Kitobni o'qish: «Седьмой Совершенный»
«Жизнь состоит из семи дней. Просто они всегда повторяются».
Книга первая
Часть первая. Чиновник из Багдада
Начальник полиции Сиджильмасы неудержимо погружался в сладкий дневной сон, когда, постучав, вошел евнух Али и, кланяясь, перемежая речь извинениями, доложил, что дежурный инспектор срочно просит принять его. Дело происходило на женской половине, куда прочим вход был запрещен. Ахмад Башир только что плотно пообедал и, несмотря на присутствие новой рабыни, византийки Анаис, начинал похрапывать. Выждав некоторое время, Али повторил все заново. Рука хозяина пришла в движение. Евнух внимательно следил за ней и, увидев, что она нашаривает чашу из-под вина, предусмотрительно присел. Чаша пролетела над головой, ударилась в стену и разбилась.
– Хозяин, – высоким голосом робко сказал Али, – мухтасиб говорит, принесли письмо, важное.
Начальник открыл глаза и посмотрел на евнуха.
– Простите, господин, – произнес евнух, опуская голову.
– Пойди, возьми письмо и принеси сюда, – приказал хозяин.
Али выскочил из комнаты и через некоторое время вернулся, держа в руках свиток. Начальник нехотя взял письмо, но, разглядев печать, встрепенулся и сел – на письме была печать канцелярии халифа в Багдаде. Ему еще не приходилось получать писем от халифа, он с волнением сломал печать и прочел следующее:
«Во имя Аллаха милостивого, милосердного!
Вазир халифа удостоверяет, что предъявитель сего Абу Хасан является секретарем дивана тайной службы и выполняет волю халифа Муктафи. Эмир верующих сказал, что всякому надлежит оказывать содействие в тайной миссии посланника халифа и в этом будет много пользы. Иншаллах».
7-го числа месяца джумада1. Печать. Подпись.
Начальник свернул письмо, поправил на себе расшитый синими птицами халат, влез в свободные мягкие туфли с загнутыми носами и вышел из гарема. Али, бросив взгляд на голые ноги рабыни, последовал за ним.
– Где мухтасиб? – спросил хозяин.
– Пошел к себе, господин.
Начальник быстрым шагом пересек внутренний дворик, отделяющий его дом от служебных помещений полиции. В приемном покое за столом сидел дежурный инспектор, который при виде начальника поднялся.
– А, это ты Бахтияр, – сказал начальник.
– Я, раис2, – ответил инспектор.
– Кто принес письмо?
– Он сейчас в комнате посетителей, сказал, что должен срочно видеть вас, показал мне печать. Поэтому я решился потревожить вас.
– Ничего, ты правильно поступил. Проводи его в темную комнату и прикажи подать туда каких-либо фруктов, вина, воды со льдом.
– Слушаюсь, раис, – инспектор хлопнул два раза в ладоши, подзывая одного из гуламов, стоящих за дверью. Начальник полиции прошел в комнату без окон, предназначенную для секретных разговоров: устланный циновками пол, низенький кривоногий столик с разбросанными вокруг продолговатыми подушками, обшитыми с торцов бахромой. Несмотря на овладевавшее им беспокойство, начальник все же не преминул отметить пользу того, что дежурным инспектором оказался именно Бахтияр, самый смышленый из. Инспектор привел посетителя, мужчину среднего возраста, худощавого, одетого в кабу, в головной повязке. Посетитель прижал ладонь к груди и слегка наклонил голову, приветствуя таким образом. Начальник ответил тем же.
– Меня зовут Абу Хасан, – сказал мужчина. – Вы прочли вверительную грамоту?
– Мое имя Ахмад Башир. Рад приветствовать посланца эмира верующих.
Чиновник улыбнулся и полез за пазуху. Ахмат Башир насторожился, вполне мог появиться еще один свиток, фирман о снятии начальника с должности. На его совести были кое-какие прегрешения, к примеру присвоение части налоговых поступлений в государственную казну. начальник отвечал за доставку денег в Кайруан. Было это в прошлом году. С верблюда упал ящик с деньгами, и часть золота просыпалась. Собрали сколько смогли, а остальное, примерно половину, найти не удалось. Тревоги своей начальник не выдал, улыбнулся в ответ. Абу Хасан достал платок, вытер лицо и шею.
– Жарко очень, – сказал чиновник и стал обмахиваться платком.
– Прошу вас садитесь, – предложил Ахмад Башир, – сейчас принесут прохладительных напитков.
Чиновник поблагодарил и, сняв сандалии, сел у столика, скрестив ноги.
– Чем могу быть полезен? – следуя его примеру, сказал Ахмад Башир.
– Начну с того, что в вашем округе участились волнения крестьян.
– Вы говорите без обиняков, – заметил начальник, – мне это по нраву. Я сам прямой человек. Вы правы насчет волнений, но это было давно, я уже навел порядок. Подробный отчет об этом был отправлен в Кайруан, копия есть в нашем архиве.
Абу Хасан кивнул головой в знак одобрения.
– Я читал ваш отчет. Вы пишете, что виной этому стали непомерные налоги, что крестьяне не заинтересованы в своей работе.
– Именно. Посудите сами, налоговый инспектор раньше получал твердое жалование из казны, а теперь они получают жалование в виде доли от собранной ими суммы налога. Какой умник до этого додумался? Теперь сборщик налогов все время увеличивает харадж3, тем самым, увеличивая свою долю. Крестьяне ропщут, дошло до того, что им не остается даже на пропитание.
Появился слуга с подносом в руках. Молча поставил на стол блюдо с фруктами, два наполненных до краев кувшина, две чаши и, поклонившись, удалился.
– Я вижу вы хорошо разбираетесь в налоговой системе, – заметил чиновник.
Сахиб аш-шурта4 внимательно посмотрел на собеседника, пытаясь понять, что стоит за этим замечанием – хвала или ирония. Он не знал, как себя вести с посланцем эмира верующих. Власть халифа была сродни власти Аллаха, то есть теоретически она существовала, простираясь далеко за пределы Аравийского полуострова, но практически ее не было. В первую очередь начальник полиции подчинялся правителю хариджитского эмирата Сиджильмасы, над которым возвышались Аглабиды5, чья династия правила в Кайруане, подчинив себе окрестные земли и лишь номинально признавая власть халифа.
– Но у меня другие сведения, – продолжал чиновник из Багдада. – Волнения начинаются с того, что в селениях появляются даи, проповедники исмаилитов и тайно сообщают людям о том, что власть Аббасидов6 от дьявола, и что махди7 уже пришел, но открыться он не может, потому что не все в него уверовали. Мол, махди наполнит землю справедливостью. Что вы скажете на это?
– То, о чем сообщал я, совсем не исключает того, что известно вам, – ответил начальник.
– Но вы об этом не сообщали.
– Я стараюсь доносить о сделанной работе, а не о своих планах.
– Это похвально, – сказал Абу Хасан, – некоторые из чиновников докладывают о своих планах, как о факте случившемся. Что вы делаете для пресечения деятельности еретиков? Поймали хоть кого-нибудь?
– Увы.
– Почему же?
– Люди не хотят их выдавать. Даи обещают крестьянам, ремесленникам, что махди наполнит землю справедливостью, отменит налоги. Одного моего агента за то, что он проявил настойчивость, пытаясь узнать местонахождение даи, побили так, что он два месяца отлеживался дома. Угощайтесь.
– Благодарю, – Абу Хасан взял со стола финик и положил в рот, – а здесь что – вода?
– В этом кувшине вино, а в этом – вода.
– Вы пьете вино, – удивился чиновник, – но пророк Мухаммад запретил вино.
Начальник полиции улыбнулся и стал разливать по чашам напитки, чиновнику – воды, себе – вина. Казалось, что сахиб аш-шурта ведет себя неразумно, но только казалось, так как начальник делал это сознательно. Пусть там наверху знают о подобных недостатках начальника полиции, главное, чтобы они не сомневались в его честности и преданности. Даже еще и лучше, чтобы знали, ибо люди так устроены – за безупречным поведением всегда подозревают подвох и наоборот.
– Исмаилиты считают, что поскольку их имам8 непогрешим, значит питье вина ему дозволено, – сказал Ахмад Башир, поднося к губам чашку с вином, – а я говорю, что в таком случае, правоверный мусульманин еще менее грешен в питье вина, чем имам еретиков.
– Да, в этом есть резон, – сказал чиновник из Багдада, – может быть, тогда и мне немного вина.
Сахиб аш-шурта взял чашку, выплеснул воду на стену и налил в нее вина.
– Благодарю, – Абу Хасан выпил вино и положил в рот еще один финик.
– Со дня на день он должен появиться в вашем городе, – сказал Абу Хасан.
– Кто?
– Махди, которого ждут.
– Я не ослышался, повторите, пожалуйста.
– Человек, который назвался махди, должен появиться в Сиджильмасе, а может быть, он уже здесь. Его зовут Убайдаллах, он числит себя в потомках седьмого исмаилитского имама Исмаила, но на самом деле это авантюрист и самозванец. Это он возглавил восстание в Сирии, а когда увидел, что дела плохи, предал всех и бежал в Египет. Родня его перебита, но самого схватить не удалось.
– Почему вы думаете, что он должен появиться здесь?
– В Египте он ушел от меня. Путь его лежит на запад, а караванная тропа в Гану лежит через Сиджильмасу.
– Я приму все меры, – сказал начальник, – есть какие-либо описания его внешности?
– Он передвигается под видом купца. Как он выглядит, мы не знаем, должно полагаться на чутье ваших ищеек. Возьмите под наблюдение все караван-сараи города, городские ворота, чтобы ни одна мышь не могла войти в город, а тем более выйти без нашего ведома. Ежедневно списки всех прибывших за вашей подписью доставляйте ко мне.
– Все будет сделано, – сказал начальник полиции.
– Но это еще не все. Все же мы не знаем, как он выглядит. Мы упустили его в Сирии, мы упустили его в Египте, можем упустить и здесь, а, значит, мы должны внедрить своего человека в секту ас-сабийя. Вы знаете, что они еще называют себя ас-сабийя?
Сахиб аш-шурта кивнул головой.
– Я подберу шустрого агента.
– Нет, он не должен быть полицейским. Нужен человек из местных, пользующийся уважением или хотя бы человек с чистой репутацией.
– Простите меня, но уважаемый человек вряд ли станет рисковать своим положением.
– Значит, нужно найти такого, у кого не будет другого выхода.
– Я подумаю, – пообещал сахиб аш-шурта.
– Может быть, еще вина? – предложил он.
Абу Хасан кивнул в знак согласия. Ахмад Башир налил в чашки вино.
Чиновник из Багдада выпил и сказал:
– Я остановился в кайсаре9 на центральной площади. Как мы будем держать связь? Сюда я приходить больше не буду, в кайсаре тоже не следует встречаться. Я хочу пока сохранить свою миссию в тайне.
– Может быть, в мечети на дневной молитве? – предложил начальник полиции.
Чиновник кивнул в знак согласия.
– А если что-то понадобится срочно, – продолжал Ахмад Башир, – возле рынка есть мастерская красильщика, ее держит Бургин. Это мой агент.
* * *
После ухода катиба сахиб аш-шурта прошел к себе в кабинет и, кликнув гулама, приказал позвать дежурного. Тот явился, прихватив с собой на всякий случай вчерашнюю сводку происшествий по городу.
– Это что? – рассеянно спросил Ахмад Башир, мысли его ушли с посетителем.
– Сводка происшествий.
– Сегодняшняя?
– Вчерашняя, раис, сегодняшний день еще не кончился.
– Зачем же ты мне суешь вчерашнюю?
– Вы ее не смотрели, раис.
Сахиб аш-шурта бегло просмотрел сводку, вернул мухтасибу и сказал:
– Доставь мне список заключенных, сидящих в тюрьме.
– Когда?
– Что когда?
– Когда доставить?
– Срочно.
– Слушаюсь и повинуюсь, раис. Еще будут указания?
– Приведи мне толкового богослова, только мутаккалим10 мне не нужен, грамотного приведи, – начальник посмотрел на Бахтияра и добавил, – сегодня.
– Слушаюсь, раис, – сказал Бахтияр и спросил, словно невзначай, – что-нибудь случилось?
Ахмад Башир хотел, было осадить любопытного инспектора, но передумал.
– Чиновник дивана тайной службы из Багдада, – сказал он, задумчиво глядя на Бахтияра, – прибыл к нам для поимки махди. Слышал о таком?
– Вы о каком махди говорите? Многие секты ждут махди.
– Я говорю о махди исмаилитов. С сегодняшнего дня необходимо усилить контроль на всех городских воротах. Ежедневно мне на стол список всех прибывших в город. О подозрительных докладывать особо. Кстати, возможно, что он уже в городе. Ты меня понял?
– Понял, раис. Значит, мы окажем услугу халифу?
– Ты поразительно догадлив, Бахтияр, – с иронией сказал сахиб аш-шурта.
– Удивительное дело, – нимало не смутясь, продолжал мухтасиб, – почему так устроено, что великие обращаются к малым за помощью, а не наоборот.
Ахмад Башир улыбнулся. Ободренный Бахтияр спросил:
– Какая с этого нам выгода раис? Ведь мы не подчиняемся халифу.
– Думаю, что ничего, кроме неприятностей, – ответил начальник полиции и, подумав, добавил. – Халифу подчиняются все мусульмане.
– Хорошо, – сказал Бахтияр, – поставим вопрос иначе, какую награду получу я?
– Хватит болтать, – рассердился сахиб аш-шурта, но осекся и внимательно посмотрел на мухтасиба. Бахтияр был воспитанным молодым человеком и, вероятно, дерзил неспроста.
– Ну, давай, выкладывай, – приказал сахиб аш-шурта.
– Старшина рынка мне сказал, что во дворце правителя живет один подозрительный человек.
– Почему он так решил?
– Старшина встречал караван, с которым прибыли его товары. С этим караваном пришел один купец, но товара у него не было, а потом он его увидел во дворце правителя, у старшины там брат работает поваром. Он пошел навестить брата, смотрит, тот самый купец. Старшина спросил брата, а брат сказал, что это хаким, врач и он несколько дней уже лечит правителя. Мои агенты проследили за ним. К нему приходил человек, он исмаилитский даи, читает проповеди в доме Алима башмачника. Прикажете арестовать его?
– Лечащего врача правителя?
– Подождем, когда он выйдет из дворца, и схватим. Правитель ничего не узнает.
– Торопиться не будем, тут главное не плюнуть против ветра. А ты завтра будешь участвовать в важном мероприятии.
– Завтра пятница.
– Ничего, я тебе другой день дам для отдыха.
– Ну вот, – расстроился Бахтияр, – так всегда.
* * *
Как особо опасный преступник, Имран содержался в одиночной камере. Услышав грохот засова, он открыл глаза, и увидел мужчину плотного телосложения, входящего в камеру в сопровождении стражника. Имран сел, привалившись спиной к стене и потирая левое плечо. Спал он на глиняном полу, и вся левая сторона тела онемела.
– Встать, – рявкнул стражник.
Имран нехотя поднялся.
– Оставь нас, – приказал мужчина.
Стражник молча повиновался.
– Ты знаешь, кто я? – спросил мужчина, когда они остались одни.
– Нет, – ответил Имран.
– Я сахиб аш-шурта.
В безучастных глазах заключенного появился интерес. Приход начальника полиции вдруг вселил безумную надежду.
– Твое имя Имран.
– Да, это так, – хрипло подтвердил заключенный.
– Ты будешь приговорен к отсечению головы за убийство налогового инспектора.
– Раис! – воскликнул Имран. – Не было возможности терпеть его жадность. Если бы я заплатил ему все, что он потребовал, моя семья умерла бы с голоду. Он увеличил харадж в два раза.
– А что теперь будет с твоей семьей?
Имран опустил голову и ударил по ней кулаками.
– Я могу сохранить тебе жизнь, – сказал сахиб аш-шурта.
Заключенный встрепенулся.
– Но ты должен кое-что для меня сделать.
– Я все сделаю, – с горячностью сказал Имран.
– Вернее, не для меня, а для халифа.
– Для халифа? – поразился заключенный.
– Для халифа, – подтвердил начальник, – надо помочь задержать одного бунтовщика. Если сделаешь, тебя помилуют и, кроме того, получишь награду, деньги.
– Как я это сделаю?
– Тебе нужно будет войти в доверие к исмаилитам. Человека, которого мы ищем, зовут Убайдаллах. Они считают его махди, мессией. Ты должен узнать, где он находить и выдать его нам.
– Я согласен, – сказал Имран, – только денег мне не надо.
Сахиб аш-шурта с подозрением посмотрел на заключенного.
– Дело нечистое, – объяснил Имран, – в обмен на мою жизнь и ради своих детей я могу это сделать, но не ради денег.
– Ну что ж, пусть будет так.
Ахмад Башир достал из рукавов халата веревку и пучок шерсти.
– Когда стражник принесет тебе еду, свяжешь его и засунешь ему в рот кляп. Наденешь его платье. Выйдя отсюда, пойдешь по коридору налево и попадешь во внутренний двор, во время обеда там будет стоять мой человек, он тебя проведет через ворота. Вот тебе деньги.
Ахмад Башир протянул ладонь, на которой лежали несколько дирхемов11.
– Купишь себе другую одежду, но не покупай новую. На рынке найдешь красильщика, его зовут Бургин, скажешь, что от меня. Все остальные указания получишь у него. Ты все запомнил?
– Да.
– Смотри, ничего не перепутай.
Сахиб аш-шурта, не прощаясь, вышел из камеры.
* * *
Имран сделал все в точности. Оказавшись на улице, он быстро переcек маленькую площадь перед зданием тюрьмы и углубился в одну из узеньких улочек, расходившихся лучами от площади. В свое освобождение он поверил только когда купил себе одежду в лавке старьевщика, – мало поношенную джубу12 серой шерсти и такую же чалму, сразу став одним из многочисленных прохожих. До этого он долго шел, плутая меж высоких глинобитных стен. За свои двадцать пять лет он всего второй раз был в Сиджильмасе. Пшеницу, которую он выращивал на арендованном поле, у него забирал посредник. Он же привозил Имрану из города товары, в которых нуждался сельский житель. Имран знал только, что его пшеница отправляется дальше с торговым караваном не то в Сирию, не то в Йемен. Сборщик налогов, которому он разбил голову мотыгой, был родом не из Сиджильмасы, а из Кайруана. Это спасло семью Имрана от кровной мести. Но, на всякий случай, он отправил их в горы. Имран купил лепешку с жареным мясом и, жадно поедая ее, стал бродить меж торговых рядов, с любопытством деревенского жителя разглядывая горы сырых и обработанных кож, византийские шелковые и шерстяные ткани, различное сукно, стеклянную посуду, металлические изделия, оружие и множество других товаров, привезенных из Аравии, Сирии, Йемена и Индии.
Мастерская красильщика находилась рядом с рынком. Плут-мальчишка, скаля зубы, вызвался проводить его за пол даника13.
Дверь была открыта, хозяин сидел в глубине помещения, что-то объясняя ученикам, которые тщательно растирали краски.
– Я от начальника полиции, – шепнул ему Имран.
– Одну минуту, – сказал Бургин, – я сейчас закончу с этими олухами, присядь пока, – и обращаясь к ученикам: – Я еще раз повторяю, что краски, которые клиент хочет употреблять на бумаге, надо смешивать с настоем аравийской камеди. Если же надо приготовить краски для смазывания деревянных предметов, то их замешивают на яичном желтке, чтобы они были блестящие и не скоро портились. Всякую краску, которую употребляют для окрашивания калыбов14 для тканей, следует смешивать с кровью, растворенной в воде. Сейчас вы будете делать краситель для волос. Запоминайте хорошенько, я не собираюсь весь день это повторять. Возьмёте одну укию15 хны, две укии листьев индиго и по одной медной окалины, квасцов, каменной соли, один ратль16 зеленых чернильных орешков и одну укию железной окалины. Все это растолочь и растереть с уксусом. Приступайте.
– Уф-ф, – сказал мастер, – в горле пересохло.
С этими словами он отпил воды прямо из кувшина.
– Прошу, – сказал он Имрану, указывая на дальний угол мастерской. Имран поднялся и пошел за мастером. За пологом оказалась комната с выходом во внутренний дворик.
– Посиди здесь, – сказал Бургин, – я сейчас пошлю за человеком, который будет говорить с тобой.
Имран остался один. Огляделся и, подойдя к дверному проему, выглянул во двор. Две маленькие девочки играли в куклы. Некоторое время Имран с улыбкой глядел на них. Затем вспомнил своих детей и, скривившись от сердечного холода, присел на корточки, продолжая наблюдать за девочками.
– Бог не дает мальчиков, – сказал Бургин.
Имран не заметил, как тот возник за его спиной.
– Не теряй надежды, – поднимаясь, сказал Имран.
Красильщик улыбнулся и спросил:
– У тебя есть дети?
– Есть.
– Да храни их Аллах.
– Да хранит Аллах твоих детей.
В эту минуту Абу Хасан, следуя за мальчишкой посыльным, вошел в мастерскую. Мальчишка исчез за пологом, и тут же оттуда выглянула голова хозяина.
– Прошу вас сюда, господин, – пригласил он гостя.
* * *
Абу Хасан покинул мастерскую красильщика во второй половине дня и направился в мечеть на молитву салят аль-аср17, во время которой он должен был встретиться с начальником полиции. Добравшись до мечети, Абу Хасан обошел ее со всех сторон. Стены были сложены из обоженного кирпича и покрыты известковой обмазкой, которая местами облупилась и попадала на землю. Сама стена была расчленена пилястрами и укреплена по углам башенными выступами. В нескончаемой длине белых стен и в монотонном чередовании пилястров было что-то неестественное. Он почувствовал головокружение и он вернулся к входу, прошел через портал и очутился в залитом беспощадным солнечным светом мощеном дворе. Абу Хасан огляделся. По периметру двор окружала открытая арочная галерея. Высокий айван оформлял вход в молитвенный зал. В центре двора находились два низеньких колодца, их украшали прорезанные мраморные базы античных колон. До начала молитвы еще оставалось время, и Абу Хасан решил подняться на минарет. Узкие стертые ступени в толще башни, обвиваясь вокруг глухого центрального столба, привели его на верхнюю площадку, откуда открывался вид на бескрайнюю ровную степь и раскинутые на ней древние кладбища. Сверху здание мечети представляло собой неправильный четырехугольник, а город казался составленным из мелких кубиков.
Абу Хасан шел за махди третий год, начиная с того времени, когда тот, покинув Саламию, возглавил карматские восстания в Сирии и Ираке.
Его деятельность не на шутку встревожила халифа, и он отдал приказ о его задержании Задумавшись, чиновник не услышал звука шагов и поэтому вздрогнул от неожиданности, когда, повернув голову, увидел муэдзина18. Это был человек лет тридцати с редкой бороденкой. Он постоял, бормоча под нос: «Нет Бога, кроме Аллаха и Мухаммад пророк его», затем вдруг замер и неожиданно спросил, глядя на Абу Хасана:
– Кто здесь?
Муэдзин был слеп19.
Абу Хасан, помедлив, отозвался.
– Что ты здесь делаешь? – строго спросил муэдзин.
– Смотрю, не идет ли махди, – неожиданно для самого себя, ответил Абу Хасан.
Муэдзин провел ладонями по воздуху, пытаясь коснуться собеседника. Черты лица его смягчились.
– Это правда, – спросил он, – что махди восстановит справедливость?
– Так говорят, – уклончиво сказал Абу Хасан.
– Значит, он вернет мне зрение, – блаженно улыбаясь, сказал муэдзин.
– Я не знаю, – осторожно ответил Абу Хасан.
– Должен вернуть. Это же несправедливость, то что я рожден слепым. За какие грехи я наказан?
Абу Хасан молчал.
– А ты знаешь, что сказал ибн Исхак20?
– Нет.
– Ибн Исхаку рассказал Саур Йазид, со слов некоего знающего человека, что посланник Аллаха с одним из братьев пас ягнят за шатрами, и тут подошли к нему два человека в белых одеждах, в руках они держали золотой таз, полный снега. Они схватили Мухаммада, вынули его сердце, рассекли его, извлекли из него черный сгусток крови и выбросили его. Потом они обмыли сердце этим снегом.
Муэдзин помолчал, а затем сказал, мечтательно улыбаясь:
– Я очень хочу увидеть золотой таз полный белого снега. Наверное, это очень красиво.
– Да, – подтвердил Абу Хасан, – хотя сам никогда этого не видел.
– Махди придет с севера, – сказал муэдзин.
– Почему с севера?
– Я чувствую, – сказал муэдзин, затем добавил, – а теперь уходи, здесь нельзя находиться посторонним.
Спускаясь по ступенькам, Абу Хасан услышал протяжный крик муэдзина, а затем слова азана21: «О верующие, придите в дом молений».
* * *
У двери сидел человек и, раскачиваясь, что-то напевал. В сгустившихся сумерках еще можно было разглядеть, что это дервиш.
– Эй, сеид22, – обратился к нему Имран, – где тут собрание?
Дервиш перестал петь и подозрительно глянул на Имрана:
– Какое ты ищешь собрание, прохожий?
– Я ищу тех, кто ждет седьмого совершенного.
Дервиш поднялся, толкнул дверь и крикнул в темноту сада:
– Эй, Алим.
Появился новый человек, приблизился вплотную к Имрану и спросил, сверля взглядом:
– Кто такой, раньше я тебя не видел?
– Я сегодня из тюрьмы бежал, – объяснил Имран, запинаясь и опуская взгляд, – товарищ мой по камере, много говорил о вас.
– Как его зовут?
– Имени я не знаю, он называл себя рафиком23, умер два дня назад.
– А кто ты?
– Меня зовут Имран.
– За что тебя посадили?
– Я убил мутаккабиля. Я родом из деревни Гадрут.
Человек переглянулся с дервишем. Тот кивнул.
– Проходи, – сказал Алим.
Следуя за хозяином, Имран прошел через сад. У дверей дома провожатый остановился и сказал:
– Ты опоздал. Входи и не мешай никому. Сядь, где найдешь место.
Имран согласно кивнул и открыл дверь.
У стены, завешенной белой тканью, стоял оратор, замолчавший при появлении нового человека. На Имрана зашикали, потянули за полы джубы.
– Садись, садись, – послышались голоса. Комната была полна людей. Имран опустился на пол и сел, скрестив ноги.
– Продолжай, просим тебя, – крикнул кто-то.
Человек, стоящий у стены, согласно кивнул, протянул руки к лампадам, стоящим слева и справа от него, сделал руками жесты, словно гладил их (его огромная тень за спиной повторила эти движения) и продолжил:
– …Рассказывают также, что посланник Аллаха – да благословит его Аллах и да приветствует – сказал: «Пользуйтесь индийским алоэ, в нем – семь лекарств». Он также сказал: «Лучшее благовоние – мускус». Он умащал себя алоэ, в которое добавлял камфару. Уважаемые горожане, обращаю ваше внимание на то, что идеальным соотношением частей в благовонии он назвал число семь.
Запомните это число. А вот что сказал Ибн Хишама со слов Вахб Кайсана, которому рассказал Убейд: «Посланник Аллаха проводил в уединении целый месяц каждый год и кормил приходивших к нему бедняков. А когда заканчивалось это месячное уединение, первое, что он делал, выйдя из своего уединения, – приходил к Каабе24 и совершал обход ее семь раз, прежде чем войти в свой дом».
А теперь хочу напомнить вам, что на небе имеется семь планет: Мы знаем семь различных металлов, а именно: золото, серебро, железо, медь, олово, свинец и ртуть… Наконец, в неделе всего семь дней, не шесть, не восемь, а семь… Все это говорит об исключительном значении числа семь. Вот имена пророков от сотворения мира – Адам, Нух, Ибрахим, Муса, Иса ибн Масих, Мухаммад и Исмаил25 сын Джафара. Сколько их? Назовите число.
– Семь, семь, – вразнобой сказали несколько голосов.
– Теперь ответьте мне, ради Бога, сколько должно быть имамов?
– Семь, – дружно сказали из зала.
– Шестым имамом, как вы все знаете, был Джафар ас-Садик, да будет доволен им Аллах, значит после его смерти седьмым имамом стал его сын Исмаил. Так ли братья?
Гул одобрения был ему ответом. Но вдруг, чей-то одинокий, но звучный и уверенный голос спросил:
– Скажи, ради Аллаха, каким образом Исмаил, умерший в 14526 году от неумеренного потребления вина, мог стать седьмым имамом, в то время как его отец Джафар ас-Садик умер в 14827 году, то есть на три года позже своего сына. К тому же Джафар лишил Исмаила права наследования на имамат за непотребное поведение.
– Кажется, среди нас шпион, – угрожающе воскликнул оратор, – пусть встанет тот, кто это сказал!
В задних рядах поднялся человек в зеленой чалме и спокойно произнес в ответ:
– Я не шпион братья. Меня зовут ходжа Кахмас, я богослов и так же, как вы желаю познать истину. Пусть докладчик отвечает на наши вопросы не оскорблениями, а убедительными доводами.
– Верно! Правильно говорит, – послышались голоса, – пусть отвечает.
– Ну что же, я отвечу, – сказал оратор, – некоторые люди говорили, что Исмаил действительно умер. Другие говорили, что в действительности он не умер, но было объявлено о его смерти из боязни за него, дабы не замышляли убийство. Для этого утверждения имелись доказательства, в том числе следующие – его брат по матери Мухаммад, будучи еще маленьким, подошел к кровати, на которой лежал Исмаил, поднял покрывало, посмотрел на него и увидел, что тот открыл глаза. Он вернулся к своему отцу испуганный и сказал: «Мой брат жив, мой брат жив!». Отец его сказал: «Таково положение потомков посланника – мир ему – в будущей жизни». Другие люди донесли, что они видели в Басре Исмаила после его смерти, как он, проходя мимо паралитика, благословил его и тот исцелился по воле Аллаха всевышнего.
Вновь раздался голос ходжи Кахмаса:
– Говорили люди, что имам Джафар ас-Садик вел жизнь пассивную и праздную. У него был дом, имение. Он получал отчисления от доходов верующих и пенсию из фонда Хумс28. Он жил, окруженный многими одалисками из числа рабынь. Кроме того, однажды к имаму Джафару прибыл посланник от Абу-Муслима, возглавившего тех, кто поднялся на защиту истинной веры, с предложением встать во главе восстания. В письме было написано: «Я уже бросил клич и призвал народ к отвержению правительства Омейядов и к признанию покровительства семьи пророка. Если ты хотел этого, то больше тебе и желать нельзя». Но имам спокойно прочитал это письмо, сжег его на светильнике и попросил беднягу рассказать об этом Абу-Муслиму.
– Все не так, братья! – воскликнул оратор. – Имам вел аскетический образ жизни. Его презрение к деньгам достигало таких размеров, что он никогда не прикасался к ним руками. Путешествуя, он никогда не принимал угощение от хозяев. В отношении Абу-Муслима он сказал: «Ты не из моих людей, и сейчас не мое время».
Человек в зеленой чалме спросил:
– Как случилось, что имам Джафар предал Абу Хаттаба и тот погиб?
– Это ложь, – сказал оратор.
– Расскажи об этом, – послышались голоса.
– Среди приближенных Джафара ас-Садика в самом деле был некий Абу Хаттаб. Имам говорил о нем: «Я боюсь его всегда – стою ли я, сижу ли или лежу в постели». В то время выступить открыто против Аббасидов означало обречь себя на погибель. Но фанатика Абу Хаттаба не интересовали тонкости политики. В одном из споров он даже схватил имама за бороду, и окружающие с трудом смогли оттащить безумца. Абу Хаттаб объявил Джафара «Богом на земле».
Когда Джафар ас-Садик узнал о его ложном преувеличении в отношении его, он отрекся от него и проклял. И своим приверженцам приказал отречься от него. Он проявил в этом настойчивость и употребил все усилия в отречении от Абу Хаттаба и в проклятии его. Когда же он отмежевался от него, тот объявил свои притязания на имамат. Когда Иса ибн Муса, военачальник халифа Мансура узнал о его гнусном притязании, он убил его в солончаках Куфы.
– Друзья, – сказал ходжа Кахмас, обращаясь к собранию. – Пусть этот человек объяснит нам, почему он считает, что власть Аббасидов неправедна и вместо них должен править кто-то другой?
Оратор поднял руку и сказал:
– После смерти пророка Мухаммада имамом должен был быть признан Али, который приводился ему двоюродным братом, муж его дочери Фатимы. Но его не допустили к власти. Сменяющие друг друга имамы Омар, Осман и Абу-бекр были узурпаторами. После них род омейядов обеспечил себе власть убийством сына Али Хусейна и его, близких под Кербелой в 60 году. затем аббасиды сменили их у кормила власти. Но фактическое обладание властью не может уничтожить права имама Али и его жены Фатимы.
– Ну, просто скажи, что я здесь.
– Если главный хаджиб увидит, что я шепчу вазиру без его или халифа повеления, он меня тут же выгонит.
– Ладно, иди занимайся своим делом.
Хаджиб отправился на свое место, а Абу Хасан стал пристально смотреть на вазира, и тот, почувствовав взгляд, обернулся. Заметив Абу Хасана, вазир подозвал одного из хаджибов и о чем-то распорядился. Хаджиб почтительно кивнул и направился к Абу Хасану. Тот с улыбкой поджидал его, предвкушая долгожданную минуту, когда он сможет объявить об успешном завершении своей миссии. Но хаджиб быстро вернул его к реальности.
– О, Абу Хасан, вазир недоволен, что ты явился сюда в таком неприглядном виде. Он велел придти к нему с докладом завтра утром.
Смущенный чиновник пробормотал слова извинения, повернулся и пошел восвояси, чтобы не портить праздник своей дорожной одеждой. Он несколько переоценил значение своей персоны или просто давно не был при дворе, отвык. Тая чувство обиды Абу Хасан отправился домой, где потребовал от слуг, чтобы они нагрели воду, помыли его и переодели в домашнее платье. Затем он приказал принести в его спальню вина, закусок и привести наложницу. Однако, когда насурьмленная и нарумяненная наложница, держа в руках бубен, переступила порог его комнаты, Абу Хасан спал, даже не притронувшись к еде.
Утром, затемно, в сопровождении раба, несшего факел, Абу Хасан отправился на аудиенци. Вазир начинал свой рабочий день рано, принимал посетителей, читал бумаги, подписывал приказы, отдавал распоряжения. Обычно он работал до полудня, затем отдыхал, а после обеденного сна отправлялся на ежедневный доклад к халифу. Когда Абу Хасан со словами приветствия на устах вошел в приемный покой, вазир сидел со страдальческим выражением на лице и держал у виска полотенце из которого капала вода.
– С прибытием тебя, Абу Хасан. – Еле слышно произнес он. – Рад видеть тебя целым и невредимым. Какие вести ты привез? Только умоляю, не говори, что он опять ушел от тебя.
Абу Хасан облегченно вздохнул, вазир не собирался отчитывать его за вчерашний проступок.
– Убайдаллах арестован мной в Сиджильмасе и в настоящее время содержится в темнице.
Вазир встал, обхватил руками катиба и поцеловал его в лоб.
– Ты не обманул моих ожиданий. Напишешь подробный отчет. Тебя ожидает повышение по службе, а от меня – еще тысяча динаров.
– Доклад писать на имя халифа?
– Пиши на мое имя, так будет лучше, а я напишу свой отчет халифу.
«И припишешь все заслуги себе», – подумал Абу Хасан.
Вазир застонал, схватившись за голову, вернулся на свое место и приложил полотенце к виску.
– У тебя все? Если бы ты знал, Абу Хасан, как у меня болит голова. Ты думаешь, я спал этой ночью? Ни одной минуты. Из-за стола – прямо сюда. А сколько вина было выпито!
– В поимке Убайдаллаха участвовал один заключенный, смертник. Ему было обещано помилование.
– За что он приговорен к смерти?
– За убийство налогового инспектора.
– Это будет сложно.
– Почему? Дело того стоило. Он очень помог нам.
– Понимаю. Но ты должен понимать, что налоги основа благополучия государства. Как же мы можем поошрять убийцу налогового инспектора. Вот если бы он убил жену, допустим, из ревности.
– Можно представить так, что он убил его из ревности к своей жене, а тот случайно оказался мытарем.
– Ну что ж, это совсем меняет дело. Мне всегда нравился твой творческий подход к делу. Я попробую. А ты, раз ты такой умный, иди сейчас ко мне в канцелярию. На моем столе лежит годовой бюджет. Его надо утвердить, и халиф поручил мне проверить его. Посмотри его.
– Почему я, господин? Это по другому ведомству.
– Я знаю, но ты должен понимать, дело очень важное. Ну, кому, кроме тебя я могу доверять? Сам подумай. Ты же работал в диване расходов.
– Хорошо, я посмотрю, – сказал Абу Хасан. – Вот так всегда! Спрашивается, какое отношение я сейчас имею к бюджету?
– Ну, ну, не ворчи. Иди занимайся, а я полежу немного.
Абу Хасан поплелся в канцелярию. Там сидели несколько писцов и шуршали бумагами, один из них щелкал костяшками счетов. Ни слова не говоря, забрал у него счеты и сел за большой стол у окна, выходившего на зверинец. Подумав немного, пересел за другой свободный столик у окна, выходившего на Тигр.
Вазир появился вечером, когда в канцелярии кроме Абу Хасана, устало потиравшего глаза, никого уже не было. Вазир был навеселе.
– Ну, что ты мне скажешь, есть замечания? Или могу я подписывать бюджет?
– В статье расходов матери халифа, да укрепит Аллах ее здоровье, родственникам, расходы на гарем и слуг: в месяц – 61930динаров, за 12 месяцев указана цифра 743196 динаров, тогда как это должно составлять 743160 динаров. Далее, жалование лодочникам, обслуживающим халифа и четыре дежурных лодки, плюс пенсия детям павших за веру, 30 дней – 102 динара, за 12 месяцев – здесь указано 1280 динаров, а должно быть 1224 динара… Далее, статья непредвиденные расходы султана верующих занижена на 19420 динаров. Жалования внутренней охране дворца я не смог проверить, потому что не указан платежный месяц59, а только годовой расход. Остальное сходится.
– Хорошо, – сказал довольный вазир, – значит, я могу вернуть его на доработку. Важные документы, чем дольше не подписываешь, тем лучше. Иди отдыхай. Ты поработал на славу.
– Как насчет помилования?
– Все в порядке. Халиф согласился. Надо составить прошение, приложить к нему характеристику заключенного от начальника тюрьмы и мое ходатайство.
– Что же мне теперь в Сиджильмасу за характеристикой ехать?
– Ну, зачем же ехать? Есть почта. Отправь туда запрос.
– Но это же затянет дело надолго.
– А что делать? Бумаги любят порядок. Не мне тебя учить. Ведь ты теперь глава дивана тайной службы.
Абу Хасан поклонился и поблагодарил вазира.
– Ну иди, отдыхай, – добродушно сказал вазир.
– У меня есть еще одна просьба.
– Говори.
– Начальник полиции Сиджильмасы из-за этого дела может потерять место.
– Почему?
– По моей просьбе он действовал тайно и поэтому настроил против себя местного правителя. Нельзя ли дать ему здесь должность. Ведь он защищал трон халифа.
– Ты прав Абу Хасан, я подумаю, что ему предложить. Не беспокойся, иди отдыхать. Ты хорошо потрудился.
Абу Хасан попрощался и ушел.
Конец первой части.
Часть вторая. Знаток фикха60
Дверь с грохотом закрылась за его спиной. Слышно было, как надзиратель задвигает тяжелый засов. Имран прошел вперед, опустился на пол и сел, привалившись спиной к стене. Именно в этой позе, несколько дней назад он встретил начальника полиции. На мгновенье Имрану показалось, что ничего не было: ни предложения сахиб аш-шурта, ни бегства, ни ночного собрания, ни знакомства с исмаилитским даи Ибрахимом, ни повторного ареста у северных городских ворот. Если бы не джуба серой шерсти, купленная им у старьевщика, все произошедшее с ним можно было принять за наваждение. Острым воспоминаньем кольнуло обещание сохранить ему жизнь. Ни словом, ни жестом Имрану не дали знать, как скоро его освободят. Нехорошее предчувствие вдруг охватило его.
Имран вскочил, бросился к двери и стал бить по ней кулаками.
– Что случилось? – отозвался из-за двери стражник.
– Передайте сахиб аш-шурта, чтобы он пришел ко мне, – крикнул Имран.
– Кому-кому? – изумленно переспросил стражник.
– Сахиб аш-шурта, – неуверенно повторил Имран.
– А может сразу правителю передать? – ядовито сказал стражник – Чего уж там, – и захохотал.
Имран втянул голову в плечи и, как побитая собака, вернулся на свое место. Каждый следующий день убеждал его в правоте собственных опасений. Он метался по камере, молотил в дверь, плакал, разодрал на себе одежду. Все было тщетно. Сахиб аш-шурта хранил молчание. Через неделю Имран смирился, но целыми днями лежал безучастно, глядя перед собой – на дверь, на стены, на потолок. О своих детях он старался не думать. В том, что его обманули, использовав в грязной игре, сомнений не было. Вызывало недоумение лишь то, что его не торопились обезглавить. Этому он никак не мог найти объяснений. Время остановилось для него. Через месяц Имрана неожиданно перевели в другую камеру. Когда вошел надзиратель и объявил ему об этом, он обрадовался и счел добрым знаком. По-видимому, какие-то рычаги пришли в ход. Затем он, заложив руки за спину, долго шел по извилистому узкому коридору, слыша за собой тяжелое дыхание конвоира. У одной из дверей ему велено было остановиться и повернуться лицом к стене. Лязг засовов и команда «пошел». Дверь за ним захлопнулась. Новое жилище было больше в площади и имело крошечное оконце, размером с кулак, под самым потолком, из которого в камеру проистекал солнечный свет.
– Мир тебе, узник, в этой юдоли скорби, – услышал он чей-то звучный голос.
Имран вздрогнул от неожиданности и, сощуря глаза, посмотрел в угол, откуда донеслось приветствие. Как это было ни странно, но голос говорившего, показался ему знаком.
– И вам мир, – вежливо ответил Имран.
– Кто ты, за что тебя лишили свободы?
– Я убил мутакаббиля. Жду смертной казни, – сказал Имран. О том, что его должны помиловать, он решил умолчать. Во-первых, чтобы не сглазить, во-вторых… ему только сейчас пришло на ум, что сабийи могут отомстить ему. Ибрахим находится в этой же тюрьме, кто знает, может быть в соседней камере, и если он уже догадался о роли Имрана в этой истории, то ему не сдобровать.
Человек, лежавший в углу, поднялся, подошел к двери и ударил в нее кулаком.
– Что? – отозвался стражник.
– Позови старшего, – приказал человек.
Через несколько минут дверь отворилась, и появился старший надзиратель.
– Слушаю, вас, ходжа, – почтительно сказал надзиратель.
– Эй ты, – тыча ладонь в лицо надзирателю, сказал человек – я просил тихую камеру, где бы я мог спокойно размышлять о Боге. Мало того, что подселили ко мне человека, я дал согласие на это, но моим условием было, что это будет смирный заблудший человек. А вы привели ко мне убийцу. Я не могу находиться с ним рядом.
– Это приказ начальника тюрьмы, ходжа, камеры переполнены, к тому же этот человек мирный сельчанин и его казнь отложена, может, его даже помилуют.
– К тому времени может его не за что будет миловать, он и меня прикончит. Ладно иди, да не опаздывай с ужином, – сказал заключенный.
Не дожидаясь, когда надзиратель выйдет, он повернулся к нему спиной. Заинтригованный Имран с любопытством наблюдал за этой сценой. Новый сосед по камере обладал непонятной властью. Это был чернобородый человек, неопределенного возраста, горбоносый с глубоко посажеными глазами.
– Ну что, злодей, – сказал он, – смею надеяться, что ты не перережешь мне ночью глотку. Как тебя зовут?
– Не беспокойтесь, – сказал Имран и назвал свое имя.
– Поверю, а что мне еще остается делать, с виду ты и вправду не похож на злодея. Хотя говорят, что такие, как ты, самые опасные. Иди садись, вон твое место.
Имран подошел к указанной циновке и сел на нее.
– А хочешь знать, как меня зовут? – спросил сосед.
Имран кивнул.
– Меня зовут Ослиная Голова.
Человек остался доволен изумлением, отразившемся на лице Имрана.
– Что, не веришь?
Имран покачал головой.
– Во всяком случае, с недавних пор меня зовут именно так, Кахмас – Ослиная Голова. К вашим услугам богослов, факих61, ходжа Кахмас по прозвищу Ослиная Голова, отныне это будет моей нисбой62.
Ходжа Кахмас водрузил на голову зеленую чалму, лежавшую в изголовье и поклонился.
– Зеленая чалма, – воскликнул Имран, тыча пальцем в пресловутый предмет.
– Ты поразительно догадлив, друг мой, – заметил Ходжа Кахмас, – чалма именно зеленая, что с того?
– Я вас видел, – продолжал восклицать Имран.
– Что с того? – повторил ходжа Кахмас. – Многие меня видели. В медресе, где я читаю лекции студентам, и в суде, где я выступаю в роли консультанта по вопросам фикха.
– Да нет же, вы были на тайном собрании сабийев.
– Да, – горестно сказал ходжа Кахмас, – пусть будет проклят тот день, с него начались мои несчастья! Один мухтасиб попросил посетить это собрание и опровергнуть проповеди еретиков. Я кое-чем был обязан этому мухтасибу, кроме того полемика – это мое призвание, я почувствовал живейший интерес… Лучше бы у меня язык отсох в тот день! Через сутки мне подбросили записку со словом «берегись». А сабийи слов на ветер не бросают. Я побежал к мухтасибу, а он, мерзавец, вместо того, чтобы дать мне охрану, как подобает человеку моего положения, предложил временно посидеть в тюрьме. Мол, людей для охраны не хватает, а здесь безопасно. И вот теперь я все свободное от лекций и консультаций время провожу среди воров и убийц. Я, ходжа Кахмас, которому сам ал-Йаман бинт Рибаб63 предрекал блестящее будущее! Ну, а как ты сюда попал?
Имра рассказал свою историю. Ходжа Кахмас покачал головой, таким образом, выразив сочувствие, а затем задал вопрос:
– Как же ты попал на это собрание?
Имран подумал, что если сахиб аш-шурта обманул его, то и он не обязан хранить молчание. Кто знает, какие возможности у этого человека? Так бывает, – уповаешь на одного, а помогает тебе совсем другой. Имран рассказал о сделке, заключенной им с начальником полиции.
– Даа, – протянул ходжа Кахмас – плохи твои дела. Как я слышал, у главы шурта неприятности по службе, к тому же его жена обратилась к кади64 с требованием, а все из-за того, что он дал ей развод, наказать мужа за прелюбодеяние. Наш судья вынес вердикт о том, что сей муж не подлежит наказанию, поскольку он вступил в связь со своей рабыней. Не применяется наказание также к тому, кто вступил в связь с рабыней своего сына или внука, так как на это есть прямое указание посланника Аллаха: «И ты, и то, чем ты владеешь, принадлежит твоему отцу». Тогда истица стала утверждать, что рабыня принадлежала ей, а значит прелюбодеяние имело место. Кади обратился ко мне за советом. Я же привел слова ал-Мугира, что имам Али не подверг наказанию человека, вступившего в связь с рабыней своей жены, а Исмаил рассказал следующее со слов аш-Шаби: «Пришел человек к Абдаллаху и сказал ему: «Я вступил в связь с рабыней своей жены». Тот ответил: «Побойся Аллаха и не повторяй этого»…
Ходжа Кахмас еще долго бы блистал своими познаниями, но Имран перебил его, произнеся:
– Вот в чем причина.
После этого он с мрачным видом лег, повернулся к стене лицом и не встал даже к ужину.
* * *
У начальника в самом деле были неприятности. Через несколько дней после отъезда Абу Хасана, опять-таки во время послеобеденного сна, когда Ахмад Башир лежал, положив голову на бедро Анаис, вошел евнух и сказал, что Бахтияр просит его безотлагательно прибыть в присутствие. Рассерженный сахиб аш-шурта вошел в приемный покой со словами:
– Эй, мухтасиб, что за манеру ты взял беспокоить меня во время обеда?
– Простите, господин, – ответил Бахтияр.
– Что случилось?
– Эти люди утверждают, что прибыли для проверки нашей работы.
Ахмад Башир повернулся, трое сидящих у стены встали. Двоих он узнал, это были чиновники из судейских, лицо третьего было ему незнакомо.
– У вас есть предписание? – Спросил сахиб аш-шурта.
Незнакомец протянул ему фирман, скрепленный печатью канцелярии Аглабидов. Ахмад Башир засмеялся, узнав на бумаге подпись своего тестя.
– Ничего, – сказал он удивленным людям, – приступайте. Бахтияр, дай им бумаги, какие понадобятся.
При проверке работы полиции были вскрыты грубые нарушения финансовой дисциплины. Так, например, при сведении платежных ведомостей, оказалось, что суммы, проходящие по статье «вознаграждение секретных агентов» выплачивались несуществующим лицам. Это было выявлено элементарным соотношением общей суммы расходов с количеством осведомителей, чьи личные дела имелись в картотеке. Сахиб аш-шурта пытался объяснить, что хорошим агентам приходилось платить вдвое, втрое больше. Но из-за существующих жестких норм приходилось проводить эти деньги на подставных лиц.
– Я прекрасно вас понимаю, раис, – ответил ему чиновник из Кайруана, – но существует порядок и его нельзя нарушать, это противоречит правилам. Кроме того, при проверке камер предварительного заключения обнаружены люди, содержащиеся без предъявленных им обвинений.
– Разве всех упомнишь, – растерянно сказал Бахтияр, не выдержав тяжелого взгляда начальника.
Также начальнику полиции были предъявлены жалобы, накопившиеся на него в канцелярии правителя Сиджильмасы. Но самым серьезным оказалось обвинение в недостаче золота, добытого на приисках Сиджильмасы и отправленного в прошлом году в Кайруан. Ахмад Башир знал, что тестю удалось тогда замять это происшествие. Теперь, видимо, делу был дан ход. Начальнику полиции предлагалось в кратчайший срок возместить ущерб, нанесенный казне. Ахмад Башир попробовал договориться с комиссией. Чиновник – существо продажное по своей природе, начальник прекрасно знал это. Но проверяющие, оставаясь наедине с ним, рассыпались в благожеланиях, клятвенно заверяли его в искреннем расположении, но от денег наотрез отказывались, кивали друг на друга. Мол, если он возьмет, тогда и я не откажусь. Они выполняли чей-то заказ, и он прекрасно знал чей. От Абу Хасана не было известий, и впервые за много лет Ахмад Башир почувствовал растерянность.
– Скажи, любезный, – спросил он чиновника, – если я возмещу ущерб, меня оставят в этой должности?
– Я уверен, – заулыбался чиновник, – никаких распоряжений не было на этот счет.
Сахиб аш-шурта вернулся в дом и прошел на женскую половину. Анаис спала, разметавшись по постели. Он сорвал полог в стенной нише, выбросил одежду, висевшую там, опустился на колени и отодрал половицы. Все свои деньги он хранил здесь, в металлическом ящике. До Ахмад Башира, все еще продолжавшего внутренний диалог с чиновником, не сразу дошло, что пальцы не ощущают привычного холода металла. Не веря осязанию, он просунул голову в дверную нишу и заглянул в яму… Тайник был пуст. Пятьсот тысяч динаров, собранных им за пятнадцать лет службы в полиции, и золото, которого недосчитались в Кайруане, исчезли. Сахиб аш-шурта долго сидел недвижно, глядя перед собой, время от времени цедя сквозь зубы: «Ах ты тварь». Никто, кроме жены, не мог этого сделать, она одна была посвящена в тайну хранилища. Из оцепенения его вывел голос Анаис: «Что случилось?» – сонным голосом спрашивала она.
– Ничего, милая, – глухо отозвался Ахмад Башир, – лежи, лежи.
Он поднялся, подошел к двери и крикнул евнуха. Али появился тут же, словно стоял за дверью.
– Иди, – сказал сахиб аш-шурта, – иди передай Бахтияру, что я велел комиссии убираться к дьяволу. Я буду отдыхать, и чтобы ни одна собака, не смела меня беспокоить.
После этого он закрыл дверь, разделся и лег рядом с Анаис…
На следующий день сахиб ему вручили фирман о снятии его с должности. Ахмад Башир поглядел на дату, приказ был подписан несколькими днями ранее.
– Как быстро вы успели обернуться, – усмехнулся он, расписываясь в получении, – до Кайруана путь не близок. Значит проверка была ненужным спектаклем.
– Вам надлежит освободить дом, – невозмутимо заявил чиновник, – жилье казенное, его займет ваш преемник.
– Уж не ты ли? – спросил Ахмад Башир.
– Ну что вы, – улыбнулся чиновник – мы по другой части.
Ахмад Паша вернулся и сказал Анаис, которая сидя перед зеркалом, расчесывала волосы.
– Собирайся, душа моя, мы переезжаем.
– Куда? – удивилась Анаис.
– В гостиницу. Не забудь положить в баул мою черную чалму, говорят, при дворе халифа этот цвет предпочтителен. Скоро мы уедем в Багдад. Да, – после небольшой паузы, словно убеждая себя, добавил Ахмад Башир, – я думаю, что скоро.
* * *
Утром ходжа Кахмас в сопровождении двух стражников отправился в здание суда. Из ворот тюрьмы он выходил с опаской, стражники, на его взгляд, не проявляли достаточного рвения, оберегая его персону, шли все время отставая от него, зевая. На некоторых оживленных улочках, ему даже приходилось сталкиваться с прохожими. Это было опасно для его жизни. Ходжа Кахмас хотел, чтобы перед ним расступались, как бывает, когда идет вельможа в сопровождении охраны, но он почему-то производил впечатление арестанта. У суда, который находился в одном из помещений мечети, было многолюдно: истцы и ответчики, люди ведущие тяжбы, сидели группами, в окружении сторонников; муллы, готовые за несколько дирхемов заключить или расторгнуть брак; писцы, с висящими на груди чернильницами, которые за пол дирхема могли составить любое прошение или написать письмо и отнести его на почту; несколько бездельников, готовых за скромную, по их понятиям, плату выступить свидетелями на любой стороне.
Стража осталась во дворе, а ходжа Кахмас вошел в дверь, у которой стояли два сбира65. Факих поклонился кади и, сделав вид, что не замечает его насупленных бровей, прошел и сел на свое место. В зале, кроме судьи, сидевшего на ковре спиной к колонне, находились еще два судебных исполнителя, два секретаря и два писца.
Один из судейских подошел к ходже и тихо сказал:
– Кади спрашивает, почему ты опять опоздал?
– Я же в прошлый раз все объяснил, – раздраженно ответил ходжа Кахмас, – я сейчас живу в тюрьме.
Судейский кивнул и, вернувшись, передал ответ судье. Затем он вновь подошел к ходже.
– Кади не спрашивает, где ты живешь, это твое личное дело, он спрашивает, почему ты опаздываешь на заседания?
– Потому что я вынужден ждать, когда за мной придет охрана. Если они опаздывают, соответственно опаздываю и я, они поздно пришли за мной, поэтому я опоздал.
Судейский кивнул и вернулся к кади. Тот выслушав посыльного, покачал головой и ударил в ладоши. Судопроизводство началось. Секретарь выступил вперед и провозгласил:
– Слушается тяжба Хубайра против Фатха. Пригласите их в зал.
В зал вошли и сели перед судьей двое простолюдинов.
– В три часа пополудни на рынке пряностей Хубайр ударил Фатха и сломал ему зуб. Этому есть свидетели, они ждут во дворе. Фатх требует правосудия.
Прочитав это со свитка, который он держал в руках, судейский посмотрел на кади. Судья спросил у обвиняемого:
– Ты не отрицаешь, что сломал ему зуб?
– Нет, – ответил обвиняемый, – но я не виноват. Он непочтительно отозвался о моей матушке.
Судья поднял руку, требуя молчания, и повторил:
– Ты не отрицаешь, что сломал ему зуб?
– Нет, – с вздохом признал ответчик.
– Смотрите, судья, – сказал истец, обнажая зубы, в которых была видна дырка.
– Хорошо, хорошо, – брезгливо произнес судья, – закрой рот, я тебе не зубной врач. Возмещение ущерба – двести дирхемов. Одна десятая часть – судебные издержки. Свободны. Следующий.
Судейский развернул свиток и прочитал:
– Масуди.
Стоящий у двери выкрикнул имя, и в зал ввели человека. Следом вошли еще двое, это были свидетели.
– Что с этими? – спросил судья.
Судейский заглянул в свиток.
– Торговец седлами Масуди обвиняется в потреблении вина.
– Признаешь? – спросил судья.
– Признаю, – ответил Масуди, – взываю к милосердию, перепутал, думал вода.
– Восемьдесят ударов плетью, – произнес судья и вопросительно посмотрел в сторону ходжи Кахмаса.
– Сорок, – отозвался ходжа Кахмас, – посланник Аллаха и Абу-Бакр правдивый назначили сорок ударов за пьянство. Омар довел до восьмидесяти ударов. Но я считаю, что это будет чрезмерным наказанием.
– Восемьдесят, – повторил судья и махнул рукой, – свободны. Следующий. Ввели арестованного. Судейский заглянул в свиток.
– Хайсам обвиняется в воровстве имущества.
– Признаешь? – спросил имам.
– Нет, – ответил Хайсам, левая рука до локтя у него отсутствовала.
– Чему равна стоимость украденного? – спросил судья.
– Ста дирхемам, – ответил судейский.
– Свидетели есть?
– Есть.
– Вторая кража?
– Вторая.
– Наведите справки о свидетелях, если они достойные люди, отрубите ему ногу.
– Нет! – закричал Хайсам. – Не рубите мне ногу! Я не воровал, меня оболгали.
– Уведите его, – поморщился судья.
– В каком месте рубить ему ногу? – спросил судебный исполнитель.
Судья посмотрел на ходжу Кахмаса.
– Что ты скажешь, ходжа?
– Пророк велел рубить вору ногу в суставе или середине ступни, а затем прижигать рану.
– Рубите так, чтобы осталась пятка, – распорядился судья и объявил обеденный перерыв.
Стоящие у двери сбиры растолкали любопытных, столпившихся у входа, и закрыли дверь. Кади поднялся и вышел в соседнюю комнату, где для него накрывали стол. Он обедал отдельно. Все остальные через запасной вход вышли во двор и направились в ближайшую закусочную.
– Рассказать анекдот? – обратился ходжа Кахмас к судебному исполнителю.
Тот поощрительно закивал головой.
– К Харуну ар-Рашиду пришел старик и говорит: «Повелитель, отдай мне твою мать в жены, уж больно у нее задница велика, очень мне нравится». А тот ему отвечает: «Я бы отдал, но ведь через это и отец мой ее любит».
Раздался дружный смех. Вместе со всеми смеялся и ходжа Кахмас. На углу стоял дервиш в колпаке опустив глаза долу и потрясал, глиняной чашей для подаяний, в которой позвякивали монеты. Он бормотал что-то себе под нос. Подойдя ближе, Ходжа Кахмас разобрал следующее: «Что касается состояний, то они суть искрение поминания Аллаха, когда они поселяются в сердцах, либо же, когда сердца поселяются в них…». Ходжа Кахмас достал какую-то мелочь и бросил в чашку. Дервиш поднял глаза и сказал:
– Спасибо тебе, добрый человек. Воздастся тебе за все, что ты сделал.
Ходжа Кахмас вздрогнул и посмотрел в лицо дервишу. Глаза его горели недобрым огнем. Ходжа Кахмас встревожено оглянулся. Товарищи его скрылись за углом, охраны же не было видно. Он вновь посмотрел в лицо дервишу, желая обрести спокойствие, но губы бродяги раздвигала зловещая ухмылка. Ходжа Кахмас резким движеньем подобрал полы халата и бросился бежать обратно в суд.
Дождавшись судью, он сослался на рези в животе и в сопровождении стражников вернулся в тюрьму. Он был не на шутку испуган.
Войдя в камеру, он облегченно вздохнул и сказал, обращаясь к сокамернику:
– Вот ведь как бывает. Мог ли я когда-нибудь подумать, что придет время – и тюрьма станет мне дороже родного дома.
* * *
Имран давно проснулся и меряя шагами камеру, ожидал пробуждения ходжи Кахмаса. Рано утром, как обычно, за ним пришли стражники, чтобы проводить в медресе, где он должен был читать лекцию но тот отказался выходить из камеры, ссылаясь на плохое здоровье, и теперь лежал, делая вид, что спит. Наконец, он пошевелился, приподнялся и открыл глаза.
– Ну что ты, как курица, – сказал ходжа Кахмас, – ходишь из угла в угол, туда-сюда, туда-сюда.
Имран не обиделся, глупо сориться с человеком, с которым ты заперт в четырех стенах.
– Скорее, как петух, – улыбаясь, сказал он, – я же мужчина.
– Чему радуешься, глупец? – злобно сказал ходжа Кахмас. – Помилование получил?
– Нет, не получил. Но я вдруг подумал, что, если я проснулся живой и здоровый, чем не повод для радости?
– Ответ достойный мудреца, – заметил ходжа Кахмас.
– Тебе лучше? – спросил Имран. – Может врача позвать?
– Не надо врача, моей болезни он не поможет. Один оборвыш меня вчера напугал, дервиш. Думаю, охота за мной началась.
– Может быть ты ошибся?
– Я! Да я людей насквозь вижу. Они теперь меня в покое не оставят. Что делать, ума не приложу. Не век же мне здесь жить.
– Утешься, глядя на меня. Убьют тебя или нет, это еще вопрос, а вот мне вряд ли что-нибудь поможет.
– Ишь ты, как заговорил, деревенщина, – усмехнулся факих, – послушаешь, прямо философ.
– Если не хочешь, не разговаривай со мной, – наконец обиделся Имран, – ты, наверное, считаешь ниже своего достоинства говорить с крестьянином. Где уж нам, дуракам, с вами образованными вести беседы.
– Ладно, ладно, – остановил его факих, – что же нам еще делать, как не беседовать, весь день впереди. О чем будем говорить? Хочешь, прочту тебе лекцию, которую должен был сегодня читать в медресе.
– Да, конечно.
– Тогда сядь, не мельтеши перед глазами.
Имран послушно опустился на свою циновку. Ходжа Кахмас поднялся, откашлялся, сделал несколько шагов к двери, повернулся и стал говорить…
Это сражение вошло в историю как битва в Сиффине. Войско имама Али стало теснить войско Муавии и Амру, которое уже было близко к тому, чтобы потерпеть окончательное и сокрушительное поражение. Но тут Амру ибн Ас прибегнул к хитрости, воины Шама насадили на кончики своих копий свитки Корана и призвали противника к решению Аллаха. Часть войска имама Али поддалась на эту хитрость, и было решено, что состоится третейский суд, который решит, кто прав, а кто нет. Доверчивые люди, такие как Ашас ибн Кейс, попались на уловку Амру и вынудили имама Али принять предложение о третейском суде. Со стороны войска Муавии третейским судьёй вышел хитрый и расчётливый Амру ибн Ас. А со стороны войска Али третейским судом был выбран простой и доверчивый Абу Муса Ашари, хотя сам Али не хотел видеть в роли судьи этого человека. Хитрость Амру удалась ещё раз. Он легко обвёл вокруг пальца Абу Мусу Ашари и объявил, что по решению третейского суда Али отстраняется от халифата и халифом становится Муавия. Это вызвало раскол и появление группы под названием хариджиты, с которыми Имам Али впоследствии был вынужден воевать. один из достойнейших мужей, стоявших у истоков движения хариджитов, досточтимый Урва Хубайр. Он первый обнажил свой меч, именно он тогда подошел к Аш’асу и сказал: «Что за подлость, о Аш’ас, и что за избрание третейских судей? Разве постановление одного из вас более надежно, чем постановление Аллаха?» Затем он обнажил меч, Аш’ас отстранился, и он ударил мечом по заду кобылицы. Урва Хубайр после этого уцелел в битве при Нахраване и дожил до дней Муавии. Затем он пришел к Зийаду. Зийад долго расспрашивал его об Абу Бекре и Умаре, и он хорошо отозвался о них. Затем он спросил его об Усмане, а Урва ответил: «Я защищал Усмана во время его правления в течение шести лет, но после этого я отрекся от него из-за новшеств, которые он ввел». Зийад спросил его об Али, и Урва сказал: «Я признавал его покровителем до тех пор, пока он не избрал двух третейских судей, тогда я отрекся от него». «А что ты думаешь обо мне?» – спросил Зийад. Бесстрашный Урва ответил: «Начало твое – прелюбодеяние, конец твой – необоснованное притязание, а в промежутке между ними ты еще не повинующийся Господу своему». За это Зийад приказал обезглавить его. Так погиб этот герой, умножая число мучеников нашей веры.
Речь ходжи Кахмаса была прервана тюремщиком, который принес завтрак, состоявший из пресных лепешек с сыром и котелка с водой.
– Господин, – обратился к ходже Кахмасу тюремщик, – я передал повару вашу жалобу, он сказал, что отдельно для вас никто готовить не будет и если вам не нравится, то вас здесь никто не держит.
– Какой негодяй, – сказал Ходжа Кахмас, – а знаешь ли ты, братец, что заключенному полагается ежемесячное довольствие на сумму, равную десяти дирхемам? И пусть повар не надеется меня провести, я считаю каждый кусок хлеба и скоро выведу его на чистую воду. А потом подам жалобу правителю.
Bepul matn qismi tugad.