Kitobni o'qish: «С мечтой входить без стука»
(Из записок школьного психолога)
До сих пор снится сон, что я не подготовился к уроку, надо отвечать, а я рот не могу открыть. Такая мука! Просыпаясь, понимаю, что уже вырос, с радостью гоню сон прочь. Я – взрослый! Несмотря на многочисленные предложения преподавать философию в вузах, даже из областных центров, я решительно пошел в родную школу психологом.
Школьный коридор наполнен ученическими страхами, прошлыми и нынешними, как воздухом. Необычно оказаться взрослым в школе, где прошла большая часть детства. Вот подоконник, свидетель редкой радости. Мой школьный приятель Димон однажды во время перемены вырос в окне на втором этаже, поразив ребят и учителей. Мой вклад в этот трюк тоже был, хоть и скромный: помог перенести строительную лестницу к окну и вовремя открыть щеколду. Даже завуч Мариэта Петровна с величественным, как памятник, бюстом, не кричала, а замерла, как вкопанная. Шутка удалась, несмотря на вызовы наших мам к завучу. О ней еще долго вспоминали со смехом и похлопывали Димона по плечу.
Да, я хорошо помнил ученические годы и рассчитывал, что меня с радостью встретят и учителя, и дети. И тем, и другим, как оказалось, наплевать на меня вместе с психологией. Наверное, у противоборствующих сторон выработался определенный баланс, который всех устраивал. Кто на него посягал, становился общим врагом.
Мне долго не хотели выделить ставку и комнату психологической помощи, предлагая вместо этого вести беседы о вредных привычках, вдобавок к урокам обществоведения. Я сопротивлялся как мог, ссылаясь на то, что школьные психологи существуют не для этого.
– Вы что, собираетесь сидеть в кабинете и за это получать зарплату? – удивилась Мариэта Петровна. – Странный вы какой‑то психолог.
«Хорошо, что не «сраный» – подумал я про себя.
Я предложил в качестве теста на нужность провести небольшое исследование в девятом классе по методике Элвина Тоффлера: написать сочинение, как ребята представляют свою жизнь через пять лет, через десять, через пятнадцать. Думал, в результате покажу, что может психология.
Пол-урока девятиклассники думали, пытались советоваться друг с другом, несмотря на мои уговоры. Наконец, один парень, явно не из отличников, сказал:
– Все, у меня поперло.
Глядя на него, и другие стали писать.
Сочинения были анонимными, но я сразу отложил листок вдохновенного девятиклассника.
«Каким я вижу свое будущее? Я задумывался над этим вопросом, но никогда всерьез. Это была мимолетная мысль, которая не задерживалась надолго в голове. Жизнь через пять лет мне сложно ещё представить, так как передо мной стоит выбор: учиться дальше или пойду в армию. Ну, если буду дальше учиться в каком‑нибудь колледже, то, я думаю, что моя жизнь не очень изменится. Просто я стану старше. Но может быть и другой поворот событий, если я сразу после школы пойду в армию. Там моя жизнь может конкретно поменяться. Но я думаю, что мой независимый характер не поменяется. Через десять лет и даже раньше я буду жить отдельно от родителей, а значит мне придется разрываться на два фронта – учеба и работа… Но не будем о грустном, пускай все будет хорошо. Я также не исключаю женитьбы в этот период жизни. Через пятнадцать лет я буду думать, наверно, правильно ли я выбрал профессию и спутницу жизни».
Одна девушка написала коротко: «Мои мечты. Через пять лет я бы хотела, чтобы меня показали по телевизору, и я стала бы знаменитой! Через десять лет я бы хотела, чтоб у меня были СОБСТВЕННЫЙ дом, СОБСТВЕННАЯ машина, СОБСТВЕННАЯ лошадь, и чтоб с моей семьёй все было ПРЕКРАСНО!!! Думаю, этого хватит и на следующие пять лет».
Юноша с претензией на оригинальность написал: «Через пять лет, когда мне будет уже целых двадцать, я думаю, что моя жизнь мало изменится. Я так же буду жить в неуютной коммуналке с мамой и собакой, которая меня ненавидит, потому что мы с этим мохнатым уродом никак не можем найти общий язык. Ну, возможно, его уже не будет, и, наконец, у меня появится кошка. Я соберу пяток друзей отпраздновать это событие в пивнушке. А потом все эти уроды как всегда набухаются, но я конечно же нет, потому что дома меня ждёт Мама. Если я сдам в школе всё хорошо, то поеду в Москву.
Буду работать официантом в ресторане, учится в ВУЗе. Если некоторые мои друзья не помрут, то они тоже переедут в Москву. Может, от тоски буду волонтёром в кошачьем приюте. Не хочу проживать скучную и унылую жизнь, а для того чтобы проживать жизнь весело и интересно, обязательно нужны деньги!»
К сожалению, подавляющее большинство сочинений были примитивными и тусклыми.
На педсовете я попытался поговорить о результатах. Диагноз неутешительный: большинство не задумывается о будущем, нет мотивации для учебы и вообще роста. Ребят надо учить мечтать, ставить цели и продумывать пути их осуществления. Энтузиазма мое сообщение не вызвало.
– Все решает не мечта, а ЕГЭ, – объяснили мне. – Нет высокого балла – никакая мечта не поможет.
Все‑таки я получил кабинет, если таковым можно назвать каморку, которая до этого была комнатой отдыха охранника, нажив в его лице врага. На мое «Здравствуйте», он отворачивался, как будто бы я был невидимкой. Разве я виноват, что детям для бесед необходимо свое пространство?
У «Кабинета психологической поддержки» не толпился народ, как я ожидал. Мне показалось, что его обходили стороной, как кабинет зубного врача. Я повесил на двери объявление: «За мечтой входить без стука». Принес электрочайник и чашки. На первое чаепитие пригласил нескольких ребят во главе с Василием, вдохновенным автором первого сочинения.
– Как наши сочинения?
– Есть одна притча. Молодому человеку предложили написать желания, ради которых стоит жить. Предупредили, чтобы думал как следует, потому что больше ничего в жизни не будет. Он написал: «Хочу иномарку, много денег, дачу».
Просыпается на следующий день в прекрасном загородном доме, за окном иномарка, в кармане карточка с безграничным кредитом.
– Мне бы так!
– Как вы думаете, что случилось через год? Посыпались предположения одно лучше другого.
– Нет, молодой человек сначала запил, а потом повесился в своем шикарном доме. Его же предупредили, что больше ничего не будет. Скучно стало. Что из этого следует?
– Конечно, лучше самому хорошо зарабатывать.
– Зарабатывать зачем? Это цель или средство? Во время войны в концлагере выживали те, у кого было ради чего: ради детей, любимых, незавершенных открытий или ненаписанных картин.
Может быть, я никого не убедил, но с ними было интересней, чем с их учителями.
– Заходите еще. Помечтаем.
Я купил толстую тетрадь альбомного размера, в докомпьютерную эру она называлась «конторской книгой». И стал записывать истории.
РЫЖИК
Я открыл дверь и увидел рыжеволосого, веснушчатого мальчика, взволнованного, с закипающими слезами.
– Ты ко мне?
Он кивнул. Зайдя в комнату, мальчик больше не мог сдерживаться. Вылилось столько слез, будто он их всю свою жизнь копил. Так и оказалось.
Я замечал его раньше. Мальчик застенчиво и приветливо улыбался, здоровался. Мне в голову не могло прийти, что у него беда. Имя у него такое светлое, хорошее – Сеня.
Оказывается, его с первого класса дразнили из‑за рыжих волос. Сначала Сеня не очень обижался, потому что считал, что это заслуженно. Раз такой уродился. Последнее время издеваются, проходу не дают.
– Выходишь отвечать к доске – как будто сквозь строй. Каждый старается что‑нибудь обидное шепнуть, ножку подставить. Я сбиваюсь. Больше так не могу.
История, к сожалению, банальная. И не только рыжими. Любой, кто чем‑то выделяется среди других, рискует стать гонимым. Но Сене от этого не легче.
Я решил его отвлечь и показал американский фильм «Эффект кетчупа». Там девочка, над которой все смеялись, сумела свои недостатки превратить в достоинства.
Сеня так заразительно смеялся, что я подумал: его надо в кино снимать. Все бы изменилось. И вдруг вспомнил объявление о наборе на городское телевидение юных ведущих.
– Разве я подойду?
– Вполне может быть. Ты же не такой, как все. А это главное достоинство ведущего.
– Недостатки надо превращать в достоинства?
Сеня оказался смышленым. Для конкурса мы решили приготовить анекдот про рыжего.
Увидев солидную комиссию и несколько десятков нарядных мальчиков и девочек, Сеня сначала испугался. Разглядев приветливых людей, осмелел и стал вполне прилично читать контрольные тексты для ведущих. Так разошелся, что его с трудом остановили.
– Мальчик, тебе же сказали, что достаточно.
– А анекдот?
– Какой анекдот? Ну, давай.
Серьезный мужчина в жюри так смеялся, что сполз со стула. Самым настоящим образом.
Сеня потом объяснил: когда сказали «достаточно», испугался, решил, не возьмут. Вот и вспомнил про спасительный анекдот.
Спустя месяц я его не узнал. Веселый, уверенный в себе Сеня вбежал в комнату и нахально уселся без приглашения.
– Что?
– Они мной гордятся.
– Кто?
– Ребята из класса.
Так в тринадцать лет рыжий Сеня стал счастливым. Весенняя почта.
Записки, собранные и прокомментированные Сеней в марте.
«Самое популярное занятие в марте – общение с помощью записок».
Темы – самые разные.
«Макс, как в контрольной делается номер четвертый?»
– «Отвали, я сам ничего не знаю». – «Ну, помоги, плиз». – «Пишу, но только первое уравнение». – «Спасибо, буду должен».
Отношение друг с другом – ключевая тема записочек.
«Свет, как тебе сегодня Сева?» – «Он сегодня в ударе, видимо, ударился где‑то по дороге в школу. В общем, он свой чувак. Один из немногих, с кем можно общаться в нашем классе. Остальные кретины».
«Катя, я тебе нравлюсь?» – «Нет, идиот, отстань. Если хочешь знать, мне больше Макс нравится». – «У него же нет мозгов!» – «А у тебя что ли есть?» – «Конечно, я же староста».
«Саша, сколько осталось до конца урока?» – «Пять минут, сорок пять секунд».
На улице весна. Птицы поют, солнце греет. Общение может продолжиться после уроков. И кто знает, чем оно закончится!!
Спасибо, Сеня. Я горжусь тобой.
ГАЛИНА
Черноволосая девочка… девушка осторожно приоткрыла дверь.
– Тут что?
– Здравствуй. Ты правильно прочитала. Кабинет психологической поддержки.
– А что надо делать?
– Ничего не надо. Просто можно побеседовать, посоветоваться.
Девушка исчезла. Она появилась снова после уроков.
Плотно закрыла дверь. На ее бледном лице появился румянец. В глазах загорелся странный огонек. Она заговорила тихо, почти шепотом, облизывая пересохшие губы.
– Здравствуйте, у меня туберкулез. В тяжелой форме.
Я не знаю, сколь мне осталось жить…
– Боже ты мой. Да ты садись.
Я испугался. Вполне здоровая утром девушка на моих глазах угасала и, казалось, умрет прямо здесь, сейчас. Она звалась Галина.
Вдобавок к туберкулезу, девушка поведала, что ее родители не родные. Она недавно об этом узнала.
– Что, не любят тебя?
– Любят, но не так. И не говорят правду про настоящих.
Мне это важно, особенно сейчас.
Галя опять начала угасать. Я налил ей воды. Руки у нее тряслись. Я придержал стакан, иначе бы он упал.
– Пообещайте, что никому не скажете. Я открою вам еще одну тайну.
«Куда же больше?» – подумал я про себя. Следующей частью исповеди была история про белокурого юношу Сережу. Он сын маминой родственницы в Москве. Они встретились всего один раз и поняли, что это любовь. Настоящая, как у Ромео и Джульетты. Родители против, перехватывают их письма.
– Пожалуйста, напишите ему, что со мной. Может, письмо дойдет до него. И вложите эти стихи.
До свиданья, друг мой, без руки, без слова,
Не грусти и не печаль бровей, —
В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не новей.
– Это же Есенин!
– Ну, да, – не моргнув, согласилась Галина. – Но как будто про меня.
– Подожди, кто тебе сказал, что ты умираешь?
– Я это чувствую.
Пообещав Гале написать письмо, помочь разыскать родителей, я помчался в медпункт. Врач Лариса Рафаиловна очень удивилась известию о Галиной болезни, разыскала медицинскую карту.
– Нет у нее туберкулеза. Здорова.
– Но я же сам видел, своими глазами…
Лариса Рафаиловна позвонила Галиной маме. Та примчалась в школу.
– Что она опять наговорила? Про туберкулез? И что мы ей не родные?.. Выдумывает она все. Отец лупить пробовал – не помогает. Нашла в вас нового слушателя…
Мать с сожалением посмотрела на меня. Я и сам чувствовал себя неловко.
На следующий день Галина осторожно заглянула в дверь, как в первый раз.
– Да, заходи, не стой в дверях.
– Вы не сердитесь?
– А за что сердиться? Тебе нужно рассказы писать.
С твоим воображением очень хорошо получится.
– Правда? – в ее глазах стал разгораться знакомый огонек.
В этот момент мировая литература приобрела еще одного писателя.
– А Сережа в самом деле есть. Вот! – Галя протянула фотографию веселого белобрысого мальчика.
АРКАША, КОТОРЫЙ НЕ ХОТЕЛ РАСТИ
Открылась дверь – в комнату решительно вошла высокая женщина в брючном костюме. Возраст определить трудно, но явно за сорок. Где‑нибудь администратором работает.
– О! – разочарованно воскликнула она. – А где психолог? Вышел?
– А я чем вас не устраиваю? – начал раздражаться я.
– Молодой советы давать, – вздохнула посетительница. Я постарался улыбнуться и остаться приветливым.
– Вы попробуйте, ничем ведь не рискуете. Присаживайтесь.
– И то правда, – согласилась женщина, села на стул, сразу заняв большое пространство. Положила на стол внушительного размера сумку. – Сын у меня. 15 лет, а он с другом, таким же оболтусом, до сих пор оловянными солдатиками играет. Мы с отцом вкалываем с утра до вечера, а он в солдатики… Ни мусор вынести, ни посуду помыть или пол подмести. Представляете?
Я представил и с трудом сдержал улыбку. Я в этом возрасте на подобные демонстрации не решался, старался быть как все.
Женщина испытующе посмотрела на меня.
– Как Вас зовут? – начал я. – Меня ….
– Евдокия Андреевна.
– Евдокия Андреевна, прежде всего стоит успокоится, это не уникальный случай. Суворов в солдатики долго играл. И Владимир Ильич Ленин. Моцарт в семнадцать лет стал вести себя как ребенок, потому что отец лишил его детства: непрестанные занятия на скрипке и гастроли, гастроли, гастроли. В психологии это так и называется: «эффект Моцарта», когда какая‑то стадия детского развития пропущена и возвращается в более взрослом возрасте. Он писал двоюродной сестре такие неприличные письма, скабрезно выражаются, как девятилетние дети.
– Не понимаю, к чему Вы клоните?
– К тому, что это не заболевание, а особенность развития. Чаще всего встречается у одаренных творчески людей. Бороться с этим бесполезно и даже опасно…
– А мой муж собрался снова за ремень браться. Говорит, в детстве, пока лупил, никак проблем не было. Я, честно говоря, сама готова поддать как следует, но парень заикаться начал. Что же делать?
Мне стало жаль мальчика. Его поведение, наверное, защита. От чего? Эх, если бы просто понаблюдать за ним.
– Стараться понимать и поддерживать. Как? Вот тут я еще действительно молод советы давать. Но есть очень мудрая книжка Януша Корчака «Как любить детей». Я видел, она в магазинах продается.
– Совсем Вы меня запутали, но попробую купить.
– Если Вы не против, пусть Ваш сын зайдет, когда будет в школе.
– Так он здесь, в коридоре, – Евдокия Андреевна открыла дверь. – Аркаша, а ну зайди.
На пороге появился худой, но вполне складный и даже спортивный светловолосый юноша с приветливо‑загадочной улыбкой Питера Пэна. Мать задержалась, решая, как поступить.
– Я, пожалуй, побегу. В магазин еще заглянуть надо, – с видом заговорщика сказала она.
Я благодарно кивнул за понимание.
– До свидания, Евдокия Андреевна, все будет хорошо. Теперь мы были одни.
– Присаживайтесь, Аркадий, – попросил я, предложив на выбор диван или стул. – Чаю хотите?
Юноша удивился моей вежливости, но улыбаться не перестал. От чая он отказался, явно не хотел задерживаться, но сел на стул поближе ко мне. Знак заинтересованности или любопытства.
– Я хочу вам предложить игру. – Аркаша оживился. – Я начинаю историю, а вы ее заканчиваете. Идет? Итак… Как от сильного ветра, распахнулось окно, и в комнату влетела маленькая звезда. Она мерцала подобно огоньку свечи, а потом погасла.
Аркаша задумался лишь на мгновение и продолжил:
– Тут появился Питер Пэн, взял ее и унес с собой.
– Это твой любимый фильм? Книгу Питера Барри ты, наверняка, не читал.
Аркаша развел руками, не переставая улыбаться.
– А чем тебе нравится Питер Пэн?
– Он не хочет становиться взрослым.
– Чем же тебе не нравятся взрослые?
– Да ну их, скучные, вечно озабоченные. Их не устраивает то, что есть, вечно надо что‑то еще.
Хм. Меня это тоже раздражало в его возрасте.
– Ты не хочешь быть таким?
– Нет.
– А можешь представить себя, скажем, через пять лет.
– Аркаша задумался. – Тебе уже двадцать лет. Попробуй.
Юноша раскинулся на стуле, запрокинул голову.
– Так, это я закончу школу. До 18 лет родители обязаны меня содержать, а потом пойду работать.
– Кем?
– Например, официантом.
– То есть пойдешь в торговый или кулинарный колледж? После девятого класса или после окончания школы?
– Разве без этого нельзя? Отец спит и видит, как бы меня в спецуху упечь.
– Официант – это ведь профессия.
– Ну, кем‑нибудь попроще, – с досадой сказал Аркаша.
– Я видел, в кафе даже старшеклассники работают.
– А если призовут в армию?
– Не знаю, не думал, – поморщился он.
– Хорошо. Давай попробуем представить твою жизнь через десять лет.
– Не‑е, не буду. Можно я пойду?
– Конечно. Я просто вспомнил себя в твоем возрасте. – Аркаша задержался и обернулся. – В пятнадцать лет я ревел, уткнувшись в подушку, что детство кончилось. Правда, смелости продлевать его, как ты, у меня не было. Я старался ничем не отличаться от одноклассников и мечтал поскорее стать взрослым. Самым тягостным было состояние перехода: ни ребенок, ни взрослый. Я пытался разобраться, как скорее повзрослеть.
– Ну и разобрались? – спросил Аркаша, снова усаживаясь.
– Все произошло само собой, когда я встретил девушку… У нее погибли родители, она осталась совсем одна, никому не нужная, начала пить, потом наркотики… Я понял, что кроме меня ей никто не может помочь. Измучился с ней, но все больше привязывался. Вот тогда и понял, что значит быть взрослым – отвечать за кого‑то или за что‑то. Чем больше ответственность, тем ты взрослее.
– А потом что? Помогли?
– Девушка исчезла. Как в воду канула. Я места себе не находил, в милиции надоел. Потом пришло короткое письмо:
«Не надо меня искать, все нормально. Спасибо за все. Я никого так не люблю, как тебя. Не хочу тянуть тебя на дно. Поэтому хочу исчезнуть из твоей жизни. Твоя Мария».
– Жалко.
– Кого? – удивился я.
– Немного девушку, больше тебя… Вас. Это было неожиданно.
– Почему больше?
– Вы же до сих пор переживаете.
– Слушай, Аркадий. А давай мы с тобой один уговор заключим. Ты выполнишь мое желание, а я твое.
– Давай! – загорелся Аркаша.
– Мое желание: чтобы ты написал, как представляешь свою жизнь через пять, десять и пятнадцать лет. Я коллекцию собираю. Можешь даже наврать.
– Ну, ладно, – без энтузиазма ответил юноша.
– Теперь твоя очередь.
У Аркаши снова появилась питерпэновская улыбка.
– Давай еще во что‑нибудь поиграем.
С тех пор Аркадий часто заглядывал ко мне, и я придумывал для него творческие задания, игры. Из него мог бы вырасти актер, если бы попал в хорошие руки. Надо поискать.
ВАСЮТА
Завуч поедом меня ела за то, что не работаю с «трудными детьми». Зачем тогда школьный психолог? Я пытался объяснить, что все дети «трудные». Мариэта Петровна настойчиво посоветовала заглянуть к участковому.
Сан Саныч, громоздкий и суровый, шумно вздохнул. Он без энтузиазма поведал про «копейских» пацанов. Так прозвали ребят из самого бедного в городе микрорайона возле магазина «Копейка». Они кучковались вокруг шестнадцатилетнего десятиклассника из нашей школы. Как оказалось, моего первого мечтателя, Василия, который год назад вдохновил всех на сочинение. С тех пор здоровался со мной, но не больше.
Ребята звали его не Васей, а Васютой. Кличка, образованная от имени, – знак особого уважения. Он не походил на вожака, хотя имел, как рассказал участковый, непререкаемый авторитет в округе. При этом в школе он был ничем не примечателен. Учился так себе, не утруждаясь, но и без двоек. Ни в какие выходки не влезал. Всем своим поведением он как бы говорил: «Что поделаешь, я вынужден приходить сюда, но вы сами по себе, а я сам по себе». Если и выделялся среди одноклассников, то своим атлетическим сложением, явно приобретенным усиленными упражнениями. Где – я вскоре узнал.
У подъезда соседнего дома местные старушки преградили вход нескольким ребятам, среди которых был и Васюта.
– Ишь, повадились. Ступайте отсюдава… Улицы им мало… Будешь выражаться, полицию вызову, быстро приведут к порядку.
Парни негромко огрызались и отступать не собирались. Я подошел.
– Что случилось?
Бабушки недоверчиво посмотрели на меня.
– А ты кто такой?
– Психолог из школы.
– А‑а… Да вот, повадились в подвал ходить. Только шум от них и беспорядок.
– Какой беспорядок? Мы спортом занимаемся, – угрюмо сказал Васюта.
– В секции на спорт ходите. А не по подвалам.
– Секции – это для богатых.
– А вы значит бедные?
Я стал понимать, что к чему.
– Вот что я вам скажу, любезные дамы…
Бабушки зафыркали:
– Дамы… Ишь, кавалер нашелся.
– Вы что, хотите, чтобы ваш подвал террористы осваивали? Слышали, про взрывы в городах? То‑то… А тут ребята занимаются, вы их, наверняка, знаете.
– А чего же не знать. Сызмальства тут околачиваются.
– Вот, как бы подвал охраняют от террористов. Сейчас про это постановление готовится.
– Ну, если постановление…
Бабушки стали отходить на заготовленные позиции, то есть скамейку. А ребята направились в подвал.
– Можно посмотреть? – спросил я.
Особого желания пускать взрослого у них не было, но и отказать в такой ситуации было нельзя. На двери подвала висел внушительный замок, который Васюта легко открыл гвоздиком.
В помещении, влажном от водопроводных труб, на полу были уложены два дырявых мата, из которых вылезала серая пакля. На них лежали гири, самодельная штанга и просто тяжелое железо. Было душно, пахло потом, хоть и чисто вымыто. В трубу был врезан кран, рядом стояло погнутое ведро, на нем лежали тряпки.
– Это кто же сделал? – кивнул я на кран.
– Сантехник. За бутылку.
– Неужели до сих пор срабатывает? Разговор дальше не клеился.
– Что, правда, постановление про подвалы будет?
– Да, нет, это я так. Пофантазировал.
Васюта неожиданно улыбнулся, его лицо преобразилось.
Он стал похож на обычного пацана.
Так я получил право наведываться в подвал, и скоро ко мне привыкли, перестали обращать внимание.
– Преступления в наше время происходят за закрытыми дверями… – разговорился наш участковый Василий Васильевич после пива, которым я угощал его. Прошу заметить, что в нерабочее время. Новый подход сработал, и разговор получился лучше, чем в первый раз.
Местные пацаны звали его ласково‑насмешливо Санек, хотя он был огромный, мог в одиночку справиться со всеми бандитами микрорайона вместе взятыми. У него подергивался один глаз, и он быстро выходил из себя. Его явно «списали» в участковые из‑за каких‑то проблем.
– Да‑да, семья теперь закрылась от посторонних глаз в отдельных квартирах, – продолжал Сан Саныч, – там тебе и побои, и грабежи, и даже изнасилования дочек и сынов.
Детки больше всех страдают. Обычно соседи звонят, когда слышат крики, а что сделаешь? Свидетелей нет, заявлений от пострадавших тоже. До суда доходят только убийства. А мы должны пацанов с улиц и из подвалов гонять.
От участкового я узнал историю Васюты. До него в округе верховодили несколько пацанов, которые устраивали беспредел. И грабежи были, и драки по поводу и без повода. Васюте тоже доставалось. Вот он и решил с друзьями по двору качаться, чтобы дать отпор. Наверное, это закончилось бы кровавым выяснением отношенией, если бы местных заводил не призвали в армию. Не без участия Сан Саныча. Все разрешилось почти мирно. Ребята из бывшей компании разок выступили, но получили такой отпор, что притихли.
– А если прежние главари из армии вернутся?
– Уже вернулись.
– И что?
– Заглянули к Васюте – и не стали связываться. Может, перебесились. Может, поняли, что преемник серьезный. Он всех устраивает. И меня, кстати, тоже.
Компания Васюты была разнородная и странная. Тощий маленький Валя явно не претендовал на занятия спортом. Одежда не по размеру болталась на нем, штаны без ремня слезали чуть не до колен. Наверное, из‑за этого он получил прозвище Обормотик. Он получил его в школе, когда после долгих пропусков пришел, и классная руководительница торжественно объявила:
– Ну, вот, наш обормот пожаловал.
В компании были более милосердны, переделав оскорбительную кличку в снисходительное «Обормотик». Он трогательно любил свою непутевую мамочку – местную пьянчужку, грузную в отличие от сына. И волок ее домой, когда кто‑нибудь приходил и объявлял:
– Эй, Обормотик, твоя опять у магазина валяется.
Парнишка срывался с места и со слезами доставлял маму домой. Когда заставал мать в компании мужиков в скверике у магазина, то ходил неподалеку и смотрел, чтобы не обидели.
– Маруся, твой‑то опять ходит. Стереже‑о‑от.
– Кыш, кыш, кому говорят, – кричала мамаща. Обормотик пинал какую‑нибудь банку и не уходил.
Бывало, он не мог достучаться домой и оставался ночевать в подвале. Таких бездомных пацанов было несколько. Обычно они устраивались в канализационных люках, полуразрушенных зданиях. После того, как мне удалось легализовать подвал, Васюта разрешил в плохую погоду ночевать здесь. Из‑за этого по утрам был запах мочи – ребята ленились оперативно выносить ведро, которым пользовались по ночам. Надо подумать о биотуалете, если Васюта разрешит.
Однажды днем Обормотик вбежал, едва дыша от быстрого бега. Он не мог говорить.
– Где? – все поняв без слов, спросил Васюта.
– У «Копейки».
– Сколько?
– Пять.
В подвале были только Васюта и его девушка, Светка, которой он демонстрировал свой торс. Не специально, конечно, это были привычные упражнения с 24‑килограммовой гирей. Он быстро натянул свитер, бросив на ходу Светке:
– Звони Новаку.
Обормотику велел бежать в десятую квартиру. По пути он успел позвонить:
– Михась, быстро к «Копейке».
Я уже слышал о системе защиты, из‑за которой в округе и не только уважали Васюту. Правило номер один: не отступать, драться, какими бы неравными не были силы. Васюта и в свою компанию допускал только тех, кто проявлял бесстрашие: предлагал сразиться с кем‑нибудь из ребят сильнее новичка. Правило номер два: самому слабому, в случае нападения более сильных или многочисленных противников, вырываться и бежать за подмогой или звонить. Существовали цепочки экстренного сбора на такой случай. В нее входили не только ребята из подвала, но и множество добровольцев, солидарных с Васютой в том, что своих нельзя давать в обиду. Поэтому драки случались редко. Весь город знал, что с копейскими лучше не связываться.
Я в первый раз оказался свидетелем этой системы в действии и не хотел упускать такую возможность. Я бежал следом за Васютой. Очень спортивно. Пригодились почти ежедневные пробежки. Я очень боялся, что меня прогонят, но Васюта только сказал:
– Близко не подходите.
– Знаю.
Я остановился, увидев двух ребят, Экстези (любителя ночных клубов) и новичка Петрушу. Стоя спиной друг к другу, они отбивались от пятерых здоровых парней, которые забавлялись неравным боем. Увидев приближающегося Васюту, они с насмешкой посмотрели на него. Парни явно не знали, кто перед ними. Васюта без всяких разговоров подошел и ударил самого здорового, на голову выше себя. Пока чужаки соображали, что произошло, их окружило человек десять.
Я ушел. Дальше взрослому человеку нельзя спокойно смотреть на это.
Однажды в разгар тренировок снаружи послышались громкие голоса и споры. В подвал вбежал взволнованный юноша, а за ним ввалились два здоровяка, на плечах которых свисал парень в разрезанном и окровавленном свитере.
– Где доктор? – требовательно спросил странный для этой компании юноша, почти мальчик, лет четырнадцати.
Васюта смотрел угрюмо на непрошенных гостей.
– Какой доктор? Больница через дорогу.
– У вас же есть. Он всех лечиться водит.
– А…Алекс, тебя.
Рана на груди, чуть ниже сердца, была неглубокая, но сильно кровоточила. Тело и свитер далеко не первой свежести.
– Нужно в больницу, – сделал я заключение.
– Нет, – сказал парень.
– Можешь потерять много крови и получить заражение.
И то, и другое – верная смерть.
– Я сказал – нет.
– Сказал, сказал, – проворчал Васюта. Он явно недолюбливал пришельца. – Что ты тут раскомандовался, Шуруп?
– Сделайте что‑нибудь, – попросил юноша, обращаясь и к Васюте, и ко мне.
От йода мог быть болезненный шок, а ничего другого в моей аптечке не было.
– Нужна перекись водорода. Аптека недалеко.
Юноша убежал и скоро вернулся с пузырьком перекиси, стерильной ватой и стерильным широким бинтом с тампонами. Сообразительный.
Пока я промывал рану и делал перевязку, юноша попросил тряпку и стал вытирать кровь с пола. Домашний. Он все больше привлекал мое внимание. Невысокий для своего возраста, но крепко сбитый, ладный, вместе с тем он еще сохранял неуловимую хрупкость детства. Волосы были хорошо зачесаны назад, открывая лоб. Кожа по‑мальчишески гладкая и чистая. Глаза и выражение лица выдавали гамму чувств и мыслей, которые сменяли друг друга, как волны. Что он делает в этой компании?
Так я познакомился с Артом. Я дал ему свой телефон, мало ли что.
Но это уже другая история – психолога, покинувшего школу.
ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ
В программе «Доброе утро» на Первом телеканале я увидел рыжего Сеню. Он сидел рядом с ведущей.
– Не удивляйтесь, – сказала она. Ближайшие полчаса мы будем вести программу с моим юным коллегой Всеволодом Иволгиным. Мы познакомились в лагере «Орленок» на смене юных журналистов.
Я любовался Севой. Как естественно он себя держит в такой ситуации, остается умненьким и остроумным. Когда он попросил у ведущей разрешение рассказать свой коронный анекдот про рыжего, я понял, что уроки не прошли даром.
Теперь он про меня больше не вспомнит. Тем более, из школы я ушел – надоело доказывать, что трудно многим детям, а не только тем, кто состоит на учете в инспекции по несовершеннолетним. Я имел в виду и нашего Рыжика. Его преображение никто не заметил. Школа была уверена, что это она вырастила такой талант.
Сеня все же позвонил и сообщил, что его мама приглашает меня в кафе «Дружба». Оказалось, она там работает поваром. Посоветовав самое хорошее, на ее взгляд, блюдо, мама удалилась. А Сеня стал счастливо трещать про свою жизнь.
И учится он теперь отлично. И все девочки его любят.
– Называют Рыжиком, но так ласково…
– А ребята?
– Дружат, будто мы никогда не враждовали.
– Я очень рад за тебя, Сеня… Рыжик.
