Kitobni o'qish: «Фотоателье господина Хирасаки»

柊サナカ

Sanaka Hiiragi

人生写真館の奇跡

Jinsei Shashinkan No Kiseki

The Memory Photographers

Copyright © HIIRAGI SANAKA 2019 All rights reserved.

Original Japanese edition published by Takarajimasha, Inc.

Russian language edition arranged with Takarajimasha, Inc, through Emily Books Agency Ltd. and Casanovas & Lynch Literary Agency S.L.

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2026

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2026

От автора

Описанные в книге события являются художественным вымыслом.

Все совпадения имен и фамилий случайны и не имеют ничего общего с какими-либо реальными людьми или организациями.

Глава первая
Бабушка и снимок с автобусом

Стрелки и маятник старых настенных часов застыли неподвижно. Хирасака весь обратился в слух. В здании фотоателье стояла оглушительная тишина – та самая, от которой звенит в ушах. Кожаные туфли мягко пружинили по видавшему виды красному ковру.

Хирасака легонько коснулся пальцами лепестков горечавки, стоявшей в маленькой вазочке на приемной стойке. Немного поправил угол наклона стебля.

Двустворчатая дверь, которая вела во внутреннее помещение, была распахнута, так что ателье просматривалось сразу с порога. В рассеянном свете белел бумажный задник, на фоне которого стояло роскошное кресло с одним подлокотником. На специальной подставке была установлена большая фотокамера с фокусировочным мехом. И подставка, и сама камера были деревянными, массивными – такую конструкцию и двумя руками не обхватишь. Посетители, бывало, удивлялись: «Ничего себе фотоаппарат! Целый ящик». А те, кто разбирался в фотографии, восхищенно говорили: «О, пластиночная камера Ланкастера! Винтажная!» – и после этого обычно приходилось выслушивать экскурс в историю фотосъемки.

Снаружи по оконному стеклу пробежала тень. Послышался голос:

– Доставка! Доставка, Хирасака-сан.

Тук-тук, тук-тук-тук. В дверь весело забарабанили. «Каждый раз он проделывает одно и то же, и каждый раз – такая искренняя радость… удивительный человек», – подумал Хирасака, открывая дверь.

За дверью стоял молодой парень в форме курьера. Кепка его была повернута козырьком назад, тележку с гигантской коробкой он подогнал к самой двери. Оценив размер посылки, Хирасака мысленно присвистнул: «Ничего себе» и печально улыбнулся.

На груди форменной курьерской куртки была вышита эмблема – белая кошка. На именном бейджике значилась фамилия – Яма. Стрижка под ноль, как у буддийского монаха, отлично гармонировала с загорелой кожей шеи и лица.

– Наша сегодняшняя клиентка – молодая женщина в самом расцвете сил, – сказал парень, помахивая папкой.

– Врать нехорошо, – все с той же печальной улыбкой сказал Хирасака и расписался в квитанции о доставке.

– Хирасака-сан, вы один эту коробку даже с места не сдвинете. Давайте я помогу. Давненько я таких огромных посылок не видел. Тут фотографии за последние лет сто, не иначе.

Они вдвоем, кряхтя и пыхтя, затащили коробку в фотоателье и водрузили на стойку администратора. Когда с этим было покончено, Хирасака непроизвольно вздохнул.

– Хирасака-сан, – ухмыльнулся Яма, – вы не передумали еще? Не пора ли вам с этой работы уходить?

– Да, наверное, пора уже, но я все-таки еще немного поработаю.

– За это мы вас и любим, Хирасака-сан, – сказал Яма и перевернул свою кепку козырьком вперед. – Ладно. У меня следующий заказ на очереди. Каждый день завал на работе, ужас какой-то. Да и у вас тоже. Главное, до смерти не заработаться.

– До смерти? Думаю, насчет этого можно не беспокоиться.

Яма махнул на прощание рукой, сунул файловую папку под мышку и отправился дальше, толкая перед собой тележку.

Хирасака начал наводить порядок перед приходом следующей посетительницы по имени Яги Хацуэ.

«Пожалуйста, пусть проводы будут хорошими, пусть фотография выйдет удачной и понравится клиентке.

А еще…

Пусть поскорее наступит день, когда я встречу того, кого ищу», – помолился про себя Хирасака.

* * *

– Хацуэ-сан, Хацуэ-сан, – донесся до нее мужской голос.

Кто-то тихо звал ее по имени. Хацуэ проснулась и открыла глаза.

Где это она, интересно?

Вроде лежит на диване. Потолок над головой незнакомый. В лицо участливо заглядывает какой-то мужчина.

В последние дни резко потеплело, может, она перегрелась и упала в обморок? Хацуэ рылась в памяти, пытаясь восстановить события последних часов. Но в голове был туман, ничего конкретного не вспоминалось.

«Так. Меня зовут Хацуэ. Мне девяносто два года. Родилась в Токио, район Тосима-ку… Ладно! Пока еще не Альцгеймер, кажется…» Она с беспокойством посмотрела на незнакомца. Он назвал ее по имени, получается, они знакомы? Ну или по крайней мере он с ней знаком, но она-то его не знает… Хотя, если она упала в обморок, он мог просто увидеть имя в ее вещах. Пытаясь вспомнить, что же произошло, она приподнялась на локте, медленно распрямила спину, спустила ноги на пол и села, положив руки на колени. Если предположить, что она упала, то все не так плохо. Руки-ноги двигаются, самочувствие нормальное.

Но кто же этот мужчина? До сих пор, когда кто-нибудь неожиданно окликал ее на улице, она довольно быстро вспоминала, кто это и откуда она его знает. «А, так это вы, уважаемый Такой-то?» – на всякий случай спрашивала она и видела, что человеку приятно, что она его помнит. Но с возрастом голова становится дырявой, ужас как не хочется, чтобы это с ней произошло.

– Добро пожаловать. Я вас ждал, – сказал мужчина.

Она сделала характерный жест, коснувшись пальцем кончика собственного носа, как бы говоря: «Меня?»

Он кивнул.

– Хацуэ-сан – это ведь вы.

– Ну я, но… – Она вопросительно посмотрела на него снизу вверх.

На нем была серого цвета рубашка со стоячим воротничком. Волосы тщательно причесаны. Такой тихий, серьезный – может быть, пастор или другой священник? Загадочно. По крайней мере, он производил приятное впечатление. Лицо – не то чтобы красивое, но и некрасивым не назовешь. Вроде напоминает кого-то, а вроде и нет. Неуловимая какая-то внешность.

– Я бессменно работаю в этом фотоателье уже много лет. Моя фамилия Хирасака, – представился мужчина.

Так, а где ее любимая палочка? Наверное, осталась там, где она потеряла сознание. Мужчина увидел, что Хацуэ озирается по сторонам, и решил объяснить ей подробнее, что это за место:

– Чуть дальше по левую руку – фотостудия. Но при желании фотосессию можно провести и во внутреннем саду. Справа – приемная администратора, а за ней комната для проявки и печати фотографий. Я вам сейчас все покажу.

У Хацуэ, которая всегда, с самого детства, действовала по принципу «хочется спросить – спрашивай!», уже вертелся на языке вопрос, и не один!

В каком смысле – он ее ждал?

Что ему надо от нее, этому человеку из фотоателье?

И вообще, как она здесь оказалась?

Хацуэ ничего не помнила.

– Пройдемте, пожалуйста. – Хирасака сде-лал приглашающий жест.

Сейчас, сейчас она его обо всем спросит, но сначала надо попробовать встать. Она с опаской поднялась с дивана. Как же давно она не ходила без палочки. Опершись о подлокотник, перенесла вес на руку, оттолкнулась и сделала несколько шажков. Удивительно – ступать было легко, суставы и поясница не болели. Хацуэ медленно двинулась в сторону Хирасаки. Тот заботливо подставил ей руку.

Вместе они пошли в приемную, которая имела самый умиротворяющий вид. Обитое кожей кресло блестело – оно было далеко не новым, но видно, что за ним хорошо ухаживали. Старый деревянный стол тоже выглядел очень мило. Не было ощущения деланой ностальгии «за большие деньги», но чувствовались любовь и бережное отношение к вещам. «Приятный, но не совсем обычный вкус для такого молодого человека», – подумала Хацуэ.

Во внутреннем саду, который виднелся за окном, неярко горел поросший мхом каменный фонарь исидоро, росли плакучая сакура и ухоженные островки бузульника – идеальный фон для фотосессии в кимоно.

В углу приемной была этажерка, на которой стояли электрический чайник, сифонная кофеварка, кофейные чашки, чайная утварь и тому подобное. И на всем этом ни пылинки! «Наверное, здесь любят уборку», – мимоходом подумала Хацуэ-сан, потому что больше всего ее сейчас интересовала большая картонная коробка, высившаяся на столе.

– Я заварю чай. – Стоя у этажерки, Хирасака повернулся к Хацуэ спиной, тут же нашел среди утвари заварочный чайник и занялся чаем.

Хацуэ заговорила, обращаясь прямо к его спине:

– Э-э, простите.

Хирасака обернулся на звук ее голоса.

– Простите, что я такие странные вещи спрашиваю…

– Да? – Хирасака ждал вопроса.

– Я, что ли, как бы это сказать… Я умерла?

Глаза Хирасаки едва заметно расширились. После небольшой паузы он ответил:

– Буквально только что. Вообще-то именно с этого и должны начинаться мои объяснения, но иногда – очень редко – встречаются люди, которые догадываются об этом сами, без моей помощи. – Это было сказано совершенно обычным голосом, как что-то само собой разумеющееся.

Хацуэ испытала странное чувство – одновременно облегчение, растерянность и удовольствие от полученной похвалы.

Чай был не крепкий и не слабый – ровно такой, как нужно.

Она-то думала, что, когда умрет, будет как-то яснее, что вот, она умерла. Ну, скажем, она будет накрыта тряпкой, как привидение, или тело станет полностью прозрачным. А так что – даже ноги на месте! Вот она сидит с чашкой в руках и пьет чай – и ни на ощупь, ни на вкус это ничем от жизни не отличается.

Хирасака сидел напротив и пристально на нее смотрел.

Хацуэ размышляла вслух:

– Я вообще-то думала, что на том свете меня встретят мама и папа, ну или муж – близкие люди.

Ну да, а вместо этого ее встретил какой-то Хирасака, которого она никогда в жизни не видела. И в этот момент, видимо решив, что она достаточно успокоилась, чтобы воспринимать новую информацию, этот самый Хирасака сказал:

– На самом деле вы еще не на том свете. Тут что-то вроде перевалочного пункта.

Хацуэ помолчала, осмысливая сказанное. Потом спросила:

– А вы, Хирасака-сан, не связаны как-нибудь с Ёмоцу-хирасакой из священной книги «Записи о деяниях древности»? Слышали о таком? Это проход, по которому бог творения Идзанаги сбежал из Страны мертвых.

Хирасака удивился, услышав этот вопрос. Среди клиентов фотоателье ему еще не попадались люди, знакомые с мифом о дороге в страну Ёми, которая проходит по пологому склону Ёмоцу-хирасака и соединяет мир живых и мир мертвых.

– Какая поразительная осведомленность!

Сколько себя помнит, Хацуэ любила читать и была жадной до знаний. Ей было приятно блеснуть эрудицией. Что-то все-таки еще сохранилось в памяти, не такая уж дырявая у нее голова!

– Ну что ж, перейдем прямо к делу. В каком-то смысле связь есть – вы сейчас находитесь на границе между жизнью и смертью.

– А вы меня здесь встретили, Хирасака-сан.

– Да, но это только промежуточная точка.

– То есть – здесь еще не тот свет?

– Не тот.

– Хирасака-сан, так может быть, вы Эмма, или как там его называют буддисты, Йама? Ну, знаете, властитель ада и судья мертвых? Или вы – посланец богов? Бодхисатва? А может…

Он ничего не отвечал – только сидел и тихо улыбался, а Хацуэ не могла остановиться и продолжала как бы ненароком (но на самом деле намеренно) подтрунивать над ним.

Она же видела, как он пьет чай. Так умеют пить чай только люди.

– Я всего лишь проводник. Все по-разному реагируют на сообщение о том, что они умерли: кто-то плачет, кто-то кричит и с кулаками набрасывается. Я стараюсь по возможности избегать шоковых ситуаций, поэтому фотоателье сделано таким образом, чтобы сохранялась комфортная связь с реальностью.

Хацуэ обвела взглядом помещение. Ну да, фотоателье и есть, самое обычное. Трудно заподозрить что-то другое. А вот окажись она сразу перед Великим Эммой, судьей мертвых, – наверное, и слова из себя не смогла бы выдавить от страха.

– Поэтому, Хацуэ-сан, – продолжал Хирасака, – на вас ваша привычная одежда и выглядите вы так, как привыкли себя видеть.

– Хорошо, что хоть коленки не болят, – заметила Хацуэ и покачала правой ногой.

Хирасака согласно кивнул, мол, и правда хорошо.

– С точки зрения физических ощущений, здесь все почти так, как было у вас в жизни, – например, если будете долго бегать, то вспотеете и начнете задыхаться.

Хацуэ несколько раз на пробу сжала и разжала кулак. Понятно, ощущения такие же, как когда она была жива. Даже не верится, что все это иллюзия и на самом деле ее нет.

– А куда я дальше попаду? На тот свет? – Если уж ей предстоит путешествие, хотелось бы его спланировать, понимать перспективы. А то неспокойно как-то.

– Да, на тот свет. Кстати, я хотел бы попросить вас, перед тем как туда отправиться, кое-что тут сделать.

– Да? И что же, интересно?

Хирасака запустил руку в большую коробку на столе, немного пошарил там и начал выкладывать на стол перед Хацуэ пачки каких-то бумаг. Каждая пачка была перехвачена белой бумажной полоской. Толщина у пачек была такая, что одной рукой и не удержишь. Сколько их там? Они все продолжали одна за другой появляться на столе.

– Что это? – удивленно спросила Хацуэ. – Хирасака-сан, у вас тут, случайно, очков нет? А то я без них не вижу.

– Должны и без них видеть. Вы попробуйте чуть-чуть глаза напрячь, – сказал Хирасака.

Пока он это говорил, Хацуэ посмотрела на одно из размытых пятен прямо перед собой, и вдруг картинка прояснилась – она с неожиданной легкостью увидела в фокусе то, что лежало на столе. Она уже и не помнила, когда в последний раз так четко видела без очков.

– О-о-о! – воскликнула она, разглядев, что лежало перед ней.

Это были фотографии. Огромное количество фотографий. Кто же это все фотографировал?

Площадь рядом с домом, где она жила ребенком, ее молодые родители, гора самых разных фотографий. Примерно на один размер больше, чем стандартные снимки. Производит впечатление!

– На этих фотографиях запечатлены моменты вашей жизни, Хацуэ-сан. По одной фотографии на каждый день. По триста шестьдесят пять фотографий на каждый год из прожитых вами девяноста двух лет. Поэтому снимков так много…

Хацуэ одну за другой рассматривала фотографии. И в ней оживали воспоминания обо всем том, что она успела позабыть за свою долгую жизнь. Как прилетали белоглазки на дерево хурмы, которое росло у ворот родительского дома. Как чернела широкая щель в деревянном ящике, куда молочник каждое утро ставил им бутылку с молоком. Как солнце рисовало красивые узоры на полу прихожей, когда его лучи падали через решетчатую входную дверь.

– Времени предостаточно. Пожалуйста, не торопитесь. Смотрите, сколько вам угодно… Я вас попрошу выбрать девяносто две фотографии – по одной на каждый прожитый вами год. Выбирайте на свой вкус – те, что вам самой больше всего нравятся.

– Выбрать фотографии?

Все это было странно.

Хирасака приоткрыл дверь, за ней по правую руку виднелся верстак, а на верстаке стояла деревянная заготовка, остов какой-то непонятной конструкции. Ее центральная часть была похожа на тарелку, на которую при желании можно было что-то положить. Тарелку поддерживали четыре опоры, которые крепились к массивной, основательной подставке. Рядом с заготовкой на верстаке лежали бамбуковые рейки, нечто похожее на вертушку и другие детали. Все составные части еще даже не были покрашены – конструкция, очевидно, находилась в процессе изготовления.

– Хацуэ-сан, я прошу вас выбрать фотографии для вращающегося фонаря сомато.

Она на мгновение застыла.

– Вы сейчас про фонарь-карусель говорите? Который видят перед смертью, «и вся жизнь проносится перед глазами»? Это он?

– Да, именно.

– Погодите, то есть все сами выбирают, что увидеть перед смертью?

Хирасака взял со стола одну из частей деревянной конструкции.

– Да, все выбирают фотографии на свой вкус.

– Кто бы мог подумать! – изумленно сказала Хацуэ.

– Полагаю, у вас получится очень впечатляющий фонарь, шутка ли – больше девяноста фотографий, вся жизнь от нуля до девяноста двух. Жду с нетерпением, чтобы взглянуть на результат!

Хацуэ была уверена, что вращающийся фонарь сомато – это всего лишь фигура речи. Просто так было принято описывать момент смерти, вот и все. Ей и в голову не могло прийти, что это реальный фонарь, который к тому же придется делать самой.

– А те, кто чуть не умер, но остался в живых, – они ведь тоже про этот фонарь рассказывают.

– Да, но статистически такое случается крайне редко, почти что никогда. К тому же все вернувшиеся в мир живых забывают о том, что они здесь были и что сами выбирали фотографии. Их память сохраняет только смутный образ фонаря-карусели. Загляните, пожалуйста, в эту комнату. – С этими словами Хирасака вышел из приемной, чтобы открыть дверь в комнату, которая находилась напротив.

В центре абсолютно белой комнаты стоял уютного вида диванчик. Он тоже был белым, в точности как пол и стены этой квадратной комнаты, которая сама по себе казалась произведением современного искусства. Хацуэ заметила в правой стене дверь – должно быть, она вела наружу.

– В этой комнате пройдет заключительная часть вашего пребывания здесь, здесь мы зажжем ваш фонарь воспоминаний.

Они вернулись в приемную. Хирасака заварил чай, разлил по чашкам.

Он сделал первый глоток, и Хацуэ тоже поднесла свою чашку к губам.

Она пила и думала о том, что чай – ровно той температуры, которой должен быть.

«Наверное, – размышляла она, – смерть означает утрату способности осознавать такие вещи. Забывание всего, что я когда-либо знала. Медленное исчезновение сознания».

– Ваш переход в иной мир еще не значит, что все, что делает вас вами, Хацуэ-сан, полностью исчезает. Наши души – обитель воспоминаний, накопленных поколениями предков.

Хирасака задумался и умолк.

– Например, – снова заговорил он, – бывает так, что вы видите кого-то в первый раз и все же уверены, что встречали этого человека раньше. Или какое-то место кажется знакомым, хотя вы никогда там не были. Я думаю, что вы испытывали что-то похожее, так?

– О да, – ответила Хацуэ. – Мне даже это ваше ателье кажется странно знакомым.

Хирасака улыбнулся.

– В таком случае это может быть одним из накопленных воспоминаний вашей души. Но давайте предположим, что у кого-то есть неудовлетворенность, застарелые обиды, сожаления – иными словами, какая-то сильная эмоциональная связь с миром живых. С таким грузом нельзя перейти на ту сторону – душа оказывается в ловушке, запертой в одном месте.

Хацуэ кивнула.

– То есть, Хирасака-сан, вы хотите сказать… что я выберу определенное количество фотографий – точнее, девяносто две, в соответствии с возрастом, – и помогу вам сделать фонарь-карусель, а потом он прокрутит эти фотографии у меня перед глазами и я с миром отойду в загробную жизнь?

Вот как, значит, ей и здесь придется поработать. Надо же, даже после смерти отдохнуть не дадут!

– Да. Дело в том, что, когда люди оказываются здесь, их статус, богатство, слава – все это становится неважным. Все, что им остается, – это их воспоминания.

Хацуэ смотрела на высившуюся перед ней огромную гору фотографий. Сколько времени понадобится, чтобы перебрать все эти снимки?

– Удивительно, что мы будем делать фонарь вручную, в наш-то век компьютеров и смартфонов!

Хацуэ казалось странным, что для перехода в смерть ей предлагают выбирать не предметы и даже не видео, а фотографии.

Хирасака вытащил из стопки один снимок.

– Давайте посмотрим, как у вас пойдет, к примеру, с этим кадром. Вы помните это место?

На фотографии, которую он ей протянул, была видна дорога, бегущая по склону холма.

Хацуэ ахнула. Воспоминание было таким ярким!

По обеим сторонам дороги, которая пересекала кадр посередине, насколько хватало глаз тянулись рисовые поля. Под дуновением ветра рисовые посевы ходили как волны в огромном море.

Сбегая вниз по склону, она чувствовала, как течет по вискам пот… Порывы сухого ветра. Солоноватый вкус на губах. Одинокая цапля, белевшая впереди, вздрогнув, взлетела. Она становилась все меньше и меньше, пока наконец не превратилась в белую точку на небе. Хацуэ смотрела ей вслед до тех пор, пока та окончательно не растворилась в синеве. Рукава девичьего кимоно развевались на ветру, который вдруг загудел, чуть не оглушив ее своим ревом.

Да, Хацуэ вспомнила. В то лето она была так молода, а само лето было таким длинным, что казалось, конца ему не будет. Ее тело было напоено энергией. Она могла бежать вниз по этому холму бесконечно.

– Значит, ваши фотографии возвращают воспоминания?

Зачем она спрашивает? И так все понятно! Это та самая дорога, что вела через рисовые поля в соседний городок. Как же она любила это место!

В тот миг, когда она взяла фотографию в руки, на нее нахлынула волна воспоминаний, обрушился девятый вал чувств.

– Скажите, вы помнили это место до того, как увидели фото?

– Не помнила. Я совершенно забыла о его существовании. Его ведь уже нет: сейчас там обычный жилой квартал – бетон, асфальт.

Хирасака взял фотографию и внимательно ее рассмотрел.

– Очень красиво, – сказал он.

– Да, было красиво. Теперь уже нет.

Хирасака молча вернул ей снимок.

– Когда вы смотрите на эту фотографию, вы не чувствуете, будто что-то утраченное возвращается к вам? Вместе с воспоминаниями о том времени, когда она была сделана…

Хацуэ снова посмотрела на фотографию. При ближайшем рассмотрении было видно, что изображение зернистое. Она могла даже разглядеть отдельные цветные зернышки. В действительности фотография была огромным скоплением крошечных точек, и все же в прямоугольной рамке кадра, казалось, было заключено все самое важное, что содержал в себе запечатленный момент: звуки, ветер, чувства, настроение. Каким образом все это прорастало из маленьких цветных зернышек? Уму непостижимо.

– Фотографии обладают некой силой, вы не находите? – тихо спросил Хирасака.

Хацуэ продолжала вглядываться в фотографию. Она не была художественной – самое обычное фото проселочной дороги. Но теперь, когда изображенный на ней пейзаж исчез навсегда, фотография стала единственным пространством, где он еще продолжал существовать.

Эта ничем не примечательная фотография вдруг показалась Хацуэ невероятно ценной.

Хирасака ободряюще взглянул на нее, и Хацуэ принялась за дело.

Склонившись над столом, она одну за другой брала фотографии из большой кучи и раскладывала по стопочкам. Но из-за того, что она подолгу рассматривала каждую фотографию, дело двигалось медленно.

Внимательно вглядываясь в фотографии, она убеждалась в том, что и правда очень многое забыла. Насчет некоторых вещей она знала, что забыла их, но сейчас обнаруживала, что забыла и о том, что забыла…

Хотя, если вдуматься, именно так и устроено забвение. Пока она не видела фотографий, она не помнила о существовании запечатленных на них объектов и событий, но при взгляде на изображения память мгновенно возвращалась к ней.

Видимо, не желая быть помехой, Хирасака отошел, предупредив, что она в любой момент может к нему обратиться, если ей что-то понадобится.

Он оставил дверь открытой и продолжил собирать вращающийся фонарь, временами участливо посматривая на Хацуэ.

Вероятно, из-за большого количества фотографий, которые должны были на нем уместиться, у фонаря была довольно сложная конструкция, и одному человеку было трудно управляться с ним.

«Да, – подумала она, – девяносто две фотографии на фонаре-карусели – это, безусловно, будет впечатляющее зрелище».

Просматривать фотографии было довольно утомительно. Хацуэ взглянула на картонную коробку, в которой оставалось еще немало нераспакованных пачек. Неужели ей придется все их просмотреть?

Когда она добралась до седьмого года своей жизни, вернулся Хирасака.

– Это то, что вы отобрали для фонаря? – спросил он, взглянув на стопку отложенных фотографий.

– Я подумала, что сначала просто отложу все, что мне нравятся, а потом выберу из них только девяносто две. Но вообще-то я немного обалдела от такого количества.

– Вы можете сделать перерыв в любое время. Пожалуйста, не стесняйтесь. Может, физически вы и не устаете, но психологическую усталость никто не отменял.

Хирасака спросил, может ли он посмотреть отобранные фотографии.

– Конечно, пожалуйста, – ответила она, немного смущаясь, как если бы речь шла о фото-графиях, которые она сделала сама.

– Это ваши родители? Какие добрые и при-ятные лица.

Отец Хацуэ был в жилете, мать – молодая женщина в фартуке каппоги поверх кимоно – стояла рядом с ним. В правой руке она держала зонтик – не традиционный японский, а западного образца. Видимо, в тот день по прогнозу был дождь. В другой руке у нее была корзина. «Точно! – вспомнила Хацуэ. – В те времена люди всегда брали с собой такие бамбуковые корзины, когда шли за покупками».

– А это, должно быть, соседские дети, ваши друзья?

На переднем плане улыбалась соседская девочка, маленькая Мии-тян, радостно демонстрируя дырки на месте молочных зубов. За ней виднелись коротко остриженные головы братьев Тагава. Братьев было трое. Края их коротких штанишек истрепались, кое-где на одежде стояли заплаты. Вероятно, братья донашивали одежду за кем-то. В те дни было принято чинить вещи по мере того, как они старели и приходили в негодность. Это касалось и одежды.

– Верно. В детстве я бегала быстрее всех соседских детей. Плавала хорошо и дралась тоже. Поэтому взрослые называли меня сорванцом и часто ругали, мол, никто не захочет такую в жены брать. Не помню, чтобы я была грязнулей, но вы только посмотрите на нас – мы все такие грязные! И одежда, и волосы. Ужас!

Хирасака рассмеялся.

Хацуэ обвела взглядом разложенные на столе фотографии.

– Знаете, я действительно очень многое забыла. Мне-то казалось, я прекрасно все помню, а тут выясняется, что позабыла все напрочь. Даже не верится, но больше всего времени мне понадобилось, чтобы вспомнить лица родителей, – дольше всего на их фотографию смотрела.

Хацуэ совсем не помнила свою любимую книжку с картинками, не говоря уже о симпатичной жестяной коробочке из-под печенья, которой когда-то очень дорожила. Но раз она не помнила, всего этого как бы не существовало.

– Это в порядке вещей. Жизнь – путь, двигаясь по которому вперед, мы оставляем часть воспоминаний позади.

Чуть позже Хирасака принес на подносе чашку с зеленым чаем и тихонько поставил перед Хацуэ. Рядом с чашкой, над которой поднимался пар, лежал на блюдце традиционный японский десерт. Это была бобовая пастила ёкан – ее любимая плитка, как и полагается, разрезанная на небольшие прямоугольные кусочки.

Поначалу идея с выбором фотографий не понравилась Хацуэ. Но сейчас, по мере того как к ней возвращались воспоминания, их объединение в фонаре-карусели уже казалось приятным занятием.

Она сделала глоток свежезаваренного зеленого чая, затем откусила кусочек ёкана.

– Спасибо. Я очень любила эту пастилу!

– Я рад, что ёкан пришелся вам по вкусу, – сказал Хирасака, удовлетворенно кивнув.

– А это нормально, что я трачу столько времени на то, чтобы выбрать фотографии?

– Да, разумеется. Пожалуйста, не беспокойтесь о времени, и обо мне тоже не надо беспокоиться. Мне нравится наблюдать, как люди вспоминают свое прошлое, вот как вы сейчас, – ответил Хирасака и пригубил чай.

Взглянув на его профиль, Хацуэ подумала, что хотела бы кое о чем его спросить. И даже не кое о чем, а кое о ком – а именно о нем самом.

– Хирасака-сан, вы управляете этим заведением, но ведь вы… вы же человек, да? Извините, может, я не очень вежливо выражаюсь…

Хирасака взял чашку обеими руками и едва заметно улыбнулся.

– Да уж, я точно не бог и тому подобное. Я, конечно, уже давно тут работаю, но когда-то и я был человеком и жил в мире живых, как и вы.

«Вот как». Хацуэ задумалась. Интересно, какой была его прошлая жизнь?

Характерная для него сдержанность во всем, и особенно в том, что касалось проявления чувств, в ее представлении не вязалась с образом обычного офисного служащего.

– Можно я угадаю? Вы работали в картинной галерее или, может быть, в музее? Или в фотостудии, как сейчас?

– Нет…

– Неужели вы были служащим? А где вы жили? Судя по тому, как вы говорите, вы из Токио или из его окрестностей.

– Мм… – только и сказал Хирасака. Он все так же улыбался, но в воздухе чувствовалось напряжение. Наверное, лучше не спрашивать его о прошлой жизни. Надо что-то делать с дурной привычкой совать нос в чужие дела, которая появилась у нее с возрастом.

Чтобы прервать неловкое молчание, Хацуэ решила сменить тему.

– Да, кстати, вот эти фотографии…

Она сделала неловкое движение, и фотографии, стопкой лежавшие на краю стола, упали на пол, рассыпавшись по ковру разноцветным веером.

– Ой!

Прежде чем Хацуэ успела опомниться, Хирасака собрал фотографии с пола и положил их обратно. На вершине стопки оказалась фотография старого токийского автобуса. Хацуэ пробормотала себе под нос: «О! Старый добрый автобус. Как давно это было…»

На столе нашлось еще несколько снимков этого автобуса. Должно быть, Хирасака заметил их раньше – он быстро переложил эти фотографии в одну стопку и сказал:

– Я вижу, вам нравятся автобусы. Вы работали в транспортной компании или что-то в этом роде?

– Нет. На самом деле моя работа никак не была связана с автобусами!

– Понятно, – сказал Хирасака. – Просто на всех этих фотографиях есть автобус, вот я и подумал, что, может быть, это какая-то подсказка, намек на вашу профессию.

Хацуэ вздохнула и погрузилась в размышления.

– Ну… вообще-то, про этот автобус одно можно сказать точно: он сыграл важную роль в моей жизни. И в каком-то смысле в определенный период я в нем работала. – С этими словами она взяла одну из фотографий. – О! Я помню этот кадр.

Среди фотографий автобуса была одна, которую она хотела рассмотреть подробнее всех остальных.

Но именно эта фотография казалась размытой, и было трудно разглядеть, что на ней изображено.

Она пристально вглядывалась в снимок, и ей казалось, что она вот-вот различит важные подробности, но, кроме одного фрагмента в нижней части фотографии, на котором были четко видны ноги довольно большого количества людей, все на этом фото было поблекшим, будто выцветшим.

– Хирасака-сан, я очень хочу рассмотреть этот снимок, но с ним что-то не так. Все будто выцвело, поглядите сами, какое тут пятно.

– Да, так бывает. И в некоторых случаях такие фотографии можно восстановить или поправить. Но, боюсь, этот снимок уже не подлежит реставрации. Знаете, чем большей эмоциональной ценностью обладают для нас фотографии, тем больше шансов, что мы будем часто их доставать, смотреть на них, показывать другим, а не хранить в безопасном месте. В результате изображение может стереться, бумага порваться. Так же и с воспоминаниями. Если это важное воспоминание, и вы снова и снова возвращаетесь к нему, со временем вы фактически теряете способность вспоминать детали.

– Вот как… – разочарованно протянула Хацуэ. Ей вдруг очень захотелось, чтобы изображенная на том снимке сцена ожила в воспоминаниях.

Продолжая глядеть на фотографию, Хацуэ сказала вполголоса:

– Это был очень важный для меня день, этот автобус… Мне было тогда около двадцати трех. Значит, это был…

– 1949 год, – быстро сосчитал Хирасака.

– А, спасибо, – с улыбкой сказала Хацуэ. – Я даже точную дату вспомнила… это было четвертого июля.

Она снова ненадолго задумалась.

– 1949-й… Вообще-то это очень давно, да? Если вдуматься, то мне и правда уже пора было… на покой…

Хирасака записал дату, которую упомянула Хацуэ.

– Не волнуйтесь, Хацуэ-сан. Даже если фотография стерлась и выцвела, мы можем ее восстановить.

– Восстановить? Как? У вас есть здесь негативы?

– Нет, негативов нет, – сказал Хирасака.

– Тогда как?

Хирасака положил выцветшую фотографию на ладонь, стараясь не касаться пальцами ее поверхности.

– Если вернуться в точное время и место, где был сделан снимок, и сфотографировать то же самое еще раз, – сказал он.

– Но как, разве?..

– Да. Мы можем вернуться в прошлое – правда, только на один день – и переснять кадр. Нужно выбрать для этого фотоаппарат, который вам понравится.

Хирасака встал и направился к комнате по соседству с белой.

– Здесь у нас хранятся фотоаппараты. Взгляните. – Он открыл дверь.

Хацуэ заглянула внутрь и ахнула. От двери вглубь уходили ряды стеллажей, плотно заставленных разнокалиберными фотоаппаратами. Два-четыре-шесть… Она посчитала, что в каждом стеллаже по десять полок. До верхних можно было дотянуться только с лестницы-стремянки. Сколько же здесь фотоаппаратов?

Зрелище это настолько поразило ее, что на несколько мгновений она застыла как вкопанная.

– Заходите, пожалуйста.

Хацуэ пошла вдоль стеллажей, внимательно все рассматривая. На нижних полках стояли старинные, но будто бы виденные ею прежде фотоаппараты: большие деревянные ящики с поблескивающей латунной трубкой – видимо, линзой – посередине. Чуть выше полки были заставлены классическими моделями, у некоторых была не одна, а две линзы. Она перевела взгляд на полки под самым потолком, и у нее чуть не закружилась голова.

Когда-то она прочитала, что перед смертью слоны тайком покидают стадо и уходят в место, которое можно назвать кладбищем слонов – там находятся останки уже умерших животных из того же стада. И вот там слоны ждут своей смерти.

Помещение, в котором она оказалась, было похоже на такое место – только для фотокамер: гигантский могильник, где без счету покоились эти технические устройства. Их количество поистине ошеломляло. Хацуэ заметила ступеньки, ведущие на подземный уровень, где находилась еще одна комната для хранения фотоаппаратов.

– Здесь есть фотоаппараты, так сказать, всех времен и народов, от первых дагеротипных до новейших цифровых моделей. Вы можете выбрать любой.

– Чувствую себя как в музее…

– Вы даже не представляете, насколько придирчивыми оказываются некоторые люди, когда речь заходит о том, какой камерой снимать. Они начинают расспрашивать меня то об одной модели, то о другой. Или им вдруг приходит в голову какая-нибудь необычная комплектация, и они ни за что не соглашаются ни на какой другой объектив – ведь это же будет их последний кадр… – сказал Хирасака с грустной улыбкой.

– Но у меня прямо глаза разбегаются. Я, правда, ничего не понимаю в фотоаппаратах.

Она взяла какой-то фотоаппарат из стоявших рядом на полке, но это оказалась профессиональная цифровая камера, и Хацуэ даже не поняла, как ее включать. К тому же, хоть аппарат и был компактным и легким на вид, он довольно прилично весил и держать его надо было как-то по-особенному. Хацуэ, запутавшись в кнопках, случайно задела одну из них, и камера начала издавать странные щелкающие звуки. Пришлось Хирасаке спасать перепуганную посетительницу – он забрал у нее фотоаппарат и поставил обратно на полку.

– Вообще-то я всего лишь ваш проводник, поэтому не имею права фотографировать. Сделать снимок должны именно вы. Но все будет хорошо, не волнуйтесь. Скажите мне примерно, какой фотоаппарат вас устроил бы, и мы вместе выберем что-нибудь подходящее.

Хацуэ немного успокоилась.

– Мы можем отправиться в прошлое, – продолжал Хирасака, – но только в тот день и в то место, где была сделана фотография, которую мы воссоздаем. Должен предупредить, что, так как мы с вами уже умерли, для окружающих мы будем не видны. И разумеется, не слышны. Две бесплотных души, которые могут передвигаться, наблюдать, фотографировать, – и больше ничего. Вот что мы такое.

– То есть мы просто… поприсутствуем? Я не смогу ни с родителями пообщаться, вообще ни с кем? Это очень грустно.

Хацуэ еще раз посмотрела на цифровую камеру, которая теперь стояла на полке.

– Все-таки эти современные фотоаппараты меня немного пугают – столько кнопок, не поймешь, на какую нажимать. Я никогда не фотографировала ничего настолько важного, даже не знаю, справлюсь ли…

Хирасака ободряюще улыбнулся.

– По правде говоря, я тоже не великий специалист по фотоаппаратам. Но многие из тех, кого я провожал, так подробно все показывали и объясняли – мне оставалось только запоминать.

– То есть вы учились у ваших клиентов?

– Получается так. На самом деле людей, которые охотно делятся своими знаниями, довольно много – гораздо больше, чем нам кажется. Правда, некоторым бывает трудно остановиться.

Хацуэ засмеялась:

– Хотя, казалось бы, после смерти можно уже и помолчать.

– Но если серьезно, я очень благодарен своим посетителям, я действительно многому научился. – Хирасака прошелся вдоль одного из стеллажей. – А что касается фотоаппарата для вас, то как насчет вот этого? – Он показал ей небольшую камеру.

– Ой, – сказала Хацуэ, – кажется, я его знаю.

Она, конечно, не помнила названия модели, но помнила фирму – Canon.

– Замечательно. Я заметил его на нескольких фотографиях из вашей коробки и подумал, что, может быть, вы им пользовались. Это фотоаппарат Canon, модель Autoboy. Хотите попробовать? Помните, что нужно делать?

Хацуэ взяла аппарат и по очереди нажала на несколько кнопок.

– Фотоаппарат я хорошо помню, но совершенно не помню, как снимать. Кажется, сначала нужно вставить пленку.

– С этим я помогу. А чтобы сделать снимок, нужно нажать вот сюда – это спуск затвора. – Хирасака указал на одну из кнопок. – Попробуйте нажать, но не до конца, а как бы до середины.

Хацуэ кивнула.

– Это автофокус. При неполном нажатии кнопки аппарат сам наводится на резкость. Отличная камера! В свое время ее в качестве запасной использовали даже профессионалы. Она легкая, но при этом снимает качественно. Как говорится, оптимальный вариант.

Хацуэ понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к фотоаппарату. Она смотрела в окошко видоискателя, вертела Autoboy в руках так и сяк, пока наконец не ощутила, что чувствует его как раньше.

– Он и правда легкий! В самый раз для путешествия во времени.

– Уверен, путешествие вам понравится. – Хирасака кивнул.

– А нет ли у вас ремешка, чтобы я могла его повесить? Так будет удобнее.

Хирасака открыл какой-то ящик и принялся изучать его содержимое.

– Вам какого цвета ремешок? – спросил он.

– Светло-голубой, если можно.

Хирасака еще немного покопался в ящике и протянул ей ремешок. Светло-голубой, и, по-хоже, кожаный.

– У нас будет много пленки, так что не надо переживать, что что-то не получится. Смело снимайте все, что хотите и сколько хотите! Потом вы выберете лучшую фотографию, и мы ее напечатаем. Я объясню вам весь процесс, и вы, если захотите, пойдете со мной в темную комнату – посмотрите, как я буду работать, поможете скорректировать цвета во время печати и так далее.

Они вышли из хранилища и остановились у дверей белой комнаты.

– Ну что же, в путь! Отправляемся в четвертое июля 1949 года. Мы окажемся там с первым лучом солнца и пробудем до утренней зари следующего дня. Все готово? Фотоаппарат на месте?

Стоявшая рядом Хацуэ кивнула.

– Замечательно! Тогда отправляемся на поиски вашего автобуса! – Хирасака распахнул дверь.

Кажется, они на свежем воздухе. Хацуэ почувствовала дуновение ветра на щеках.

И вот она вместе с Хирасакой стоит на насыпи, которая тянется вдоль реки. Хацуэ в смятении обернулась, но так и не увидела дверь, через которую они сюда попали.

Вдали виднелись четыре трубы тепловой электростанции – ностальгическое зрелище, ведь и эти трубы, и саму станцию демонтировали уже много лет назад. Но в те времена их, считавшихся своеобразным символом токийского района Адати-ку, было видно отовсюду. А вот чего не было – так это небоскребов, и большинство дорог были не заасфальтированы. Да и насыпь вдоль реки представляла собой обычный земляной вал. Ставший сегодня привычным мост тогда еще не построили – вместо него была переправа, и по реке неспешно ходил туда-сюда маленький паром.

– Все и правда совсем как было тогда… – подтвердила Хацуэ.

– Здесь очень красиво, – окинув пейзаж взглядом, сказал Хирасака.

Дул нежный утренний ветерок.

– Кстати, в прежние годы, пока везде не положили асфальт, здесь было прохладнее по утрам. А теперь с самого восхода солнца жара и духота – некоторые вон даже умирают оттого, что вовремя кондиционер не включили.

На небе не было ни облачка. Оно казалось бескрайним, может, оттого, что все постройки вокруг были низкими и не заслоняли обзор.

– И воздух такой чистый. И река тоже была чистой!

– У нас еще полно времени, как насчет прогулки вдоль реки? – спросил Хирасака.

– С удовольствием! – ответила Хацуэ, и они неторопливо зашагали по насыпи. – Я хоте-ла бы поделиться с вами воспоминаниями о тех днях, – снова заговорила она, – но не знаю, с чего начать. Столько всего в голове… Да и вообще, вам, наверное, скучно слушать россказни древней старушенции.

– Что вы, я буду рад вас послушать. Мне очень интересно, как вы тогда здесь жили.

Хацуэ смущенно засмеялась.

– Хирасака-сан, получается, вы мой последний собеседник.

– Получается, так.

Глядя на убегающую вдаль насыпь, Хацуэ начала свой рассказ.

Рассказ о далеких событиях 1949 года, которые произошли в одном из микрорайонов Адати-ку, на берегу реки Аракавы.

* * *

Сбегая к реке по насыпи, я на ходу сорвала с себя плащ, скинула обувь и нырнула.

Вода была такой ледяной, что сердце сжалось в комочек, но времени на раздумья не оставалось. Плавать – единственное, что я хорошо умела с самого детства. Я с силой загребала обеими руками, чтобы не потерять инерции разбега и проплыть под водой как можно дальше. В носу щипало от попавшей туда воды, я продолжала работать руками и ногами, пока наконец не вынырнула на поверхность и не прервалась на мгновение, чтобы глотнуть воздуха. После этого я снова поплыла, стараясь экономить силы, но двигаться по возможности быстро.

Из-за недавних проливных дождей течение было сильнее, чем обычно. Я чувствовала, как меня сносит, и изо всех сил старалась не сбиваться с ритма и курса, понимая, что достичь цели нужно как можно скорее. Когда моя рука в очередной раз ушла под воду, я почувствовала, как пальцы чего-то коснулись. Течение поволокло меня, но я успела что-то ухватить – кажется, это был воротник.

– Эй! – Я попыталась приподнять маленькое тельце над водой. Оно было холодным и неподвижным. Хорошо хоть, не очень тяжелым.

Я кое-как перевернулась на спину, положила ребенка себе на грудь и поплыла на спине, стараясь выгрести к берегу. Я начала уставать, но, обернувшись, мельком увидела, что у реки собрались взрослые, кто-то уже кинулся в воду и плыл к нам. Наконец мне бросили сеть, я вцепилась в нее из последних сил, и нас вытащили на берег. Ребенку, который лежал на мне, на вид было три-четыре года. Его босые ножки были твердыми и холодными, как мрамор. Лицо побелело. Он не дышал.

– За доктором уже побежали!

– Я сделаю искусственное дыхание. Я умею…

Я только недавно этому научилась и подумать не могла, что это умение понадобится мне так скоро.

Я сделала глубокий вдох, зажала детские ноздри пальцами, плотно прижалась губами к губам ребенка и с силой выдохнула ему в рот. Мне показалось, что его грудь еле заметно шелохнулась. Бедный малыш, невозможно на это смотреть! Я сцепила руки в замок и начала делать массаж сердца, ритмично надавливая своим весом на грудную клетку: и раз, и два, и три, и раз, и два, и три…

Люди в толпе негромко переговаривались, до меня доносились обрывки фраз: «Кто она?», «Ничего себе, смелая…», «Вот так взять и в реку прыгнуть…».

Я резко надавила на солнечное сплетение, послышалось бульканье, и у ребенка изо рта потекла вода. Малыш сделал несколько судорожных вдохов и заплакал. Тут же подскочила его мать, все это время стоявшая рядом, с всклокоченными волосами и заплаканными глазами. Она подхватила ребенка на руки, обняла и вместе с ним зарыдала в голос.

Я вздохнула с облегчением, и в этот момент встретилась взглядом с одним из притихших, почти незаметных в толпе детей. Дети сразу запаниковали, попытались сделать вид, что не замечают моего взгляда, но я не собиралась оставлять их в покое.

– Дети! Я с вами говорю! Это ж надо было додуматься играть у реки одним в такую погоду!

Они виновато потупились.

Берег реки идеально подходил для детских игр: зимой здесь запускали воздушных змеев, а летом ловили стрекоз и жуков-плавунцов в маленьких запрудах. Но сегодня река была неспокойной, вздулась от дождевой воды; дети должны были знать, что в такие дни ни в коем случае нельзя подходить к воде.

– Я ему говорил не спускаться к реке и подождать меня наверху, но он все равно за мной увязался, – сказал один мальчишка.

– Верно, – добавил другой. – Мы сначала не поняли, куда он делся, а потом вдруг увидели, что он упал в воду, вон там.

В тот день я планировала посмотреть место своей потенциальной работы и как раз направлялась туда, когда заметила, что кто-то барахтается в мутной воде. Страшно подумать, что бы произошло, если бы я его не увидела.

– Во время дождя больше никогда не играйте здесь одни, понятно?

Дети бормотали в ответ что-то невнятное.

– Не слышу!

– Понятно!

Потом кто-то из младших показал пальцем и сказал мне:

– У вас сопля.

Я поспешно вытерла нос рукой.

Вообще-то я подумывала отказаться от этой работы. Ездить пришлось бы каждый день, а добираться было очень далеко и неудобно: с несколькими пересадками, а потом еще идти пешком через старый, ветхий мост. И само учреждение не очень, и зарплата меня не вполне устраивала. Люди моей профессии в те дни были очень востребованы, поэтому я не сомневалась, что смогу найти работу получше.

– А-апчхи! – Я громко чихнула и почувствовала, что из носа снова потекло.

Какая-то женщина из толпы вдруг сказала: «Наденьте вот это», подала мне сухое платье и несколько раз поклонилась. Наконец примчался местный участковый.

– Спасибо, что спасли мальчику жизнь. Могу я узнать, как вас зовут и сколько вам лет?

– Мисима Хацуэ. Двадцать три года.

– Вы хоть и девушка, а такая смелая. Не каждый решился бы броситься в бурную реку.

– Дети – сокровище этого мира, – сказала я, глядя полицейскому прямо в глаза.

Он кивнул.

– Вы живете где-то поблизости?

– Нет.

– Значит, вы здесь по работе?

– Да.

Участковый смотрел на меня, как бы спрашивая: «И что за работа?»

– Я педагог-воспитатель.

– Кто?

– Воспитательница! Но я начинаю работать только послезавтра.

Я чихнула – на этот раз еще громче, и у меня снова потекло из носа. Участковый предложил мне платок.

Ветер был такой сильный, что дым из знаменитых труб тянулся горизонтально. Именно в тот момент я решила, что приму предложение и буду работать воспитателем здесь, в Синно. В отличие от моих родных мест на окраине Тосимы, где все было не так уж плохо, этот район сильно пострадал от воздушных налетов – здесь находились многие промышленные предприятия, поэтому бомбили особенно упорно, и весь район, лежавший в излучине реки, практически сровняли с землей.

Когда война закончилась, быстрее всего шла реконструкция предприятий, а не жилья. Фабрики восстанавливались – и это, конечно, означало, что для работы нужно было все больше и больше людей. Население Синно быстро росло. Становилось больше семей, больше детей, и все как могли старались прокормиться и выжить.

В хаосе послевоенных лет многие рабочие места просто перестали существовать, безработица была очень высокой. Даже те, кому посчастливилось сохранить работу, часто получали зарплату с задержкой. И если эта заработная плата была единственным источником дохода, людям приходилось несладко.

Не только отцы, но и матери, в том числе малолетних детей, чтобы добыть пропитание, брались за любую работу, оставляя детей дома без присмотра. Все давно привыкли к тому, что дети постарше присматривают за младшими братьями и сестрами. Но ребенок на то и ребенок – его везде подстерегают опасности, с ним все время что-то происходит: он может утонуть, разбить голову, попасть под машину…

Кое-где появились импровизированные детские сады, где сами родители по очереди присматривали за детьми. Но это было вынужденной, временной мерой – долго такие садики не выдерживали, и, естественно, возник большой спрос на профессиональных воспитателей. Даже на желторотиков вроде меня, только сдавших квалификационный экзамен.

Профсоюз воспитателей предложил мне работу в Синно – местная сталелитейная фабрика выделила помещение, которое в течение дня использовалось в качестве детского сада для детей работников завода.

Добираться туда с окраины Тосимы было очень долго. Получалось часа полтора в одну сторону: сначала на поезде, потом пешком – что, конечно, не добавляло работе привлекательности. По карте было видно, что район располагался на своего рода песчаной отмели, окруженной рекой, и паром там был бы эффективнее моста, но выбирать не приходилось – нужно было идти через мост на своих двоих.

Я понимала, что, если сейчас откажусь от работы, заводу придется искать другую воспитательницу, а пока ее не найдут, сад так и не откроется. Значит, матери продолжат ходить на работу, оставляя детей дома одних. Сегодня один из этих детей чуть не утонул. Как тяжело, должно быть, работающим родителям, вынужденным оставлять ребенка без присмотра, постоянно волноваться за него – предоставленный самому себе, он может упасть в реку, получить серьезные травмы и так далее.

Разумеется, я сочла происшествие на реке знаком судьбы. Но кроме того, я была оптимистом по натуре. Я сказала себе, что все как-нибудь образуется. И по дороге домой сообщила в профсоюз, что согласна на эту работу. Конечно, мне было любопытно, почему место предложили так быстро, несмотря на то что я только сдала экзамен и была еще совсем неопытной. Оказалось, на то была причина.

Утренний свет слепил. Стук колес убаюкивал. Очень хотелось спать, веки опускались, и мне стоило большого труда держать глаза открытыми. Поезд замедлил ход. В окно я увидела, что мы подъезжаем к Камия-баси.

Вместе с потоком пассажиров, выплеснувшимся со станции, я пошла по Косин-дори. Молодые люди на велосипедах бодро лавировали в толпе. Передо мной шла мать с малышом на спине. Что-то привлекло его внимание, и он неотрывно смотрел в ту сторону. Это были установленные на тротуаре столбики с плакатами, на каждом из которых крупными иероглифами было написано имя кого-нибудь из кандидатов, принимавших участие во впервые назначенных выборах. Тротуар по сути был лежащими в ряд небольшими бетонными блоками, кое-где покрытыми тонким слоем земли. Я шла, стараясь попадать на блоки. Когда дул ветер, сразу поднимались тучи пыли, так что приходилось щуриться.

Взглянув на ценник такси и увидев, что начальная стоимость проезда составляет восемьдесят иен, я тут же отвела взгляд. Это мне не по карману. Я зашагала к мосту Синно так быстро, как только могла. Мост представлял собой ветхую и шаткую деревянную конструкцию, доски которой громко скрипели, когда по ним кто-то шел.

Сквозь щели в досках я могла видеть реку, мчащую свои воды внизу.

Дневной детский сад располагался в пустующем помещении, которое профсоюз воспитателей арендовал у сталелитейной компании. Это была комната с дощатым полом без мебели, расположенная на втором этаже в восточном крыле фабричного здания. В ней было достаточно места для того, чтобы все дети, взявшись за руки, встали в круг. Отсутствие каких-либо учебных и игровых материалов отчасти было проблемой, но я думала, что как-нибудь решу ее в процессе.

Когда я только начала работать с детьми, меня поразила сила детской фантазии – детям приходили в голову невероятные вещи: обычный платок фуросики мог превратиться в океан или в сильный дождь, а иногда – в дом. В первую очередь, мне было интересно наблюдать за тем, как дети растут и день за днем учатся новому. Они росли не только физически, ежедневно осваивая то, чего раньше не умели. Могло пройти всего несколько дней, а они уже были совсем другими, в отличие от взрослых меняясь с невероятной скоростью.

На тридцать два ребенка было всего две воспитательницы, и мы буквально сбивались с ног, но все же это был ценный, очень важный опыт. Мы выторговали себе небольшой участок во дворе, чтобы в солнечные дни играть с детьми на свежем воздухе.

Как-то раз во дворе мы достали длинную скакалку, и кто-то из детей испуганно сказал: «Я не умею». Остальные тут же начали наперебой давать советы: «Запрыгивай, когда скакалка наверху!», «Нет, нужно прыгать, когда она внизу!». Были дети, которые очень хотели крутить скакалку, и, когда подходила их очередь, делали это с ужасно гордым видом. Столько мнений и переживаний по поводу обычной скакалки!

– Замечательно, только давайте будем крутить медленно и мягко, – сказала я, и они радостно зашумели:

– Медленно и мягко! И еще высоко, Мисима-сэнсэй!

Бюджета едва хватало на аренду помещения, так что во время полдника дети получали по одному леденцу. Ничего, кроме этого, мы дать им не могли, но как же они радовались!

Все началось с записок.

Однажды под дверью нашей комнаты мы нашли записку на листе бумаги с двумя словами: «Прекратите шуметь».

Почерк был женский, очень изящный, как-то не вязавшийся с резким содержанием. Поначалу я решила просто не обращать внимания – подумала, что это шутка одного из старших детей.

Но на следующий день под дверью опять лежала записка с теми же двумя словами, написанными каллиграфическим почерком: «Прекратите шуметь!». Из-за восклицательного знака, яростно перечеркнувшего лист бумаги, мне показалось, что тот, кто это написал, был сильно раздражен.

Я рассказала о записках администрации сталелитейной компании. Услышав в ответ: «Ну… наверное, это женщина из дома напротив возмущается», я как-то сразу подумала, что мы еще натерпимся бед с этой соседкой.

В то время даже бумага была ценной вещью, поэтому я тщательно расправила оба листа и отложила их, чтобы сдать в макулатуру во время очередного сбора и получить хоть немного денег.

На самом деле дети почти не шумели, когда играли, и уж точно не шумели настолько, чтобы предъявлять нам претензии в такой форме. Иногда мы с ними пели песенки, но это не то же самое, что играть на пианино или на каком-нибудь другом музыкальном инструменте.

И вообще, если ей так мешает, что мы шумим, почему просто не подойти и вежливо не попросить не шуметь? Раз вместо этого человек пишет анонимные записки, видно, он и правда сильно раздражен. В любом случае в пределах слышимости от нашего сада находился только один дом, так что смысла в этой анонимности было не очень много.

Вскоре она начала жаловаться непосредственно в управление компании, которая сдавала нам помещение.

Я выяснила, что в доме напротив живет молодая, немного взбалмошная домохозяйка. Видимо, ее раздражали доносившиеся до нее детские голоса. Муж этой женщины был местным магнатом, его семья жила здесь в фамильном доме уже очень давно. Я решила ненадолго оставить детей на вторую воспитательницу и пойти извиниться. У меня не было сомнений, что при личном общении я смогу ей все объяснить.

Во время войны район был почти полностью стерт с лица земли бомбардировками и пожарами, и все же каким-то чудом большой старый дом за высокой глинобитной оградой уцелел со всеми складами и амбарами. У ворот росла великолепная, изящно изогнутая сосна, на именной табличке значилось «Хисано».

Я подошла к входной двери и громко сказала: «Извините, пожалуйста». После непродолжительного ожидания ко мне вышла пожилая женщина, по-видимому прислуга.

– Меня зовут Мисима Хацуэ, я воспитательница в детском саду напротив. Простите, что беспокою, явившись без предупреждения. Могу ли я поговорить с хозяйкой дома?

– Пожалуйста, подождите минутку, – негромко сказала женщина и исчезла в доме, но почти сразу снова появилась передо мной. С бесстрастным видом она произнесла: – Боюсь, хозяйка не может вас принять.

– Я пришла извиниться. Кажется, дети слишком шумят… – сказала я, и прислуга снова быстро исчезла в доме и так же быстро вернулась.

– Хозяйка требует, чтобы шум немедленно прекратился.

Судя по тому, как быстро женщина возвращалась, молодая хозяйка находилась в комнате возле входа. Я вдруг почувствовала, что руки и ноги у меня похолодели, а кровь прилила к голове. Какое гадство! В чем смысл этой игры в «передайку»?! Бывают моменты, когда нужно обсудить что-то лично, и сейчас был один из таких моментов.

– Простите! Это я! Воспитательница из детского сада! – выкрикнула я на одном дыхании, сцепив руки за спиной и слегка выпятив грудь – этот трюк придавал голосу звучности. – Мне очень жаль, что мы вам мешаем!

Хозяйка с недовольным видом появилась в дверях, она была одета на западный манер, по последней моде. «Да, человек с такой хрупкой внешностью должен иметь соответствующую душевную организацию», – подумала я. Она была красива, но при этом в ней чувствовалось напряжение натянутой струны.

Она оценивающе смерила меня взглядом с головы до пят, и после этого наконец посмотрела мне в глаза. Повисло неловкое молчание, я подумала, что хорошо было бы еще раз извиниться и после этого начать разговор по существу, но едва я открыла рот, как она внезапно взорвалась:

– Я же ясно выразилась: прекратите шуметь!

Пожилая прислуга, стоявшая тут же, беспомощно переводила взгляд с хозяйки на меня и обратно.

– Мне очень жаль, что дети вам мешают. Неужели они такие шумные?

– У вас там каждый день бедлам. Это действует мне на нервы.

– Я сделаю все возможное, чтобы свести шум к минимуму. Но, простите, дети нуждаются во внимании и заботе, и если у нас не будет места, где мы могли бы обеспечить им уход и воспитание…

– Воспитание, – эхом повторила она и добавила после короткой паузы: – Забота о детях, говоришь…

– Да, внимание и забота. Дети стоят усилий, которые мы в них вкладываем. Детей нужно воспитывать, заботиться о них, чтобы они выросли здоровыми юношами и девушками. Вы же знаете, дети с каждым днем не только растут, но и развиваются: игры, групповые занятия – все это может оказаться…

– Ты ведь не замужем, да? – перебила она меня.

– Да.

– Ты тут говоришь красивые слова о заботе и воспитании, но на самом деле ты просто нянька. Просто нянька, возомнившая о себе невесть что.

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам. Да, я не замужем, но какое это имеет значение?!

– У тебя ведь даже нет детей, что ты вообще знаешь об их воспитании?!

Возможно, она каждый день репетировала эту фразу, слушая звуки, доносящиеся из детского сада.

– И прекратите шуметь, понятно?! Больше мне нечего сказать.

Когда я уже собиралась уходить, она вдруг добавила:

– И кроме того, ты невыносимо фальшивишь на полтона, когда вы поете свои дурацкие песенки.

На обратном пути я встретила группу детей, которые как раз возвращались с прогулки у реки. Увидев меня, они закричали «Сэнсэй, сэнсэй!» и радостно бросились ко мне.

Я изобразила на лице улыбку.

– Ну, рассказывайте, кого вы там поймали на берегу?

– Кузнечика! Божью коровку! – наперебой закричали они.

Забеспокоившись, что они кричат слишком громко, я бросила взгляд на дом, из которого только что вышла, и успела заметить, как хозяйка со злостью захлопнула окно.

После этого я старалась держаться подальше от владений Хисано и как можно быстрее проходить мимо их дома, когда мы с детьми отправлялись на прогулку. Теперь окна в нашей комнате были все время закрыты, и всякий раз, когда дети, увлекшись какой-нибудь игрой, начинали шуметь слишком сильно, я успокаивала их, просила поиграть с игрушками или порисовать.

Но все было напрасно. Сталелитейная компания, которая сдавала нам помещение, сообщила, что больше мы не можем его арендовать. В подробности они не вдавались, но было ощущение, что кто-то надавил на них, заставив принять такое решение.

В это было невозможно поверить. Нас попросили все убрать и освободить помещение к началу следующей недели.

Среди родителей началась паника. Во всей округе не было ни одного подходящего помещения для детского сада, так что, вероятно, со следующей недели мы больше не сможем работать с детьми. Ситуация грозила выйти из-под контроля.

Сакаида-сан, председатель родительского комитета при ассоциации родителей и учителей, созвал всех на экстренное собрание. Проблемные и конфликтные ситуации, как правило, решала его супруга, которая обо всем имела собственное мнение и за словом в карман не лезла, но, когда дело заходило в тупик, как сейчас, Сакаида-сан разруливал все сам.

В итоге было решено, что временно воспитатели будут заниматься с детьми на берегу реки – когда позволяет погода. А в дождливые дни родители будут по очереди предоставлять для занятий свои дома.

Дождь просачивался сквозь мой потрепанный зонт. По пути домой мне приходилось крутить им туда-сюда, чтобы защититься от капель.

Микрорайон Синно был с трех сторон окружен рекой и вдобавок располагался в низине. Во время дождя на местных грунтовых дорогах образовывались огромные лужи, мутные и таящие в себе опасность. Мои туфли, разумеется, были моментально залеплены грязью, и стало понятно, что дома их придется мыть. Я очень старалась идти так, чтобы не испачкаться, но это меня не спасло – одежда тоже вся была в грязи.

Когда я добралась до дома, было уже очень поздно. Узкая улочка, на которой мы жили, была погружена во тьму. Я тихонько открыла нашу хлипкую дверь, сложила зонт и аккуратно поставила туфли в тазик у двери. Мне очень хотелось есть. Мои младшие братья и сестры уже крепко спали.

– Хацуэ, нельзя так поздно приходить домой! – сказала мама, подавая мне огромную порцию риса.

Сев за низкий столик, я сложила ладони вместе и поблагодарила за еду: «Итадакимас». Ну вот, теперь можно и поесть. Мама пододвинула ко мне тарелочку с мочеными овощами.

– Слушай, брось ты этот свой садик. Не понимаю, что ты так к нему прикипела. Со следующей недели у вас не то что отдельного помещения, даже крыши над головой не будет. Абсурд какой-то.