплю; случись еще подобная, перестану быть твоею женой. Со времени нашей свадьбы большую часть этих трех лет мы жили врознь».

Что оставалось делать молодой красавице? Она отправилась в свет. Танцевала на балах, окружая себя толпой поклонников и вызывая интерес высокопоставленных персон. Подробно описывала в своих письмах маскарады, фейерверки, балы, выступления танцоров и музыкантов… В одном из писем Елизавета сообщала мужу: «…великий князь как только увидел меня, поспешно подошел и взял на танец. Потом он еще раз вызвал меня из угла на польский».

Казалось бы, Яков Сиверс должен бешено ревновать жену, но тот, всецело увлеченный хозяйством вверенного ему края, подумал в этом случае совершенно о другом: а почему бы не использовать успехи супруги в своих служебных интересах? И раз она пользуется таким успехом на балах, не обратить ли ей на себя внимание самой императрицы? Ему, мол, трудно достучаться до нее из Новгородского края, а тут – быстрый подход.

«Жена стала фактически резидентом новгородского губернатора в придворных кругах, собиравшим мнения и оценки его деятельности», – отмечает Ирина Рожанковская. «Вчера мне сказали, что императрица тобой довольна и даже тронута усердием, которое ты всюду показываешь, – сообщала Елизавета Карловна мужу. – Приезжай сюда и куй железо пока горячо».

В марте 1776 года Елизавета родила свою первую дочь, свободного времени у нее разом стало меньше, и докучать мужу просьбами бывать с ней чаще она перестала. Тому есть и другая причина: в дом Елизаветы Карловны зачастил князь Николай Авраамович Путятин, которого та принимала весьма благосклонно. Масла в огонь подливали родители Елизаветы Карловны: они считали (и вполне резонно!), что Яков Ефимович уделяет жене явно недостаточно внимания, а в князе Путятине видели едва ли не сына.

Брат Якова Карл намекал ему в своих посланиях, что дома не все в порядке, что следовало бы приехать и разобраться, пока еще не поздно, а кое-кого и вовсе отвадить от посещения Елизаветы. Но Яков Ефимович не прислушивался к этим словам, тем более что был уверен в Николае Путятине, как в себе самом. И совершенно напрасно…

Шаткое равновесие в семейных отношениях рухнуло осенью 1778 года. Яков Сиверс переезжает из Новгорода в Тверь и велел жене перебираться к нему. К его немалому изумлению, та категорически отказалась покидать столицу. Тверь, конечно, во времена Екатерины II немало расцвела, ее даже называли «вторым Петербургом», но по сути все равно оставалась маленьким купеческим городком.

Последовал скандал. Елизавета Карловна припомнила мужу все свои обиды. Тот тоже не стал отмалчиваться: попрекнул жену в том, что она промотала своими светскими развлечениями все его наследство, а прошедшим летом вообще потратила несусветную сумму – 11 500 рублей. Правда, он обещал проявить благородство и все простить, если она последует за ним в Тверь.

Супруги не пришли к согласию, более того, конфликт вышел за пределы семьи, стал достоянием высшего света. Вмешалась даже Екатерина II, которая на сей раз решила поддержать не своего любимого чиновника Сиверса, а заняла сторону Елизаветы Карловны. Она потребовала от Якова Ефимовича: «Изберите беспристрастных судей, которые бы вас разобрали, потому что взаимное раздражение не позволяет вам ни в чем согласиться. Возвратите мне как можно скорей моего губернатора таким, каким я его знаю уже 15 лет».

Так и сделали: чтобы решить конфликт супругов Сиверсов, выбрали посредников. Главным предметом их рассмотрения стал раздел долгов и детей. Поскольку судьи так и не смогли прийти ни к какому решению, решили призвать на помощь третейского судью. Императрица предложила кандидатуру князя Александра Голицына, принадлежавшего к лагерю противников Сиверса.

«На Якова Ефимовича нашло настоящее безумие: над всеми его чувствами и обязанностями – отца, мужа, верноподданного, государственного деятеля – возобладала одна страсть: любовь к детям. У него тоже была своя партия – Панин, Орловы, Чернышевы, люди не последние в Империи. Заручившись их поддержкой, он, не дожидаясь приговора судьи, решил по-своему разрубить этот узел», – отмечает Ирина Рожанковская.

Что же он сделал? Говоря сегодняшним языком – произвел насильственное похищение. Вместе с братьями жены, которые были на его стороне, ворвался в дом своей жены и силой забрал своих дочерей (старшую – 8 лет, младшую – 2,5 лет). Как свидетельствует семейное предание, когда об этом самоуправстве стало известно императрице, она повелела Сиверсу вернуть детей жене, а тот ответил, что хотя последняя капля его крови и принадлежит государыне, но он как отец волен в своих детях.

Екатерина II негодовала: «Вы разрушаете Ваше доброе имя, Вы разрушаете мое доброе мнение о Вас. Вы выказываете неуважение к моим советам… Мстительность до того овладела Вашей душой, что изгнала из нее последние следы благородства и великодушия; она ослепляет Вас до такой степени, что Вы на моих глазах совершаете насилие… Вы насильно взяли всех дочерей, не посоветовавшись ни со мною, ни с кем другим; между тем как дело было отдано на третейский суд с моего ведома и по моему желанию. Законы, к которым Вы теперь хотите обратиться, могут… отнять их у Вас по совести». Императрица имела ввиду остзейский обычай, согласно которого в случае развода дети мужского пола отдавались отцу, а женского – матери.

«Запрещаю Вам на будущее время прибегать к какому бы то ни было насилию здесь, в моей резиденции, и где бы то ни было, под страхом моего гнева, – продолжала царица. – Приказываю Вам в течение этой недели ехать в Вашу губернию, чтобы успокоить порывы ваших страстей, и избавляю Вас от всякого ответа на Ваше письмо».

Сиверс пытался оправдаться: «Не я покинул ее, а она отказалась следовать за мной в Тверь, куда призывали меня мои обязанности. Отсюда все несчастье… <…> Меня обвиняют в недостатке щедрости: прошу показать мне мужа, который бы для своей жены сделал более», – продолжал Яков Ефимович, имея в виду те огромные деньги, которые тратила его жена. И далее: «Мои благодеяния ее ослепили… Я буду требовать честного, приличного и полного развода в законных формах… Смею надеяться, что Ваше Императорское Величество не будет смотреть на это как на насилие; жена моя может выйти замуж за своего любезного и таким образом прекратить скандал, чем я был бы очень рад».

Впрочем, вся эта история привела к тому, что Екатерина II уже не испытывала такой симпатии к своему едва ли не лучшему государственному служащему, как прежде. В мае 1781 года он подал в отставку, в том же году состоялся его развод с супругой. Между тем Елизавета Карлова почти сразу же уехала вместе с князем Путятиным в Дрезден, где они оформили свои отношения.

Правда, перед этим произошло еще одно событие, которое дает дополнительный штрих к портрету Елизаветы Карловны. В ноябре 1780 года в Ревеле она родила дочь. О том, кто ее отец, остается догадываться. Им не был Яков Сиверс, но им не был и князь Николай Путятин. А вот тот факт, что заботу о новорожденной принял на себя служивший в Ревеле молодой князь Андрей Иванович Вяземский (отец поэта Петра Андреевича Вяземского), о чем-то говорит.

«Появление его в этом сюжете довольно неожиданно, и роль его загадочна, – отмечает Ирина Рожанковская. – То, что впоследствии князь удочерил девочку, и то, что он до конца жизни хранил в своем поместье большой портрет графини Сиверс, говорит о многом, но не дает полной ясности».

Что же касается дочери, рожденной в Ревеле, то ее назвали Екатериной и записали Колывановой – по старому названию города Ревеля. Вяземский отвез девочку в Москву, где передал ее в руки своей родни – Оболенских. Спустя многие годы она станет женой знаменитого русского историка Николая Михайловича Карамзина…

И, как говорится, вместо эпилога. Яков Ефимович Сиверс, лишившийся в результате своей семейной драмы всех должностей, десять лет прожил затворником в своем прибалтийском имении, занимаясь воспитанием дочерей. Изредка напоминал Екатерине II о себе, выступая в защиту лифляндских привилегий.

В 1792 году Якову Ефимовичу уже 61 год, императрица вспомнила о нем и отправила послом в Варшаву: в это время дело как раз шло к очередному разделу Речи Посполитой, в котором Сиверсу выпало сыграть определенную роль… При императоре Павле Петровича началось новое возвышение Сиверса. Он назначен главным попечителем Воспитательного дома, сенатором, а затем и управляющим всеми «водяными сообщениями» Российской империи. После смерти Павла он вернулся в имение, где жил до самой смерти, случившейся в июле 1808 года. Елизавета Карловна пережила его на десять лет.

Прелестная Додо и граф-разгуляй

Кто только не был тайно влюблен в красавицу Евдокию Ростопчину, которую близкие называли Додо… В юности она блистала на московских балах, а в минуты уединения писала стихи. Ей посвящали свои творения Огарев, Мей и Тютчев. «И снился мне ваш лик приветный, // И блеск, и живость черных глаз…», – писал Огарев. Лермонтов посвятил ей «Крест на скале», а среди мадригалов, написанных им для маскарада в Благородном собрании под новый, 1832 год, был «Додо». «Умеешь ты сердца тревожить, // Толпу очей остановить, // Улыбкой гордой уничтожить, // Улыбкой нежной оживить…»

Евдокия происходила из семьи действительного статского советника Петра Сушкова. Родилась в 1811 году, рано потеряла мать, жила в семье своего деда. Как говорилось впоследствии в одном из исторических журналов, Евдокия Сушкова вышла в свет, когда ей было семнадцать лет: «Прекрасная собой, живая, восприимчивая, она соединяла со всем очарованием светской девушки примечательное дарование. С необыкновенной легкостью, близкою дару импровизации, она небрежно, украдкой, выражала в плавных, приятных стихах впечатления свои, надежды и мечты юности, тревоги сердца».

В двадцать лет она опубликовала в журнале «Северные цветы» свое первое стихотворение. А в двадцать два, дабы освободиться от «домашнего гнета», обрести долгожданную свободу, приняла предложение руки и сердца от молодого и богатого графа Андрея Ростопчина. Кстати сказать, он был младше ее на два года, – по тем временам подобное соотношение возрастов супругов редкость.

Граф – сын Федора Васильевича Ростопчина – генерал-губернатора Москвы во время наполеоновского нашествия. Того самого, которого высмеивал Лев Толстой в «Войне и мире» за никчемные «патриотические» прокламации, написанные простым народным языком (их называли «афишками»). Именно Ростопчина Наполеон обвинил в поджоге Москвы, назвав его «Геростратом»…

«Любви к нему (Андрею Ростопчину. – Ред.) Евдокия Петровна не питала и сначала отказала ему, но потом, уступая дружному напору всей семьи и друзей, дала слово богатому и знатному жениху, – говорилось в “Русском биографическом словаре А.А. Половцова”. – Счастья в браке Р. не нашла, что наложило свою печать на ее творчество, но двери большого света еще шире распахнулись перед красивой, богатой графиней; Евдокия Петровна стала увереннее, решительнее. Детские порывы к высокому, даже к “борьбе” заменились спокойным наслаждением светскою жизнью, полною веселья и удовольствий».

Супруга больше всего интересовали кутежи, игра в карты и разведение лошадей (он владел заводом чистокровных арабских скакунов), и Ростопчина, чувствуя себя лишней в его мире, с головой ушла в шумные светские увеселения. Позже свое жизненное кредо она сформулировала в стихотворении «Искушение», датированном 1839 годом: «Чтоб обаяние средь света находить, // Быть надо женщиной иль юношей беспечным, // Бесспорно следовать влечениям сердечным, // Не мудрствовать вотще, радушный смех любить… // А я, я женщина во всем значенье слова, // Всем женским склонностям покорна я вполне; // Я только женщина, – гордиться тем готова, // Я бал люблю!., отдайте балы мне!»

Небольшой комментарий: несмотря на то, что брак вовсе не был идеальным, Евдокия Ростопчина прожила с мужем всю жизнь. Свадьба состоялась в 1833 году. В своем доме на Лубянке в первопрестольной молодые устраивали балы и приглашали всю великосветскую Москву. В 1836 году Ростопчины переехали в Петербург. В их литературном салоне почитали за честь бывать Гоголь, Жуковский, Одоевский и другие известные литераторы. Бывал там и Пушкин, с которым Ростопчина познакомилась еще до замужества. Она встретились на балу у московского генерал-губернатора князя Д.В. Голицына. Позже она вспомнила о Пушкине в стихотворении «Две встречи»: «Он дружбой без лести меня ободрял, // Он дум моих тайну разведать желал…»

Е. Ростопчина

В 1837–1839 годах у графини Ростопчиной родились две дочери и сын. Однако увеличение семейства не принесло в семью идиллии. Андрей Федорович Ростопчин не очень годился на роль домочадца, да и Евдокия отнюдь не была затворницей. Так что супругам приходилось терпеть прихоти и капризы друг друга, делая вид, что ничего страшного не происходит.

Андрей Ростопчин знал, что у его жены много поклонников, причем некоторых из них она принимала более чем благосклонно. В начале 1841 года Евдокия сблизилась с Лермонтовым, с которым познакомилась еще в детские годы. Они стали встречаться после того, как тот приехал в Петербург с Кавказа. Местом свиданий стал литературный салон Карамзиных.

Впоследствии Ростопчина писала Александру Дюма о своем общении с Лермонтовым: «…мы постоянно встречались и утром, и вечером; что нас окончательно сблизило, это мой рассказ об известных мне его юношеских проказах; мы вместе вдоволь над ними посмеялись и таким образом вдруг сошлись, как будто были знакомы с самого того времени».

Отзвуком их отношений стали стихотворения Ростопчиной и пьеса «На дорогу», написанная в напутствие уезжавшему на Кавказ поэту, а также два стихотворения Лермонтова, в одном из которых были такие строки: «Я верю, под одной звездою мы с вами были рождены; мы шли дорогою одною, нас обманули те же сны…»

Весной 1845 года Ростопчины всей семьей отправились за границу, где прожили больше двух лет. Из Италии Евдокия Ростопчина в 1846 году прислала в петербургскую газету «Северная пчела» балладу «Насильный брак» (иначе называемую «Старый барон»). В ней описывалась горькая судьба женщины, выданной против ее воли замуж за нелюбимого человека.

Вполне вероятно, что Ростопчина именно это и имела в виду, однако в обществе балладу восприняли как аллегорический политический манифест против угнетения Польши Российской империей. Мол, Польша – это и есть та женщина, которую против ее воли выдали замуж…

Тайная полиция принялась изымать, где только возможно, крамольный номер «Северной пчелы», в котором напечатали балладу. Однако самой Ростопчиной эта история явно пошла на пользу: ее популярность только возросла. О ней стало известно в таких читательских кругах, где ее раньше не знали.

На самом же деле, как отмечается в уже упомянутом биографическом словаре Половцова, Ростопчина была далека от политического протеста и требовала свободы только для сердечного чувства. Тем не менее благоволение императора она лишилась, в Петербурге ее присутствие признали нежелательным.

В конце 1849 года Ростопчины переехали на постоянное жительство в Москву, где зажили роскошно, хоть и не особенно открыто. Граф по-прежнему вел разгульный и разорительный образ жизни: увлекался цыганами, тройками, балетом, посещал аристократический Английский клуб. Графиня на своей «женской половине» дома проводила время по-своему: принимала гостей и занималась литературным творчеством.

«Писала она теперь уже не мелкие лирические пьесы, а вещи более крупные, а также романы в прозе; писала она и небольшие пьесы для театра; последние были легкими, милыми пустячками, приготовленными обыкновенно для чьего-нибудь бенефиса. Время проводили у Ростопчиной весело, за исключением, впрочем, тех вечеров, когда несколько тщеславная и жаждущая похвал хозяйка начинала читать гостям свои длинные повести и драмы», – говорилось в «Русском биографическом словаре А.А. Половцова».

Большая часть лирики Евдокии Ростопчиной – о несчастной, неразделенной любви. Намеки на неудачно сложившуюся семейную жизнь сквозят в тех стихах, где она говорит о запоздалом счастье, разрыве, поздней встрече; например, в пьесе «На прощанье»: «Меж нами так много созвучий! // Сочувствий нас цепь обвила, // И та же мечта нас в мир лучший, // В мир грез и чудес унесла. // В поэзии, в музыке оба // Мы ищем отрады живой, // Душой близнецы мы… Ах, что бы // Нам встретиться раньше с тобой?.. // Но нет, никогда здесь на свете // Попарно сердцам не сойтись!.. // Безумцы с тобой мы… мы дети. // Что дружбой своей увлеклись!.. // Прощай!.. Роковая разлука// Настала… О сердце мое!..// Поплатимся долгою мукой // За краткое счастье свое!..»

Среди ее произведений того времени многие так или иначе были посвящены превратностям женских судеб. Драма «Нелюдимка», роман «Поэзия и проза жизни. Дневник девушки», драма «Семейная тайна», роман «Счастливая женщина», драматические фантазии «Одаренная» и «Дочь Дон Жуана»… Героиня ее «Нелюдимки» удаляется в деревню, разочаровавшись в блеске большого света, и там занимается помощью «мужичкам», устраивая для них школу рукоделия и богадельню, но продолжает выписывать платья из Парижа.

Публика считала, что Ростопчина отстала от времени, ее произведения скучны и занудны. Рецензии на ее произведения были полны едких и язвительных насмешек. В 1857 году Николай Огарев адресовал ей стихотворение, обвинив ее в предательстве. Оно так и называлось – «Отступнице». Речь в нем шла о встрече, случившейся спустя долгие годы разлуки. И свидание это оказалось печальным: Огареву была неприемлема «политическая физиономия», как бы мы сказали сегодня, бывшего объекта его поклонения.

«Но вы какому-то французу// Свободу поносили вслух// Прусскую хвалили музу// За подлый склад, за рабский дух,// Меня тогда вы не узнали, // И я был рад: я увидал, И Как низко вы душою пали, // И вас глубоко презирал».

Почти забытая публикой, после двух лет мучительной болезни графиня Евдокия Ростопчина умерла 3 декабря 1858 года…

Что же касается Андрея Федоровича Ростопчина, то он пережил свою супругу на тридцать четыре года. К середине XIX века он, известный и авторитетный коллекционер живописи и библиофил, в 1858 году избран почетным членом Императорской Публичной библиотеки, жертвовал ей редкие книги и гравюры. После смерти жены граф отправился в Иркутск на государственную службу, затем вернулся и жил в Петербурге. Он покинул сей мир в конце ноября 1892 года и похоронен на Волковом кладбище.

Кстати, злые языки уверяли, что у Евдокии Ростопчиной были две внебрачные дочери от погибшего на Крымской войне офицера Андрея Николаевича Карамзина – мужа знаменитой Авроры Карамзиной, сына историка Николая Михайловича Карамзина. Дочери носили фамилию Андреевские и воспитывались в Швейцарии. Одна из них, Ольга, стала писателем-драматургом, ее произведения шли на сцене Александрийского театра. А от генерал-адъютанта Петра Павловича Альбединского, впоследствии женившегося на фрейлине княжне Александре Долгоруковой, у Ростопчиной был внебрачный сын Ипполит. Он дослужился до гофмейстера и минского вице-губернатора. После революции его следы теряются…

Бородинская мадонна

Под таким именем вошла в историю Маргарита Михайловна Тучкова. Федор Глинка в своих «Очерках Бородинского сражения» вспоминал, что по ночному полю битвы, среди тысяч мертвых тел и огромных костров, на которых крестьяне окрестных сел сжигали тела погибших, чтобы избежать эпидемий, бродили две фигуры: мужская в монашеском одеянии и женская…

Это были Маргарита Тучкова и ее спутник, старый монах-отшельник из Лужецкого монастыря. Тучкова разыскивала тело своего павшего мужа, но около Семеновских флешей, где он пал смертью храбрых, лежало около двадцати тысяч русских воинов. Тело найти так и не удалось. Долгое время она отказывалась верить, что мужа больше нет…

Маргарита Тучкова, урожденная Нарышкина, дочь подполковника Михаила Петровича Нарышкина, ее мать – княжна Варвара Алексеевна Волконская. Еще в детстве Маргарита была настолько религиозна, что мать называла ее «моя монашенка».

Впрочем, девушка вышла замуж в восемнадцать лет, ее избранником стал отставной прапорщик Измайловского лейб-гвардии полка Павел Ласунский. Инициатором брака выступила его мать, которая была весьма дружна с Нарышкиными. Ласунский охотно согласился на женитьбу: приданое невесты весьма к тому располагало. Маргарита же была очарована женихом: статный, привлекательный и прекрасно говорит по-французски…

Однако брак оказался кратковременным и неудачным. Кутила и игрок Ласунский все время проводил с друзьями. Маргарита увидела, что стала женой циника и лжеца. Нисколько не смущаясь, он продолжал вести разгульную жизнь, а Маргарита не отваживалась рассказать родителям правду.

Бракоразводный процесс – дело в ту пору очень хлопотное – длился не менее четырех лет и закончился лишь осенью 1804 года. В конце концов Маргарита получила позволение вернуться, под именем девицы Нарышкиной, в дом родителей.

Еще в пору несчастливого замужества с Ласунским она познакомилась с офицером Александром Тучковым. Вспыхнули настоящие, искренние чувства, но Тучков смог посвататься к ней только после получения ею развода. Правда, сперва родители Маргариты, измученные ее первым замужеством, отказали Тучкову. Маргарита от горя заболела горячкой, но родительскую волю преступать нельзя. К тому же раздосадованный Александр, не попрощавшись, уехал за границу.

Прошло некоторое время, и Маргарите передали небольшой конверт. На голубом листке оказались стихи по-французски, каждая строфа заканчивалась словами: «Кто владеет моим сердцем? Прекрасная Маргарита!»

В 1805 году они венчались. Маргарите – двадцать пять, Александр старше ее на четыре года. По легенде, в день свадьбы юродивый отдал Маргарите игуменский посох со словами: «Возьми, мать Мария!» И напрасны были слова Маргариты, что ее не так зовут. Впрочем, до этого момента в ее жизни действительно еще далеко…

Александр Тучков – младший из четырех братьев-генералов. Современники писали, что редко в ком внешние и внутренние достоинства сочетались в такой абсолютной гармонии, как в молодом Тучкове. Его обаяние отразилось и в строках стихотворения Марины Цветаевой «Генералам двенадцатого года» (1913), посвященных Александру Тучкову: «Ах, на гравюре полустертой//В один великолепный миг, // Я встретила, Тучков-четвертый, // Ваш нежный лик. // И вашу хрупкую фигуру, // И золотые ордена… // И я, поцеловав гравюру, // Не знала сна…» Цветаева была поэтически влюблена в образ Александра Тучкова и держала на своем письменном столе портретное изображение юного генерала-героя…

Знаменитый беллетрист, поэт Федор Глинка так писал об Александре Тучкове, с которым был дружен: «Видали ль вы, в портрете, генерала молодого, с станом Аполона, с чертами лица чрезвычайно привлекательными? В этих чертах есть ум, но вы не хотите любоваться одним умом, когда есть при том что-то внешнее, что-то гораздо более очаровательное, чем ум. В этих чертах, особливо на устах и в глазах, есть душа! По этим чертам можно догадаться, что человек, которому они принадлежат, имеет (теперь уже имел!) сердце, имеет воображение; умеет и в военном мундире мечтать и задумываться!.. Но в живом разговоре о судьбе отечества в нем закипала особая жизнь. И в пылу загудевшего боя он покидал свою европейскую образованность, свои тихие думы и шел наряду с колоннами, и был, с ружьем в руках, в эполетах русского генерала, чистым русским солдатом! Это генерал Тучков 4-й».

Маргарита Михайловна сопровождала мужа даже в военных походах. В шведскую кампанию она заслужила большое уважение среди солдат благодаря своей выносливости и добродетельности. Вместе с мужем она участвовала в знаменитом переходе русской армии через замерзший Ботнический залив.

В 1811 году у Тучковых родился сын Николай. В то время полк мужа стоял в Минской губернии. Здесь Маргарите Тучковой было видение, о котором знали многие ее родственники. Во сне ей открылась картина: она в незнакомом городке и повсюду надписи – Бородино. К ней входят отец и брат и говорят: «Муж твой пал со шпагой в руках на полях Бородина», и подают ей сына со словами – «Вот все, что осталось от твоего Александра»…

М. Тучкова, 1820-е гг.

Маргарита проснулась от ужаса, рассказала все мужу. Тот велел принести карту, на котором стали искать городок с таким названием, но не нашли…

Спустя всего год все узнали, что такое Бородино… Александр Тучков вместе с двумя своими братьями, Николаем и Павлом, оказался участником знаменитой битвы. 26 августа 1812 года близ деревни Семеновская Тучков-четвертый, командир Ревельского пехотного полка, должен под ураганным огнем вражеских батарей вести в атаку свой полк.

Солдаты замешкались, не решаясь подставляться неизбежной смерти. «Вы стоите? Я один пойду!» – крикнул Тучков, схватил знамя и ринулся вперед. Но не успел он сделать несколько шагов, как вражеская картечь расшибла ему грудь. На место его гибели обрушилось множество ядер, земля словно вскипела от взрывов.

В Бородинской битве Николай Тучков смертельно ранен, Павел попал в плен, Александр погиб… Весть о гибели мужа пришла Маргарите Михайловне в день ее именин. Все свершилось, как в загадочном видении годичной давности…

Друг семьи Нарышкиных, один из героев войны 1812 года генерал-лейтенант П.П. Коновницын, свидетель последнего мгновения жизни Александра Тучкова, прислал Маргарите Михайловне план Бородинской битвы с указанием его точного места гибели. Однако тело мужа ей найти так и не удалось: по воспоминаниям выживших очевидцев, оно было буквально разорвано в клочья ядрами, попавшими ему в грудь, голову и в ноги…

А.А. Тучков. Портрет работы Дж. Доу. Военная галерея Зимнего дворца, Государственный Эрмитаж

Поискам Тучковой на Бородинском поле посвящена повесть российского писателя Олега Хафизова «Бородинская мадонна».

«Через два месяца после Бородинского сражения жена русского генерала искала на поле павшего мужа, – говорится в повести Олега Хафизова. – Место побоища напоминало лунную поверхность. Во время наступления французам некогда было наводить здесь порядок; они только подобрали полезных раненых, которые поместились в медицинские фуры, да увезли целые орудия. А на обратном пути Великой Армии и подавно было не до своих мертвецов… Пришедшей следом русской администрации пришлось озаботиться уборкой этого колоссального кладбища, покрытого сотней тысяч человеческих и конских трупов, которые по весне должны были оттаять, разложиться и породить грандиозную эпидемию…

Вместе с одной из таких похоронных команд из сотни мужиков под началом нестроевого офицера, в сопровождении священника приехала генеральская жена – гибкая дама лет тридцати в черном суконном платье, черной накидке и монашеском платке… Санитарам было велено тотчас позвать ее, если найдется человек в зеленом мундире с густыми эполетами, живой или мертвый, и обещано за находку огромное вознаграждение – десять рублей золотом».

Мысль о том, что ее муж не похоронен достойно, не давала покоя Маргарите Михайловне. Она продала свои бриллианты и при содействии императрицы Марии Федоровны купила три десятины земли на месте смерти мужа, затем обратилась с прошением к императору Александру I возвести там храм. Царь дал высочайшее соизволение и даже пожертвовал на святое дело 10 000 рублей.

В 1820 году близ Семеновских флешей, которые известны под именем Багратионовых (именно здесь получил смертельное ранение генерал Багратион), освящен храм Спаса Нерукотворного – в виде античного мавзолея. Он стал первым памятником воинам, погибшим в битве при Бородино. Государство поставило первый памятник на Бородинском поле лишь в 1839 году. Открывая его, Николай I сказал, обращаясь к Маргарите Тучковой: «Вы нас предупредили, мы поставили здесь памятник Чугунный, а вы – духовный».

Храм, построенный Тучковой, освятили в честь полковой иконы Ревельского пехотного полка, которым командовал ее муж. И вот предчувствие: накануне Бородинского сражения он отдал полковой образ на хранение жене. На поле битвы Ревельский полк почти полностью погиб…

Между тем несчастья не отпускали Маргариту Тучкову. В 1826 году на пятнадцатом году жизни умер сын Николай – Коко, как ласково звала его мать. Он был записан в Пажеский корпус, но по слабости здоровья жил при матери. Причиной смерти стала простуда, причем докторов и мысли не допускали о возможности летального исхода…

Маргарита Михайловна похоронила сына в склепе под Спасской церковью, а сама поселилась в деревянной сторожке напротив. Она помогала вдовам погибших, простым беднякам, заботилась о больных, ее стараниями была устроена богадельня для инвалидов войны с Наполеоном. Рядом с ее сторожкой стали селиться девицы и вдовы, желавшие молитвенного уединения.

Однажды во время поездки верхом Маргарита Тучкова встретила телегу, на которой везли стонавшую женщину. Возница пояснил, что муж ее, пьяница, постоянно избивает ее и двух дочерей. Маргарита взяла женщину с дочерьми к себе и построила для них домик. Вскоре вокруг стала формироваться женская община. Затем Маргарита Тучкова освободила всех крестьян в своем тульском имении и продала половину имения в Ярославской губернии. Проценты, полученные от продажи, шли на содержание общины.

Так постепенно здесь появился Спасо-Бородинский монастырь, игуменьей которого стала Маргарита Тучкова – под именем Мария. Многие современники восхищались ее духовным обликом, подвигом жизни, ее верной любовью. В первые годы монашества она носила вериги, но ее здоровью это наносило большой ущерб, поэтому, по требованию митрополита Филарета, она их сняла. Налагала их на себя лишь тогда, когда между сестрами возникали ссоры или требовалось молиться за тяжко согрешившую…

До последних дней жизни игуменья Мария жила в доме напротив усыпальницы мужа и сына. Словно предчувствуя кончину, незадолго до смерти, она сожгла письма мужа к ней, не желая, чтобы они достались чужим.

Игуменья Мария скончалась 29 апреля 1852 года, на 72-м году жизни, и похоронена в той же Спасской церкви – в «мавзолее Тучкова». По настоянию Митрополита Филарета, ее «сторожку» сохраняли как музей. В 1911 году в монастыре побывал знаменитый фотограф Сергей Прокудин-Горский, который запечатлел всю Российскую империю на цветных снимках. Именно тогда он сделал фотографии сторожки, монастыря, могилы Маргариты Михайловны Тучковой и ее сына Николая.

Во время Великой Отечественной войны, когда Бородинское поле снова стало местом битвы, деревянная сторожка сгорела, ее восстановление началось в 1984 году, сейчас в ней находится музей. Монастырь в советское время закрыли и разграбили, его возрождение началось в 1992 году, и сегодня, как и прежде, в него не иссякает поток паломников. Маргарита Тучкова и по сей день служит примером вечной любви.

Гарем графа Аракчеева

Почитатели романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», несомненно, помнят «Великий бал у Сатаны». Маргарита, королева бала, встречала гостей, которые представляли собой едва ли не все человеческие пороки. Почти все описанные персонажи реальные исторические лица. «Госпожа Минкина, ах как хороша! – представил Коровьев очередную гостью. – Немного нервозна. Зачем же было жечь лицо горничной щипцами для завивки! Конечно, при этих условиях зарежут!..»

М. Тучкова – игуменья Мария

Госпожа Минкина, действительно, – отъявленная злодейка, впрочем, под стать своему любовнику – графу Алексею Андреевичу Аракчееву, одному из самых влиятельных государственных деятелей эпохи Александра I. Аракчееву сильно надо было постараться, чтобы войти в российскую историю с таким жирным знаком «минус», что даже усилия современных историков, пытающих продемонстрировать его позитивные деяния (в том числе реорганизацию артиллерии, сыгравшую важнейшую роль в войне 1812 года) и хоть как-то изменить отношение к этому персонажу, не могут переломить традиционного взгляда.

Недаром Пушкин написал на него несколько злых эпиграмм. В одной из них такие слова: «Всей России притеснитель, // Губернаторов мучитель // И Совета он учитель, // А царю он – друг и брат. // Полон злобы, полон мести, // Без ума, без чувств, без чести…»

«Аракчеевщина», символом которой были военные поселения, стала синонимом жестокости, тупости, насилия и палочной дисциплины. Как отмечалось впоследствии в журнале «Русская старина», Аракчеев – «известный временщик, державший под своим железным ярмом государственную и общественную жизнь России в течение целого ряда годов в эпоху Александра I».

Между тем, он талантливый администратор, и карьера его развивалась стремительно, в 27 лет – комендант Петербурга. Император подарил ему имение Грузино в Новгородской губернии. Аракчеев обустроил его с таким вкусом, что Грузино даже стали называть «маленьким Петербургом».

В день коронации императора Павла Аракчеев возведен в баронское достоинство. Затем начался «звездопад»: на Аракчеева почти непрерывно сыпались чины, должности и ордена. В 1799 году император назначил его командующим всей артиллерией и пожаловал ему графское достоинство. Кроме титула, Павел даровал графу герб с девизом: «Без лести предан», а современники язвили: «Бес, лести предан».

«По наружности Аракчеев походил на большую обезьяну в мундире, – вспоминал генерал-майор Николай Саблуков. – Он был высок ростом, худощав… имел длинную тонкую шею, на которой можно было изучать анатомию жил. У него была толстая безобразная голова, всегда наклоненная в сторону; нос широкий и угловатый, рот большой, лоб нависший… Все выражение лица представляло странную смесь ума и злости», и тем не менее, как говорится, ничто человеческое было Аракчееву не чуждо. Современники отмечали, что он был весьма сластолюбив. «Хотя граф А.А. Аракчеев и отличался холодным, крайне суровым характером, однако до самой своей старости не был равнодушен к женщинам: всякое красивое выразительное лицо женщины производило на него магическое действие, – говорилось в “Русской старине”. – Значительная часть библиотеки Аракчеева состояла из книг и сочинений далеко не целомудренного содержания. Аракчеев воплотил свою любовь к пикантности даже в особом роде постройки: он построил у себя в усадьбе особый павильон и наполнил его соблазнительными картинами, которые скрывались зеркалами, отворявшимися потаенным механизмом. Павильон этот стоял уединенно, на острове, окруженный прудами…»

Граф Аракчеев перенес военные порядки и на свое имение. Регламентации подлежало все, вплоть до личной жизни крепостных. Раз в год он собирал достигших брачного возраста девок и парней и узнавал, с кем они хотят жить. Но когда составлялись пары, Аракчеев решительно перетасовывал их, приговаривая: «Долг заставляет забыть удовольствия». Граф составил «Правила о свадьбах», строго экзаменовал новобрачных по Закону Божьему. Венчание тех, кто отвечал плохо, откладывалось на год, а то и на несколько лет…

А.А. Аракчеев, портрет работы Дж. Доу. Военная галерея Зимнего дворца, Государственный Эрмитаж

В Грузино Аракчеев завел почти что гаремный порядок: покупал у соседей-помещиков красивых крепостных девок и делал своими наложницами. Натешившись очередной рабыней, выдавал ее замуж, снабдив небольшим приданым. Однако в одну из своих «пленниц» он влюбился. Это как раз и была 19-летняя Настасья Федоровна Минкина, дочь кучера. Очень красивая: черные, как смоль волосы, черные глаза, смуглая кожа, «гренадерский рост и дебелость». Кроме того, она оказалась на редкость сообразительной, изучила все вкусы и привычки своего барина и предупреждала всякое его желание. Аракчеев доверял любовнице всецело, поручил ей вести дом и командовать дворней, выполнял все капризы своей возлюбленной.

«Она до такой степени имела при нем значение, что генералы всевозможных рангов, нисколько не стесняясь, целовали ей руки (ей, дочери кучера! – Ред.), бесконечно льстили ей, заискивали ее милость, служили для нее шпионами и доносчиками», – говорилось в «Русской старине». Крестьяне же считали Минкину колдуньей, ведьмой, были уверены, что она приворожила графа тайным зельем.

Настасья старалась еще крепче привязать к себе любовника, но забеременеть ей никак не удавалось. Тогда она уговорила одну беременную крестьянку отдать ей будущего ребенка. Изобразить беременность Настасье было нетрудно, поскольку Аракчеев бывал в имении наездами. В 1803 году она предъявила ему новорожденного мальчика, Аракчеев не заметил подвоха и признал его своим сыном. Назвали его Михаилом. Посланец графа купил в Витебске документы на имя Михаила Шумского: шляхтич с таким именем только что умер. С тех пор и Настасья Минкина стала подписываться фамилией Шумская.

Н.Ф. Минкина, возлюбленная Аракчеева. Гравюра из журнала «Русская старина»

После шести лет отношений с Настасьей Минкиной в феврале 1806 года Аракчеев женился. Но, конечно, не на дочери кучера. Его избранницей стала 18-летняя Наталья Хомутова – дочь генерал-майора Федора Николаевича Хомутова, из ярославских дворян. Венчание происходило в Петербурге в Сергиевском артиллерийском соборе в присутствии императора Александра I.

«Наталья Хомутова, добрая, кроткая и весьма красивая, не могла, конечно, ужиться со своенравным, грубым и гнусавым Аракчеевым, – отмечалось в “Русской старине”. – Главная же причина разрыва – склонность этого последнего к самой грубой чувственности, для удовлетворения которой у него всегда были под руками женщины, часть среди самой его дворни, а иногда и на стороне…»

Однажды Аракчеев уехал в войска, вскоре Наталья Федоровна велела заложить карету. Уехала к матери и осталась там. Аракчеев, вернувшись в столицу, отправился за женой, но та отказалась вернуться. Граф ездил за ней каждый день и в конце концов уговорил. По дороге между ними произошел такой откровенный разговор, что на полпути взбешенный Аракчеев выскочил из кареты и пошел домой пешком, а жена вернулась к матери навсегда.

Оставив мужа, графиня Наталья Федоровна поселилась в своем поместье Липные Горки в Тихвинском уезде. А граф Аракчеев снова вернулся к Настасье. Вместе они так или иначе прожили больше четверти века. В 1819 году Аракчеев положил в банк на имя Настасьи Минкиной 19 тысяч рублей и записал ее в купчихи.

Своим характером она ничем не уступала своему любовнику. Сначала изводила только возможных соперниц, а потом стала мучить всех дворовых. Причем если в жестокости Аракчеева был хоть какой-то административный смысл, то в действиях Настасьи – лишь злоба и упоение властью…

Жестокость Минкиной становилась нестерпимой. Тех, кто ей чем-то не понравился, она приказывала пороть розгами, бить батогами. Развязка случилась в сентябре 1825 года. Однажды одна из служанок, завивая Настасье волосы горячими щипцами, случайно ее обожгла. Разъяренная Минкина стала жечь лицо провинившейся крестьянки горячими щипцами. Девушка вырвалась и убежала на кухню к брату-повару, пожаловалась ему. Тот решил, что терпеть подобные издевательства больше невозможно. На рассвете он, взяв кухонный нож, отправился в спальню «барыни»…

Узнав о происшествии в усадьбе, Аракчеев тотчас же помчался в Грузино. Увидев бездыханное тело Настасьи, граф пришел в неистовство, носился по двору перед собравшимися крестьянами и вопил: «Злодеи! Режьте и меня! Вы отняли у меня все!» До похорон Аракчеев находился в каком-то оцепенении. Когда же гроб опустили в могилу, он огласил всю округу криком: «Без нее мне жизнь не нужна! Зарежьте меня!»

Анастасию Минкину похоронили в соборе усадьбы.

Месть графа была жестокой… В письме к императору он намекал, что Настасья пала жертвой заговора, направленного непосредственно против него: «…дабы сделать меня неспособным служить Вам и исполнять свято Вашу, батюшка, волю, можно еще, кажется, заключать, что смертоубийца имел помышление и обо мне…»

Следствие арестовало всех дворовых Аракчеева. Допросы велись «с пристрастием» – понятно, что это значило. Скоро нашли и главного виновника и соучастников. Следователи, находясь под давлением Аракчеева, стремились привлечь к ответственности как можно больше крепостных, не считаясь ни с какими законами.

Арестовали около 80 человек, разных чинов и званий. В числе арестованных были даже мелкие чиновники, вроде писарей, люди купеческого сословия и даже случайные проезжие. Говорили, будто бы Аракчеев, повязав на шею окровавленный платок, снятый с тела убитой, в таком виде лично приходил допрашивать всех подозреваемых. И пресекал любую попытку следователей проявить хоть малейшее милосердие.

Новгородский земский исправник штабс-капитан Василий Лялин, заступившийся за крестьянку Дарью Константинову, которая тоже попала в водоворот этих событий, был обвинен в умышленном заступничестве за «преступницу». Исправнику поручили допросить «с пристрастием», он отказался, с точки зрения закона он полностью прав, поскольку Дарья была беременна, а беременных запрещалось подвергать телесным наказаниям. Но Аракчеев не простил Лялину подобное милосердие. Его отрешили от должности, арестовали и содержали более двух месяцев в арестантской за железной решеткой под строгим военным караулом. После освобождения штабс-капитан вышел в отставку.

Такому же аресту подвергся заседатель Земской уголовной палаты А.Ф. Мусин-Пушкин, который посоветовал Лялину отказаться бить беременную женщину. Впрочем, заступничество не помогло: в ходе следствия Дарью Константинову признали виновной и приговорили к 95 ударам крутом. Она вынесла это истязание, позже ее отправили на каторгу в Сибирь.

Александр Герцен в произведении «Былое и думы» писал позднее об исправнике Василии Лялине: «Да будут ему прощены его прежние грехи за эту минуту – скажу просто, геройства, с такими разбойниками вовсе была не шутка показать человеческое чувство».

Всех, кого признали виновными, приговорили к наказанию кнутом и каторжным работам. Секли в Грузино, на площади перед собором, в присутствии всех крепостных. Повара, зарезавшего Настасью, и его сестру запороли насмерть…

«Дело Минкиной» имело широкий резонанс и немало взволновало столичное общество. А поскольку происходило все в канун мятежа декабристов на Сенатской площади, то весьма подогревало соответствующие настроения в публике.

Впрочем, наследие Настасьи оказалось не очень светлым. Разбирая бумаги покойной, Аракчеев сделал печальное открытие: она изменяла ему, об этом свидетельствовали любовные записки молодых офицеров… и исправить здесь он уже ничего не мог: Настасьи на свете уже нет, а разыскивать тех офицеров – что толку?

Больше всего проблем доставлял графу его названный сын Михаил Шумский. Он вел разгульный образ жизни, славился кутежами и попойками. В Пажеском корпусе учился плохо. В 1826 году устроил дебош в театре, после чего «за неприличные поступки», как сказано в приказе, его перевели на Кавказ, где шла война с горцами. Оттуда он слал Аракчееву покаянные письма, и через год был возвращен с театра военных действий. Но за ум не взялся: запил, и его уволили из армии «по болезни», в конце концов его приютом стал монастырь…

Человек, которого Аракчеев боготворил до самой смерти, – император Александр I. В 1833 году он оставил рукописное завещание, согласно которому в 1925 году (далеко, однако же, граф попытался заглянуть!) должна была увидеть свет книга о царствовании Александра I. А чтобы этот проект состоялся, Аракчеев, «благоговея и за пределами гроба к незабвенным подвигам и душевным добротам безпредельно чтимого и любимого мною Государя, Всероссийского императора Александра Павловича», вносил 50 тысяч рублей ассигнациями в Государственный заемный банк. Эта сумма должна оставаться в нем 93 года «неприкосновенная со всеми прирасчаемыми на оную во продолжении сего времени процентами, без малейшего ущерба и изъятия».

Аракчеев умер в апреле 1834 года в Грузино, где и похоронен. Поскольку у него не осталось прямых наследников, Николай I повелел навечно передать волость с усадьбой графа Новгородскому кадетскому корпусу, позже переименованному в Аракчеевский. После Октябрьской революции усадьбу превратили в Историко-бытовой музей.

Ныне от усадьбы Аракчеева практически ничего не осталась: сначала по ней пронеслись вихри революции, а во время Великой Отечественной войны она оказалась на передней линии фронта и была разрушена. Не уцелело почти ничего – только следы от парка…

Фрагмент экспозиции Историко-бытового музея в усадьбе Грузино. Диван, на котором убили Н. Минкину, над ним – портрет, на котором якобы она была изображена.

Фото из ЦГАЛИ Санкт-Петербурга, 1930-е гг.

В Центральном государственном архиве литературы и искусства Санкт-Петербурга (ЦГАЛИ) в личном фонде искусствоведа и музейного работника Анатолия Михайловича Кучумова хранится альбом с фотографиями из усадьбы Грузино, датированными 1930-ми годами. Как отмечают специалисты, непонятно, каким образом эти снимки оказались у Кучумова: в Грузино он никогда не работал.

На одном из снимков изображена плита над могилой Анастасии Минкиной, на другой – музейный экспонат, связанный с убийством, совершенным в 1825 году. Аннотация, приведенная в альбоме, гласит: «Диванчик из дома Настасьи Минкиной. На этом диванчике спящей Настасье 14-летний поваренок отрезал кухонным ножом голову за издевательства над стариком-дедом. Кожа диванчика хранила следы разрезов ножом…»

Кстати, в начале XX века историю про Настасью Минкину вспомнили совсем неожиданным образом. В начале 1910 года бывшую резиденцию Аракчеева в Грузино посетила группа любителей старины из Петербурга. Она заглянула и в собор во имя Апостола Андрея Первозванного, где внимание гостей обратили на изображение Богоматери с божественным младенцем на руках. Это была, как отмечают современные историки Анна и Юрий Манойленко, так называемая «Аракчеевская Мадонна», с давних пор служившая одной из главных достопримечательностей храма.

«Петербуржцы были поражены художественностью работы, – отмечалось в публикации “Петербургского листка”. – Им объяснили, что “Мадонну” по специальному заказу графа Аракчеева писал в двадцатых годах прошлого столетия какой-то знаменитый итальянский художник».

Один из экскурсантов, знаток эпохи Аракчеева, заявил, что лик Богоматери является портретом печально известной Анастасии Минкиной. А младенец на руках Мадонны, по его словам, изображал сына Минкиной, «прижитого ею от временщика».

Плита над могилой Н. Минкиной в Андреевском соборе в Грузино. Фото из ЦГАЛИ Санкт-Петербурга

Старожилы села рассказали о том, что изображение Минкиной долгое время висело в спальне временщика, который «часами плакал и молился перед Мадонной». Затем картину перенесли в Андреевский собор.

Шумиха, поднявшаяся вокруг иконы, весьма обеспокоила Церковное ведомство. Поскольку, по мнению духовенства, изображение собственной наложницы в образе Богоматери являлось кощунством, было решено убрать «Аракчеевскую Мадонну» из собора.

На скандал откликнулся специалист в области русской портретной живописи XVIII–XIX веков, архивариус Государственного Совета Александр Гоздаво-Голомбиевский. В статье «Напрасный переполох», напечатанной в марте 1910 года в петербургском журнале «Старые годы», он доказывал, что сделанное петербургскими гостями открытие «есть в значительной степени недоумение, напрасно смутившее новгородскую епархиальную власть», и, по его словам, изображение «Аракчеевской Мадонны» уже давно было известно специалистам и не заключало в себе «ничего иконоподобного»: на нем не имелось нимба и сияния, а само место, отведенное для него в приделе Андреевского собора, было незаметным, и никто перед ним не молился.

В действительности картина (именно так именовал ее Гоздаво-Голомбиевский) создана не «итальянским мастером», а художницей Екатериной Болотниковой в 1822 году (по его словам, в нижней части изображения имелась соответствующая надпись), более того, изображение Мадонны из собора Грузино имеет очень мало общего с известными портретами Анастасии Минкиной.

К мнению искусствоведа прислушались, и «скандальная» картина осталась на своем прежнем месте в Андреевском храме. Как отмечают историки Анна и Юрий Манойленко, дальнейшая судьба художественного полотна неизвестна. По всей видимости, «Аракчеевская Мадонна» утрачена: очевидно, это произошло после революции 1917 года или во время Великой Отечественной войны, когда Грузино оккупировали немецкие войска, и все усадебные постройки, включая Андреевский собор, погибли. Ныне от усадьбы остались лишь немногочисленные остатки строений, картины и фотографии.

Фаворитка, император и орден рогоносцев

«Кому в России неизвестно имя Марии Антоновны? Я помню, как в первый год пребывания моего в Петербурге, разиня рот, стоял я перед ее ложей и преглупым образом дивился ее красоте, до того совершенной, что она казалась неестественною, невозможною; скажу только одно: в Петербурге, тогда изобиловавшем красавицами, она была гораздо лучше всех. О взаимной любви ее с императором Александром я не позволил бы себе говорить, если бы для кого-нибудь она оставалась тайной; но эта связь не имела ничего похожего с теми, кои обыкновенно бывают у других венценосцев с подданными». Так известный мемуарист XIX века Филипп Вигель отозвался о весьма примечательном персонаже того времени – Марии Антоновне Нарышкиной.

Муж Марии Антоновны – знаменитый придворный вельможа Дмитрий Львович Нарышкин. О том, что жена ему изменяет, он прекрасно знал, но поскольку она делала «это» с государем императором, то поделать он ничего не мог. Нарышкин смотрел на происходившее философски и даже добродушно.

По легенде, император Александр I, встретив однажды Нарышкина в Вене, вежливо спросил у него, как здоровье детей. «Моих или ваших?» – ответствовал Дмитрий Львович. За покорность, с которой он сносил измену жены, в Петербурге его прозвали Верховным магистром ордена рогоносцев…

Впрочем, Дмитрия Львовича Нарышкина знали в Петербурге и благодаря его пышной и шумной даче на Крестовском острове, где, по воспоминаниям современников, «гремела превосходная роговая музыка, удивлявшая иностранцев».

Что же касается ордена рогоносцев, то именно с этой «организацией» связана история дуэли Пушкина. Как известно, в ноябре 1836 года знакомые Пушкина получили анонимный «диплом» об избрании его заместителем… магистра ордена рогоносцев Д.Л. Нарышкина. Сам Нарышкин к тому времени был уже весьма в преклонных годах. Оскорбленный этой злой насмешкой, поэт попытался разобраться в салонной интриге. Результатом стали роковая дуэль с Дантесом…

Впрочем, начнем с начала, Дмитрий Львович Нарышкин женился на Марии Антоновне, фрейлине Императорского двора, в 1795 году. Ему тридцать один год, ей – почти шестнадцать… Эту свадьбу воспел Гавриил Державин в стихотворении «Новоселье молодых», которое он написал по просьбе самого Дмитрия Нарышкина. Поэт называл молодоженов Дафнисом и Дафной. Вирши начинались такими строками: «Днесь, Дафна, радость нам, веселье // Родителей твоих, моих // Мы позовем на новоселье // И праздник сделаем для них…»

Будущий император Александр I, а в ту пору наследник престола, женился двумя годами раньше. Его избранницей стала принцесса Луиза-Мария-Августа Баденская, получившая при крещении имя Елизавета Алексеевна. Современники отмечали ее красоту, образованность, безукоризненное воспитание. Когда в придворных кругах хотели похвалить какую-нибудь девушку или женщину, говорили: «Она очаровательна и безупречна, как великая княгиня Елизавета Алексеевна».

Казалось бы, чего можно желать наследнику престола Александру Павловичу? Однако, на его беду (или на счастье?), он был весьма любвеобилен. К супруге, которая едва ли не воплощенная добродетель, он довольно быстро охладел и стал заводить романы на стороне. Причем фавориток подчас менял стремительно: его чувства быстро загоралась и так же быстро охладевали.

М.А. Нарышкина.

Портрет работы И. Грасси, 1807 г.

Однажды на балу во время Масленицы в феврале 1801 года, за несколько часов до убийства императора Павла Петровича (о том, что переворот готовится, Александр прекрасно знал), цесаревич обратил внимание на прелестную придворную даму из свиты своей жены. Это и была Мария Антоновна Нарышкина, жена гофмейстера Высочайшего двора.

Девушка польских кровей – дочь князя Антона Святополк-Четвертинского. Тот выступал за сближение Речи Посполитой с Россией, из-за чего его растерзала варшавская толпа в самый разгар восстания Костюшко. Произошло это в июне 1794 года. Екатерина II велела вывезти его вдову с детьми в Петербург и за проявленную преданность Российской империи взяла на себя устройство их будущего.

Впрочем, Мария оказалась ревностной поборницей своей родины – канувшей в Лету Речи Посполитой, разделенной между тремя государствами – Россией, Австрией и Польшей. Ее салон стал единственным местом в Петербурге, где свободно говорили об Аракчееве, которого Мария Антоновна ненавидела…

Но самое главное – девушка была безумно красива. «Скажи ей, что она ангел, – писал Михаил Илларионович Кутузов о Марии Антоновне жене, – и что если я боготворю женщин, то для того только, что она – сего пола; а если б она мужчиной была, тогда бы все женщины были мне равнодушны».

«Всех Аспазия милей // Черными очей огнями, // Грудью пенною своей… // Она чувствует, вздыхает, // Нежная видна душа; // И сама того не знает, // Чем всех боле хороша…», – такие строки посвятил ей Державин в 1809 году, сравнивая ее со знаменитой гетерой Аспазией, женой Перикла.

Д.Л. Нарышкин, которого называли Верховным магистром ордена рогоносцев

Когда Александр I стал императором, он приблизил к себе Марию Антоновну, и почти четырнадцать лет она оставалась его фавориткой. Императорский двор, да и едва ли не весь светский Петербург, прекрасно знали об этом – и относились как к должному, таковы нравы эпохи. Ни муж-рогоносец, ни супруга Александра I ничего не могут поделать. Однажды на придворном балу государыня спросила Марию Антоновну об ее здоровье. «Не совсем хорошо, – ответила та, – я, кажется, беременна». Обе знали, кто отец ребенка.

«Вскоре после Аустерлица (битва с французами произошла в 1805 г. – Ред.) появилось в иностранных газетах известие из Петербурга: “Госпожа Нарышкина победила всех своих соперниц, – говорится в романе Д.С. Мережковского «Александр I». – Государь был у нее в первый же день по своем возвращении из армии. Доселе связь была тайной; теперь же Нарышкина выставляет ее напоказ, и все перед ней на коленях. Эта открытая связь мучит императрицу”».

Правда, Мария Антоновна не очень-то хранила верность своему любовнику, заводя бесчисленные интриги с молодыми флигель-адъютантами. Да и Елизавета Алексеевна не особенно хранила верность мужу. Много слухов ходило про ее роман с кавалергардским офицером Алексеем Охотниковым.

Согласно знаменитой легенде, в октябре 1806 года, за месяц до родов императрицы, на Охотникова, выходившего из театра после оперы, набросился с кинжалом подосланный убийца. И подослал его не кто иной, как брат Александра I – великий князь Константин Павлович. Рана оказалась смертельной, и спустя четыре месяца Охотников скончался… Правда, на самом деле, скорее всего, Охотников умер от туберкулеза (чахотки), которую сам же он назвал причиной отставки по собственному желанию…

В июле 1813 года Мария Антоновна родила сына, которого назвали Эммануилом. Спустя месяц император Александр I отправил Дмитрию Львовичу Нарышкину собственноручно написанный рескрипт: «Принимая искреннее участие в благосостоянии семейства Вашего, я, согласно с желанием Вашим, полагаю сделать следующее распоряжение: 1) все движимое и недвижимое имение, которое будет оставаться по кончине вашей, разделить между братом Эммануилом и сестрами его, Мариною и Софиею, на законном основании; 2) таким образом, имение, доставшееся Эммануилу и Софье, оценить с тем, что сумма, какая за оное причтется, заплачена будет дочери Вашей Марине из моего Кабинета по предстоящей Вам надобности в деньгах Вы получите при сем 300 тысяч рублей».

Поясним: Эммануил, Марина, Софья – все это дети Марии Антоновны. Отец Софьи – Александр I, он говорил: «Моя дочь Софья украшает мое существование». Что же касается Эммануила, то даже вездесущие сплетники того времени не знали точно, кто был его отцом. То ли Александр I, то ли Дмитрий Нарышкин, то ли князь Гагарин, с которым Мария Антоновна была близка как раз в то время…

Обсуждая столичные светские сплетни, выпускница Смольного института Мария Волкова писала своей родственнице Варваре Ланской: «Не воображай, чтоб я не знала о рождении Эммануила. Тебе, конечно, известно, что по-гречески имя это значит: Богом дарованный. Какая дерзость и бесстыдство называть этим именем незаконных детей. Вот до чего мы дожили!»

Отец Марины, упомянутой в процитированном выше рескрипте Александра I, точно – Дмитрий Львович Нарышкин. Впрочем, все дети, рожденные от Александра I, получали фамилию Нарышкина. И Дмитрий Львович обожал всех детей своей супруги – и своих, и «чужих». Особенно нежную и хрупкую Софью. Судьба ее сложилась печально. С детства она страдала от чахотки и, несмотря на все старания докторов, вылечить ее не получилось. Она умерла в 1824 году совсем еще юной, накануне своей свадьбы с графом Андреем Шуваловым.

Что же касается Эммануила Нарышкина, ставшего обер-камергером, то он дожил до глубокой старости, перевалил рубеж веков и умер в самом конце 1901 года. Он много занимался благотворительными делами, граф С.Ю. Витте характеризовал его как честнейшего, благороднейшего дворянина и царедворца…

А как же роман Марии Антоновны и Александра I? Известно, что в 1814 году император прекратил с ней всякие отношения. В это время царь был при армии (она совершала освободительный поход в Европу) и в Петербурге бывал редко. В свете сплетничали, что Мария Антоновна Нарышкина «сама порвала ту связь, которую не умела ценить».

К концу своей жизни Александр I примирился с женой. Нарышкины же спустя некоторое время после его смерти поселились в Одессе. И мало кто признавал в немолодой уже женщине, изредка появляющейся на бульваре с господином преклонных лет, облаченном в старомодный камзол и длинный сюртук, прежнюю первую красавицу Петербурга, бывшую возлюбленную императора.

«Но что всего привлекательнее было в Марии Антоновне, – говорилось в воспоминаниях литератора Фаддея Булгарина, – это ее сердечная доброта, которая отражалась и во взорах, и в голосе, и в каждом ее приеме. Она делала столько добра, сколько могла, и беспрестанно хлопотала за бедных и несчастных…»

Дмитрий Львович Нарышкин умер 31 марта 1838 года и погребен в Благовещенской церкви Александро-Невской лавры. Потеряв мужа, Мария Антоновна отправилась в Палестину и почти год провела на Синайском полуострове. Последние годы она жила в Европе и нашла свое успокоение в 1854 году в Мюнхене, спустя почти тридцать лет после смерти своего бывшего возлюбленного – императора Александра I.

За спиной графа Воронцова

«Нельзя сказать, что она была хороша собой, но такой приятной улыбки, кроме ее, ни у кого не было, а быстрый, нежный взгляд ее миленьких небольших глаз пронзал насквозь. К тому же польское кокетство пробивалось в ней сквозь большую скромность, к которой с малолетства приучила ее русская мать, что делало ее еще привлекательней», – так мемуарист Филипп Вигель описал Елизавету Воронцову. Даму, которая вскружила голову многим блистательным господам. И даже вошла в «донжуанский список» Пушкина.

Ее отец – Франциск Ксаверий Браницкий (в русском обиходе – Ксаверий Петрович), коронный гетман Речи Посполитой. После второго раздела Польского государства перешел на русскую службу и женился на племяннице князя Григория Потемкина – Александре Энгельгардт. У них родились пять детей – два сына и три дочери, Елизавета самая младшая из них.

В 15-летнем возрасте – фрейлина Малого двора вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Однако ее мать сумела добиться, чтобы дочь осталась с ней в имении, в Белой Церкви, старалась сберечь дочь от атмосферы, царившей при Дворе, и подыскивала ей достойного мужа. Таковым оказался граф Михаил Семенович Воронцов, герой войны 1812 года.

Первая встреча Елизаветы с ним состоялась в Вене, когда Браницкой исполнилось 23 года. По воспоминаниям историков, дочь бывшего гетмана пленила Воронцова своим очарованием, но молодой генерал не спешил делать ей предложение. Он опасался, как бы родство с польским магнатом не навредило его продвижению по службе. Лишь спустя несколько лет, после смерти Ксаверия Браницкого, Воронцов решился на женитьбу.

Несколькими годами ранее в письме своему родственнику Д.П. Бутурлину Воронцов поделился сокровенными мыслями об устройстве личной жизни: «…Я не помышляю ни о браке по расчету, ни о браке, устроенном другими. Нужно, чтобы это случилось само по себе и чтобы я полюбил и оценил человека, желающего добра мне… Сердце мое совершенно свободно, и я желал бы только, чтобы это могло устроиться с первого раза, поскольку время не молодит: не будучи старым, я начинаю седеть. Это произошло и из-за жизни, которую я вел, но тем не менее это может не понравиться барышням, и они не захотят, может быть, иметь со мной дело».

Свадьба Элизы Браницкой и графа Воронцова состоялась в Париже в 1819 году. «Хорошо, что брат Михайло женится. Жена красавица, и не худо, что богата», – написал военачальник Алексей Ермолов. «Вот чета редкая! – написал в восхищении дипломат Александр Булгаков. – Какая дружба, согласие и нежная любовь между мужем и женою!..»

Спустя несколько лет Воронцов получил назначение генерал-губернатором Новороссийского края и Бессарабской области, и семья переехала в Одессу. Елизавета собрала вокруг себя блестящий светский круг, состоящий из польской и русской аристократии. Среди его завсегдатаев был и Пушкин, которого в июле 1823 года перевели в Одессу в канцелярию графа Воронцова.

Образ Елизаветы Воронцовой пленил его воображение. Считается, что именно ей он посвятил потом стихи «Ненастный день потух…», «Сожженное письмо», «Талисман», «Желание славы» и «Храни меня, мой талисман…»

«Все ее существо было проникнуто такою мягкою, очаровательною, женственной грацией, такою привлекательностью, таким неукоснительным щегольством, что легко себе объяснить, как такие люди, как Пушкин, герой 1812 года Раевский и многие, многие другие без памяти влюблялись в княгиню Воронцову», – вспоминал Владимир Соллогуб. Действительно, устоять перед красотой Елизаветы Воронцовой очень тяжело, особенно такому влюбчивому человеку, как Пушкин.

Впрочем, Пушкин – вовсе не единственный, кто был влюблен в красавицу Елизавету. Его соперником оказался Александр Раевский, служивший чиновником особых поручений при губернаторе Новороссии, – старший сын героя Отечественной войны 1812 года генерала Николая Николаевича Раевского.

Как отмечают историки, в этой любовной истории Пушкину, который считал Раевского своим добрым приятелем, отведена роль прикрытия. Поэт должен был отвлечь внимание Воронцова от реального соперника. «Прикрытием Раевскому служил Пушкин. На него-то и направился с подозрением взгляд графа», – описывал эти события драматург Петр Капнист.

Неудивительно, что отношение Воронцова к своему подчиненному резко охладилось. Он писал в Петербург: «Собственные интересы молодого человека, не лишенного дарований, недостатки которого происходят скорее от ума, чем от сердца, заставляют меня желать его удаления из Одессы». Воронцов даже обращался непосредственно к графу Нессельроде с просьбой, чтобы его «избавили от Пушкина».

Ответом на это стали знаменитые едкие эпиграммы Пушкина: «Полумилорд, полукупец, // Полумудрец, полуневежда, // Полуподлец, но есть надежда, // Что будет полным наконец…» Граф не остался в долгу. В присутствии своих приближенных, попытавшихся хлопотать за поэта, он заявил: «Если вы хотите, чтобы мы остались в прежних приятельских отношениях, не упоминайте мне никогда об этом мерзавце».

Летом 1824 года Южную ссылку Пушкину заменили на ссылку в село Михайловское.

Воронцов отправил градоначальнику Одессы предписание – объявить Пушкину о высочайшем повелении исключить его из списка чиновников Коллегии иностранных дел и отправить немедленно на жительство в Псковскую губернию.

При отъезде Пушкина Елизавета Воронцова на прощание подарила ему старинный перстень-печатку с сердоликом. Считается, что именно с этим кольцом связано знаменитое стихотворение Пушкина «Храни меня, мой талисман…»

Тем временем в начале апреля 1825 года Елизавета Воронцова родила на свет девочку, которую назвали Софьей. Злые языки утверждали, что отец ребенка – то ли Пушкин, то ли Раевский…

После рождения девочки отношения Елизаветы Воронцовой и Раевского заметно охладели. Однажды Елизавета ехала к гостившей у Воронцовой императрице Александре Федоровне, путь карете перегородил Раевский с хлыстом в руках. При свидетелях он во всеуслышание заявил: мол, заботьтесь хорошенько о наших детях… Взбешенный Михаил Воронцов выслал Раевского в Полтаву якобы за разговоры против правительства. Так был положен конец его роману с Елизаветой Воронцовой.

Юная Е.К. Браницкая, в замужестве Воронцова. Портрет работы Дж. Доу, 1820 г.

Справедливости ради стоит заметить, что сам Воронцов также не хранил верность супруге, заведя интригу с ее лучшей подругой Ольгой Потоцкой, дочерью польского магната Станислава Потоцкого. В свете говорили о том, что Воронцов, чтобы прикрыть свой роман, устроил брак Ольги со своим кузеном Львом Нарышкиным. В 1829 году у Нарышкиных родилась девочка, которую назвали Софьей. Говорили, что ее отец – Михаил Воронцов…

Историк русской литературы Михаил Гершензон отмечал: «Пушкин, долго ли, коротко ли, был влюблен в графиню Воронцову. Существование каких-нибудь интимных отношений между ними приходится решительно отвергнуть».

Впрочем, как отмечает литературовед Ольга Видова, любовь Пушкина и Елизаветы Воронцовой – не более чем легенда, которая продолжает тем не менее жить в пушкинистике. «Однако при ближайшем рассмотрении фактов, связанных с графиней и ее отношением к Пушкину, мы не находим даже малейшего намека на легендарные предания. Больше того, вместо Воронцовой обнаруживается другая женщина – княгиня Вера Вяземская», – отмечает Ольга Видова.

М.С. Воронцов.

Портрет работы Л. Томаса, 1821 г.

Пушкин познакомился с Верой Вяземской летом 1824 года в Одессе, куда она приехала с маленьким сыном и дочерью.

«Пушкинисты, анализируя жизнь Александра Сергеевича в Одессе, сосредоточивали свое внимание на дворце Воронцовых, даче Рено, расположенной на высоком берегу, на обрыве, и совершенно не обращали внимания на то, что и княгиня Вяземская летом 1824 года также жила рядом, – указывает исследовательница. – И никто из исследователей всерьез не отнесся к взаимоотношениям Пушкина с княгиней Верой Федоровной Вяземской. Конечно, графиня Елизавета Ксаверьевна Воронцова была более интересным объектом, так как княгиня Вера Вяземская была, во-первых, женой друга Пушкина, во-вторых, не была так привлекательна, как Элиза Воронцова». Биографы и исследователи пушкинского творчества полагают, что поэт был в ту пору влюблен сразу в трех женщин. В письме к своему мужу Вера Вяземская 15 июля 1824 года сообщала: «У меня для развлечения есть романы – итальянские спектакли и Пушкин, который скучает гораздо больше, чем я: три женщины, в которых он влюблен, уехали… К счастью, одна из них на днях приезжает». А спустя десять дней она констатировала: «Графиня Воронцова и Ольга Нарышкина вернулись два дня тому назад. Мы постоянно вместе и гораздо более сдружились».

Вяземская в письмах к мужу постоянно сообщала о своих отношениях с Пушкиным. 16 июня: «Каждый день у меня бывает Пушкин. Я его усердно отчитываю». Спустя четыре дня: «Я начинаю думать, что Пушкин менее дурен, чем кажется». Еще через несколько дней: «Какая голова и какой хаос в этой бедной голове! Часто он меня ставит в затруднение, но еще чаще вызывает смех».

Казалось бы, весьма странно, зачем Вера Вяземская рассказывала мужу о своих встречах с посторонними мужчинами. Ольга Видова так объясняет эту ситуацию: «Вера Федоровна любила нравиться, любила вызывать к себе любовь и рассказывать об этом своему мужу. В свою очередь, и ее муж Вяземский ей поверял свои чувства, возникающие во время ухаживаний за другими женщинами».

Е.К. Воронцова с дочерью Софьей Михайловной, в замужестве Шуваловой. Конец 1840-х гг.

1 августа 1824 года Вера Вяземская писала супругу: «Приходится начать письмо с того, что меня занимает сейчас более всего, – со ссылки и отъезда Пушкина, которого я только что проводила до верха моей огромной горы, нежно поцеловала и о котором я плакала как о брате, потому что последние недели мы были с ним совсем как брат с сестрой.

Я была единственной поверенной его огорчений и свидетелем его слабости, так как он был в отчаянии от того, что покидает Одессу, в особенности из-за некоего чувства, которое разрослось в нем за последние дни, как это бывает. Не говори ничего об этом, при свидании мы потолкуем об этом менее туманно, есть основания прекратить этот разговор. Молчи, хотя это очень целомудренно, да и серьезно лишь с его стороны…

Я проповедую ему покорность судьбе, а сама не могу с ней примириться, он сказал мне, покидая меня, что я была единственной женщиной, с которой он расстается с такою грустью, притом, что никогда не был в меня влюблен».

Литературовед Георгий Макогоненко еще в 1970-х годах пытался развенчать миф о Воронцовой: и про то, что она родила от Пушкина смуглого ребенка, и про то, что графиня писала письма поэту в Михайловское. Георгий Макогоненко доказывал, что Воронцова не имела и не могла иметь любовных чувств к Пушкину, что отношения их односторонние, и что писем она не посылала Пушкину, и он ей не писал.

«Однако письма в Михайловское приходили. От кого же? Оказывается, от княгини Веры Федоровны Вяземской. Она писала Пушкину в Михайловское, как и он ей, – отмечает Ольга Видова. – Так что как ни красив мифологический роман Пушкина с графиней Воронцовой, но в реальной жизни ему места нет… А что же было у Пушкина с графиней Воронцовой? Очевидно, восхищение, временное увлечение, перешедшее позже в глубокое уважение…»

Елизавета Воронцова прожила долгую жизнь. Она занималась благотворительностью, принимала активное участие в художественной жизни Одессы, в созданном в 1865 году Одесском обществе изящных искусств.

Скончалась в 1880 году в возрасте 87 лет, пережив мужа на 24 года. Ее похоронили рядом с ним в Спасо-Преображенском кафедральном соборе Одессы. В советское время храм разрушили, могилу разграбили. Только в 2005 году прах Воронцовых торжественно перезахоронили в нижнем храме возрожденного собора.

Поклонник закулисных богинь

О романе талантливой воспитанницы театрального училища Авдотьи (Евдокии) Овошниковой и блестящего камер-юнкера Никиты Всеволодовича Всеволожского светский Петербург был немало наслышан. Всеволожский – любитель театра и литературы, переводчик французских водевилей, участник литературного кружка «Зеленая лампа», а еще – расточительный богач и любитель карточной игры…

«Страстный балетоман, жуир, поклонник закулисных богинь, верный обожатель забав и лени золотой», по характеристике Пушкина, – так охарактеризовал Никиту Всеволожского писатель Викентий Вересаев в книге «Пушкин в жизни». И, кроме всего прочего, Никита Всеволожский был приятелем Пушкина (тот называл его «минутным другом минутной младости»), его сослуживцем по Коллегии иностранных дел.

Между прочим, Пушкин однажды проиграл Всеволожскому в карты тетрадь своих стихов. Пятьсот рублей пошли в счет карточного проигрыша, а еще пятьсот поэт получил наличными. Всеволожский приобрел таким образом право на издание сборника, и Пушкин был уверен, что тот издаст его. Однако Всеволожский долго не соглашался переуступить рукопись другому издателю, но и сам не спешил ее публиковать. В конце концов Пушкину удалось выкупить ее. И в конце декабря 1825 года сборник «Стихотворения Александра Пушкина» вышел наконец в свет – тиражом в 1200 экземпляров, а уже к концу февраля следующего года тираж полностью был распродан. Петр Плетнев, друг Пушкина, писал ему: «.. У меня уже нет ни единого экземпляра, с чем… и поздравляю. Важнее того, что между книгопродавцами началась война, когда они узнали, что нельзя больше от меня ничего получить. Это быстрое растечение твоих сочинений вперед заставит их прежде отпечатания скупать их гуртом на наличные деньги».

Что же касается балерины Авдотьи Овошниковой… Пушкин, весьма неравнодушный к прекрасным барышням, посвятил в ноябре 1819 года Авдотье Овошниковой такие строчки в послании к Всеволожскому «Прости, счастливый сын пиров»: «Но вспомни, милый, здесь одна, // Тебя всечасно ожидая, // Вздыхает пленница младая; // Весь день уныла и томна, // В своей задумчивости сладкой // Тихонько плачет под окном…»

Историк литературы, пушкинист Павел Елисеевич Щеголев вообще включил Овошникову в число любовниц Пушкина. Он отмечал, что Пушкин встречался с ней в 1819–1820 годах в доме у Всеволожского и на театральных вечерах. Позже, 27 июля 1821 года, Пушкин писал брату: «…Вот еще важнее: постарайся свидеться с Всеволожским – и возьми у него на мой счет число экземпляров моих сочинений… Скажи ему, что я люблю его, что он забыл меня, что я помню вечера его, любезность его… Овошникову его, лампу его – и все елико друга моего…»

В 1822 году Овошникова, одна из способнейших учениц прославленного Дидло, окончила театральное училище и стала ведущей танцовщицей балетной труппы петербургского театра. Правда, карьеру на время пришлось прервать: 19 февраля 1823 года она родила сына от Никиты Всеволожского. Естественно, сын – внебрачный, как говорили в те времена – незаконнорожденный.

По существовавшим правилам Овошникова должна была представить «объяснение» театральной дирекции: «…в сем свидетельствую, незаконнорожденный младенец Ираклий действительно мой сын, в чем и подписываюсь. Балетной труппы танцовщица Овошникова». Крестным отцом новорожденного стал популярный в то время драматург Николай Иванович Хмельницкий. Кстати, прямой потомок легендарного Богдана Хмельницкого.

Стать крестным для незаконнорожденного ему позволили его «человеколюбивые», как тогда говорили, принципы. Он был вообще большим гуманистом, и когда в 1829 году его назначили смоленским губернатором, пытался давать всяческие послабления крестьянам, вставал на их сторону в конфликтах с помещиками. Однако хозяйственные дела запустил, был обвинен в растратах и оказался в казематах Петропавловской крепости. Больше года находился там в заключении. Позже еще несколько лет безвременья, Николая Хмельницкого в конце концов признали невиновным, но на свободу он вышел совершенным стариком…

Впрочем, мы отвлеклись. В конце октября 1824 года, будучи в ссылке в Михайловском, Пушкин писал Всеволожскому: «Не могу поверить, чтобы ты забыл меня, милый Всеволожский… того Пушкина, который отрезвил тебя в страстную пятницу и привел тебя под руку в церковь театральной дирекции, да помолишься господу богу и насмотришься на госпожу Овошникову…» Ав конце этого послания Пушкин писал: «Обнимаю тебя, моя радость, обнимаю и крошку <?> Всеволодчика <?>. – Когда-то свидимся… когда-то…» Как отмечают пушкинисты, ни в одном издании писем Пушкина нет расшифровки загадочного имени «крошки Всеволодчика», однако сопоставление архивных и литературных данных позволяет высказать предположение, что речь идет именно о его внебрачном сыне Ираклии.

В 1825 году Никита Всеволожский женился на княжне Варваре Петровне Хованской. История непростая: она дочь любовницы его отца. Свой брак Всеволожский объяснял желанием «омыть пятно, нанесенное семейству» Хованских сожительством их матери, а в глазах света прикрыть это сожительство видимостью родственных отношений.

По отзыву родной сестры Пушкина Ольги Павлищевой, жена Всеволожского Варвара Хованская – откровенная распутница… Впрочем, откровенно говоря, и Никита Всеволожский особенной верностью не отличался. Несмотря на замужество, он не порвал своих отношений с Авдотьей Овошниковой. Более того, в 1827 году у них появилась дочь, воспринявшая имя бабки по отцу, Елизаветы Никитичны.

Н.В. Всеволожский

В браке с Хованской у Никиты Всеволожского было трое сыновей. Первенец Всеволод, родившийся в декабре 1826 года, прожил всего чуть больше недели. Второго сына, появившегося на свет в 1831 года, тоже назвали Всеволодом. Он стал секретарем генерал-фельдмаршала Александра Ивановича Барятинского во время Крымской войны. Третий сын, Никита, родившийся в 1834 году, не прожил и четырех лет…

Второй женой Никиты Всеволожского, спустя два года после смерти Варвары Хованской, стала Екатерина Арсеньевна Жеребцова, сестра виленского губернатора. Благодаря этому браку Всеволожский в мае 1836 года пожалован в церемониймейстеры.

В браке родилось трое детей: Андрей, ставший камергером, таврическим губернатором, Никита, служивший в лейб-гвардии Конном полку и женившийся на знаменитой актрисе Марии Гавриловне Савиной, и Елизавета.

Согласно воспоминаниям сенатора Владимира Ивановича Дена, кстати, большого борца с коррупцией, жена Всеволожского никогда не знала цены деньгам и, несмотря на колоссальное состояние, жила с мужем вечно в кредит. Тем не менее это обстоятельство ее как будто бы очень мало беспокоило, она отличалась удивительной беспечностью.

Впоследствии Всеволожский, в звании егермейстера, заведовал придворной охотой, позже стал гофмейстером, а под конец жизни – разорился. Постепенно в казну один за другим переходили принадлежавшие ему заводы, солеварни, земельные и лесные угодья. В 1855 году при рассмотрении многочисленных долговых дел в гражданских судах Всеволожского признали банкротом. Общая сумма его долгов была определена судом более чем в 1 000 000 рублей.

В.П. Хованская, гравюра 1829 г.

В 1858 году Всеволожские уехали за границу, где в казино в Висбадене Екатерина Арсеньевна проигрывала большие деньги. Дело дошло до того, что за долги супруги оказались в тюрьме. После смерти мужа, спасаясь от кредиторов, его вдова бежала в мужском платье через Константинополь в Россию…

Отдельный сюжет – про незаконнорожденных детей Никиты Всеволожского от балерины Авдотьи Овошниковой. И сын Ираклий, и дочь Елизавета пошли по стопам матери. Фамилии детям дали по имени отца (они были Никитины), который покровительствовал внебрачным детям, хотя публично их не признавал.

«Их имена не сходили со страниц периодической печати, где авторы статей предрекали каждому из них хорошее будущее и первое положение на императорской сцене. Творчество Никитиных не было продолжительным, но каждый из них оставил значительный след в истории русского балетного театра», – отмечает историк балета Янина Гурова.

Балерины пушкинского Петербурга

Ираклий Никитин, унаследовавший от родителей покоряющую красоту и недюжинные артистические способности, еще будучи учеником, привлек внимание публики как артист и постановщик. В газете «Северная пчела» в августе 1836 года сообщалось: «Воспитанники Никитин, Пишо и Рамазанов… танцуют с замечательной чистотой и выражением, а впоследствии сделаются, несомненно, украшением нашей балетной труппы». Никита Всеволожский оплачивал обучение сына.

После окончания в восемнадцать лет того же театрального училища, что и его мать, в 1841 году Ираклий Никитин зачислен на императорскую сцену, где дебютировал в партии Колена («Тщетная предосторожность») и прослужил до 1845 года.

«История непростых отношений Ираклия Никитина и Никиты Всеволожского частично отражена в их практически неопубликованной переписке, хотя она, конечно, не дает полного представления о связях отца и незаконнорожденного сына», – отмечает Янина Гурова. Она цитирует одно из неопубликованных писем к отцу, в котором танцовщик сообщал, что публика восторженно приняло его в балете «Дева Дуная»: «…Народу было мало, принимали хорошо в сцене сумасшедших. Костюм удивителен!., и мог бы я быть не хорош, когда у меня был такой учитель, которого не найду во всем Париже, всем я Вам обязан, мой дорогой папенька, – как существованию, так и развитию таланта».

Характер у Ираклия был непростой. В одном из посланий к отцу он сообщал: «За все мои труды меня обругал Гедеонов (директор Императорских театров Петербурга и Москвы. – Ред.), я подал в отставку, но они похватились… если я выйду, прибавят жалованье, я отказался от всего, потому что здоровье дороже денег». Ираклий подчеркивал, что из-за процесса (как он сам назвал затеянную им переписку с дирекцией Императорских театров) он заболел, что ставил в упрек упомянутому выше Александру Михайловичу Гедеонову, потому что «болезнь произошла от огорчения».

За продолжительные пререкания с дирекцией Императорских театров Ираклия Никитина в 1845 году перевели в Москву, а в следующем году он уехал в Париж для «усовершенствования в танцах». Некоторое время работал в Венском императорском балете, где приобрел европейскую известность и, казалось, совершенно счастлив. В 1869 году Ираклий Никитин вернулся в Россию, но на русскую императорскую сцену принят уже не был.

Покинув сцену навсегда, давал частные уроки. Кстати, одной из его учениц была Екатерина Гельцер – будущая знаменитая балерина, которую называли «Екатериной Первой Большого театра» (кстати, ей потом приписывали роман с Карлом Густавом Маннергеймом). Правда, отзывы о педагогических талантах Ираклия Никитина остались не самые восторженные. Мол, вел уроки сухо и не умел заинтересовать своих маленьких учениц.

Что же касается Елизаветы Никитиной, дочери Всеволожского и Овошниковой, то она окончила балетное отделение театрального училища в 1845 году и стала признанной танцовщицей Петербургской императорской труппы.

«На страницах периодической печати и в ряде воспоминаний современников о Елизавете Никитиной писали как о подающей большие надежды танцовщице, – отмечает Янина Гурова. – Но сценическая деятельность талантливой балерины была скоротечной: на одном из представлений балета “Жизель” она упала в люк, ведущий под сцену, вследствие чего получила несколько травм (в том числе и позвоночника), из-за которых больше не смогла танцевать».

Дирекция Императорских театров предоставила ей для лечения «трехмесячный отпуск с сохранением содержания». Однако после этого инцидента ее театральная карьера прекратилась…

«Любить. Молится. Петь»

Когда говорят о друзьях Пушкина, то непременно вспоминают и Петра Андреевича Вяземского, которого в свое время называли «остроумнейшим русским писателем». Отношения Вяземского с Пушкиным нельзя назвать безоблачными: известно, что тот оказывал знаки внимания жене Петра Андреевича. Впрочем, любвеобильному поэту, наверное, это простительно: он увлекался прекрасными дамами так же быстро, как расставался с ними, находя новые «объекты» своей страсти…

Петр Андреевич Вяземский старше Пушкина на семь лет и принадлежал практически совсем к другому поколению – тех, кто участвовал в войне против Наполеона. Незадолго до войны, в 1811 году, он женился – на княжне Вере Федоровне Гагариной, которая, между прочим, была его старше на два года.

Известный мемуарист Филипп Вигель так описывал княжну: «Не будучи красавицей, она гораздо более их нравилась… Небольшой рост, маленький нос, огненный, пронзительный взгляд, невыразимое пером выражение лица и грациозная непринужденность движений долго молодили ее. Смелое обхождение в ней казалось не наглостью, а остатком детской резвости. Чистый и громкий хохот ее в другой казался бы непристойным, а в ней восхищал; ибо она скрашивала и приправляла его умом, которым беспрестанно искрился разговор ее».

Согласно легенде, знакомству Вяземского и княжны Веры предшествовала курьезная история. Всему виной был башмачок, брошенный ради забавы в усадебный пруд. Кавалеры, в том числе князь Вяземский, который был в гостях, бросились его вытаскивать. Вяземский захлебнулся, промок до нитки и заболел, а потому не смог покинуть поместье. Слег в постель, за ним ухаживали, и всех усерднее Вера. Дабы прекратить сплетни, им предложили уже наконец-то пожениться. Причем Вяземский венчался, сидя в кресле, поскольку еще не совсем выздоровел.

О помолвке княжны Веры Гагариной с Петром Андреевичем Вяземским объявили в сентябре 1811 года, а 18 октября состоялась свадьба. Уже в 1812 году у них родился сын, которого назвали Андреем, в честь деда. В том году поэт посвятил жене стихотворение «К подруге», в котором были и такие строки: «От суетного круга, // Что прозван свет большой, // О милая подруга! // Укроемся со мной. // Простись с блестящим светом, // Приди с своим поэтом, // Приди под кров родной, // Под кров уединенный, // Счастливый и простой, // Где счастье неизменно // И дружбой крыл лишенно // Нас угостит с тобой!»

Петр Вяземский действительно очень любил княжну Веру – об этом могут свидетельствовать хотя бы письма, которые он отправлял жене из действующей армии. В Отечественной войне он показал себя настоящим героем: участвовал в Бородинской битве, лошадь под ним была ранена, а сам Вяземский чудом уберегся от вражеских пуль.

«Я сейчас получил твое письмо с двумя образами и повесил их на шею, как ты мне велела, – писал Вяземский жене из армии 21 августа 1812 года. – Я их не сниму, милый мой друг, ты можешь быть в том уверена. Повторяю тебе мою просьбу писать ко мне чаще… Итак, заклинаю тебя, милая моя Вера, как можно более покоряться рассудку и не предаваться всем страхам, которые будет рождать в тебе воображение и нежная твоя ко мне любовь. Молись Богу обо мне, я об тебе, и все пойдет хорошо… Обнимаю тебя нежно, и в поцелуе моем передаю тебе душу мою…» «Обязанности военного человека не заглушат во мне обязанностей мужа твоего и отца ребенка нашего, – читаем в письме Вяземского жене, датированном 24 августа 1812 года, за несколько дней до Бородинской битвы. – Ты небом избрана для счастья моего, и захочу ли я сделать тебя навек несчастливою? Я буду уметь соглашать долг сына отечества с долгом моим и в рассуждении тебя. Мы увидимся, я в этом уверен. Молись обо мне Богу. Он твои молитвы услышит, я во всем на Него полагаюсь.

Прости, дражайшая моя Вера… Мы созданы друг для друга, мы должны вместе жить, вместе умереть… Ты в душе моей, ты в жизни моей. Я без тебя не мог бы жить. Прости! Да будет с нами Бог!»

А это письмо Вяземский отправил жене уже после битвы при Бородино, 30 августа 1812 года: «Я в Москве, милая моя Вера. Был в страшном деле и, слава Богу, жив и не ранен, но однако же не совершенно здоров, а потому и приехал немного поотдохнуть. Благодарю тебя тысячу раз за письма, которые одни служат мне утешением в горести моей и занятием осиротелого сердца. Кроме тебя, ничто меня не занимает, и самые воинские рассеяния не дотрагиваются до души моей. Она мертва: ты, присутствие твое, вот – ее жизнь; все другое чуждо ей… Дело было у нас славное, и французы крепко побиты, но однако ж армия наша ретировалась… Пропасть знакомцев изранено и убито. Ты меня сохранила. Прости, ангел мой хранитель».

П.А. Вяземский

В 1817 году Вяземский принял решение поступить на службу: к тому времени уже успел, по собственному его выражению, «прокипятить» на картах полмиллиона. Он был определен в Варшаву, в канцелярию полномочного делегата при Правительствующем совете Царства Польского. Карьера продолжалась недолго: в 1821 году Вяземского отстранили от дел и удалили из Варшавы. Историки считают, что причинной стали «польские симпатии» Вяземского, а также его письма, вскрытые полицией, в которых были резкая критика правительства.

С тех пор он долгое время не служил, занимался литературой. Проводил время с семьей в родовом подмосковном имении Остафьево. В «Остафьевском архиве князей Вяземских», как отмечает литературовед Вера Нечаева, предваряя публикацию в 1934 году, «сохранились сотни писем, составляющих шестидесятилетнюю переписку кн. П.А. Вяземского с женой. От толстой голубоватой бумаги начала XIX века до тончайших полупрозрачных листков, модных в середине XIX столетия, от писем, посылаемых с “обратными” ямщиками в Вологду и Ярославль, до экстренных депеш, помеченных наиболее фешенебельными курортами Европы…»

В.Ф. Вяземская

Процитируем лишь несколько писем Петра Андреевича. Из Новгорода, 22 мая 1826 года: «А у вас что делается, мои милые? Сделай милость, пиши, как можно чаще. Мне весело не будет; по крайней мере, хочу быть покоен, думая о вас. Обнимаю и благословляю вас от души».

Вяземский упрекал жену, что та редко откликается на его письма, даже называл ее «ленивицей»: «А ты всё редко пишешь! Я так же надоедаю тебе своими письмами, как ты мне своим молчанием. Да пиши через день, хотя по три строчки. Странный ты человек». Еще через несколько дней: «Обнимаю и благословляю вас, мои милые. Сделай милость, пиши чаще. Твои письма одно мое отрадное развлечение в здешней тоске, а неполучение писем новая тоска. Целую тебя и вас нежно».

«А я все не могу не жаловаться на твое молчание и не тосковать по твоим письмам… Не понимаю, как тебе не грешно и не совестно… Ты все мне твердишь, что тебе нечего писать. Да неужто требую от тебя любопытных новостей, поразительных происшествий, городских сплетней или рассуждений твоих? Нечего сказать, странный ты человек!»

С Пушкиным отношения Вяземского завязались еще тогда, когда будущее «солнце русской поэзии» был еще лицеистом и видел в Вяземском одного из своих учителей. Они не так часто виделись, но вели постоянную и весьма оживленную переписку.

Что же касается пушкинского увлечения женой Петра Вяземского… Да, современники говорили, что с ней Пушкин порой бывал откровеннее, чем с ее супругом, и действительно ее любил. Они познакомились в 1824 году в Одессе. Вяземская полушутливо называла его своим «приемным сыном», хотя он был младше ее всего на девять лет.

«Я считаю его хорошим, но озлобленным своими несчастьями; он относится ко мне дружественно, и я этим тронута; он приходит ко мне даже когда скверная погода, несмотря на то, что, по-видимому, скучает у меня, и я нахожу, что это очень хорошо с его стороны. Вообще он с доверием говорит со мной о своих неприятностях и страстях», – говорила о Пушкине Вера Вяземская.

Исследователям известны шесть писем Пушкина к Вере Федоровне. В них он называл ее «княгиней-лебедушкой», «божественной княгиней» и… «доброй и милой бабой». В апреле 1830 года Пушкин, готовясь к свадьбе, попросил Веру Вяземскую быть его посаженной матерью. Увы, она захворала и не смогла исполнить его пожелание… После роковой дуэли Пушкина она почти безотлучно находилась у его постели…

Как отмечает литературовед Вера Нечаева, сохранились многочисленные письма Веры Вяземской к мужу из села Мещерского Пензенской губернии, где она жила с детьми в 1827–1828 годах. Почти в каждом письме Вяземская упоминала о Пушкине, посылала ему приветы, спрашивала о нем, передавала свои впечатления от «Онегина». «В ее комнате в Мещерском портрет Пушкина висел на стене рядом с портретами Вяземского и Гёте», – отмечает Нечаева.

Испытывал ли Вяземский чувство ревности? Трудно сказать, поскольку он хорошо представлял себе пушкинское непостоянство. Что же касается семейной жизни самих Вяземских, то жили они в согласии, несмотря на многочисленные увлечения Петра Андреевича.

«В ней было много внешнего блеска – живости, остроумия, игривой кокетливости, долго ее молодивших, погони за красивой внешностью, любви к нарядам, к блестящему обществу, к изящному окружению, – говорит о Вяземской Вера Нечаева. – Но в то же время в ней были качества, делавшие из модной светской женщины прекрасную семьянинку и подругу своего талантливого, умного мужа. Чрезвычайно заботливая мать многочисленных детей, отличавшихся исключительно слабым здоровьем, она в то же время стремилась быть на высоте литературных интересов современности и при помощи мужа всегда была в курсе литературы не только французской, но и русской. Произведения мужа она постоянно переписывала и даже переводила прозой на французский язык».

В своем стихотворении «Любить. Молиться. Петь» Вяземский написал так: «Души, настроенной к созвучию с прекрасным, // Три вечные струны: молитва, песнь, любовь! // Счастлив, кому дано познать отраду вашу, // Кто чашу радости и горькой скорби чашу//

Благословлял всегда с любовью и мольбой // И песни внутренней был арфою живой!..»

«Что за страсть, если она страдание? Недаром на языке христианском имеют они одно значение. Должно пить любовь из источника бурного; в чистом и тихом она становится усыпительным напитком сердца. Счастье – тот же сон», – записал как-то в своих записных книжках Петр Вяземский.

Там же можно встретить и такую его запись, которая достаточно ярко отражает его отношение к жизни: «А вот причуда мужского сердца. Молодой поляк, принадлежавший образованной общественной среде, проезжал через Валдай… Коляску проезжего обступила толпа женщин и девиц и назойливо навязывала свои баранки. Поляк влюбился в одну из продавщиц. Решился он остановиться в Валдае. Медовый месяц любви его продолжался около двух лет. Родные, не получая писем его, начали беспокоиться… Узнав в чем дело, писали они с увещеваниями возвратиться домой… Наконец приехали за ним родственники и силой вырвали его из объятий этой Валдайской Калипсо.

Вот любовь так любовь: роман на большой дороге, выходящий из ряда обыкновенных приключений. При встречах моих с ним в Варшаве я всегда смотрел на него с особенным уважением и сочувствием».

Вяземский пережил почти всех своих детей, кроме одного только сына Павла. В 1850 году, после смерти седьмого ребенка – 36-летней дочери Марии, он совершил паломничество в Иерусалим ко Гробу Господню, а потом лечился в Европе от тяжелого приступа нервной болезни, которой страдал еще с давних пор…

После восшествия на престол Александра II, который благоволил к Вяземскому, тот попытался снова найти себя в государственной деятельности. Был заместителем («товарищем») министра народного просвещения, возглавлял Главное управление цензуры, руководил подготовкой цензурной реформы. Стал сенатором, гофмейстером Двора Его Императорского Величества, членом Государственного совета…

Для многих современников он – историческая личность, человек из пушкинских времен. Вяземский оказался удивительным для своего времени долгожителем: он ушел из жизни в 1878 году в Баден-Бадене. На курорте, которому он посвятил немало своих стихов, в одном из них есть такая провидческая строка: «Уж если умереть мне на чужбине, так лучше здесь, в виду родных могил…» Здесь скончались его дочь и внук. А впоследствии, в 1886 году, – и жена Вера Федоровна. Она не дожила пяти лет до своего столетия. Похоронили ее на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры в Петербурге, рядом с могилой мужа…