Kitobni o'qish: «Колчаковский террор. Большая охота на депутатов»

Русская история

© Балмасов С.С., 2025

© ООО «Издательство Родина», 2025

Предисловие

За последние 30 лет по теме гражданской войны было выпущено много трудов. Преимущественно они прославляют противников большевиков, игнорируя связанный с ними негатив и демонизируя все имеющее отношение к Советской власти.

Параллельно наблюдается повторение одних авторов другими, видимо, за оскудением нетронутых тем, что демонстрирует конечную тупиковость подобных исследований. Ведь на выражении восторга невозможно бесконечно создавать что-то новое.

Исключений немного. Их в том числе демонстрируют А. Ганин и Р. Гагкуев, объективно исследующие малоизвестные факты.

Тема же белого террора оставалась слабоизученной. И за всю советскую и постсоветскую эпоху «завесу тайны» здесь приоткрыл в основном И. С. Ратьковский. В общем же серьезных трудов по данной теме очень мало, в результате для многих он предстает каким-то мифом.

Поэтому сегодня популярны следующие точки зрения:

1. «Белого террора не было, его выдумали большевики для очернения героев Белого движения»;

2. «Белый террор был лишь ответом на террор красный»;

3. «Белый террор по масштабам гораздо меньше красного и не был организованным как у красных».

Данная де книга и продолжающая ее серия скорректируют подобные утверждения.

Причем тема «белогвардейской охоты на Учредительное Собрание» особенно выделяется. Ведь ранее репрессии против членов всероссийского парламента со стороны противников большевиков полноценно не изучались. Были лишь отдельные и в основном «статейные» попытки описания трагедий некоторых из них.

Подчеркнем – речь идет о репрессиях против деятелей, которые должны были повести Россию по мирному пути после краха самодержавия…

До сих пор популярно утверждение, что за репрессиями против членов Учредительного Собрания стояли именно большевики, тогда как белогвардейцы представали его защитниками. Данная книга и ее продолжения скорректируют подобное мнение. А эти работы станут началом многочисленной серии по белому террору.

Автор же их не стремится «раз и навсегда закрыть» данную тему и будет благодарен желающим дополнить его изложение, укажет на возможные неточности и т. д. по электронной почте sbalmasov@gmail.com.

Для понимания ситуации, причин развития дальнейших событий в России и степени важности «учредительного» фактора кратко расскажем о ситуации, предшествующей белогвардейской охоте на всенародно избранных депутатов.

Уже на открытии Учредительного Собрания 5 января 1918 г. оно показало свою неработоспособность. Его депутаты смогли лишь национализировать землю, но были неспособны решить будущее страны, включая тему войны. И разгон Всероссийского парламента большевиками… лишь спас его от признания за ним политической импотентности.

Однако это событие сигнализировало о быстром скатывании страны в гражданскую войну. Ведь представители полярных по своим интересам сил тем самым показали неспособность решить ее проблемы мирными средствами. В этой борьбе депутатам Учредительного Собрания предстояло сыграть заметную роль.

Часть I
«Учредиловцы» и белые: от кооперации к соперничеству

Особого внимания заслуживает охота белогвардейцев за народными избранниками на востоке страны. На который во время гражданской войны приходится большая часть смертей «учредиловцев». Связано это было с установлением там наиболее жестких белогвардейских диктатур и с особенностями схватки за власть в стране. Так, центр противостояния большевикам сметился с Волги в 1918 г. в Омск, ставший роковым городом для членов Учредительного Собрания. Здесь менее чем за полгода погибли минимум пять его депутатов.

Подпольная работа «учредиловцев»

Защита Учредительного Собрания стала объединяющей темой против большевиков их противников – левых и правых. Так, по данным министра колчаковского правительства Г.К. Гинса, «На окраинах России возник… «Дальневосточный Комитет активной защиты Родины и Учредительного Собрания»¹. Они рассчитывали сделать его оплотом антисоветского сопротивления.

Комитет создали «на добровольных началах из всех противников Советской власти» в феврале 1918 г. в Харбине участники и организаторы сопротивления установлению Советской власти в декабре 1917 г. в Иркутске бывшие комиссары Временного правительства по Иркутской губернии И.А. Лавров и по Дальневосточному региону А.Н. Русанов, полковники Никитин и Скипетров². Они создавали при комитете белогвардейские формирования, финансировали отряд есаула Г. М. Семёнова.

По данным полковника Л.Д. Василенко, агенты и влияние «Дальневосточного комитета» на Омск, Петропавловск и сибирское казачество шли в мае 1918 г. через китайский город Чугучак в Синьцзяне и Семипалатинск³.

Однако борьба против большевиков на теме «защиты Всероссийского парламента» сразу не задалась. Представители полярных политических сил – либерально-демократические элементы и ярые монархисты – прежде всего схватились из-за дележа миража власти и денег друг с другом. И с самого начала вместо работы получился крыловский «квартет».

Так, пошли трения между подчинёнными Никитина, главой военного отдела комитета Семёновым и начальником харбинского добровольческого отряда полковником Н.В. Орловым по вопросу создания подразделений и их «нерационального» использования.

Ссора усилилась после фронтовых неудач. Чему способствовал конфликт Орлова и Семенова с генералом Самойловым, начальником охранной стражи КВЖД, ярым монархистом, противником идеи Учредительного Собрания.

Замена Самойлова генералом М.М. Плешковым не устранила трений в организации. Что проявилось при попытке объединения семеновцев, орловцев и калмыковцев (бойцы И.Д. Калмыкова, избранного 31 января 1918 г. уссурийским атаманом).

Политики также не нашли общего языка относительно создания антисоветской коалиции. На что влияли и представители финансовых кругов. Часть их обратила свои взоры к членам альтернативного Временного правительства автономной Сибири (ВПАС) и членам Сибирской областной думы (СОД), бежавших в Харбин из Томска. Некоторые из них были «учредиловцами», эсерами (социалисты-революционеры), но при этом противостояли Комитету, выступавшему от их имени.

Наблюдавшие эту трагикомедию борьбы за незавоеванную власть иностранцы командировали к «защитникам Учредительного Собрания» для наведения порядка Колчака, «находившегося на службе у британской короны»⁴.

Но его атаманы признавать не хотели. Тогда при посредничестве консулов западных стран эсеры из ВПАС и СОД предложили план создания правыми и левыми единого правительства. Однако эти намерения провалились из-за взаимных опасений амбиций на власть. Защитники Всероссийского парламента, не имевшие в своем Комитете ни одного его члена, опасались «учредиловцев» из СОД.

В свою очередь, после удаления из «Комитета» левых генерал-лейтенантом Д.Л. Хорватом и адвокатом кадетом В.И. Александровым эсеры, включая «учредиловцев», увидели в этом попытку «правых» захватить власть⁵.

Однако наличие подобных организаций демонстрировало популярность в стране «идеи народоправства». Причем на выборах в Учредительное Собрание в конце 1917 – начале 1918 гг. эсеры получили 1-е место, а в некоторых сибирских губерниях за них голосовали более 85 процентов избирателей.

Самые авторитетные и активные местные «учредиловцы» – М. Линдберг, Б. Марков, П. Михайлов, Н. Фомин – сыграли огромную роль в объединении противников Советской власти и подготовке её свержения в западной Сибири. В феврале 1918 г. они, освобождённые большевиками после попытки защитить Всероссийский парламент, отправились в Томск. Финансовую поддержку и прикрытие заговорщиков обеспечила кооперация, объединявшая производителей продукции и торговцев⁶.

Член Западно-Сибирского комиссариата ВПАС Павел Михайлов под видом работника кооператива «Закупсбыт» разъезжал по Сибири, координируя деятельность подпольщиков. Михаил Линдберг и Борис Марков готовили восстание в городах Томской губернии, в Енисейской – Нил Фомин⁷.

Особую опасность для большевиков представлял заключенный благодаря гибкости сторон союз эсеров и офицеров. Видный белогвардеец Б. Филимонов писал: «Полковник Гришин-Алмазов (один из руководителей антисоветского подполья – ред.) с членом Учредительного Собрания П. Михайловым изъездил при большевиках города Сибири, внес систему и единство в кустарно создавшиеся офицерские организации. Оба, не покладая рук, работали, найдя примиряющую линию, привлекая эсеров и правых»⁸.

Таким образом, П. Михайлов стал одним из творцов объединения противников большевиков и свержения большевиков на востоке России.

Однако сделать это было непросто. Так, когда Гришин приехал в Омск в военную организацию П.П. Иванова (Ринова), подчинившуюся единому подпольному «Центральному штабу» и ориентировавшуюся на упомянутый выше Дальневосточный «проучредительный комитет, он обнаружил «нешуточные страсти» среди заговорщиков. Офицеры с возмущением рассказывали ему, как на их вопрос: «Кто станет у власти после переворота?» – им отвечали: «спросите эсеров»⁹.

Тем временем по данным Б. Филимонова «большевики охотились за Гришиным и Михайловым. Требовалось немало смелости, а еще больше – такта (в работе – ред.) ввиду разнородности политических целей организаций»¹⁰.

Одновременно весной 1918 г. центральный штаб Западно-Сибирского Комиссариата в Ново-Николаевске готовил антисоветское восстание «с участием Фомина, Б. Маркова, П. Михайлова и Гришина-Алмазова»¹¹.

В свою очередь, «учредиловец» Краковецкий¹², военный министр ВПАС, фактически возглавил подполье в Восточно-Сибирском комиссариате, координируя подготовку к восстанию и выезжал для этого в марте – апреле 1918 г. в Советскую Россию¹³, где через капитана Коншина наладил связи с антибольшевистскими организациями и иностранными кураторами, готовившими мятежи против Советской власти – дипломатами-спецслужбистами – французскими штаб-офицерами генералом Лавернье и полковником Корбейлем, генконсулом Великобритании в России Брюсом Локкартом¹⁴.

Одновременно Краковецкий выявил неспособность подполья захватить власть, поскольку работа находилась в зачаточном состоянии: боевые дружины эсеров годились для совершения терактов, но не для ведения боевых действий с Красной армией.

Также заговорщикам помешали китайские власти. Опасаясь ухудшения отношений с большевиками, они запретили создавать на своей территории русские боевые отряды¹⁵.

Тогда Краковецкий оперативно создал у заговорщиков центральные военные штабы. Во главе такой организации в Томске он поставил своего знакомого прапорщика-эсера В.А. Смарен-Завинского, активно работавшего там с «учредиловцами» Марковым и П. Михайловым. В Иркутске аналогичную должность занял его приятель эсер-террорист Николай Калашников, заместитель Краковецкого, назначенного летом 1917 г. Керенским командовать Восточно-Сибирским военным округом¹⁶.

При этом Краковецкий наладил подготовку мятежа с офицерами. Например, Л.Д. Василенко, помощник Гришина-Алмазова по центральному штабу, получал от Краковецкого и распространял директивы от связных, приезжавших из Харбина под видом торговцев, артистов¹⁷.

В свою очередь, Г.М. Семёнов по просьбе Краковецкого делился иностранной финансовой «помощью» с эсеровским подпольем.

«Учредиловцы» свергают Советскую власть в Сибири

Начало выступления ускорил мятеж Чехословацкого корпуса (Легиона) 26 мая 1918 г. Его военнослужащие, бывшие солдаты и офицеры австро-венгерской армии, плененные русскими войсками в Первую мировую войну, в 1918 г. готовились отправиться на Западный фронт воевать против стран Германского блока.

Их на это во многом сподвигли белогвардейцы и спецслужбы стран Антанты, используя сделанные «красными» ошибки. В ход пошли слухи, что «по заданию вековых угнетателей чехов немцев и австрийцев» большевики хотят их разоружить и расстрелять чехословацких офицеров. Чему способствовали произошедшие инциденты легионеров и красногвардейцами – немцами и венграми.

Причем, видя усилившуюся в результате враждебность чехов, большевики рассматривали возможность разоружения легионеров, опасаясь их восстания. Такие опасения подкреплялись усилением подрывной работой британских и французских спецслужб, готовивших против Советской власти заговоры в Закавказье, Закаспии, на севере страны и даже в столице (заговор «Трех послов»).

Причем британцы наладили связи с местным антисоветским подпольем и с Чехкорпусом. Командование которого, в свою очередь, также тесно контактировало с заговорщиками.

Причем именно Чехкорпус стал локомотивом мятежа. 25 мая русские заговорщики и легионеры выступили на территории от Пензы до Владивостока. Причем переворот «В Ново-Николаевске в ночь с 25 на 26 мая окончился в 40 минут»¹⁸. Согласно эсеровской газете «Сибирская мысль» от 31 мая 1918 г., его взял «наш отряд совместно с чехословаками. Большинство комиссаров арестовано при помощи населения. В Ново-Николаевске идут торжественные многолюдные манифестации».

Схожая ситуация наблюдалась и в других сибирских городах. Причем по данным «красных», в свержении Советской власти в Томской губернии отличились «учредиловцы». Так, «25 мая, по приказу генерала Гайды и эсера Фомина чехословаки заняли Мариинск, Ново-Николаевск,. а затем один город за другим…¹⁹»

Член Учредительного Собрания Е.Е. Колосов писал, что Фомин, «можно сказать, организовал переворот, принимая в нем непосредственное очень крупное участие²⁰».

И где «учредиловские» лидеры эсеров были особенно сильны, большевиков оперативно громили как в Ново-Николаевске.

Причем Фомин признал: «Перевороту исключительно сочувствовала сибирская кооперация. Первые дни после свержения большевиков в Ново-Николаевске в местных торгово-промышленных кругах популярной была острота: «Власть в Сибири пришла к Закупсбыту» (одна из ведущих сибирских кооперативных организаций)²¹.

Однако в Томске, одном из ключевых городов, вечером в 9 часов 27 мая арестовали Маркова и Михайлова в доме № 3 по Ярлыковской улице среди девяти лидеров губернского и Всесибирского Краевого Комитета эсеров» и подлежали как мятежники расстрелу. Им грозил самосуд. Однако утром 31 мая началось восстание вшееся антисоветское выступление и после бегства красных из Томска их освободили²².

В тот же день Марков и Михайлов обратились «К населению Томска о свержении большевистской власти», подписавшись «комиссарами Временного Сибирского правительства (ВСП).

Командующий белогвардейскими войсками Томского района полковник Василенко указал: «Власть в городе до восстановления выборных демократических учреждений переходит назначенному ВСП Комиссариату (преимущественно «учредиловцы») Западной Сибири (ЗСК). Комиссариатом предоставлены широкие полномочия по установлению порядка и охране войсковым начальникам…»²³.

Сами эсеры сообщили в газете «Сибирская мысль» 31 мая 1918 г.: «Власть перешла Сибирскому правительству, созданному разогнанной большевиками Сибирской Областной Думой. Всех стоящих на защите Учредительного Собрания и местных самоуправлений, получивших и не получивших оружия – просим обязательно зарегистрироваться в клубе партии эсеров, Почтамптская, 28. (Их) Боевым дружинам явиться туда же до… 10 часов утра 1 июня».

Здесь же размещена передовица «Переворот 31 мая», заканчивающаяся символично: «Да здравствует Учредительное Собрание! Да здравствует Автономная Сибирь!»

В свою очередь, начальник гарнизона Томска Петров и комиссар ВСП при нем Перелешин 1 июня 1918 г. свое воззвание «Товарищи братья фронтовики и солдаты!» завершили призывом: «Все как один на защиту родной страны и Сибирского Учредительного Собрания и В. С. П.»²⁴.

О степени влияния на ситуацию «учредиловцев» после переворота свидетельствует объявление ВСП: «З. С. К. и его уполномоченные («учредиловцы» П. Михайлов, Марков, Линдберг и видный эсер В. Сидоров), «организует местные губернские, уездные и городские комиссариаты. Их обязанность – восстановление органов местного самоуправления в законно избранном их составе и производство выборов на основании существующего избирательного закона в местностях, где их не было. По возобновлении работ демократических органов самоуправления комиссариаты немедленно передадут им полноту местной власти.

ЗСК до распоряжения областного правительства объединяет деятельность органов народного самоуправления и госучреждений и направляет их работу: Управления путей сообщения, почт и телеграфов и пр. Западной Сибири. Задача его – создание правильно организованной военной силы, достаточной для утверждения народовластия, охраны жизни и достояний граждан от покушений врагов демократического строя извне и изнутри. Законодательные мероприятия входят в компетенцию лишь Сибирской областной думы», 1 июня 1918 г.²⁵

Далее благодаря П. Михайлову были созданы следственные комиссии. Им поручили вести расследования, обыски, выемки и аресты²⁶.

Тем временем мятежники 8 июня 1918 г. захватили Омск. Вскоре Западная Сибирь благодаря взаимодействию военных и подпольщиков-«учредиловцев» оказалась в руках повстанцев. Против этой «спайки» большевики были бессильны.

Впрочем, потерпев поражение, они не были разгромлены. Поэтому такая спайка требовала сохранения.

Одновременно благодаря участию в восстании отношения членов Учредительного Собрания с чехами стали доверительными. В то время как одни их представители – Б. Марков, П. Михайлов, Н. Фомин и другие свергали Советскую власть в Сибири, сыграв выдающуюся роль в изгнании «красных», другие, сплотившись вокруг КОМУЧ, активно боролись против большевиков на Волге. И везде это происходило бок о бок с чехами.

Это отразится на последующем развитии событий.

Создание органов антисоветской власти

Далее в условиях затягивающейся войны повстанцам было необходимо противопоставить красным эффективное государственное строительство. Без чего победить было невозможно. Ведь поединок шел не только на поле боя, но и на управленческом поприще.

И в этом важную роль сыграли по словам полковника Б. Филимонова «эмиссары ВСП, «учредиловцы», занявшие видные посты во власти освобожденных районов». Особенно отличился в создании антисоветских органов власти в Омске в июне 1918 г. «Павел Михайлов, бледный человек с горящими глазами. Он работал день и ночь. Немедленно созвал совещание (по ЗСК – ред.) из общественных деятелей, приступил к формированию отделов управления… (будущих министерств)²⁷».

Причем эту работу по созданию органов власти «учредиловцы» начали еще до разгрома большевиков в Западной Сибири. За основу взяли 11 отделов подпольного эсеровского штаба ЗСК²⁸, созданного в Ново-Николаевске Фоминым.

Последний по степени активности и результативности работы был «конкурентом» Михайлова, хотя соперничества у них не было. Так, 30 мая с участием Фомина здесь состоялось заседание «Совета при уполномоченных ВСП»²⁹.

1 июня ЗСК заработал официально, руководимый членами Учредительного Собрания Фоминым, Линдбергом, Марковым, Михайловым³⁰ и Омельковым³¹, фактически управлявших тогда антисоветским государственным строительством в Сибири.

Основной тон задавал П. Михайлов, остро критикуемый за его работу в ВСП Г.К. Гинсом и другими «правыми» министрами, приведенными «за ручку» во власть Гришиным-Алмазовым «на всё готовое».

Несмотря на указания белогвардейских историков, видимо, списанные у самого Гинса относительно его участия в антисоветском подполье, доказательств этого не обнаружено в отличие от Фомина, Маркова и П. Михайлова. Чьи заслуги в антисоветской борьбе и строительстве органов управления оценили сражавшиеся на фронте белые командиры вроде Б. Филимонова.

Сибирская областная дума, ВСП и «учредительная» идея

С самого начала захватившие власть заявили о намерении предоставить ее Учредительному Собранию: «В. С. П. в своем первом программном документе – «Декларации о государственной самостоятельности Сибири» от 4 июля (1918 г. – ред.) связало свое существование с Сибирской Областной Думой³² (СОД, региональный парламент – ред.)… Далее оно своим священным долгом объявило скорейший созыв Всесибирского Учредительного Собрания»³³.

И это не случайно – тогда идея его возрождения буквально витала в воздухе. И не только в Сибири, но и на Урале. Так, после ухода красных в Челябинске начались «митинги с участием местных земцев, кооператоров. Все говорят об Учредительном собрании»³⁴.

Это ясно показывает роль и вес «учредиловцев» в тогдашнем антисоветском управлении.

Однако включенные в ВСП Гришиным-Алмазовым «правые» стали мешать «учредиловцам», тормозя созыв Сибирской Думы, видя в ней конкурента на управление. Они хотели получить всю власть, и исполнительную, и законодательную.

При этом ВСП не отказалось от идеи «скорейшего созыва Учредительного Собрания»³⁵, хотя и не делало в этом направлении реальных шагов. Это отталкивало от него сибиряков.

В первые недели после свержения большевиков представители разных антисоветских сил ладили между собой. Однако отдаление общей угрозы вызвало обострение их борьбы за власть. Об этом свидетельствует «Резолюция № 40», направленная уполномоченными ВСП Марковым, Сидоровым и Линдбергом: «Рассмотрев 26 июня телеграмму начштаба в связи с приговором Семипалатинской и ближайших станиц, Западно-Сибирский Комиссариат и министр юстиции считают изоляцию большевиков достаточной мерой для их обезвреживания. И, выражая уверенность, что казачество располагает достаточной силой для полного их разгрома, не находит возможным разрешить военно-полевые суды, отмененные в марте 1917 г., и подтверждает обязанность немедленно ввести в жизнь переданное по телеграфу положение о следственных комиссиях³⁶.

Премьер ВСП П.В. Вологодский, в свою очередь, писал, что в июле 1918 г. товарищ (заместитель) главы МВД «П.Я. Михайлов говорил мне об авантюристских (реально бонапартистских – ред.) наклонностях Гришина-Алмазова»³⁷.

Столь резкое изменение их отношений вызвал дележ власти. Боевая дружба и «спайка» левых и правых антибольшевиков, благодаря которой рухнула Советская власть, исчезла.

Основные тернии начались по организации военного управления в июне 1918 г. По данным Б. Филимонова, «Относительно военного отдела (будущего военного министерства – ред.) согласились не сразу. В начале на должность заведующего этим отделом выдвинули члена Учредительного Собрания Фомина. Стали обсуждать, может ли штатский стоять во главе столь важного отдела (несмотря на отсутствие военного образования, продемонстрированные им навыки в свержении большевиков в Томской губернии говорили в пользу подобного назначения – ред.), и следует ли отделять военный отдел от штаба командующего армией»³⁸.

Гинс настаивал на необходимости разделения этих должностей (в мирное время это было правильно, но в период войны, когда требовалась оперативность работы и концентрация ресурсов в одних руках, по данному вопросу могли быть иные мнения – ред.). Фомин и П. Михайлов высказались за совмещение, но их доводы для Гинса были не убедительны.

Гришин-Алмазов предъявлял П. Михайлову ультимативное требование. Должности управляющего военным отделом и командующего армией совместили»³⁹.

Учитывая демократизм «учредиловцев» и неприятие ими диктатуры, к которой вело подобное объединение должностей, предположим, что эсеры подчинились вынужденно, желая сохранить единство управления и под давлением грубой силы.

В результате военные возвысились и «было положено начало зависимости гражданской власти от военной»⁴⁰, что во многом и привело Белое движение к печальным итогам.

Гришин-Алмазов метил в сибирские бонопарты и вчерашние союзники-«учредиловцы» стали для него конкурентами на власть. Однако они всячески пытались сохранить с ним союз, тогда как их оппонент открыто заявил о невозможности осуществления в условиях гражданской войны идей «народоправства».

Отношения между «левыми» и «правыми» накалилась уже в начале июля 1918 г. Противники эсеров в попытке захвата власти не дождались даже полного разгрома красных в Западной Сибири.

Так, приехав 2 июля 1918 г. в Омск, «учредиловец» Е.Е. Колосов встретил там Фомина, «приехавшего с фронта из-под Нижнеудинска и после доклада совету министров о текущих делах (как уполномоченный премьер-министра) должен был вернуться туда, к Иркутску. Нил Валерьянович доложил и о начавших там обнаруживаться настроениях.

На заседании из министров отсутствовал Гришин-Алмазов, на встречу с которым он особенно рассчитывал. Вместо него пришел начальник его штаба полковник Белов, «Виттенкопф»… Уже чувствовалось, что власть надо искать здесь, в кругах, представляемых «Беловым».

На докладе Фомин, глядя на Белова с характерным для него наклоном головы, сказал: «обращаю внимание, что в армии Пепеляева есть люди, говорящие: перевешаем сначала большевиков, а потом членов Временного правительства».

Белов старательно что-то записывал себе в книжку, видимо, для доклада Гришину-Алмазову. Остальные слушали молча, некоторые делая вид, что не слышат, что говорит Фомин, на лицах скользило выражение легкой досады на человека, допустившего нетактичность. После доклада Белов произнес несколько незначительных слов, а потом долго и нудно колесил вокруг да около поднятого вопроса, Гинс, мастер на такие операции. Ясно было, что он на стороне Белова. Он, вероятно, знал, что его-то вешать не будут. Спокойным за себя был и Михайлов (И.А., один из противников эсеров – ред.)

Не знаю, были ли приняты постановления по докладу Фомина… На следующее заседание, где он вторично выступал, меня уже не пустили. Протестовал против моего присутствия Михайлов И. А.… Переворот в Сибири… обнаружил, что реакция лучше подготовлена к захвату власти, чем демократия»⁴¹.

Заметим, что при дележе портфелей «учредиловцы», несмотря на свои заслуги в борьбе с большевизмом, не получили ни одного министерского поста.

Это объяснялось тем, что, едва организовав власть в Омске после ухода красных, они отправились на фронт как «контролеры» правительства. «Для борьбы с беззаконием у военных новая сибирская власть, по революционной традиции, пыталась назначать комиссаров, уполномоченных при чехословацких командующих фронтами (Фомин при Гайде, Михайлов при Гусарике, командующем Барнаульским фронтом)…⁴²»

Причем белогвардейский историк Мельгунов укоряет их, что своим присутствием на таких должностях они словно «санкционировали» массовые расстрелы чехами пленных красных. И обвиняет того же Фомина в неприянтии мер. Он писал: на станции Посольская под Иркутском в плен попали помощник Гайды полковник Ушаков и его адъютант-чех, убитые красными. «В этот момент прибыла партия пленных. Гайда сказал: «Под пулемет». Пленных, где было много мадьяр, немедленно расстреляли»⁴³.

Мельгунов подчеркивает: «Уполномоченным Правительства при I Средне-Сибирском корпусе (а не при Гайде – ред.) был эсер Фомин. Падает ли на него ответственность за этот эксцесс?⁴⁴»

Поскольку Фомин ничего ответить не может, сделаем это за него: не падает, поскольку, по признанию Г.К. Гинса, 24 июля 1918 г. должности уполномоченных правительство ликвидировало. Ушаков же погиб 17 августа⁴⁵.

Впрочем, и сам Мельгунов признает несерьезность подобных обвинений: «что могли сделать комиссары правительства с самовластным начальником Гайдой, легко и массово расстреливавшего пленных мадьяр»⁴⁶?

А пока в Омске нарастала борьба за власть, в сибирской провинции нашлись желающие поспекулировать «учредительной» идеей. Так, капитан Сатунин 14 июля 1918 г. объявил в селе Уллях Алтайской губернии от имени Сибирского правительства республику и ввел военное положение до Учредительного Собрания»⁴⁷. Тем самым он прикрывал свое стремление бесконтрольно править в занимаемых им местностях и одновременно пытаясь оградить себя от недовольства местного населения.

Однако вскоре его освободили, и он продолжил подобными мерами бороться против несогласных с белогвардейцами, уже не прикрываясь Учредительным Собранием. И опять ничем серьезным для него это не кончилось. Счеты с ним свели в момент краха колчаковщины по одним данным красные, по другим – мятежники его же отряда.

Свои самочинные действия прикрывали Учредительным Собранием и атаманы. Так, в апреле 1918 г. на объявил о создании Временного Забайкальского правительства Г.М. Семёнов. Оно и сам Семёнов провозгласили скорейший созыв Сибирского Учредительного собрания, заявив: «не за горами Сибирское Учредительное собрание. Свободно избранное, оно выявит волю и ожидания сибиряков»⁴⁸.

Атаман Гамов же обещал сдать власть Всероссийскому Учредительному собранию. А в своих обращениях к населению атаман Калмыков заявлял, что борется с красными с целью доведения России до Учредительного собрания⁴⁹.

«Правые антибольшевики» против «левых антибольшевиков»

Таким образом «учредиловцы» недолго праздновали победу. Её оспорили претенденты «на всё готовое» «справа». С подачи военных из разных нор повылезали гинсы, почти ничего для не сделавшие для борьбы с большевиками, чтобы воспользоваться плодами чужих трудов. Они понадобились милитаристам, чтобы выдавить эсеров из власти. Атаку «учредиловцев» организовали полковники Гришин-Алмазов и Иванов-Ринов.

Они не могли терпеть даже номинального их присутствия эсеров во власти и стремились вытеснить их даже с постов уполномоченных правительства – почетных, но не дававших реальной силы. Это положение не могло исправить и назначение П. Михайлова товарищем министра внутренних дел. Оно было слишком ничтожным, чтобы влиять на ситуацию и бороться против военных, обладавших реальной силой.

«Правые» против «уполномоченных»

Выразитель интересов правых Г.К. Гинс фактически признал, что именно они инициировали начали «войну» в антисоветском лагере. Поводом для этого, по его данным, стало то, что Б. Марков в июле 1918 г. добивался командировки в Самару (столицу Комитета Учредительного Собрания или КОМУЧ, организовавшего борьбу против большевиков на Волге) за казенный счет, но, не получив желаемого, отправился туда на партийные (эсеровские) средства.

Воспользовавшись этим, 24 июля 1918 г. правые министры ликвидировали должности «уполномоченных, шнырявших по Сибири с партийными директивами, выдававших себя за агентов омской власти (они и были таковыми – ред.) и только компрометировавших ее (Гинс не разъясняет, как именно – ред.)… Марков сейчас же получил в Самаре официальное положение. Ему поручили заведовать всеми делами Сибири, и он принял, таким образом, участие во всех выступлениях и происках против омской власти⁵⁰».

Опять же Гинс не поясняет, в чем это проявлялось. Следуя его логике, Маркову следовало уподобиться большинству своих коллег, под давлением «правых» и левых воздержавшихся от участия в борьбе, наплевав на своих избирателей.

Заседание КОМУЧ в Самаре. 1918 г. Госкатолог РФ

Напротив, при сохранении за Марковым поста уполномоченного у него не было бы оснований действовать против Сибирского правительства, фактически развязавшего против выдавливаемых правыми «учредиловцев» из власти войну. Что имело крайне вредные для ведения антисоветской борьбы последствия.

Так, правительственные уполномоченные играли важную роль по налаживанию взаимодействия белогвардейцев с иностранными державами. Причем 17 июля, накануне упразднения своей должности Фомин заявил о намерении «учредиловцев» сохранить союзнические отношения со странами Антанты и бороться против Германии и её сателлитов до достижения полной победы⁵¹.

Не это ли апеллирование к иностранцам реально спровоцировало изгнание «учредиловцев» от власти? Ибо, наладив связи с ними, они становились малоуязвимыми для атак своих нелегитимных правых оппонентов, которых российское население не выбирало своими представителями.

В любом случае, отставка Фомина и Ко заставила иностранцев насторожиться относительно того, куда ведут страну правые.

Тем временем противники «учредиловцев» занявшись товарищем министра внутренних дел П. Михайловым. Который, по словам Гинса, в этой должности «содействовал агентам Самары в Сибири для подготовки нового созыва Сибирской Областной Думы, например, Брушвиту, говорил с ним по прямому проводу и скрывал эти переговоры. Это стало известно, его уволили»⁵² (август 1918 г.)

Подобные действия правых понятны – они, не обладая народной поддержкой, избавлялись от «учредиловцев», опасных конкурентов на власть, избранных населением.

Такими же соображениями руководствовались «антисоциалисты», объявляя региональный парламент, Сибирскую областную думу, враждебным органом.

Далее в борьбе против народных избранников «правые» использовали административные рычаги, обвиняя их в финансовой нечистоплотности и прочих препятствующих работе в правительстве грехах. Так, Гинс пустил сплетни, якобы рассказанные ему главой МВД. По его данным, «Крутовской как начальник Михайлова рассказал о мании величия, которой страдал этот, казалось, скромный социалист-революционер.

Будучи неудовлетворен званием товарища министра, он присвоил себе титул «первого» товарища (вопрос, почему это игнорировало его начальство – ред.), завел себе такую свиту и охрану, что после его отставки понадобилась чуть не целая комиссия для ликвидации всех счетов и ревизии расходов Михайлова⁵³.

А это минус самому «юмористу» Крутовскому и руководству правительства в целом, позволивших так себя вести какому-то «заму». Однако оговоримся, что Гинс не подтверждает свои заявления документально.

Заметим, что самовольное расходование государственных средств в высших правительственных органах невозможно без ведома «сверху».

А вот другой пассаж, в котором министр продолжает жаловаться Гинсу на своего неукротимого «зама»: «…Однажды я пошел купаться. Меня не пускают. Почему? «Здесь сейчас будут купаться товарищ министра».

Из купальни в это время изгоняли «простонародную» публику, выходившую с такими ругательствами, что Крутовской побоялся сказать, что он сам министр»⁵⁴.

И тем самым он снова подчеркнул свою ничтожность как начальник и управленец. Но оговоримся – если верить на слово сплетнику Гинсу. Впрочем, подобным грешат многие авторы мемуаров, обеляющие себя и очерняющие своих политических противников.

Разумеется, исключить появление подобных заявлений от Крутовского нельзя – он мог подыграть «правым» в устранении П. Михайлова как конкурента на министерский пост, невзирая на принадлежность обоих к эсерам.

В любом случае, показательно, что противник социалистов Гинс уверен в правдивости якобы сказанных эсером слов в отношении своего однопартийца. Но даже если им поверить обоим, то Крутовский, человек с огромным политическим стажем, должен был понимать, что, ослабляя социалистов в правительстве, в условиях обострения борьбы за власть он одновременно рубит сук и под самим собой.

Что же касается Михайлова, то он уже не может ответить на пасквиль Гинса, погибнув до его появления.

Причем подобная «традиция» «не отвечать за слова» отмечается у Гинса и далее: «Негодование Сибирского правительства по поводу «помпы» Михайлова было искренним. Ведь само оно не решалось назначать себе жалования, способного окупить расходы, жило в вагонах (занимая порой целые составы, необходимые фронту – ред.) и окружило себя простотой и доступностью, какими может обладать только действительно демократическая, народная власть (! – ред.). Один только Патушинский (министр юстиции ВСП – ред.) понимал Михайлова (намек на их «эсеровскую» близость – ред.), т. к. сам имел адъютантов и грешил по части «помпы»⁵⁵.

Однако позволим усомниться в «аскетичности» белогвардейских министров-«бессребренников». Вопрос – кто же тогда оплачивал многочисленные кутежи министров, описанные в их же воспоминаниях и дневниках, включая П.В. Вологодского? Из этих же источников следует, что премьер и его подчиненные жили не только в вагонах, но и особняках. И достучаться до них, по свидетельствам простых сибиряков, было непросто.

Так, у Петра Васильевича, судя по его дневниковым записям, был в Омске дом, о размерах которого можно судить по тому, что в его парадной дежурили во время восстаний 1918 и 1919 гг. несколько милиционеров. И даже в критический для белогвардейцев «иркутский» период в конце 1919 г. он занимал солидную по меркам дефицита жилья гражданской войны двухкомнатную квартиру.

Иными словами, высшие представители «белой» власти жили в комфорте, и при этом пытались «повесить» соответствующие претензии попавшим из «грязи в князи».

«Наследство» П. Михайлова

Заметим, однако, что проигравшие «учредиловцы» оставили в наследство белому Омску неприятный сюрприз в лице Яковлева – иркутского «губернатора из каторжников (наказан за членство в партии эсеров), в губернаторы попал при П. Михайлове (согласно Гинсу, он его продвинул на этот пост – ред.), а доверием пользовался и у Пепеляева (В.Н. – ред.)»⁵⁶.

Этот человек сыграет важную роль в развитии повстанческого движения в Сибири, в декабрьских событиях 1919 г. в Иркутске (вызвавших окончательный крах Колчака), и одновременно в судьбе своего «прародителя» Михайлова.

Почему «учредиловцы» снова лишились власти?

Итак, всего за каких-то два месяца сбросившие (пусть и вместе с военными подпольщиками) большевиков «учредиловцев» выбросили из созданной ими же органов власти. Историк М.В. Шиловский задается в связи с этим вопросом: «Почему Западно-Сибирский комиссариат сошел с политической арены, а не продолжил свою деятельность подобно КОМУЧу, вовлекая в свою орбиту депутатов Учредительного Собрания, сибиряков: Шатилова, Колосова, Маркова, Омелькова, Е.М. Тимофеева, И.А. Шишарина, Фомина, Кроля и других?..⁵⁷»

От себя также спросим – каким образом эти люди, имеющие чехословацкую поддержку, фактически определяющую тогдашнюю ситуацию в Сибири, так быстро «слили» результаты победы над большевиками?

Разгадка кажется простой… Как уже говорилось выше, «учредители» физически не могли игнорировать военных, вооруженных увесистой «дубинкой», при помощи которой те согласились «разбавить» свои ряды правыми элементами, выражавшими интересы крупных торгово-промышленников, казачества, и т. д.

Но с другой стороны эсеры чисто по-человечески не могли игнорировать того же Гришина-Алмазова, с которым они вместе, рискуя жизнями растили подполье и свергали большевиков…

Кроме того, в условиях продолжающейся борьбы с большевиками «учредители» не стали приносить её в жертву и бросать против правых свои боевые дружины. Тем более, что в первую очередь эти эсеры-«романтики» занимались не дележом портфелей, а добиванием сибирских красных. И пока они отсутствовали в Омске, «правые» заняли ключевые посты, а затем вообще выкинули их из власти.

Также, учитывая, сколько эсеров попали на важные правительственные должности, (включая порвавшего с этой партией Вологодского), предположим: «учредиловцы» сознательно уступили им первенство, подчиняясь партийной дисциплине.

И, будучи избраны во всероссийский парламент, который, казалось, вот-вот возьмет власть в свои руки (правление большевиков виделось непрочным и недолгим из-за их легкого сверженияв Сибири), они не стремились захватить «высокие» посты. Как народные избранники, вероятно, «учредители» считали, что автоматически являются её носителями как представители законодательной парламентской власти, предназначенной определить будущее страны.

Но какая бы версия не была верной, они ошиблись, поскольку их правые конкуренты, пользуясь пассивностью «учредиловцев», быстро захватили власть. Что вызвало столь выгодный большевикам раздор в антисоветском лагере.

Правая попытка ликвидации Сибирской областной думы

Война против «учредиловцев» не ограничилась правительством. Их оплотом в Сибири был местный парламент – Сибирская Областная Дума (СОД), разогнанный в январе 1918 г. большевиками, который они созвали заново, несмотря на сопротивление правых.

На фоне этого резко ухудшились и отношения между двумя центрами антисоветской власти – КОМУЧ и ВСП. Началась «холодная война» с взаимными задержками денег, железнодорожных грузов и т. п.

И вскоре после выдавливания из власти «учредиловцев» в Сибири 15 августа 1918 г. руководство КОМУЧ командировало туда их коллегу Гуревича «состоять» при СОД⁵⁸. Он должен был оказывать ей «психологическую» поддержку для недопущения нанесения по ней следующего удара «правых» как «умалявшей их власть».

Силу и легитимность СОД придавало то, что «Автоматически в ее состав включался 21 член Учредительного Сибири от Сибири…⁵⁹» из общего числа 47 депутатов. Это Баранцев Т.В., Буров К.С., Девизоров А.А., Евдокимов К.А., Инырев Д.И., Колосов Е.Е., Котельников Д.П., Кроль М.А. (не путать с кадетом Кролем Л. А.), Линдберг М.Я., Ломшаков В.А., Любимов Н.М., Марков Б., Михайлов П., Мухин А.Ф., Омельков М.Ф., Семенов Ф.Ф. (Лисиенко А.П.), Суханов А.С., Фомин Н.В., Шапошников А.И., Шатилов М.Б. и Шендриков С.Н.

Контролировали СОД эсеры-«учредиловцы». Не случайно, что Дума воспринималась многими «сибирским Учредительным Собранием». Ее наличие серьезно беспокоило «правых», опасавшихся создания на ее базе более влиятельного всероссийского представительного органа. Что осложняло положение их, не имевших легитимности, автоматически делая их претензии на власть ничтожными.

Соответственно правых требожила связь членов Думы с их «волжскими» коллегами, и их готовность поддержать КОМУЧ, где сконцентрировались многие члены Учредительного Собрания как «всероссийскую власть».

Кадеты против Сибирской областной думы

Против работы представительных органов власти выступили либералы-кадеты, активно боровшиеся против давления Николая II в 1907 г. на Государственную думу. Но спустя 11 лет они же стали в авангарде антипарламентской борьбы из-за своей непопулярности в Сибири, нежелание делиться властью, в расчете захватить ее с помощью военных силой. Этим и объясняется отказ кадетов и правых от предложения Сибирской областной думы в Томске 15 августа 1918 г. войти в неё на равных правах с социалистами⁶⁰.

Также они не желали «санкционировать своим присутствием притязания эсеров на власть». В частности, белогвардейцы возложили ответственность за сорванный с ними диалог на парламент, «отказавшийся» ввести в свой состав «цензовые элементы»⁶¹ (проигравших на выборах в Учредительное Собрание представителей крупного бизнеса и кадетов, имевших в Сибири поддержку трех процентов населения).

Дескать, от сотрудничества с ними Дума отказалась еще в январе 1918 г., постановив формировать «однородное социалистическое правительство от энесов до большевиков». И потому-де «цензовики» не желали иметь с ней дел»⁶².

Однако эсеры были не против разделить с «цензовиками» власть. Так, крупные торгово-промышленники в июле 1918 г. требовали закрепления за собой в Думе мест «наравне с кооперативами» вопреки представительства на основе свободных выборов. Иными словами, они желали уравнять себя с крупнейшими категориями населения – крестьянством, нацменьшинствами, рабочими и казачеством, хотя численно многократно уступали им.

И, наконец, тогда же цензовики открыто заявили: «Устройство местных дел – задача второстепенная по сравнению с устройством дел общегосударственных». Почему их и следует отложить до победы над большевиками. И потребовали от думы и прочих выборных органов невмешательства в дела верховной власти как некомпетентного, ненужного, «непригодного и бесполезного» органа⁶³.

Иными словами, олигархат изначально решил воспользоваться плодами победы своих конкурентов – кооператоров, чтобы захватить всю власть и заодно подмять бизнес.

Видимо, пытаясь спасти единство антисоветских рядов, эсеры приняли условие правых в «законопроекте о пополнении Думы «цензовиками» в июле 1918 г.⁶⁴, включая кадетов, чтобы работать в ней на равных с собой условиях.

Однако в конце августа 1918 г. кадеты выступили против и высказались за роспуск Думы⁶⁵. Они готовились захватить при помощи грубой силы всю власть, не желая делить ее с эсерами. «Правые» понимали, что, даже в союзе с другими аутсайдерами по причине своей малочисленности они не смогут помешать там эсерам проводить законопроекты. Идти в Думу, чтобы «потеряться» среди эсеров – не входило в планы кадетов.

Но при этом они не желали решать насущные проблемы на местах. Что порождало их конфликт с населением.

И это неслучайно: либералы не могли конкурировать в политической борьбе с социалистами из-за своей непопулярности у сибиряков. Поэтому стоявшие за кадетскими спинами «буржуи», представители крупных торгово-промышленных кругов, опасались, что парламент лишит их полноты власти, на которую они рассчитывали. Почему они стремились вообще парализовать политическую жизнь на контролируемой ими территории.

Недовольство «правых» дополнительно подстегивалось инициативами думцев, которые, видя давление против себя из Омска, инициировали перенос оттуда столицы в Томск в августе и октябре 1918 г.⁶⁶, обосновав это тем, что «Томск демократичен, культурен, Омск – мещанин и черносотенец».

Сибирские земцы, представители выбравшего их населения на местах, поддержали эту идею⁶⁷, вызвавшую негодование «правых». Понимавших, что это грозит им утратой контроля над правительством. Так, кадет И. А. Некрасов назвал Думу «суррогатом народного представительства», не имеющую права заявлять подобное, и Омск проигнорировал это решение.

А в 20-х числах сентября Гришин-Алмазов арестовал часть думцев, попытавшись разогнать СОД. Тем самым белогвардейцы уподобились большевикам, сделавшим тоже самое в январе 1918 г.

Атаку парламента кадеты оправдывали ужасной опасностью депутатов-эсеров. Их газеты, издававшиеся на деньги местных олигархов, утверждали: «дума, построенная по принципу множественности голосов для одних и лишения избирательных прав других, не плод народовластия, а незаконное дитя эсерства от большевизма»⁶⁸.

Однако переворот сорвали чехи. Что не устранило усиливающегося противостояния Думы и «правых».

Заметим, что подобное отношение к Думе создавало кадетам большие проблемы с учетом надежд на решение ею проблем Сибири пока еще лояльных белым крестьян-сибиряков, составлявших абсолютное большинство местного населения.

Заметим, что еще 16 декабря 1917 г. проэсеровский Временный Областной Сибирский совет (ВОСС), включая «учредиловца» Шатилова, а также Дербера, Новоселова и Ко объявил о принятии обязательства скорейшего «осуществления автономии Сибири». Для чего он объявил о намерении созвать Сибирскую Областную Думу, «которая в согласии с Всероссийским Учредительным Собранием примет на себя верховную власть в Сибири.

Совет подготовит выборы во Всесибирское Учредительное Собрание (ВУС), которое определит порядок управления Сибири как автономной части Российской демократической республики. ВОСС… призывает сибирский народ… встать… на борьбу за В. У. С. и к немедленному прекращению гражданской войны.

В. У. С. осуществит переход земель в общенародное достояние без выкупа, организует народное хозяйство в интересах трудящихся, приведет Сибирь в согласие со Всероссийским Учредительным Собранием ко всеобщему демократическому миру; утвердит начало самоопределения всех народов Сибири…⁶⁹»

Однако Дума успела немного: «выражая интересы крестьянства, возмутилась разгону Учредительного Собрания и открыто выступила на его защиту»⁷⁰ и сама была разогнана большевиками. Что закрепило за ней и входившими в нее «учредителями» ореал страдания «за народ».

Новый созыв Думы был ступенью к началу работы Учредительного Собрания, чего не хотели проигравшие в него выборы правые.

Также против созыва парламента 12 июля 1918 г. выступили прочие выборные маргиналы – народные социалисты-энесы, меньшевики, правые эсеры и областники, опасаясь создания двоевластия, способного «обессилить власть правительства»⁷¹.

Сейчас это кажется беспросветной глупостью. А тогда политические карлики грезили диктатурой, надеясь, что она исправит их унизительное выборное поражение и позволит обойтись без завоевания популярности населения, симпатизировавшего эсерам и большевикам.

Особенно показательно наличие среди противников Думы популярных в конце XIX века областников, в царское время осужденных как сепаратисты, на выборах в Учредительное Собрание не набравших и одного процента голосов⁷². Они опасались, что эсеровское «большинство думы… соединится с самарским КОМУЧ и образует единую всероссийскую власть»⁷³.

«Сибирские правые» развивают успехи

В момент обострения противостояния во второй половине июля 1918 г. с «правыми» сибирские «учредиловцы» рассчитывали на помощь КОМУЧа. Однако он находился далеко и был скован борьбой против большевиков на Волге, хотя и прислал в Сибирь своих представителей поддержать коллег-«учредиловцев». Что дало правым опасения относительно намерения КОМУЧ захватить власть.

И сибирские правые ударили ему в спину, пытаясь задушить его экономически и уничтожить этого главного конкурента в борьбе за власть на востоке России. Что было лишь наруку большевикам.

Понимая это, 14 августа 1918 г. руководство КОМУЧ, «учредиловцы» Вольский и Веденяпин предложили Временному Сибирскому правительству прекратитить действия, «подрывающие единство Российского государства».

Омску заявили, что «учреждать новые органы областной власти, устанавливать административные границы и взимать таможенные пошлины внутри России, «препятствовать провозу грузов, не выдавать денежных переводов и осуществлять другое вмешательство вне Сибири может лишь Всероссийский парламент»⁷⁴.

Кадеты же стали нападать на КОМУЧ и протестовали против выдвижения Иркутской гордумой «эсеровского» документа» – наказа съезду членов Учредительного собрания в Самаре в августе 1918 г.⁷⁵.

Однако в результате давления на социалистов сибирские и «поволжские» «учредиловцы» еще больше сблизились. По данным депутата Омелькова, «к сентябрю 1918 г. в КОМУЧ был представлен 71 член Всеросийского парламента, включая 17 от Сибири»⁷⁶.

В результате, изгнав членов Учредительного Собрания из сибирского управления, «правые» автоматически усилили ими КОМУЧ и его притязания на власть.

«Террорист Фомин»

Отдельного рассмотрения заслуживают отношения Н.В. Фомина с сибирскими «правыми», имевших противоречивый характер. С одной стороны, он сам таковым и являлся, но, по иронии судьбы, защищая Учредительное Собрание от посягательств белогвардейцев, примкнул к его левой части.

При этом по данным его друга и коллеги, члена Учредительного Собрания эсера Е.Е. Колосова, в сентябре 1918 г. «Фомин желал лично осуществить покушение на Михайлова (И. А., министра ВСП – ред.), которого считал вождем реакции и наиболее активным противником Облдумы и КОМУЧа»⁷⁷.

По словам Колосова, «Считая, что он помог возвыситься и укрепиться ему и Гришину-Алмазову, Нил Валерьянович полагал как Бульба у Гоголя по отношению к Андрею, передавшемуся полякам: «Я тебя породил, я тебя и убью».

Видимо, он обращался официально с этим предложением к партии. Однако покушения не состоялось. И вскоре сам Михайлов перешел в наступление. Руководимая им реакция быстро сплачивалась и начинала действовать»⁷⁸.

Разберем этот момент, который ему ставили в укор, в совокупности событий, в рамках происходящей схватки за власть между левыми и правыми антибольшевиками.

Н. В. Фомин

Во-первых, в том же месяце Гришин-Алмазов пытался разогнать областную думу. По словам Е. Колосова, «правые находили его годным быть сибирским Наполеоном. Проповедуя «армия вне политики», он вмешивался в решение политических вопросов. В Томске 15–16 августа он на заседании думской фракции областников развивал идею диктатуры. В том же месяце он пытался разогнать Думу, но его отряд остановили в Тайге чехи, и Гришин-Алмазов представил это недоразумением. В воздухе начинал чувствоваться запах крови, мобилизация реакции ускорялась, положение с каждым днем обострялось»⁷⁹.

Числа 18-го августа мы с Фоминым сидели на заседании Областной Думы. Нил Валерьянович, показывая на Гришина-Алмазова, сказал мне: «Нас он на одних березах с большевиками будет вешать»⁸⁰.

По словам Колосова, «За это время у него зрела уверенность, что он погибнет неминуемо, неотвратимо и скоро. Предчувствие не обмануло его, и гибель постигла в момент, когда, казалось, он был спасен»⁸¹.

Во-вторых, со слов Колосова, Фомин задумался о покушении на Михайлова, когда «правые» уже вели «войну» против «левых», а самого его уже выдавили из правительства.

В-третьих, военные уже открыто заявляли о необходимости установления диктатуры, при которой места парламенту как независимой законодательной власти не было.

Эти действия активно поддержал фактический глава гражданских «правых» И.А. Михайлов, прозванный эсерами за измену им и отстаивание интересов «реакции» «Ванькой-Каиным». Он во многом и стоял за ударами по легитимным народным представителям во власти «учредителям», изгнав их из правительства. Которому эсеры действительно могли помешать, чтобы самим не быть уничтоженными.

Кроме того, Михайлов стоял за экономической попыткой «удушения» КОМУЧа. Который в отличие от приостановивших ведение активных боевых операций сибиряков сражался на Волге. В какой степени происки Омска способствовали его последующей неудаче КОМУЧа на Волге? Это еще предстоит выяснить.

Кроме того, предложение убить И.А. Михайлова не было твердым решением Фомина и тем более эсеровского руководства. Если бы он реально хотел это сделать, то, вероятно, осуществил бы задуманное. Особенно при учете его связи с боевыми дружинами эсеров, поднятыми им против большевиков. Однако попыток покушений тогда и на Михайлова не было.

Кроме того, И. Михайлов стал одним из устроителей сентябрьского переворота 1918 г., нацеленного на полную зачистку правительства от эсеров. О чем будет рассказано ниже.

И, наконец, доказательств готовности Фомина совершить теракт его однопартийцы не предъявили. Заметим, что доверять стопроцентно Колосову, с которым в 1917 г. они отчаянно спорили по вопросам дальнейшего развития страны и были жесткими конкурентами на влияние в эсеровской партии по той же Енисейской губернии, не стоит. И у Колосова могли быть свои мотивы добавить «ложку дегтя» в описание действий своего более решительного и активного коллеги. Особенно в отстаивании в скором времени интересов Всероссийского парламента Собрания (о чем будет рассказано ниже) и боязнь ехать хлопотать за Нила Валерьяновича в Омск, ставший центром охоты на «учредиловцев».

По признанию Колосова, «В это время члены Учредительного Собрания организовывали съезд. Я не поехал ни в Екатеринбург, ни в Уфу, поскольку тяготел к самостоятельной деятельности, что заставляло меня иногда конфликтовать с партией, и не веря, что там что-нибудь выйдет. Не верил в это и Фомин, но у него было, очевидно, больше сознания, что в этот момент надо всем быть вместе, и он оказался там, где спасти могла только фанатическая вера»⁸².

Да и смог ли бы Фомин пойти на теракт? Неизвестно. Причем он мог и отказаться от подобной мысли. К чему его могло сподвигнуть сближение с правыми против активизировавщихся большевиков и обсуждение создания с ними единого правительства.

И в завершение отметим, что стопроцентно воспоминаниям, нередко содержащим искажения и ошибки, доверять нельзя. Так, например, Колосов пишет о последующих событиях, что супруга Фомина Наталья, уехала в Омск из Красноярска к своему арестованному мужу⁸³. По документам же колчаковской контрразведки она была с ним в момент его ареста в Челябинске⁸⁴.

Однако автор книги отнюдь не стремится любой ценой «отмазать» Фомина от возможного желания «убрать» И. А. Михайлова. Так, о склонности Нила Валерьяновича к совершению террактов свидетельствует В. Зензинов: «Фомин предлагал мне как члену ЦК партии эсеров, организовать с Дорой Каплан покушение на Ленина. Партия тогда отказалась»⁸⁵.

Переговоры о создании единой антисоветской власти

В условиях контрнаступления красных на Волге «учредиловцы» попытались договориться с правыми о единстве действий. С этой целью они провели челябинские (август и октябрь 1918 г.) и уфимское (сентябрь 1918 г.) государственные совещания.

Правые же желали подчинить КОМУЧ и заставить «учредиловцев» отказаться от претензий на власть. Но многочисленные члены «поволжского» Учредительного Собрания оказались «крепким орешком».

Тогда, видя свою неспособность покончить с КОМУЧем экономико-дипломатическим давлением, и не решаясь из-за наличия у него союзников-чехов напасть на него открыто, Омск решил удушить его «в дружеских объятиях». Он предложил создать ради антибольшевистской борьбы единую антисоветскую власть, выманив «учредиловцев» в Сибирь, где у них не было сил как на Волге.

Одной из причин «сдачи» своих позиций сибирскими «учредиловцами» могла быть договоренность их поволжских коллег с сибиряками на августовском Челябинском совещании. Достигнутая, несмотря на открыто демонстрируемую левым враждебность кадетовю Так, один из их лидеров, В. Н. Пепеляев, отказался даже фотографироваться с ними на память. А когда на совещании эсеры назвали его «товарищем», то ударил кулаком по столу, крикнув: «Покорнейше прошу по моему адресу подобных выражений не употреблять!»⁸⁶

Однако диалог начался и стороны прекратили «холодную войну». Что стало отправной точкой для продолжения переговоров о создании единой власти в Уфе.

Уфимское совещание. «Земельные» разногласия

Диалог шел трудно. Особенно непростым моментом был закон о земле, принятый Учредительным Собранием 5 января 1918 г. Эсеры увещевали сибиряков признать его, «немедленно возобновив работы земельных учреждений, которые должны регулировать до созыва Учредительного Собрания трудовое землепользование на началах максимального использования земельной площади и уравнительности…»⁸⁷.

Тут правых неожиданно поддержал Фомин, заявив, что он «принципиально не разделяет положения о земле Учредительного Собрания 5 января…» Тем самым он поддержал «учредиловца» Л.А. Кроля, заявившего, что в случае принятия «учредиловского» земельного закона «кадеты не войдут в Правительство⁸⁸.

Заметим: левые отстаивали переход земли к крестьянам, правые же противились этому. И Фомин своей реакцией фактически поддержал крупных землевладельцев и ослабил позиции эсеров.

Острота обсуждения была такой, что казалось, договориться не удастся. Чтобы преодолеть разногласия, «учредиловец» Гендельман предлагал компромисс – «истолковать, что собственность отменена, а земля до решения Учредительного Собрания останется у фактических владельцев». То есть обрабатывающих ее «самозахватчиков»⁸⁹. Одновременно сделали «реверанс» крупным землевладельцам, указав: «принимаются меры… к расширению трудового землепользования».

Это дало основания историку Мельгунову утверждать, что «за законом 5 января эсеры согласились признать лишь характер декларации»⁹⁰.

Однако сами они так не считали, рассчитывая переголосовать по данному закону в заново созванном Учредительном Собрании. Впрочем, в идеологическом плане от данного шага выиграли «правые». Так, большевики от постулата «землю – крестьянам» не отказались, разлекламировав действия эсеров «предательством».

Разочарование в социалистах-революционерах усилилось уже летом 1918 г., когда на территории КОМУЧ вместо обещанной земли начались мобилизации и появиились карательные отряды за погромленные помещичьи усадьбы.

И настроения крестьян качнулись в сторону красных, изгнавших в октябре КОМУЧ с Волги. Которым после его владычества КОМУЧа они дали немало добровольцев.

Такова во многом была цена очень хрупкой договоренности о создании единой власти, грозившей развалиться при малейших трениях сторон. Поскольку речь шла о компромиссе, такое решение не могло никого по-настоящему устроить. Тем более, что «учредиловцы» снова продемонстрировали слабость отсутствием единства по основным вопросам.

В первую очередь уступки эсеров произошли из-за стремления представителей КОМУЧ официально закрепить за собой статус «Всероссийского Учредительного Собрания», хотя они были лишь группой его депутатов. Они стремились любой ценой добиться его скорейшего открытия. Что стало еще одним камнем преткновения и вызвало острую критику не только «правых», но и некоторых «учредиловцев».

Так, Фомин, выступая от имени социалистического объединения «Единство»⁹¹, критиковал за это КОМУЧ⁹²: «Я, как социал-демократ, не меньше других ценю идею Учредительного Собрания и когда созовется настоящее Учредительное Собрание, являющееся выразителем воли всего русского народа, то перед ним, хозяином земли Русской, коему всё будет подчинено, будущее правительство должно сложить свои полномочия. Но не о таком Учредительном Собрании идет речь у Гендельмана, Зензинова и их единомышленников, а о квази-Учредительном Собрании, о пародии на него. Представители эсеров боятся, как бы здесь не умалили значения Учредительного Собрания. Они же сами умаляют его значение, заменяя Учредительное Собрание группой членов его…»⁹³

Это был вызов Фомина лидерам эсеров, на которого не подействовали попытки Гендельмана выставить нападки на «учредиловцев» из КОМУЧ «большевистскими».

Зензинов же доказывал, что «юридически» Учредительное Собрание «существует», ибо его члены «полномочий не сложили»⁹⁴.

Однако для его официального созыва эсерам не хватало кворума, необходимого числа депутатов. Они наодились в разных частях страны, разделенной гражданской войной. Поэтому Фомин не признал за КОМУЧ статус парламента, заявив о необходимости после налаживания «общественной жизни» (стабилизации страны) власти безотлагательно организовать выборы в будущее Учредительное Собрание…⁹⁵»

Не это ли впоследствии исповедовали белогвардейские вожди, включая Колчака?

Заметим, что почти треть членов Учредительного Собрания (большевики и левые эсеры) 5 января 1918 г. при его роспуске официально отказались от своего депутатского статуса перед уже бывшими «красными учредиловцами» Я. Свердловым и М. Урицким. Это делалось сознательно, чтобы использовать их мандаты против Советской власти было невозможно.

Причем сложившие полномочия порой представляли целые регионы, в которых они, например, Приморье, Петрограде, центре России, преобладали. Без их представительства определять дальнейший путь страны было нельзя. Перевыборы же там можно было провести лишь после разгрома большевиков.

КОМУЧ же не желал учитывать мнение целых областей страны, предлагая созвать кворум из 250 депутатов, чтобы законно выступить от имени Всероссийского парламента.

Соответственно, коллеги-«учредиловцы» обрушились на Фомина» и «правых» за «посягательство на Учредительное Собрание». Они пригрозили в случае непризнания за собой статуса «Всероссийского парламента» отказаться от дальнейших переговоров.

Гендельман заявил: «Я желаю слышать подтверждение, что посягательства большевиков на Учредительное Собрание не имеют никаких последствий и оно не умерло»⁹⁶.

Также члены КОМУЧ пугали оппонентов, что в противном случае «вернется единоличная власть (царская). Однако учитывая симпатии многих кадетов к конституционной монархии, такая попытка не могла достигнуть цели.

Кроме того, Фомин считал доводы эсеров выражением необоснованных амбиций на руководство страной. И на их заявления, что бесконтрольная власть легко превращается в диктатуру, при которой России «грозят ужасы», включая вмешательство иностранцев во внутренние дела, он обвинил оппонентов в применении «недопустимого «запугивания»⁹⁷.

В любом случае, видя в выступлении Фомина и других делегатов отсутствие у эсеров общей позиции, их противники навязали им создание единого правительства в невыгодных левым условиях.

В итоге опасавшиеся «умаления значимости Учредительного Собрания образованием Директории» левые сами сделали подобное, согласившись ее создать. Что отвечало интересам Омска.

Причем Фомин опять выступил с «правых» позиций: «верховная власть должна руководствоваться следующим:

1) вести войну с союзниками до победы над поработителем народов – германским империализмом.

2) вести войну за самостоятельность и независимость единой нераздельной России

3) содействовать развитию материальных производительных сил страны

4) укреплять завоевания Февральской революции»⁹⁸.

Иными словами, Фомин выразил основные установки Белого движения. Что для сентября 1918 г. демонстрирует его удивительную политическую негибкость и честность. Ведь выступать тогда под такими лозунгами было «политическим самоубийством» и признаком «мышления юрского периода» с учетом крайней непопулярности в народе тезиса «война до победного конца». На чем во многом и набрали политические очки «пораженцы»-большевики.

Однако подобные пробелогвардейские речи Фомина во многом и позволили договориться о создании Директории. Так, он предложил учесть мнения сторон и выработать компромисс к организации единого управления и законодательства, чтобы создать правительственный орган контроля. Который в случае проявления конфликта интересов, не тормозя деятельности Правительства, служил бы связующим звеном между им и населением, сближая их между собой и укрепляя у последнего доверие к первому…⁹⁹»

Подобную роль мог играть региональный парламент, Сибирская областная дума. Почему Фомин прямо не упомянул этот орган? Видимо, не желал раздражать «правых», стремясь как можно скорее «договорить» их с «левыми» о создании единой власти.

Вместо этого Фомин предложил создать коалиционный орган власти из делегатов сторон, а также национальных групп, казачества, торгово-промышленного съезда и профсоюзов. По мнению Гинса, «Это предложение не поддержали, вероятно, ввиду искусственности построения представительства и невключения в него главного электората – крестьянства»¹⁰⁰.

Однако интересы последнего выражали эсеры. Реальная же причина несогласия «правых» с предложением Фомина как раз и объяснялась опасениями в противном случае получить «реинкарнацию» Сибирской Областной Думы, где позиции их были слабыми.

И эсеры снова шли «правым» на уступки под влиянием фронтовы успехов большевиков, выдавивших КОМУЧ с Волги¹⁰¹. Как заявил Фомин, «Все ждали результатов (переговоров). Из Самары бегут не столько из-за близости большевиков, сколько вследствие паники, порожденной тем, что власть не может создаться, что стране грозит хаос»¹⁰².

Впрочем, здесь большой вопрос, что чему предшествовало – неспособность сторон договориться о создании единого управления вызывала успехи большевиков или разногласия их противников способствовали этому.

Создание Директории

Важную роль в затягивании формирования единой власти сыграл кадетский лидер П. Н. Милюков, предупреждавший сибирских коллег «против излишней готовности детально формулировать программу в угоду левым… Выбор формы правления, функции и момент созыва народного представительства, подробности избирательного закона – вопрос будущего»¹⁰³.

Однако кадеты ещё не определяли всецело политику Омска. В итоге Уфимское совещание признало Учредительное собрание прежнего состава и согласилось созвать его 1 января 1919 г.¹⁰⁴ под председательством лидера эсеров В. М. Чернова.

А 23 сентября стороны согласились создать единое правительство – Директорию. Ключевые позиции в нем получили правые эсеры-«учредиловцы» во главе с председателем Н.Д. Авксентьевым и ее членами А.А. Аргуновым и В.М. Зензиновым. Еще один член Учредительного Собрания Е.Ф. Роговский получил пост товарища главы МВД, управляющего Госохраной и милицией¹⁰⁵.

Важную роль в создании Директории имел иностранный фактор – рассчитывать на признание Союзников могло лишь единое правительство, а не региональные опереточные кабинеты. В частности, на это надавил чехословацкий руководящий политический орган в Сибири – Национальный Совет¹⁰⁶, мечтавший переложить на Директорию борьбу против красных», и грозивший в противном случае «уйти с фронта…¹⁰⁷»

Чехи же в таком случае обещали «защитить демократию» от «правых». И оказавшиеся промеж большевистского молота и белогвардейской наковальни «учредиловцам» уступили им, несмотря на осуществленную одновременно атаку «реакционеров» в Омске.

Сентябрьский переворот

Заметим, что на тот момент эсеры занимали в ВСП ряд постов. Так, Вс. Крутовской стал после увольнения П. Михайлова заместителем председателя правительства Вологодского, «учредиловец» М. Шатилов – Министерство туземных дел.

Их и решили там зачистить «правые» в ночь с 20 на 21 сентября в разгар уфимских переговоров о создании единой власти. Что упрощалось предшествующим изгнанием оттуда «учредиловцев», о чем было изложено выше.

В связи с этим енисейское и красноярское земства заявили: «Воспользовавшись отсутствием большинства министров, при посредничестве ими же сорганизованного Административного Совета под председательством И.А. Михайлова небольшая их группа издала указ о восстановлении смертной казни и распорядилась задержать делегацию, посланную на восток Сибирской Областной Думой (во Владивосток на переговоры с Союзниками – ред.)

Когда в Омск приехали Крутовский, Шатилов и председатель Думы Якушев, министр юстиции Патушинский намеревался вернуться в кабинет, а Новоселов предоставлял манифест на вступление в министерство (должен был возглавить МВД), заговорщики, видя в них помеху своим замыслам, решили действовать»¹⁰⁸.

Поводом для переворота было нежеланием эсеров санкционировать возвращение смертной казни. Это давало возможность «правым» узаконить убийства своих конкурентов и заметно усиливало их власть. Данный замысел «келейно», в обход Совета министров провели глава МВД И.А. Михайловым и его товарищ А.А. Грацианов.

Также переворот мог сорвать создание Директории. Не на это ли рассчитывали правые?

Далее, «В ночь на 21 сентября при посредничестве отряда особого назначения полковника В.И. Волкова в Омске арестовали Крутовского, Шатилова, Новоселова и Якушева. Министров под угрозой расстрела заставили подписать прошения об отставке и в 24 часа покинуть Омск¹⁰⁹. 21 сентября Административный Совет разогнал Думу, и арестовал часть ее членов…¹¹⁰»

Грацианов утверждал, что чехи предлагали Крутовскому помощь против путчистов, но он «сказал, что у него нет желания вмешивать иностранцев в русские дела».

Шатилов колебался, Якушев же не прочь был ее исспользовать.

И чехи выступили. Грацианов утверждал: «Они искали скрывшегося Михайлова (И.А. – ред.), и по недоразумению арестовали меня. Михайлов предлагал мне расписаться за него о перерыве заседаний Сибирской областной думы (ее разгона, в чем «Ванька-Каин» предусмотрительно подставил своего «зама» – ред.), что я и сделал. Я пробыл под арестом ночь. Когда недоразумение разъяснилось, чехи меня освободили (видимо, под давлением других, более могущественных в Сибири иностранцев – ред.)¹¹¹».

И чешское вмешательство заставило переворотчиков изрядно поволноваться. Так, по данным Грацианова, 22 сентября, получив поручение-просьбу Михайлова съездить к Крутовскому и «выразить сожаление о случившемся» (здесь явно не хватает пера Чехова или Салтыкова-Щедрина, чтобы описать кающегося путчиста – ред.), у него я стал свидетелем приезда к последнему чехословацкого офицера Рихтера.

Который, по словам Крутовского, предлагал расстрелять И.А. Михайлова (вспомним «предложения» Н.В. Фомина совершить против него теракт – ред.), но я не согласился»¹¹².

Однако подобная мягкотелость Крутовского создала удобные для продолжения «правой» атаки позиции.

Далее, по словам Грацианова, «Рихтер совещался с Якушевым, Крутовским и Шатиловым, предлагая им помощь в восстановлении и устранении переворота»¹¹³.

О готовности чехов и словаков помочь Якушеву восстановить ситуацию 27 сентября 1918 г. сообщила и Енисейская губернская земская управа¹¹⁴.

Не исключено, что разобщенность эсеров и сорвала выполнение данного предложения. Заметим, что Чехкорпус представлял тогда главную силу в Сибири – способные конкурировать с ними белогвардейские войска еще формировались. Не случайно, что в местах пребывания чехословацких подразделений их командование вершило власть, включая осуществление смертных приговоров гражданам России, нередко игнорируя ее законы.

Поэтому правые опасались их и утверждали: «У нас чехи поддерживают социализм и вмешательством в наши внутренние дела стараются парализовать здоровые течения возрождения, считая их реакцией; отсюда вытекает их оппозиция Сибирскому правительству, начатая еще в Самаре, поддержка Учредсобрания и Облдумы, контролируемых ими и эсерами»¹¹⁵.

Причем в связи с попыткой переворота 22 сентября 1918 г. Дума постановила «временно представить ее права, включая временного устранения министров и всех должностных лиц от занимаемых должностей, ее Комиссариату (П.Я. Михайлов и Ко) под председательством Якушева для восстановления насильственно прерванных обязанностей Думы и Совета Министров»¹¹⁶.

Однако сразу после назначения комиссаров по распоряжению губернского главы Гаттенбергера арестовали и отправили в томскую тюрьму¹¹⁷.

Однако поднялось возмущение другой ветви власти. Так, 27 сентября 1918 г. Енисейское и Красноярское земства, не без вдохновления Фомина и Колосова, призвали население выступить против «реакционеров, подготовивших переворот перед лицом еще не сломленного врага»¹¹⁸.

Тем временем под давлением чехов арестованных освободили. Думу удалось отстоять второй раз (после августовской попытки Гришина-Алмазова). Опираясь на демократичный Томск и чехов, она продолжила работать. Однако то, чего не удалось сделать заговорщикам, осуществили сами «учредиловцы» ради создания Директории. В которую местные левые уже не попали. Что означало переход власти не просто к кадетам, а от среднего бизнеса к крупному. Или, по словам Колосова, «к Омскому военпрому»¹¹⁹.

Убийство сибирского Льва Толстого

Но на этот раз выдавливание эсеров из власти не обошлось без трагедии.

Так, 19 сентября эсеры-министры¹²⁰ потребовали ввести в Совмин бывшего комиссара Временного правительства по Акмолинской области и Степному краю А. Е. Новоселова главой МВД (получил соответствующий мандат от Сибирской областной думы), ограничить права Административного Совета (во главе с И. Михайловым), узурпирующего власть правительства, и «отменить закон о смертной казни». В результате белый террор стал бы «беззубым», и белогвардейцы лишились бы легального инструмента подавления недовольных.

Говоря о претензиях Новоселова, заметим, что он куда раньше многих начал антисоветскую борьбу. Так, в декабре 1917 г. его избрали членом антибольшевистского Временного Сибирского областного совета, а в январе 1918 года – министром внутренних дел эсеровского Временного правительства автономной Сибири, разогнанного красными.

И, соответственно, в условиях обострения отношений с Временным Сибирским правительством, потеряв уполномоченных и заместителя министра внутренних дел П. Михайлова, эсеры пожелали занять место главы МВД. (Освободившееся после перемещения Крутовского в товарищи председателя правительства).

Однако начальник омского гарнизона сибирский казачий полковник В. И. Волков приказал арестовать эсеровских министров под предлогом предотвращения «заговора», для совершения которого у них в Омске не было сил. Их заманили в его штаб под предлогом проведения телефонных переговоров с Ивановым-Риновым, где их 21 сентября схватили, потребовав уйти из правительства. Шатилов и Крутовский под угрозой расстрела выполнили это требование, Новоселов отказался.

Якушев попытался арестовать Волкова чехословацкими силами. Тот поднял по тревоге омский гарнизон. И под давлением представителей Антанты чехи отказались от дальнейшего обострения.

Тем временем 23 сентября стало известно об убийстве Александра Новоселова. Административный Совет создал Чрезвычайную следственную комиссию (ЧСК) по расследованию случившегося.

Выяснилось, что Волков с одобрения прокурора Омской судебной палаты направил Новоселова в тюрьму под охраной своих офицеров – подпоручика Александра Семенченко и хорунжего Владимира Мефодьева. Согласно их рапорту, Новоселов по дороге в тюрьму предложил им изменить маршрут, чтобы показать тайный схрон с оружием. Они согласились (вопреки правилам конвоирования), но в Загородной роще Новоселов-де пытался бежать и был застрелен.

Однако свидетель Чепанов Г. Я. опроверг их, показав, что видел 23 сентября, как в Загородной Роще в паре километров от Омска двое военных открыли внезапную стрельбу по Новоселову, когда тот спокойно шел, не думая бежать. В пользу версии свидетеля говорили и сделанные убийцами два контрольных выстрела, которых явно не было бы, не будь это заказной расправой.

Между тем, начавшееся следствие встретило сильное противодействие. Так, Волков отказался отвечать на ряд его вопросов.

А Иванов-Ринов открыто давил на следствие, утверждая, что Волков непричастен к убийству, предостерегая «от всякой репрессии» в его отношении как «выполнявшего государственный долг против изменников». А с Новоселовым-де расправились самосудом офицеры.

Заметим: «Семенченко был ближайшим подручным Волкова со времен боев на Алтае летом 1918 г., исполняя обязанности начальника штаба его Южного отряда». Мефодьев же был адъютантом Волкова. А согласно же версии, появившейся в эмиграции в Харбине, Новоселова застрелил другой подчиненный Волкова, Нарбут. То есть все – его доверенные подчиненные. Можно ли представить все это, что именно они решили убить человека с «громким именем»?..

Волков же, по словам Гинса, подобного от своих подчиненных даже не предполагал (бедный), а узнав, от ярости стал рвать волосы на своей голове. Но, судя по его фотографиям, видимо, делал это очень осторожно.

Как бы там ни было, в итоге Иванов-Ринов просто увез Волкова на Дальний Восток в «срочную командировку», что делало невозможным привлечение его к ответственности. Семенченко же и Мефодьев скрылись.

В любом случае, следствие кончилось «пшиком». 23 марта 1919 г. ЧСК вынесла заключение: «деяния Волкова не могут считаться превышением власти», фактически его «отмазав».

Виновные остались на свободе и получили новые назначения. Так, убийц «начальники-покровители реально убрали подальше от Омска – тот же Мефодьев впоследствии стал сотником, начальником конной команды автомобильной группы 2-й армии».

Напрашиваются несколько версий о причинах убийства.

Так, сами военные признавали, что офицеры люто ненавидели эсеров как «вторых врагов российской государственности» после большевиков.

Гинс же писал, что убийство стало результатом озлобления офицеров против социалистов. (Дескать, как разрушители лубочной империи, проложившие дорогу к власти большевикам). Однако это слишком «общее» объяснение, не раскрывающее выбор для убийства именно Новоселова.

По мнению же историка В. А. Шулдякова, Новоселова могли застрелить «по приговору крайне правой организации».

Причины для этого были серьезные – Новоселов сильно постарался для срыва Корниловского выступления в Омске как член Западно-Сибирского объединенного комитета революционной демократии.

Кроме того, Волков обвинил арестованного Новоселова в бездействии власти как комиссара Временного правительства. Якобы в 1917 г., будучи акмолинским и «Степным» областным комиссаром Временного правительства (то есть «губернатором»), он не оказал противодействия захвату Омска большевиками.

А. Е. Новоселов

Тогда Новоселов призвал участников антибольшевистского восстания в Омске (начало ноября 1917 г.) в школе прапорщиков «воздержаться от вмешательства в политические события» (то есть прекратить сопротивление), чем косвенно способствовал поражению выступления.

Получалось, что власть, которую защищали будущие прапорщики, сама от них отказалась. На этом основании злые языки упрекали его в тайном сговоре с большевиками.

Поэтому с согласия Административного Совета Волков предложил прокурору Омской судебной палаты возбудить против него уголовное дело и заключить в тюрьму.

И, наконец, нельзя не обратить внимание на откровения самого Иванова-Ринова в ЧСК, что Новоселова могли «уничтожить как вредного в казачьем кругу, внесшего разлад в казачество».

Так, в 1917 г. Новоселов возглавил левое крыло Сибирского казачьего войска, отстаивая равный раздел его земель между казаками, разночинцами и переселенцами. И уже за одно это с ним могли расправиться.

Кроме того, Иванов-Ринов опасался его конкуренции как родового сибирского казака за влияние и авторитет в Сибирском казачьем войске. Так, Новоселова в марте 1917 г. избрали заместителем (товарищем) председателя его Войсковой управы.

И Гинс признал: «Связь Новоселова с казачеством внушала, очевидно, реакционным кругам мысль, что это опасный человек»… Способный возглавить революционных сибирских казаков.

Впоследствии бывший министр юстиции колчаковского правительства Морозов утверждал, что Новоселова арестовал согласно приказу командующего Сибирской армии Иванова-Ринова корпусной командир Матковский, передав его своему комбригу Волкову. Однако по версии Матковского «Волков получил распоряжение помимо меня от Иванова-Ринова».

По данным же большевиков, Матковский «повел Новоселова в штаб своего корпуса на переговоры, после чего его и убили». Супруга Новоселова не подтвердила эту версию. Матковский также ее опровергал. Вполне возможно, что он говорил правду. Ведь, во-первых, заказчику убийства Иванову-Ринову было незачем посвящать в подробности «скользкого» дела еще одни «уши».

Во-вторых, он и Волков были сибирскими казаками, хорошо знавшими друг друга, и им было удобнее решить свои «семейные дела», не посвящая в них посторонних.

В-третьих, прохождение дополнительного бюрократического звена в лице Матковского могло притормозить и даже сорвать задуманное, когда, напротив, требовалась быстрота действий. А условия сибирской атаманщины позволили Волкову не извещать о полученном от более «высокого» командира приказе своего непосредственного начальника. И не исключено, что Иванов-Ринов использовал Матковского в качестве «громоотвода», чтобы «вешать» на него вину и прикрывать «своих».

В любом случае, большевики обвинили Матковского в непринятии мер к аресту Волкова и проведению расследования его действий. В том числе и потому, что другой подчиненный Матковского, командир 1-й кадровой бригады его корпуса Бржезовский, выпустил арестованного Волкова с Ивановым-Риновым.

Кроме того, впоследствии по данным большевиков, к Волкову в район Петропавловска для проведения расследования командировали Лиссабонского, исчезнувшего «с концами». И Матковский-де снова этому способствовал, не исполнив предложение Административного совета арестовать его. Тот оправдывался, утверждая, что «Петропавловск не входил в район моего корпуса», хотя и признал, что в отсутствие в Омске вышестоящих начальников он мог распоряжаться и там. Однако по его утверждению «Волков мог не подчиниться подобно Анненкову», а у него не было сил справиться с ним.

Последствия убийства Новоселова, были самые печальные для белой Сибири. Заметим: произошло это, когда он тяготился своим вынужденным участием в политике, мешавшим его призванию – изучению этнографии сибиряков и написанию книг, благодаря чему его называли «сибирский Лев Толстой». Чей еще в полной мере не раскрывшийся сибирский писательский талант сгубили юные, ничем не проявившими себя кроме готовности лить кровь убийцы.

И он рассчитывал в ближайшее время с «возобновлением работы Учредительного Собрания» оставить политику. Однако не оставил пост, который он считал своим крестом, не желая прогибаться под переворотчиков, губящих дело борьбы с большевизмом…

Поклонники атаманщины считают убийство Новоселова уголовным деянием, не относившимся к белому террору, который, как известно, является «официальным» продуктом. Однако, оставшись нераскрытым, убийство автоматически становится таковым. Тем более, что впоследствии убийцы Новоселова с их начальником Волковым перестали скрываться и только поднимались в белогвардейской иерархии.

Поэтому отсутствие реальных, а не опереточных мер в отношении причастных к убийствам автоматически становится и проявлением белого террора.

В политическом же плане последствия убийства были куда серьезнее. Так, результатом его «расследования» стала потеря белогвардейской властью авторитета у многих колеблющихся, не желавших признавать власть «убийц», не увидевших в ней достойной альтернативы власти советской. Это заметно сузило белогвардейскую базу и возможности ведения борьбы против большевиков.

И, что самое главное, выстрелы в Новоселова просигнализировали объявление войны социалистам «правыми». Что развязало руки белым военным для повторения в еще большем масштабе подобных деяний против всех неугодных. Став отправной точкой в почти безудержном распространении белого террора по Сибири. Во многом и вызвавшего массовое восстание сибиряков. Речь об этом пойдет ниже.

Влияние на переворот миссии Колосова

По мнению Е. Колосова атаку на сибирский парламент провели по плану Гинса. Ее приурочили к сентябрьской поездке Колосова во Владивосток по поручению КОМУЧ для проведения переговоров с руководством прибывших туда иностранных войск. Цель – донести до их командования, что они должны воевать на фронте против большевиков, а не отсиживаться в тылу.

Колосова известили о таком поручении открыто посланной телеграммой и из нее противники эсерову знали о нем.

Сам Колосов вспомнал: «В Иркутске 16-го или 17-го сентября я застал ехавшую на Восток делегацию Областной Думы, задержанную там военными и предупрежденную ими, что, если она продолжит путь, то они арестуют ее».

По его данным, это нападение санкционировал премьер-министр Вологодский. Все это происходило за несколько дней до путча в Омске, где власть в результате «фактически перешла к Административному Совету, изобретенному Гинсом»¹²¹.

Однако вина за случившееся ложится и на Колосова, после выполнения дальневосточного поручения раздумывавшего, не вернуться ли ему в Омск или Томск для противодействия готовящемуся перевороту. Чего он не сделал, зная, что японские войска прибыли в Россию «поддержать тех, кто там что-то замышляет»¹²².

Свое бездействие Колосов оправдывал тем, что не подозревал, что «попытка переворота будет произведена так скоро, через какие-нибудь 3–4 дня».

Белогвардейцы тогда еще не знали намерений иностранцев и опасались поддержки ими парламента. Поэтому появление Колосова во Владивостоке могло ускорить проведение переворота. И лишь позднее он выяснил: «Все у них (Союзников – ред.) сводилось к взаминой слежке, чтобы не дать обойти при захвате национального достояния. Было бы комично, начни я им внушать, что они здесь не для захвата России, и вмешательства в наши дела, а для совместной с ней борьбы против германского нашествия»¹²³.

Реакция на создание Директории

Создание Директории вызвало негодование радикалов – правых сибиряков и левых эсеров, особенно максималистов¹²⁴, понимавших противоестественность и недолговечность подобного «союза».

Схожее отношение было и у многих «учредиловцев» из-за навязанных «правыми» условий. Так, В. Чайкин считал эти соглашения «предательством Учредительного собрания и эсеров»¹²⁵.

Результатом игнорирования их мнения уже в октябре 1918 г. стал наметившийся очередной раскол социалистов из-за соглашательства с «реакцией» и перевода правительства в Омск в её «пасть»¹²⁶.

Особенно ярко протестовал «учредиловец» М.Л. Коган-Бернштейн, покинувший Уфу в знак протеста против подобных договоренностей.

А депутат-«учредиловец» Веденяпин-Штегеман заявил: «Извещаю о смерти Комитета (членов Учредительного Собрания – ред.). Это наше общее настроение»¹²⁷.

Представляется удивительным, как соглашение о Директории состоялось после очередного разгрома правыми сибирских эсеров. Так, накануне ее создания в ходе переворота с 21 на 22 сентября 1918 г. в Омске путчисты изгнали из правительства почти всех социалистов.

Правые же эсеры словно не замечали укрепления позиций правых и усиления разброда в собственных рядах. Они вошли во власть, повторив роковую ошибку только что вышвырнутых оттуда их коллег.

По словам генерал-майора К. Гоппера, одного из руководителей Ярославского выступления 1918 г., «Выбор резиденции Директории и ставки главнокомандующего имел громадное значение, и члены Директории это понимали. В связи с убийством 23 сентября в Омске видного эсера, правительственного комиссара Акмолинской области и Степного Края А.Е. Новоселова туда командировали члена Учредительного Собрания выяснить положение, и до его возвращения вопрос выбора резиденции остался открытым.

По словам Гоппера, «Когда выяснивший обстоятельства дела депутат вернулся, Директория и Ставка решили переехать в Екатеринбург, но позднее вопрос еще раз обсуждался, и Директория переехала в Омск. Мотивы этого непонятны… Директория ошиблась: она высоко ценила свой моральный вес, забыв, что в таких случаях считаются только с грубой реальной силой. А в Омске у Директории ее не было»¹²⁸.

«Правые учредиловцы» объясняли переезд в Омск дальнейшим ухудшение ситуации на фронте, захват красными «столицы» КОМУЧа Самары и их наступление на Уфу.

Впрочем, Екатеринбургу ничего не угрожало и «учредиловцы» могли рассчитывать здесь на помощь башкир и местных рабочих.

Некоторые «учредиловцы», включая Чернова, пытались предупредить правых эсеров против переезда в Омск. Однако не смогли пересилить их, считавших, что в условиях военных неудач стоит рискнуть создать единый антибольшевистский фронт.

Предположим, что КОМУЧ согласился на это, рассчитывая 1 января 1919 г. объявить себя Всероссийским парламентом. По словам Мельгунова, «было предъявлено требование: подготовка к его созыву как государственно-правового органа должна находиться в руках Съезда (КОМУЧ) и Правительство, «всемерно содействуя ему, не должно вмешиваться в его работу. Эсерам уступили, а они «признали возможным отказаться от контрольного органа (над Директорией – ред.) до возобновления работ Учредительного Собрания»¹²⁹.

Чернов же жестко критиковал это соглашение, предвидя столкновение с «реакцией». Поэтому он превентивно создавал собственные вооруженные формирования вопреки заключенным правыми эсерами соглашениям с сибиряками.

Крайне негативно к созданию Директории отнеслись и кадеты. Так, В.Н. Пепеляев съехидничал в своем дневнике: «Соглашение с привидением заключено»¹³⁰.

А В. А. Виноградов, заместитель Н. В. Некрасова во Временном правительстве Керенского, ставший членом Директории подвергся мощному давлению однопартийцев¹³¹.

В свою очередь, Н. И. Астров, заочно избранный членом Директории, писал Виноградову, что кадетское руководство постановило, «что я не должен вступать в правительство, долженствующее сложить власть кучке эсеров из осколка Учредительного собрания… Этот труп можно будет почетно схоронить»¹³².

В. Н. Пепеляев

Аналогичную позицию заняла и прокадетская организация «Национальный центр». Ее руководство расценило «самым опасным» взятое Омском обязательство созвать к 1 января 1919 г. Учредительное собрание, в условиях «великой смуты совершенно бессильное и лишь замедлящее восстановление в России порядка и мира»¹³³.

Но в итоге «правые учредиловцы» въехали в Омск. Возможно, их попросту поймали на тщеславии, предложив занять три из пяти руководящих постов в Директории.

Правые эсеры «самоликвидируют» Учредительное Собрание

В.М. Чернов выдал свою версию, почему имевшие большой политический опыт «правые учредиловцы» сунулись в приготовленную им ловушку. По его словам, они рассчитывали переиграть «омскую реакцию» «тактикой ее обволакивания, перевоспитания» и вовлечения в совместную антибольшевистскую работу¹³⁴.

Причем по его же данным, именно правые эсеры пригласили в Директорию Колчака военным и морским министром «как талантливого энергичного человека повелительного склада…, она решила и ему связать руки и обезвредить. Но анекдотический способ одоления реакции привел к результату – реакция «втягивалась» и «обволакивалась», пухла и разрасталась, пока не лопнула «обезвреживающая» ее оболочка. Омский эксперимент кончился жалко и бесславно»¹³⁵.

Этот момент будет подробно освещен ниже.

Одновременно правые эсеры «ударили в спину» и Учредительному Собранию. Так, «12 его членов В.Е. Павлов, Е.Е. Лазарев, Д.С. Розенблюм, С.М. Лотошников, В.В. Подвицкий, Н.П. Огановский и другие заявили о своем неподчинении ЦК (эсеровскому – ред.) после сделанного им призыва бороться с реакцией, что показалось им «провокацией», накликивающей гибель России»¹³⁶.

Это означало очередной раскол. В ответ ЦК эсеровской партии отозвал своих членов из «Союза возрождения России», демонстрируя готовность полностью порвать с правыми, кадетами, и несогласными в собственных рядах.

В таком ослабленном виде эсеры готовились повторно открыть Учредительное Собрание.

Роспуск Сибирской областной думы

Самым больным для «учредиловцев» моментом в связи с созданием Директории и обещанием созыва Учредительного Собрания 1 января 1919 г. в Омске Учредительного Собрания¹³⁷ была ликвидация Сибирской Областной Думы (СОД).

Причем «самороспуск» сибирского парламента, важнейшего инструмента влияния эсеров на востоке России 10 ноября 1918 г. визировал председатель Директории и член Учредительного Собрания Авксентьев¹³⁸.

Он пошел на это, «чтобы не оставалось острых поводов к конфликтам»¹³⁹.

Роспуск Думы лоббировал крупный бизнес¹⁴⁰, пытавшийся подорвать влияние кооператоров, своих экономических конкурентов, широко там представленных.

В результате правые эсеры своими руками ликвидировали парламент, имевший в своем составе 21 «учредиловца». Причем по данным Мельгунова, «Реалистически мыслящий эсер С.С. Маслов («учредиловец» – ред.) приветствовал роспуск «разнузданного Совдепа СОД»¹⁴¹.

Однако представляется сомнительным, чтобы он, будучи близок к Чернову, мог так охарактеризовать орган, контролируемый его же однопартийцами.

В любом случае, Дума стала разменной картой в «торговле за власть» правых и эсеров.

Ситуация в Омске осенью 1918 г

Говоря о формировании Директории, рассмотрим сопутствующие этому события.

Репрессии против «учредиловцев» в октябре – ноябре 1918 г

Сентябрьские аресты эсеровских министров и убийство Новоселова не были единичными фактами насилия в отношении связанных с «учредиловцами» лиц. 3 ноября сибиряки арестовали управделами КОМУЧ Я. С. Дворжеца и других видных эсеров. Вероятно, в Омск увезли и «учредиловца» Белозерова¹⁴², задержанного почти одновременно с ними, следы которого далее теряются.

Однако и лидеры правых, включая Гинса и И.А. Михайлова, породившие нетерпимую обстановку, находясь у себя в Омске, сами опасались ареста эсерами¹⁴³.

Данные опасения подстегнул Е.Ф. Роговский («учредиловец», претендовавший на руководство МВД Директории). По словам Мельгунова, он вопреки Уфимским договоренностям, доставил в Омск собственное «милицейское» подразделение. Из-за чего-де соглашение, почти достигнутое, вновь расстроилось…¹⁴⁴»

Причем генерал К.В. Сахаров, один из ненавистников «учредиловцев», заявляет, что если бы Роговский «образовал всюду свою эсеровскую полицию, то власть в стране попала бы опять этой злосчастной партии»¹⁴⁵.

Эсеры же утверждали, что Роговский действовал согласно уфимским и челябинским соглашениям. По их данным, Авксентьев и Зензинов согласились переехать в недружественный им Омск только после получения согласия правых на создание собственной «эсеровской охраны», рассчитывая на ее защиту от «правых».

Однако сибиряки смогли не допустить Роговского к руководству МВД и принудили эсеров сократить его отряд, чтобы он не мог обеспечить её охрану.

Дело «Савинкова № 2» как индикатор омской обстановки

Эсеров-инициаторов события в Омске не вспугнули. Однако это встревожило «учредителей» во главе с Черновым. Так, под влиянием впечатлений посещавших сибирскую столицу коллег он собирал кворум не в Омске, как изначально задумывалось, а в Екатеринбурге. Находясь там, они постоянно ощущали враждебность, «висевшую» в воздухе. Местные офицеры винили эсеров в «развале России и армии», приписывали Чернову неудачи А.Ф. Керенского (в правительстве которого он работал), проложившие большевикам дорогу к власти.

Особенно «правые» не могли ему простить принятия Учредительным Собранием декрета о передаче земли крестьянам.

И эти настроения очень быстро материализовались. 24 октября 1918 г. в Омске исчез видный эсер, «учредиловец» и сподвижник руководителя боевой эсеровской савинковской организации – Борис Моисеенко.

Он с генералом Болдыревым финансировали на средства «иностранных Союзников» антисоветскую подпольную организацию «Союз возрождения России» (СВР), объединившую кадетов и социалистов¹⁴⁶.

О подробностях произошедшего с ним поведал капитан Шемякин¹⁴⁷, начштаба красильниковской бригады¹⁴⁸. По его версии, он, якобы состоя осенью 1918 г. в РСДРП, поступил к Красильникову по заданию руководства кооператива «Возрождение»¹⁴⁹, благодаря чему и установил-де детали случившегося.

Шемякин утверждал, что Моисеенко похитила контрразведка красильниковского отряда в Омске, руководимая есаулом Сергеем Кудрявцевым (в 1919 г. – подполковник, перешел служить Анненкову) и офицерами капитаном Гернс (он же Герке, в 1918 г. начштаба отряда Красильникова – ред.), Махновым, заведующим хозяйством полка капитаном Марковым и штабс-капитаном Кузьминским.

Якобы они рассчитывали отнять у него деньги как члена правление кооператива «Возрождение» (по другим данным – «учредительскую» кассу, предназначенную для финансирования открытия 1 января 1919 г. Всероссийского парламента в Омске.) А член КОМУЧ «учредитель» С.Н. Николаев писал, что у Моисеенко находились часть из трех миллионов рублей Роговского¹⁵⁰.

По данным «учредиловца» Е.Е. Колосова, «он их хранил при себе, никому не доверяя. До отъезда съездовиков (КОМУЧ – ред.) в Екатеринбург, при решении вопроса о месте их работы, Моисеенко направили в Омск выяснить там обстановку. Деньги – 2.296 млн рублей захватил с собой. Об этом стало известно в Омске»¹⁵¹.

Вопрос – что заставило его взять с собой столь огромную по тем временам сумму в «столицу реакции»? Вероятно, речь шла о «серьезном деле», возможно, связанным с противодействием правым.

По словам Шемякина, Моисеенко арестовали в Омске поджидавшие его в автомобиле военные «при выходе из Коммерческого клуба («учредиловец» А. А. Аргунов пишет, что посадили туда обманом на одной из главных улиц…¹⁵²»). Доставили в дом Фетшер-Гинкеля на Любинском проспекте, занимаемом красильниковской контрразведкой (Колосов утверждает, что со слов Шемякина Моисеенко увезли на частную квартиру¹⁵³).

Контрразведка с момента пребывания отряда в Иркутске приняла характер организации по отлавливанию состоятельных людей, их ограблению и ликвидации («вывод в расход» по Кудрявцеву).

Там в одной из комнат устроили застенок с пыточной дыбой, где они истязались названными лицами в целях вымогательства и шпионажа… Попадавших в нее убивали, трупы, чтобы замести следы, выбрасывали в Иртыш… Так поступили и с задушенным Моисеенко¹⁵⁴».

А член Учредительного собрания Раков утверждал: «его схватили в 6 часов вечера и отвезли на квартиру, видимо, капитана Крашенинникова. Пытали часов шесть-семь, где находится касса съезда членов Учредительного Собрания. Поведение Моисеенко можно предугадать знавшим этого честнейшего и благороднейшего из людей»¹⁵⁵.

Интересно, что по данным Мельгунова, на трупе Моисеенко были следы истязаний¹⁵⁶. А это показательная оговорка белогвардейского «бояна». Как известно, останки Моисеенко не обнаружили и возникает вопрос относительно источника этих сведений. Что наводит на мысль, что белогвардейские власти нашли его труп, обследовали, но не обнародовали результатов.

Но возможно, что Мельгунов фантазирует.

По данным Колосова, его пытки не дали результата, а с собой «…Денег у него не оказалось…¹⁵⁷». Однако Моисеенко мог проговориться о месте их хранения, поскольку, «На частной квартире, где он остановился, офицеры денег не нашли, но позднее обнаружили их и присвоили»¹⁵⁸. В итоге «Ограбленное руководство Съезда довольствовалось незначительной суммой»¹⁵⁹.

Его коллега В. М. Зензинов писал: «Моисеенко был человек очень своеобразный. Умный и язвительный, он казался холодным в обращении с людьми. Но у него было очень нежное сердце, он не хотел, чтобы об этом догадывались, пряча его под суровой внешностью»¹⁶⁰.

Заметим – речь шла об убийстве одного из популярнейших лидеров эсеров. Так, бывший глава Временного правительства А. Ф. Керенский вспоминал: «Моисеенко, поразительно внешне схожий с Савинковым, стал одним из лучших моих комиссаров на фронте…. Трудно представить человека более честного, порядочного и скромного, чем Моисеенко. Он приходил на помощь Савинкову при самых опасных обстоятельствах, не задумываясь о собственной безопасности и «карьере»¹⁶¹».

Причина убийства Моисеенко

Шемякин настаивал, что «это было чисто уголовное убийство». Однако «учредиловец» Раков вспоминал: «На гауптвахте со мной сидел капитан Крашенинников (монархист – ред.), сын сенатора Крашенинникова, имевший непосредственное отношение к убийству Б.Н. Моисеенко…», рассказавший о существовании тайной монархической организации с участием высших офицеров, деятелей «Союза русского народа» (черносотенная организация) и «Союза землевладельцев», бывших людей самодержавной бюрократии. Организация эта чрезвычайно сильна, располагает огромными денежными средствами. В Сибири ее органом была газета «Русская армия».

Нелегальная ее организация в Омске именовалась Михайловским обществом охоты и рыболовства. В нее входят генералы Розанов, Лебедев, Дутов, Белов, Иванов-Ринов, Красильников, Анненков, Семенов, Калмыков, капитан Крашенинников и другие. Фактически власть в Сибири – в ее руках. Монархисты решили «физически уничтожить» всех членов Учредительного Собрания. Им кажется, что эти «учредители» – постоянная угроза их власти. Первой их жертвой стал Моисеенко»¹⁶².

В свою очередь, А. А. Аргунов вспоминает: «Моисеенко суждено было погибнуть от руки большевиков справа¹⁶³.

В любом случае, расправились с известным «эсером-савинковцем». Заметим, что правое офицерство вступило тогда с «учредиловцами» в острый конфликт. И нельзя исключать, что оно розыграло «уголовное убийство» с политическими целями.

Его убийства коснулся и белогвардейский историк Мельгунов: «Среди версий была и та, что Моисеенко – жертва организации, поставившей себе целью уничтожить членов Учредительного Собрания, дабы оно не могло собраться в прежнем составе. Это убийство пытались представить политическим актом. Иркутская «Новая Сибирь» (эсеровская – ред.) /№ 6/ писала: «Все знают, что убийство Моисеенко – акт политического террора…»

Орган парижских членов «Союза Возрождения» La Russia Democratique /№ 1/ писал в апреле 1919 г.: «Моисеенко убили царисты, для которых всякий немонархист – большевик. Зензинов же назвал убийство Моисеенко «заговором»¹⁶⁴.

В любом случае, убийство ударило по единству антибольшевистского лагеря. Так, тогдашний белогвардейским главком Болдырев пишет: «1 ноября: «Были Павлов и Архангельский («учредиловцы») по поводу исчезновения Моисеенко. Указали, что эсеры найдут средства для противодействия военным. Я рекомендовал не касаться армии»¹⁶⁵.

Подобная реакция была неудивительна – убийство Моисеенко делалось политическим в силу его известности. Тем более, что правоохранительные органы не раскрыли его.

По словам Шемякина, после этого он с единомышленниками навел порядок в отрядной контрразведке. Однако они арестовали лишь второстепенных лиц. Остальные бежали к Анненкову. Марков же бежал из-под стражи в Иркутске к Семенову¹⁶⁶.

Фомин спасает коллег

Но как ни странно, убийство Моисеенко спасло других его коллег. Так, «атмосфера» Омска делала невозможным сбор учредительного кворума, где было решено открыть Съезд Учредительного Собрания. «Накануне его отбытия получили телеграмму от его депутатов Быховского и Фомина, предостерегавших от поездки в Омск…» 15 октября, приехав оттуда, они «рисовали самую мрачную картину. Слова «эсер», «Учредительное Собрание» – одиозные для интеллигенции и буржуазии. Ненависть к депутатам такова, что их могут убить. По данным «учредиловца» Святицкого, их «Сообщение создало среди эсеров почти паническое настроение»¹⁶⁷.

Его усилил Раков, рекомендовавший «учредиловцам» «Бежать из проклятого Омска, где каждый миг Вас могут убить… Пусть останутся только те, кому это абсолютно необходимо, а прочие должны поберечь себя для дальнейшей борьбы»¹⁶⁸.

Произошедшее далее с Моисеенко подтвердило данные выводы.

Главнокомандующий Болдырев растерянно писал: «26 октября… В городе убийство. Пропал Б.Н. Моисеенко… (Возможно, он проговорился о том, что знал больше остальных, ибо откуда уверенность в гибели человека, труп которого не нашли? – ред.)

В помещении заседаний Директории был офицер, будто посланный Розановым (генерал-майор, начштаба Болдырева, «усмиритель» восставшей в 1919 г. Енисейской губернии) собирать адреса членов Учредительного Собрания. Выяснилось, что офицер этот (Якутин – авт.) – член военной организации капитана Головина, связанного со штабом Сибирской армии. Розанов заявил, что это провокация. Генерал Белов относительно Головина ответил, что такого не знает»¹⁶⁹.

Далее Мельгунов, известный автор книги по красному террору, пишет: «Из мухи сделали слона. Этот пустяшный случай (убийство, совершенное вскоре после умерщвления Новоселова! – ред.) в изображении Майского (И.И., министр труда КОМУЧ – ред.) превратился в террористическую организацию против членов Учредительного Собрания»¹⁷⁰.

Забегая вперед, отметим, что эта история произошла за считанные недели до следующего подобного «пустяшного случая», о чем будет рассказано ниже.

А «жертва провокации» Розанов согласно «учредиловцу» Колосова, пытался в мае 1919 г. в Красноярске организовать его убийство, «как Моисеенко»¹⁷¹…

Правые же объясняли происходящее своим нервозным состоянием, вызванным якобы происходившими тогда массовыми убийствами офицеров в Омске: «Как темнело, раздавалисься… выстрелы. На утро… поднимали от 5 до 20 мертвых офицеров… В отчаянии офицеры… без разбора мстили населению…» «Учредиловец» же Аргунов якобы объявил ночные убийства местью за пение офицерами в кабаках царского гимна¹⁷².

Таким образом, Мельгунов внушает, что в убийствах виновны нападавшие на офицеров. Однако это не объясняет причины агрессивности к незамеченным в этом «учредиловцам».

С другой стороны, если поверить Мельгунову о масштабах убийств, то за месяц в Омске должны были погибнуть сотни офицеров. Однако реальное количество убийств завышено в десятки раз – белогвардейские документы фиксируют лишь единичные подобные факты. Чтобы убедиться в этом, можно использовать омские газеты, уделявшие убийствам повышенное внимание. Причем часть таких покушений совершали сами офицеры, например, из Русско-сербского отряда¹⁷³.

В любом случае, по выражению К. Гоппера, «учредиловцев» в Омск фактически «не впустили»¹⁷⁴. Однако гибель Моисеенко вспугнула их, не дав им стать охотничьими трофеями правых.

Подготовка удара по «учредиловцам»

«Правые» начали готовить новый переворот сразу после переезда Директории в Омск. Она оказалась в ловушке, которую оставалось лишь «схлопнуть». И, будь сибиряки более сдержанны в ненависти к левым, они могли поймать и напуганных ими «учредиловцев», ликвидировав «эсеровскую угрозу» одним ударом.

Между тем, действия Чернова вызвали тревогу «правых». Верхи казачества, «денежные мешки», кадеты и монархисты активно противились открытию Учредительного Собрания, понимая, что это означает для них потерю власти. Правые пытались помешать открытию всероссийского парламента. Делалось это при помощи арестов его депутатов, чтобы не допустить получения Черновым кворума. Так, в декабре 1918 г. под Челябинском контрразведка арестовала членов Учредительного Собрания «учредиловцев» Цынговатова и Рябова (пробирался с советской территории). Еще раньше задержали Белозерова. Так, «9 ноября Директория запросила местные власти о причинах задержания (военными) Белозерова в Миассе (Урал)»¹⁷⁵.

По словам «учредиловца» К. Буревого, «В дни, когда произошел раскол в эсеровской фракции (конец октября 1918 г., когда 12 «правых» депутатов выступили против подготовки Черновым мер на случай нападения «реакционеров»), из Сибири приходили сведения об арестах Линдберга, Белозерова и Любимова»¹⁷⁶.

При этом следы Белозерова, далее находившегося под арестом колчаковцев, теряются.

Сложность борьбы против «учредиловцев» состояла в том, что они были народные избранники, к которым благоволили иностранцы. И против них стали готовить информационный удар. Оппоненты «учредиловцев» пропагандировали в газетах, что опыт нахождения эсеров у власти в 1917 г. (Временное правительство) и 1918 г. (КОМУЧ) свидетельствовал, что они «ведут страну к гибели» и потому-де пускать их власти в очередной раз нельзя.

Однако Временное правительство было коалицией «буржуазных» и социалистических партий, включая организаторов нападок на «учредиловцев» кадетов. Соответственно, неудачи 1917 г. они могли адресовать и себе.

Также «правые» нападали на народных избранников за их неспособностью в январе 1918 г. защититься от большевиков. Но подобные претензии автоматически адресуются и другим участникам выборов в Учредительное Собрание, включая кадетов, которые, присутствуя 5 января на его заседании, разделили ответственность за произошедшее с ним. И еще недавно призывали защитить его, хватаясь за «учредительные» лозунги.

Причем кадеты не защитили своего «учредиловца» Кокошкина от убивших его матросов, и не имели самостоятельных успехов в антибольшевистской борьбе, как у эсеров на Волге и Каме. Кадеты же вообще не смогли стать самостоятельной силой, будучи непопулярны в народе. И на востоке и севере России они пришли во власть по уже проторенной в трудной борьбе эсерами-«учредиловцами», дорожке.

Разумеется, важную роль там играли военные (среди них видное место занимают эсеры-«учредиловцы» – офицер Б. Фортунатов, фронтовик Сургучёв и др.), но без налаживания ими гражданского управления и тыла их успехи были бы невозможны.

Причем осенью 1918 г. создавшие Волжский фронт «учредители» и несли на себе основную нагрузку борьбы против большевиков на востоке России. Омск же держался пассивно, почти не помогая ижевско-воткинским повстанцам и КОМУЧу, несмотря на близость к ним белой Сибирской армии и устроив против эсеров описанную выше «холодную войну» в разгар «Битвы на Волге». На которой тогда твердо стояли белогвардейцы и до которой весной 1919 г. так и не дошел Колчак.

И, поддержав КОМУЧ, сибиряки могли развить с ним наступление вглубь России, отразить которое большевикам было бы сложно. Вместо этого готовившие переворот сибиряки стали пропагандировать неспособность КОМУЧа бороться против красных, используя против него неудачи, ставшие во многом следствием происков Омска.

И поскольку «учредиловцы» оказались в невыгоднейших условиях – между большевистской Сциллой и белогвардейской Харибдой, без получения внешней помощи конец КОМУЧа был ожидаем.

Но, забегая вперед, укажем, что и сами правые сибиряки без помощи социалистов оказались несостоятельны.

Иными словами, у противников большевиков был шанс разгромить их, лишь сохранив антисоветский союз. Однако стратегически в Омске явно не мыслили.

Далее для обоснования готовящегося переворота запустили доводы о «неработоспособности» Директории. Которая, дескать, из-за своей управленческой «импотентности» не годится как правительство для антибольшевистской борьбы.

По данным генерала К.В. Сахарова, одной из причин этого стали споры из-за поста главы МВД. Под давлением военного министра Колчака решили «Роговского не назначать»¹⁷⁷ (как и И. Михайлова). Он стал товарищем главы МВД с расширенными функциями, заняв одновременно должность директора Департамента милиции МВД. И.А. Михайлов же получил Министерство финансов (что впоследствии повлияло на устойчивость белого тыла).

Однако сохранение «учредиловцами» контроля над «силовой» частью МВД не давало «правым» спокойно жить. Поэтому они заговорили о готовящемся «эсеровском заговоре» с целью захвата власти. И впоследствии Красильников утверждал, что своими действиями он должен был опередить Роговского. У последнего, впрочем, не хватало сил даже для охраны себя и «директоров-учредиловцев».

Сахаров пишет: «Директория оказалась настолько несостоятельной, что с ней никто не считался. Например, раз в гостиницу «Европа», где стояли члены Директории, явилось несколько человек из отряда Красильникова… арестовать директоров. Скандал удалось уладить только главнокомандующему генералу Болдыреву, но наказать виновных в государственном преступлении Директория не могла»¹⁷⁸.

Согласно же логике Сахарова, почти лишенные сибиряками силового аппарата, гражданские должны были обуздать вооруженных до зубов военных! И здесь вопрос опять к ним, а точнее, к Болдыреву, почему он не навел порядок среди своих подчиненных и не покарал виновных.

Также показательно, что сибиряки на каждом шагу чинили «директорам» препятствия, саботируя их работу и обвиняя в «импотентности». Так, К. Гоппер свидетельствует, что им долго не давали помещение, иронизируя: «Может, это были те самые люди, упрекавшие Директорию в «импотенции»?

В результате, несмотря на подписаное 23 сентября 1918 г. соглашение о ее создании, из-за трений с «правыми» ее рабочий орган – Совет министров – создали только 4 ноября. А полноценно она заработала лишь 11 ноября 1918 г.

Поэтому выпады в ее адрес еще менее состоятельны, чем против КОМУЧ. Однако Сахаров приписывал Директории «сдачу» красным осенью 1918 г. территорий¹⁷⁹ (Поволжья, Прикамья и части Урала). Умалчивая, однако, что тогда делали сибиряки кроме создания нерабочей атмосферы для Директории.

Чернов готовится к схватке

Тем временем Чернов собирал кворум для открытия Учредительного Собрания в Екатеринбурге, где находились сильный чехословацкий гарнизон и сочувствующие.

Однако усилившееся давление стало сигналом эсерам принять контрмеры. Тогда же, По данным генералов Акулинина и Сахарова, «в 20-х числах октября Чернов и Ко «выпустили листовки с призывом населению к вооруженной борьбе…¹⁸⁰ с реакцией и к партизанской войне против правительства и его армии»¹⁸¹.

Ротмистр Князев, адъютант Колчака, писал, что после «этого самые лояльные элементы поняли, что дальше идти некуда…¹⁸²»

Однако у авторов подобных «откровений» смешались в головах директивы Чернова до и после переворота. Если в первом случае они призывали готовиться на случай путча, то после него действительно пытались бороться против переворотчиков.

В любом случае, путчисты использовали издание «черновцами» подобных листовок как оправдание своих действий против них, обвинив оппонентов в попытке захватить власть. Которую, впрочем, те и так должны были получить её 1 января 1919 г. с началом работы Учредительного Собрания. Но, согласно правым, почему-то это решили сорвать.

Однако более порядочный генерал Д. Филатьев указывает точную дату и детали издания этого документа: «22 октября ЦК партии эсеров обратился с манифестом. Указав на слабую сопротивляемость Сибирского правительства проискам реакционеров, он призвал партию сомкнуть ряды, приступить к её мобилизации и военному обучению, «чтобы в любой момент быть готовыми выдержать удары контрреволюционеров в тылу противобольшевистского фронта»¹⁸³.

И это изложение дает иную картину, нежели рисуемая «правыми» подготовка «левого переворота».

Как справедливо замечал другой белогвардеец, полковник П. Петров в упомянутых ранее воспоминаниях, тогда против «учредиловцев» было много выплеснуто неправды и откровенной лжи – наделавший много шума документ действительно существовал, но предусматривал реакцию на возможные действия «правых».

Еще одним антисоветским военачальником, опровергавшим нападки на «учредителей», и давшим понять, что действия переворотчиков диктовались далекими от «спасения России» мотивами, был Гоппер.

Тем временем, чтобы оградиться от нападения «реакционеров», «учредиловец» Святицкий стал создавать по поручению Чернова для самозащиты боевые дружины. Это шло вразрез с Уфимскими соглашениями, согласно которым они не могли создавать подразделения, не подчиненные главнокомандующему силами Директории.

Возможно, подобные действия Чернова ускорили развязку. Ведь выполни Святицкий его поручение – справиться с ними было бы сложнее.

Трудности возникли и с получением кворума для официального возобновления парламентской работы. Требовалось найти как минимум 250 народных избранников, уговорить их участвовать в ней работе и перевезти в Екатеринбург.

У эсеров они были. Однако в условиях бушевавшей гражданской войны сделать это было очень тяжело из-за заметного уменьшения мобильности населения. Многие «учредиловцы» оказалась на советской территории и в других районах, отрезанных красными от Урала и Сибири.

В условиях отказа от своих мандатов почти трети «красных учредиловцев» кворум автоматически «ужимался» до 250 голосов. Согласно уфимско-челябинским соглашениям Директория «обязалась передать всю полноту власти этому кворуму»¹⁸⁴.

Теоретически к январю 1919 г. Чернов и Ко могли его собрать с учетом полученных эсерами выборных результатов. Возможно, что приехавшие 17 ноября в Омск с севера Дедусенко, Лихач и Маслов намеревались ехать далее для этого в Екатеринбург.

О попытках получения кворума известно из конфиденциального сообщения «прокурору Казанской судебной палаты исполняющего должность его товарища (заместителя): 27 октября 1918 г. в Екатеринбург прибыл Чернов с вооруженной охраной от Вольского и несколькими другими депутатами Учредительного Собрания, включая Терегулова, Тукторова.

Остановились в гостинице «Пале-Рояль». Документов не предъявили, от регистрации отказались, на требование коменданта города предъявить документ Чернов заявил: «меня знает вся Россия».

В последующие дни прибыли еще несколько членов Учредительного Собрания, всего собралось их до 110 человек…

При Чернове в Екатеринбурге находились его секретарь Сперанский¹⁸⁵, делопроизводитель бюро Барсов¹⁸⁶, комендант бюро – поручик Бобров и адъютант Чернова поручик Манжур.

В Екатеринбурге Чернов повел деятельнейший образ жизни. С утра принимал прибывающих членов Учредительного Собрания, военных, рабочих и частных лиц. Нередко к Чернову приходили вооруженные солдаты, уходившие от него без оружия (тонкий намека на заготовку «учредиловцами» винтовок для продолжения борьбы за власть – ред.)

Вскоре после приезда в Екатеринбург Чернов с разрешения генерала Гайда устроил заседание КОМУЧ. На нем обсуждалось открытие Учредительного Собрания. Второе заседание состоялось через несколько дней под председательством Вольского.

Также Чернов выезжал на несколько дней в ближайший от Екатеринбурга Верхне-Исетский завод (рабочие которого поддержат его 21 ноября 1918 г. – ред.)»¹⁸⁷.

Поэтому правым следовало спешить с атакой, чтобы их противники не успели к ней подготовиться. И вот они (домовладельцы и промышленники, Союз возрождения России), призвали Вологодского выслать из Екатеринбурга «бывших членов Учредительного Собрания». Параллельно их газеты начали травлю парламентариев¹⁸⁸.

Правые мобилизуются

Тем временем в Омске по словам «учредиловца» Е. Колосова, «шла мобилизация реакции… подготовка среди казачьих кругов. Центральную роль играло монархическое гнездо реакции, салон красавицы Гришиной-Алмазовой, представлявшей собой нечто среднее между госпожой Сталь и Сонькой Золотой Ручкой»¹⁸⁹.

Большую роль в подготовке путча играли «либералы» кадеты, ставшие союзниками офицеров-монархистов. Проиграв выборы в Учредительное Собрание, кадеты, имея на востоке России лишь двух депутатов (забайкальский С.А. Таскин и уральский Л.А. Кроль), стремились не допустить к власти более удачливых конкурентов.

Они занимались политической подготовкой путча – вели превентивную дипломатическую работу и пропаганду в СМИ. Без этого усилия их военных коллег рисковали провалиться.

Одновременно кадеты агитировали против Учредительного Собрания военных. Так, В.Н. Пепеляев убеждал главкома Болдырева в том, что после призыва Чернова «противостоять реакции» «они («учредиловцы» – ред.) вели себя в Екатеринбурге возмутительно: на вокзалах вмешивались, ругали офицеров¹⁹⁰».

То есть он пытается нарисовать картину, как беззащитные депутаты нападают на вооруженных до зубов военных.

Причем не следует переоценивать действия «черновцев» по оказанию отпора «реакции», поскольку правые «учредиловцев» высказались против этого. Так, член Директории Вологодский сообщил, что Зензинов и Авксентьев осуждают это…»¹⁹¹.

При этом в отношении «Учредительного Собрания Вологодский согласился, что обязательства должны уступить долгу перед благом государства»¹⁹². То есть, зная о подготовке заговора, выступил против созыва Учредительного Собрания ради установления диктатуры и возвращения поста председателя правительства, откуда его «подвинул» Авксентьев.

И потому последующие дневниковые пассажи Петра Васильевича, и переписка об «ужасных военных, де-губящих дело антибольшевистской борьбы, вызывают удивление.

Поскольку своим соучастием в путче он способствовал установлению военной же диктатуры со всеми вытекающими последствиями.

Однако свержение Директории было делом непростым. Ведь даже в оплоте «реакции» Омске генералитет не поддерживал однозначно заговор. Так, сам Болдырев заявил В.Н. Пепеляеву: «Я против Учредительного Собрания данного состава. Однако его надо созвать: мы дали клятву и мы были бы узурпаторами при отказе созыва. Конечно, вряд ли оно в январе может собраться»¹⁹³.

Тем самым Болдырев намекал на нежелание свергать Директорию, мотивируя это неспособностью эсеров собрать кворум в 250 депутатов.

Однако у заговорщиков было иное мнение относительно «учредительного» потенциала.

Забегая вперед, скажем, что из-за этой своей честности Болдырев и поплатился…

Заметим: главным грехом Директории для правых реально стало ее благожелательное отношение к созыву всероссийского парламента. Так, В.Н. Пепеляев писал от имени кадетов 3 ноября 1918 г., что они «готовы выразить доброжелательное отношение к Правительству, но нам нужно знать настроение об Учредительном Собрании», которое должно было собраться 1 января 1919 г.¹⁹⁴»

Причем В.Н. Пепеляев пишет, что лидеры сибирских кадетов «15 ноября были с Колчаком у Виноградова. Убеждали его поднять в Директории вопрос о ликвидации Учредительного Собрания. Повод – записка Ключникова (Ю. В., кадет, управляющий МИД Директории, склонявшего её членов официально отказаться от созыва всероссийского парламента и распустить их съезд, угрожая в противном случае непризнанием ее Антантой¹⁹⁵ и прекращением помощи белогвардейцам – ред.). Востротин заметил, что всё равно это на два – три дня отсрочит вопрос о диктатуре»¹⁹⁶.

Таким образом, крайне правые целенаправленно решили снести Директорию, чтобы захватить всю власть.

Против Директории сыграла и позиция белогвардейцев юга России. Так, генерал Филатьев писал: «Деникин отказался признать Директорию всероссийской властью, «как ответственную и направляемую Учредительным Собранием первого созыва, возникшим в дни народного помешательства и не пользовавшегося малейшим авторитетом»¹⁹⁷.

Вот так. Ни больше, ни меньше. Выбирали его десятки миллионов человек, а авторитетом он для белогвардейцев не обладал. И, следуя логике Деникина, голосовали они за парламент, помешавшись.

Однако Филатьев считал «Деникина не правым… Чистота знамен и лозунгов добровольцев не могли пострадать от подчинения ей, хотя бы она и была «ответственна» и «направляема» Учредительным Собранием, чего в действительности не оказалось, ибо дело заключалось не в «средствах», а в «цели»¹⁹⁸.

Но логика Деникина понятна – он не хотел передавать эсерам власть. И его позиция дополнительно вдохновляла «правых» свергнуть Директорию.

Таким образом, рассчеты части эсеров, что статус «всенародно избранных депутатов» помешает с ними расправиться, провалились.

Часть II
Борьба против Колчака

Переворот

В ночь с 17 на 18 ноября 1918 г. членов Директории, проработавших считанные дни, арестовал отряд Красильникова. Правые возвели к власти в Омске диктатора – её же военного министра адмирала А.В. Колчака, сорвав созыв Учредительного Собрания. Который в своем воззвании «К населению России!» сообщил, что «Всероссийское правительство распалось»¹⁹⁹. То есть, само по себе вдруг возьми – и развались.

Согласно же не менее циничному «официальному сообщению Информационного отдела Штаба ВГК, «Под давлением широких (! – ред.) слоев населения и наиболее сильных общественных групп, партий и организаций, 18 ноября был произведен самочинный арест чинами омского гарнизона членов Директории Авксентьева, Зензинова, заместителя в ней Аргунова и заведующего милицией Роговского.

Причиной послужили сведения об их связи с политическими деятелями, ведущими антигосударственную деятельность и агитацию для разложения Русской армии, и создания чисто партийного войска, в соответствии с выпущенной в Уфе прокламацией Комитета партии социалистов-революционеров.

Было фактически установлено сношение их же… с Советской властью²⁰⁰».

И уже в день путча, не дожидаясь реакции «учредителей», кадеты объявили им войну: «Партия не признает государственно-правового характера съезда членов Учредительного собрания данного состава, считая его вредным и недопустимым»²⁰¹.

А видный представитель кадетов А. К. Клафтон открыто признал: «Мы стали партией переворота…»²⁰².

То есть эта партия, сыгравшая важную роль в Первой русской революции 1905 – 07 гг., теперь резко сдвинулась по своей идеологии вправо. И даже была готова возродить монархию. О чем свидетельствует, ссылаясь на соответствующий разговор В.Н. Пепеляева и князя Львова во время своей сентябрьской поездки на Дальний Восток Е.Е. Колосов.

О том, что лидеры либералов вроде В.Н. Пепеляева не исключали этого, указывает и историк В. Хандорин: «Идея монархии… продолжала рассматриваться некоторыми кадетскими лидерами как один из вариантов на будущее, но не афишировалась с учетом обстановки»²⁰³.

И, наконец, подобную возможность озвучил сам Пепеляев²⁰⁴.

Важным фактором осуществления переворота было активное участие в нем англичан, «негласно осведомленных о заговоре», помогавших путчистам «с самого начала²⁰⁵».

А один из организаторов КОМУЧа П. Климушкин утверждает о заявлении членам Чехословацкого Национального совета доктору Павлу и полковнику Медек британского генерала А. Нокса, что, поскольку переворот в Омске осуществлен «не без ведома правительства его Величества», он не допустит ничего не соответствующего английским интересам»²⁰⁶.

Однако далеко не всех правых устраивал Колчак, ведь на пост диктатора претендовали другие кандидаты. По словам Е.Е. Колосова, «Адмирала в Сибири не знали. Настоящий кандидат на пост верховного правителя в июле 1918 г. принял этот титул на ст. Гродеково, около Пограничной – японофил генерал Хорват»²⁰⁷.

А. В. Колчак (слева). 1918 г. В центре – генерал М. М. Плешков. Библиотека Конгресса США

В пику коему выдвинули «англофила» и «японофоба» Колчака, согласно Колосову пользовавшегося британской поддержкой для прихода и удержания власти. По его словам, «появление Верховного Правителя – дело чрезвычайно желательное для англичан, если не прямо их рук дело.

Цензовые круги считали оскорбительными слухи, что в перевороте играли роль иностранцы. Однако даже в книге Гинса о Колчаке есть фраза: «Когда Нокс узнал о кандидатуре Колчака, то горячо приветствовал ее, сказав, что его назначение обеспечивает помощь со стороны Англии… еще в октябре 1918 г. Нокс в поездках по Сибири усиленно зондировал почву на предмет перемен в организации власти, называя и Колчака».

А после переворота Нокс сделался энергичнейшим и сильнейшим союзником Колчака, поддерживая его до конца… Он взял на себя главную тяжесть снабжения Колчака военными припасами и техническим материалом, делавший все для ее насыщения»²⁰⁸.

Также, по данным Колосова, «весной 1919 г. газета «Наше Дело» в Иркутске напечатала телеграмму из Лондона с отчетом заседания парламента и ответа Черчилля на запрос оппозиции о роли Англии в сибирских делах. Черчилль заявил, что положение Сибири осенью 1918 г. было таково, что англичанам приходилось для охраны своих интересов предпринимать меры для организации власти. В результате появилось правительство Колчака…

А вскоре после переворота начальник гарнизона Красноярска генерал Феодорович информировал представителей общественных учреждений города (дума, земство, профсоюзы и пр.) о происшедшем, заявиы о бесполезности протестов против Колчака, поскольку это произошло с согласия и при участии союзников, в частности англичан»²⁰⁹.

При этом англичане проявили себя истинными джентльменами. Они угрожали главнокомандующему Болдыреву, чтобы не допустить его действий против путчистов. Но одновременно предоставили охрану свергнутым при их участии «директорам-учредителям». Которых оперативно выслали из Омска, чтобы, с одной стороны, не допустить попытки их возможной «реставрации», а с другой – чтобы они не разделили судьбу Новоселова и Моисеенко. Что ударило бы по Колчаку.

И наличие среди конвойных британцев гарантировало «учредиловцам» сохранение жизней. Представители же «туманного Альбиона» перестраховались от обвинений в соучастии в случае расправы с носителями «русской демократии».

Показательно, что по данным В.Н. Пепеляева, когда 20 ноября членов Директории выслали «за границу, их сопровождал наш конвой и английский. У арестованных настроение подавленное – не верят, что будут живы. Генерал Х. рассказал со слов арестованных, что солдаты караула обращались с ними очень грубо»²¹⁰.

Мельгунов же приводит слова Авксентьева и Зензинова, что при отправлении их поезда «офицер-начальник конвоя показал нам инструкцию Колчака, согласно которой мы должны содержаться под строжайшим арестом и не иметь никаких сношений с внешним миром. В случае попытки к побегу или при попытке освободить нас извне мы должны быть расстреляны на месте»²¹¹.

Что, по оценке Мельгунова, фактически подтвердил сам Колчак на допросах ЧСК Политцентра в Иркутске в 1920 г.²¹²

При этом охранявший «директоров-учредиловцев» «английский подпоручик Корниш-Гоуден доносил начальству: «…В Харбине офицер, командовавший русской охраной, уведомил меня, что после того, как мы уже проследовали, движение на перегоне Иркутск – Чита остановлено Семеновым, поезда обыскиваются с целью обнаружения высылаемых²¹³».

Колчак опасался забайкальского атамана, не признавшего омского переворота, которому «директоры» были нужны для использования их в борьбе против него.

И возникает вопрос – успели бы охранники устранить своих подопечных при внезапном нападении и как развивались бы события, получи Семенов в их лице такой козырь?

Ясно одно – в этом случае «приструнить» его Колчаку было бы куда сложнее, и в результате атаман мог войти в историю с совершенно иным имиджем. В конце 1918 – начале 1919 гг. он боролся против колчаковского путча, преследуя свои цели, и получение свергнутых «директоров» было бы для него настоящим подарком. С их помощью его действия против адмирала – переворотчика получили бы уже благородный оттенок.

Случись это – даже британская помощь не гарантировала бы Колчаку победы, и во главе Белого движения на востоке России мог стать под охраной японских штыков атаман Семенов.

В Омске всё это прекрасно понимали. И приказ о расстреле высылаемых при попытке их освобождения вполне мог осуществиться.

Одну из причин успеха переворота и закрепления во власти Колчака рисует доклад начальника центрального отделения военного контроля (контрразведки) при Штабе ВГК с копией «письма Уполномоченного съезда членов Учредительного Собрания Н. Фомина и приложением преступного воззвания» «Ко всем народам России» Вольского и Святицкого.

Фомин писал: «При обсуждении создавшегося положения (после 18 ноября) Съезд членов… сносился с представителями Чешского национального совета (ЧНС) Медеком и Свободой, заявивших, что чехи Колчака не признают и всемерно поддержат русскую демократию²¹⁴».

Однако по словам Е. Колосова, реально отношение чехов к событиям рисует пассаж члена ЧНС Богдана Павлу: «чехи ураганом мировых событий заброшены в тайгу и словно утонули в ней. Им приходилось искать своими силами выход из нее, чтобы не погибнуть бесполезно. Разыскивая его, они наткнулись на кем-то оставленного раненого – сибирскую демократию, подняли на свои плечи и пошли, руководясь его указаниями. Чехам приходилось, однако, задумываться, что будет дальше с ними и их попутчиком: выздоровеет ли он и сможет ли без их помощи, продолжать свой путь или он ранен безнадежно. И что с ним делать чехам, ведь вечно служить ему костылями они не могут.

Такова была дилемма сразу после переворота, когда Чехия еще не приобрела самостоятельности. После порабощения она встала на ноги и смогла, хотя и не без чужой помощи, прокладывать себе дорогу дальше. Но чехи пришли к убеждению, что их попутчик не способен скоро выздороветь и становится бременем…

Павлу считал, что чехи достаточно сделали для поддержания сил своего попутчика и могли… предоставить его своей судьбе. То есть бросить найденного ими раненого «в волчьи зубы»²¹⁵.

Но при этом Колосов считал, что чешский «генерал Гайда имел близкое отношение к возведению Колчака в диктаторы». По его словам, он стал свидетелем разговора на станции Манчжурия Гайды и В.Н. Пепеляева, «согласившихся относительно необходимости диктатуры в Сибири». Причем чешский генерал заявил: «Диктатор едет со мной (в его эшелоне на Уральский фронт – ред.). Это Колчак…²¹⁶»

Учитывая несамостоятельность и зависимость чехов от Антанты, предположим, что подобное распоряжение Гайде спустили «сверху». Иначе он сам мог бы сыграть на выборе диктатора.

Колосов писал, что впоследствии Колчак признавал факт его беседы с Гайдой на тему диктатуры, но выводил к тому, что «к практическим решениям они тогда не пришли. Позволительно сомневаться, так ли это»²¹⁷.

Что понятно Верховный Правитель не желал представать марионеткой иностранцев.

С другой стороны, поддержка Колчака открывала Гайде карьеру на русской службе вопреки мнению своих соплеменников: «Снедаемый честолюбием, он увлек на этот путь часть чешского командного состава, но увлечь всех чехов не мог.

Более того. Он вырыл пропасть между собой и широкими кругами чешской армии. За ним не пошла в массе и чешская дипломатия, предпочитавшая иное, хотя и немногим лучшее отношение к Колчаку. Она не желала играть активную роль в перевороте, но… вскоре превратила чешскую армию в могущественную союзницу Колчака при всем, вероятно, недоброжелательном отношении к нему, как к правителю… Никто больше Павлу не сделал, чтобы поставить чешскую армию в Сибири в безвыходное положение и довести переживаемый ею кризис чуть не до вооруженного возмущения»²¹⁸.

Попытка подавления путча Колчака

Арест руководства Директории, «учредиловцев» Авксентьева, А.А. Аргунова и В.М. Зензинова вызвал негодование эсеров и меньшевиков, и их войну с Колчаком. Они заклеймили его «реакционером, решившим покончить с народовластием».

В распространенном ими воззвании они призвали бороться против него: «Товарищи рабочие, крестьяне, казаки, солдаты и все честные граждане. Опять Россия на краю гибели. Сторонники царизма злодейски покусились на народную свободу и счастье… Черные силы ведут нас к царю – в кабалу. Народ не хочет царя и диктатора, поддерживая наше народное правительство с Авксентьевым во главе, выбранное им. Да здравствуют Всероссийское правительство, Учредительное Собрание и Демократическая республика»²¹⁹.

Правые же стали без документального подтверждения заявлять, что эсеровский ЦК вынес Колчаку за его переворот заочно смертный приговор²²⁰.

В итоге переворот прошел гладко только в оплоте правых Омске, а в других местностях, например, на Урале, многие воспротивились перевороту. Где КОМУЧ выступил с осуждением Колчака в защиту Учредительного Собрания²²¹.

Дальневосточные же атаманы Семенов и Калмыков заявили о непризнании переворота. В 1918 г., как писал Колосов в газете «Дело Народа», «Лозунгом Семенова является Учредительное Собрание… Никакого иного лозунга ни у кого пока не может быть. Это единственный приемлемый для народа лозунг, под которым можно действовать»²²².

Однако Колосов оговорился, что «К Учредительному Собранию Семенов относится как все люди его типа: если оно поддержит его, тогда и он его признает. И это не невозможно, особенно при содействии Востротиных» (нападавших на Всероссийский парламент кадетов)²²³.

В результате возникло разновластие и противостояние между разными центрами силы: Омска с Екатеринбургом – Уфой и с Читой.

К. Гоппер вспоминал: «Болдырев требовал освободить членов Директории и восстановить их права. Колчак отказывался, ссылаясь на постановление Сибирского правительства»²²⁴. (Фактически восстановленного его бывшими членами после переворота). «Фронт обещал Болдыреву поддержку, если он не послушается приказов Омска. Но тот заключил, что борьба на два фронта приведет к победе большевиков…²²⁵» и не отправил войска на подавление переворота.

Основной же причиной стало давление на него иностранцев. Так, «Нокс предупредил Болдырева, что в случае его выступления он не получит английской помощи»²²⁶. С учетом зависимости белых от зарубежных военных поставок реализация этой угрозы стала бы для Белой армии катастрофой.

Поэтому многие белогвардейцы, не желая участвовать в междоусобице Колчака и КОМУЧ, заняли выжидательную позицию. Болдырев же отказался от должности главнокомандующего и «ушел в тень».

Тогда эсеры-«учредиловцы» попытались сами «зачистить Омск», использовав подразделения своего коллеги Б. Фортунатова. Однако ввиду продолжающегося наступления красных командующий Самарской группой войск генерал-майор С.Н. Войцеховский убедил их этого не делать, подтвердив чехословацкие гарантии защиты Директории и Учредительного Собрания. Речь об этом пойдет ниже.

Иностранная реакция

Ситуация для Колчака осложнялась тем, что он не имел однозначной поддержки ни от местного населения, ни от иностранцев, не посвященных в детали омских интриг.

Так, В. Н. Пепеляев писал: «Колчак сказал, что нужно немедленно обращение (с разъяснением причин переворота – ред.) для союзников. Они хотят, чтобы было сказано о демократии, отсутствии реакционных намерений»²²⁷.

А идеолог сибирских кадетов Н. В. Устрялов признал: «Для получения их поддержки, необходимой как воздух, надо было замаскироваться под демократический режим»²²⁸.

Однако сделать это было сложно: Колчак, не успев ухватить власть, сцепился с представителями всенародно избранного парламента.

Причем в январе 1919 г. «учредиловцы» утверждали, что на американцев и президента Вильсона переворот произвел негативное впечатление²²⁹.

Кроме того, действия переворотчиков осудили даже ближайшие союзники британцев – французы. А когда Колчак приказал ликвидировать КОМУЧ, то представитель французской военной миссии в Сибири «Пишон утверждал, что у Колчака не было повода их арестовывать»²³⁰.

Переворот немедленно отразился на боеспособности антибольшевистских сил. Так, 19 ноября М.К. Дитерихс известил Д.А. Лебедева: «как я предупреждал, перестроение центральной власти, являющееся следствием революционного деяния (генерал-монархист даже в личной переписке не удержался от обвинений «левых» – ред.), вызвало у чехов отрицательное отношение. Что грозит их уходом с фронта, если не будет немедленной явной вооруженной поддержки новой власти всеми союзными державами…²³¹»

И поскольку этого не произошло, чехи, не желавшие сражаться «за реакцию», стали уходить в тыл. По признанию морского министра Омского правительства М.И. Смирнова, «Деморализация чешских войск при участии эсеров, членов Учредительного Собрания, убеждавших их в недемократичности противобольшевистского правительства, шла полным ходом»²³².

Это способствовало январской сдаче 1919 г. белыми Уфы, Уральска и Оренбурга, что, в свою очередь, вызвало негодование колчаковского командования, считавшего, что чехи отказались воевать еще до переворота, и обвинившего их чуть ли не в «предательстве». Однако тот же Гинс признает: они «оставили фронт, когда победила омская реакция»²³³.

И о такой возможности Омск предупреждали. Так, генерал Филатьев писал, что чехословацкое руководство ставило в зависимость нахождение своих войск на фронте от наличия единой антисоветской власти – Директории²³⁴. С исчезновением которой исчезли и данные им обязательства.

На это же наложились и внешние события: желание воевать у чехов против большевиков как против «немецких ставленников» (в чем белые обвиняли красных), резко снизилось после ноябрьской капитуляции Германского блока.

В результате по данным «учредиловца» Святицкого, из-за нежелания воевать «В Екатеринбурге дошло до вооруженных столкновений отдельных чешских частей»²³⁵.

В сумме эти события и вызвали прекращение чехами активной борьбы против «красных».

Однако в отношении поддержки «учредиловцев» чехи не были столь единодушны. Так, по данным на январь 1919 г. депутата Святицкого, по этому вопросу произошло столкновение доктора Власака с Гайдой и Сыровым, а в целом они вели себя «двусмысленно»²³⁶.

События в Екатеринбурге

На другой день после переворота, 19 ноября «учредиловцы» предприняли ответные действия. Впоследствии белогвардейцы пытались использовать это для оправдания против них репрессий.

В этот день в Екатеринбурге Бюро съезда членов Учредительного собрания и ЦК эсеровской партии передали власть «Исполнительному комитету съезда членов Учредительного собрания» («Комитет для борьбы с заговором в Омске»), которому поручили вести борьбу против диктатуры²³⁷.

Об этом они сообщили «Юго-Восточному Комитету членов Учредительного собрания»²³⁸, призвав их не совершать ошибку с Деникиным, сделанную Авксентьевым, согласившимся участвовать в Директории.

Далее член эсеровского ЦК «учредиловец» В.Г. Архангельский указал: «партия, собравшая большинство голосов на выборах в Учредительное собрание, обязана была выступить на его защиту против посягательств меньшинства на волю народа»²³⁹.

Колчак сразу попытался нейтрализовать данный вызов, послав красильниковцев в Екатеринбург, чтобы арестовать там «учредителей». Спешка была вызвана опасениями, что их поддержат чехи, тогда представлявшие в Сибири основную силу, с которыми они близко сошлись, сражаясь на Волге.

О степени близости представителей Учредительного собрания и чехословацкого командования свидетельствуют данные протоколов допросов конттразведкой Ставки 4, 13 и 15 декабря 1918 г. Локте(о)ва²⁴⁰ Моисея Львовича (начальник культурно-агитационного отдела Народной армии КОМУЧ): «видно, что он не признает власть Колчака, говоря, что всякая диктатура, слева или справа, противоречит его политическим убеждениям;

Что он, Локтов, получив от Кириенко (челябинский областной комиссар Директории – ред.), бланки загранпаспортов, продал их бывшему председателю Учредительного Собрания Чернову и ему же через Фомина передал письма (важный момент относительно наличия их непосредственной связи для понимания дальнейших событий – ред.)».

Также при обыске у Локтова обнаружили «совместное печатное воззвание Совета управляющих ведомствами КОМУЧ и Чехосовета»²⁴¹ от 19 ноября, подписанное членами Учредительного Собрания Филипповским²⁴², Нестеровым, Веденяпиным, Климушкиным, уполномоченным Директории Знаменским и «председателем чеховойск доктором Влассак»: «Телеграмма членов Учредительного Собрания, уполномоченного Всероссийского правительства и представителя чеховойск.

Узнав о преступном государственном перевороте в Омске, губящем дело спасения России, созданного ее лучшими сынами и геройскими подвигами чехословаков, Совет управляющих ведомствами на территории Всероссийского Учредительного Собрания информирует чеховойска, что он не остановится ни перед чем, чтобы вырвать власть из рук изменников Родины и сохранить твердую демократическую власть, которая одна может спасти Россию. Совет примет все меры для сохранения порядка и спокойствия в тылу и на фронте, выражая надежду, что Чехосовет всячески поддержит его.

Председатель Совета, управляющий ведомствами, член Учредительного Собрания, Филипповский.

Члены Совета: члены Учредительного Собрания Нестеров, Веденяпин, Климушкин. Уполномоченный Всероссийского правительства Знаменский.

Председатель чеховойск доктор Влассак»²⁴³.

Одобрение официальным чехословацким представителем такого документа значило для Колчака опасность столкновения с Чехкопусом, бороться против которого он был не в состоянии.

О готовности чехов наказать путчистов говорил сентябрьский опыт 1918 г. И.А. Михайлова и А.А. Грацианова.

Тем временем «учредиловцы» распространили листовку, в которой потребовали от Колчака «восстановить деятельность съезда членов Учредительного Собрания 1 января 1919 г. и созвать его»²⁴⁴.

А созданный для борьбы против Колчака Совет управляющих КОМУЧ пытался опереться на Гайду, отправив на «переговоры» с ним «и другими ответственными представителями чешско-словацкого Национального Совета И.М. Брушвита и Н. Фомина» («учредиловцы»). Последний вошел и в «избранный для борьбы против колчаковского правительства Исполнительный Комитет»²⁴⁵ из семи самых активных парламентариев.

Такое поведение Фомина, недавно громившего в Уфе своих коллег, его друг Колосов объяснял тем, «По натуре он был глубоко честным и искренним искателем правды», «метавшегося в ее поисках²⁴⁶. Настроение Фомина было очень тревожным. Он сделал большой изгиб вправо. Но революционный инстинкт делал свое дело»²⁴⁷.

Собственных сил у учредиловцев в Екатеринбурге еще не было и Фомин должен был попытаться получить их защиту у Гайды, фактически руководившим там чехами. Нил Валерьянович имел с ним наработанные связи, будучи уполномоченным при нем Временного Сибирского правительства в июле 1918 г. на Иркутском фронте²⁴⁸.

За это время они подружились и казалось, Фомину будет не сложно с ним договориться. Однако Фомин и И.М. Брушвит не могли найти его и чехословацкого коменданта Екатеринбурга майором Блага. Возможно, они, уже получив британские предостережения относительно действий против Колчака, не желали с ними встречаться.

А в это время 16 офицеров пытались арестовать в отеле «Пале-Рояль» 19 «учредиловцев»²⁴⁹.

Тогда извещенные об этом Брушвит и Фомин попросили помощи у начальника местной чехословацкой контрразведки Я. Корженила. Тот предоставил им гарантии защиты, если все «учредиловцы» соберутся вместе²⁵⁰. После чего нашелся и Гайда, попавший, впрочем, в затруднительную ситуацию. С одной стороны, он был другом Фомина, обладавшего авторитетом среди иностранцев как «народный депутат», ориентированный на Антанту, и имевший огромные заслуги в свержении сибирских большевиков.

И он знал данные его коллегами гарантии «учредиловцам» и реакцию на происходящее высшего чехословацкого органа в Сибири – Чехосовета.

Однако, уже получив выгодное предложение от Колчака (вскоре стал командующим Сибирской армией), он, будучи человеком честолюбивым, мечтавшим о большой карьере, не мог игнорировать его требования арестовать «черновцев». И не было ли сделанное ему предложение Колчаком роковым в судьбе последнего?..

В любом случае, Гайда искал «Соломоново решение», почему, видимо, и позволил Брушвиту и Фомину найти себя в его штабе и сообщить об окружении «Пале-Рояля» колчаковцами. Судя по его поведению, он был в курсе действий колчаковцев и не препятствовал им. Тогда они спросили, действительно ли решили арестовать Чернова? Он подтвердил это²⁵¹, фактически поддержав колчаковцев.

Однако далее на переговорах с Фоминым и Брушвитом Гайда «смягчил требования к Съезду, сначала настаивая на аресте Чернова, и Вольского, затем лишь первого, и высылки всех учредильщиков из города»²⁵².

Соответственно, речи уже об использовании чехов против Колчака не шло. Необходимо было спасать самого главу всероссийского парламента, которого Гайда решил продать за мундир колчаковского командарма.

Фомин и Брушвит, выразив ему на это возмущение, заявив, что не намерены более с ним иметь дело, пошли к выходу». (Чернов тогда как объявили представители чехословацкого командования, находился в гостинице под «охраной» от колчаковцев).

Гайда в волнении остановил их, не желая конфликта с чехословацким руководством, имевшим другое мнение относительно «учредиловцев». Видимо, понимал, что риск велик – в случае неудачи он мог не получить Сибирскую армию и утратить позиции в Чехкорпусе. «Гайда отменил свое распоряжение арестовать и изолировать Чернова, и предоставил всем «учредителям» возможность уехать с приданной им охраной»²⁵³. Что фактически подтверждает и сам Чернов²⁵⁴.

Однако, стремясь найти компромисс и одновременно дороже продать свою «шпагу» Колчаку, Гайда попытался обмануть «учредильщиков», навязывая им переезд в небольшие сибирские города, где их могли легко арестовать, но Фомин и Брушвит выступили против²⁵⁵. Подобное поведение позволяло ему не поссориться ни с чешским командованием, ни с Колчаком: с одной стороны, он срывал расправу с «учредиловцами», но с другой мешал им бороться против путчистов.

Так, в своем письме «неизвестному сподвижнику» Н. Фомин писал «Гайда задержал опубликование обращения (Съезда Учредительного Собрания) с призывом о борьбе против переворота. Аналогичным образом он поступил и с приказом Колчака» (ставящего «учредиловцев» вне закона – ред.)²⁵⁶, видимо, еще не определившись, какую сторону поддержать»²⁵⁷.

В свою очередь, прокурор Казанской судебной палаты Н. Миролюбов²⁵⁸, который еще не раз будет упомянут в книге, доложил «наверх» относительно задержки на сутки «чешскими властями в Екатеринбурге воззвание Колчака»²⁵⁹.

Тем временем по данным Фомина «Чехословацкий Национальный Совет снова заверил в своей позиции и полной неприкосновенности членов Учредительного Собрания…²⁶⁰»

Отношение к борьбе между народными избранниками и путчистами было различным. Если часть простого населения, например, рабочих, сочувствовала им и даже пыталась помочь (об этом будет рассказано ниже), то некоторые уральские интеллигенты заняли враждебно-выжидательную позицию.

Их видный представитель, член Учредительного Собрания кадет Л.А. Кроль назвал попытки Фомина выручить своих коллег с чехословацкой помощью «Убожеством, усилившим отрицательное отношение»²⁶¹ (к действиям Чернова – ред.)

Попытка захвата «учредиловцев»

Пока шли переговоры Гайды с Фоминым и Брушвитом, вечером 19 ноября 1918 г. в Екатеринбурге колчаковцы арестовали 44 члена Учредительного Собрания²⁶².

Свои действия переворотчики объяснили намерением предотвратить «мятеж против законной власти членов Учредительного Собрания». О чем поддержавший их прокурор Екатеринбургского окружного суда В. Иорданский и доложил в Омск прокурору Миролюбову²⁶³.

Организаторами и исполнителями ареста «учредиловцев» стали полковники начштаба 7-й Уральской дивизии горных стрелков Р.К. Бангерский²⁶⁴ и Торейкин, командир 25-го полка горных стрелков²⁶⁵.

В нападении на народных избранников участвовали офицеры и часть учебной солдатской команды 25-го полка. Им помогали «казаки Красильникова из Омска»²⁶⁶.

Всего в атаке участвовало не менее пяти красильниковцев и еще четырех офицеров 1-го Уланского Екатеринбургского полка²⁶⁷.

Заметим, что 25-й полк должен был еще 17 ноября по приказу Болдырева отправиться на фронт, но его не исполнил²⁶⁸ и был использован в борьбе за власть, хотя белогвардейцы на словах демонстрировали неприятие вовлечения армии в политику.

По данным Иорданского, «возмущенные офицеры пытались арестовать «учредиловцев» из-за их призыва бороться против Колчака»²⁶⁹.

По данным же Миролюбова, они выступили из-за задержания чехами воззвания Верховного Правителя о «войне» против непризнающих его. Последней же «каплей» стало заявление «учредителей» о переходе власти в их руки, которую «необходимо защищать с оружием в руках».

Это вызвало ярость у офицеров, поскольку его распространили среди военных (особенно солдат). Что угрожало «утратой контроля над армией и заставило выступить.

Окружив гостиницу «Пале-Рояль», офицеры смяли ее немногочисленную охрану, проникли в кабинет Чернова и чины военного контроля, пользуясь суматохой, из № 4 взяли два портфеля с деньгами и много воззваний»²⁷⁰.

Однако аресту «учредиловцев» помешало нахождение в номере Чернова агента чехословацкой контрразведки Любек («тайный агент Джон»)²⁷¹. В этот момент возле отеля «Пале-Рояль» взорвалась граната (по другим источникам – две гранаты), никому не причинившая вреда.

(По данным самих офицеров, участников нападения на «черновцев», осколками бомбы был ранен сотник Ница²⁷²).

По версии «учредиловцев» и чехов, это была провокация колчаковцев, бросивших гранату из номера Вольского рядом с учебной командой, чтобы устранить возникшую паузу, вызвав ярость солдат²⁷³, не проявлявших «антиучредительского» рвения.

Причем, будучи неуверены в настроении нижних чинов, офицеры оставили большинство их в казармах. А для создания «массовки» часть командиров переоделись в солдатскую униформу.

В любом случае, офицеры стали кричать, что гранату бросили члены Учредительного Собрания», что было использовано как повод ворваться в здание и арестовать их. Позднее выяснилось, взрыв был случайным из-за неосторожного обращения с гранатой²⁷⁴.

Между тем, по данным исполняющего должность прокурора Бердникова, начальник военного контроля (отделение Сибирской армии в Екатеринбурге) штабс-капитан Белоцерковский в изъятых у «учредиловцев» документах «выявил план важнейших почтово-телеграфных пунктов, предназначенных эсерами для партийной пропаганды и их обслуживания для готовящегося вооруженного выступления²⁷⁵.

Кроме того – оригинал обращения членов Учредительного Собрания к народу, подписанный Черновым и другими шестью членами, в каковом граждане призывались к вооруженному выступлению против Верховного Правителя, солдаты – к неповиновению офицерам, рабочие и крестьяне – к непризнанию власти.

Эти документы у Белоцерковского в тот же день отобрал начальник гарнизона Некрасов, которые как мне заявили в штабе гарнизона, отосланы Гайде, а последним – генералу Сыровому…

В деньгах у Чернова, видимо, недостатка не было, т. к. 19 ноября, по словам агента чешской контрразведки Любека, через членов Учредительного Собрания он передал крестьянам ближайших деревень 10 тысяч рублей, чтобы склонить их на вооруженное в пользу Комитета выступление²⁷⁶…

От начальника Невьянского завода удалось дознать, что члены Комитета Николаев и Алмазов («учредиловцы – ред.) специально ездили туда из Екатеринбурга пропагандировать рабочих и солдат, открыто на митингах призывая их не признавать Сибирское правительства, не повиноваться офицерам и прекратить гражданскую войну с большевиками».

В чем и.о. прокурора Бердников усмотрел наличие признаков преступления, предусмотренного 100 и 129 статьями Уголовного уложения (насильственное посягательство на власть и пропаганда к этому)²⁷⁷.

Тем временем, комендант города чех Блага, узнав о произошедшем, прибыл в штаб 25-го полка. Он потребовал именем Гайды немедленно освободить арестованных и «вернуть их в гостиницу», окруженную по распоряжению чехословацкого командования, подчиненными ему солдатами. Внутри ее также расположили усиленный чешский караул»²⁷⁸. Колчаковцы нехотя подчинились²⁷⁹.

По данным «учредиловцев», вмешательство майора Блага спасло их от расправы²⁸⁰.

Однако чешское охранение депутатов сильно напоминало задержание, причем «лишь два члена из семи (Учредительного Собрания), не бывшие там к моменту ареста, (Фомин и Брушвит), получили от Гайды личную охрану и право входа-выхода в гостиницу»²⁸¹.

«Учредиловец» Николаев вспоминал: чехи «В «Пале-Рояль» нас впустили, но обратно не выпустили… Чехословацкий Национальный Совет объявил, что положение членов Съезда опасно и он не ручается за безопасность тех из них, кто находится на свободе, ибо имеется группа офицеров, поставивших целью физическое уничтожение членов Учредительного Собрания и поклявшаяся убить столько большевиков-революционеров, сколько офицеров убили люди вроде Троцкого и Авксентьева»²⁸².

Впрочем, только воспаленный мозг мог объединить этих заклятых врагов с полярными политическими взглядами, ярого большевика и правого эсера. Однако многие офицеры не разбирались в политике и считали «красными» всех, чьи взгляды не совпадали с их мнением и «вешали» на них все претензии за 1917 год.

Впоследствии наличие такой террористической группы (упомянутая выше организация Головина – ред.), по данным историка А.П. Леонтьева, подтвердили с разных сторон «учредиловец» Д.Ф. Раков и начальник британского экспедиционного отряда в Сибири полковник Уорд.

В любом случае, по словам Колосова, «расправа с «учредильщиками в Екатеринбурге не произошла лишь ввиду вмешательства чехов»²⁸³.

Но почему же тогда «учредиловцев» не убили по дороге в штаб 25-го полка, куда их привели после второй удачной попытки захвата в ту же ночь?

По версии самого председателя парламента, «Чехословацкое охранение гостиницы «Пале-Рояль» окружили колчаковцы и около 2 часов ночи (20 ноября) русские офицеры проникли (или были пропущены чехами?) туда. Они устремились к номеру Чернова, очевидно, для расправы над ним или увода»²⁸⁴.

Сам глава парламента полагал, что это случилось из-за предательства некоторых офицеров-чехов. Так, из его «протокола свидания с членами английской делегации, обнаруженного при аресте в 1920 г. чекистами эсера Гончарова следовало: «…колчаковские офицеры, благодаря измене части чехословаков, ворвались в помещение Комитета, всех арестовали… Чехословацкие массы настроены революционно и демократически, офицерство же – реакционно и националистически»²⁸⁵.

Однако Чернова «в номере не нашли, его предусмотрительно перевели в другую комнату»²⁸⁶.

По данным же прокурора Миролюбова, «членов Учредительного Собрания задержали с целью суда над ними»²⁸⁷. То есть одним лишь их арестом дело бы не ограничилось. Далее их могли ликвидировать «по традиции» при «попытке к бегству» или осуществить узаконенное убийство через процедуру военно-полевого суда.

Однако ситуация стала развиваться иначе.

Борьба за «учредиловцев»

Заметим: посылая солдат против народных избранников, офицеры призывали их «поработать хорошенько штыками», конкретно называя номер 3 Чернова»²⁸⁸.

Что весьма показательно и позволяло им списать убийство, чреватое суровым наказанием, на «эксцесс нижних чинов». Однако по данным чехословацкого расследования, те, в массе своей аполитичные, не горели желанием делать это.

Тогда пьяные колчаковцы по ошибке застрелили соратника Чернова Моксунова, офицеры же с одобрением подхватили «слух, что убит Чернов»²⁸⁹. Что косвенно говорит о явной попытке расправы если не со всеми с «учредильщиками», то как минимум с их вождем.

Позднее «офицеры нашли Чернова и Вольского, окруженных десятком депутатов»²⁹⁰.

Возможно, эта решимость «учредиловцев» защитить своего вождя и предотвратила расправу.

Чернов вспоминал, что далее «нас переписали. Дошло до меня, какой-то офицер злобно произнес: «А, вот где он, кто погубил Россию! А мы думали, что он сбежал…, жаль, что не нашли сразу»²⁹¹.

Потом «учредильщиков» ограбили²⁹². По данным Вольского, у 44 членов Съезда отняли 80 тысяч рублей и еще в Омске 2.5 млн рублей²⁹³ (видимо, деньги Моисенко).

Свою версию произошедшего изложил начальник чехословацкого контрразведывательного отдела в Екатеринбурге подпоручик Земан. По его данным, при проникновении колчаковцев в «номер Чернова забежал эсер Моксунов и просил Любека немедленно вмешаться, «так как, по его мнению, это сигнал к нападению на членов Учредительного Собрания черносотенной банды.

Агент переговорил по телефону с Благо (он же Блага, Благош – ред.), выславшего на место происшествия своего помощника. Тот, уладив инцидент, удалился в Комендантское управление. После чего русские офицеры снова стали дебоширить в «Гранд – Отеле» (по данным чехословацких документов – многие зарядились горячительными напитками и были не трезвы – ред.) и кто-то из них дал сигнал для нападения в «Пале-Рояле».

Моксунов вторично прибежал в № 4 к агенту (Любек – ред.), предупредив, что атака возобновилась. Среди членов Учредительного Собрания началось страшное волнение. (Колчаковцы – ред.) ворвались сюда с револьверами, крича: «Где Чернов, убейте его как собаку!²⁹⁴»

Агент снова направился с Моксуновым к телефону (в номер 3 Чернова – ред.), но задержался в двери, чтобы успокоить членов Учредительного Собрания. При их выходе из номера раздался выстрел, Моксунов упал тяжело раненый… (видимо, его приняли за Чернова – ред.) Телефон был оборван по приказанию командира этой банды.

Желая выйти из гостиницы и не имея этой возможности ввиду занятия офицерами всех ходов и выходов, (Любек – ред.) предъявил свой документ штаба Чехословацкого корпуса, подписанный полковником Червинка. На что солдаты, очевидно, переодетые офицеры (такой маскарад требовался для демонстрации единства армии – ред.), заявили: «Это чешская контрразведка, ну ее к ебени матери, не выпускать его…»

И тут, по данным чехословацкого расследования, русские офицеры стали топтать полуубитого Моксунова ногами (историк И.Ф. Плотников утверждает, что «ему не давали оказать помощь, и он умер от потери крови»²⁹⁵).

Позднее на допросе контрразведки Ставки участник событий поручик Ивановский сообщил: «В «Пале-Рояль» был момент, когда Чернов был фактически в руках Некрасова (поручик-красильниковец – ред.), который больше занимался его портфелем, чем им самим»²⁹⁶.

Далее, по словам Земана, «Поняв, однако, что они убили «не того, стали врываться в номера в поиске Чернова, успевшего скрыться.

В номерах Чернова и Вольского всё перерыли, разбросали бумаги и бельё, рассовывая по карманам все вещи – сахар, бритвы, мыло и драгоценности (красноречивая иллюстрация мотивов действий колчаковского воинства – ред.). Отняли у всех револьверы. На заявление агента, что они подлежат сдаче коменданту (видимо, их роздали «учредиловцам» чехи – ред.), было заявлено, что «офицеры без револьверов, а эта сволочь вся вооруженные, и они сдаче не подлежат».

В это время приехал комендант (Блага – ред.), которого эта банда тоже не хотела признавать и начала нарочно путать его приказания (распоряжения доставить «учредиловцев» в его комендатуру – ред.), и не отвечала, по какому приказанию они действовали²⁹⁷.

После ухода коменданта обыски и безобразия продолжились. Капитан Андерс забрал портфель с 80 тысячами, банда начала шарить у всех в карманах, причем у одной дамы вытащили кошелек, и стали у всех рвать документы на право ношения оружия, и удостоверения личности.

Видя это, некоторые члены Учредительного Собрания, не желая лишиться удостоверения на ношение оружия, прятали револьверы в уборной гостиницы, где их нашел некий Попов из военного контроля, бывший в сущности предводителем этой банды…

Приказ коменданта города отвести всех арестованных в комендантское здание не был исполнен. Их под конвоем офицеров отвели в штаб полка (колчаковского 25-го – ред.). По дороге офицеры, желая убить Чернова, стали к нему всячески придираться, чтобы иметь для этого повод.

В это время в гостинице агент (Любек, воспользовавшийся уходом большинства колчаковцев – ред.) поймал одного из русского военного контроля, начавшего ломать письменный стол в комнате Чернова²⁹⁸.

Снова появился комендант, узнавший, что арестованные находятся в штабе полка, офицеры (колчаковские – ред.) стали говорить, что он сам путает приказания.

Прибыл начальник гарнизона полковник Некрасов, заявивший, что напавшие действовали без его ведома, приказав удалить русских офицеров и передать арестованных чешскому караулу»²⁹⁹.

Приведенный выше источник, каким-то образом попавший к колчаковцам, они представили образцом «чешской враждебности». Подобные убеждения усилили и другие оказавшиеся у них документы. Например, заявление Чехосовета 21 ноября 1918 г., свидетельствующее о несочувствии ряда чехословацких лидеров Колчаку: «Переворот нарушил законность, которая должна быть положена в основу всякого государства. Мы, представители чехословацкого войска, на долю которого выпадает главная тяжесть борьбы с большевиками, сожалеем, что в тылу действующей армии силы, нужные на фронте, устраивают перевороты. Так продолжаться дальше не может.

Чехословацкий Национальный Совет считает кризис власти, созданный арестом членов Всероссийского Временного правительства незаконченным и надеется, что он разрешится законным путем³⁰⁰».

Последняя фраза документа свидетельствует о готовности чехов вмешаться в события, чтобы участвовать в формировании российской власти.

Генерал Гайда на параде в Екатеринбурге.

13 марта 1919 года

Это было явным предостережением Колчаку. Показательно, что такие документы контрразведка Ставки перехватывала у лидеров чехов и словаков в Сибири и в конце марта 1919 г. Когда, казалось, что он там уже закрепился. Особенно показательным был такой пассаж: «Чехословацкий Национальный Совет заявляет: Чехословацкая армия, борющаяся за идеалы свободы и народоправства, не может и не будет содействовать и сочувствовать насильственным переворотам, идущим вразрез с ними»³⁰¹.

Это дополнительно свидетельствует о крайне негативном влиянии прихода к власти Колчака на отношения белогвардейцев с Прагой.

Иными словами, создавалось впечатление, что другие чешские вожди в отличие от Гайды защитят «учредиловцев».