Kitobni o'qish: «Русские непобедимы. Главные сражения нашей истории»

© Громов С., автор-составитель, 2023

© ООО «Издательство Родина», 2023

Вместо предисловия

Один из моих фильмов, «Пять вечеров», завершается кадрами, на которых героиня Люси Гурченко со слезами на глазах произносит несколько раз – словно заклинание или молитву – фразу: «Только бы не было войны… Только бы не было войны». Эти слова очень хорошо знакомы всем, кто родился и вырос в СССР. Наши сограждане повторяли их, когда вспоминали Великую Отечественную с ее ужасами, лишениями, невосполнимыми утратами.

Более того, пока Советским Союзом руководили заслуженные ветераны, те, кто добывал Победу на полях сражений, готовил ее в штабах и наркоматах, ковал на заводах, – целостности великого государства абсолютно ничто не угрожало. Наши фронтовики от простого работяги до генсека аукались войной, знали, ЗА ЧТО они проливали кровь, и это могучее боевое братство являлось самым надежным гарантом нерушимости СССР.

Крах случился именно тогда, когда у руля страны оказались люди с «иным опытом», с другими «принципами» – настолько отличными, что разница катастрофически отразилась как на обороноспособности и уровне жизни, так и на базовом образовании, культуре, общественном сознании.

В чем-то ситуация XX века для России уникальна, однако если мысленно охватить ее более чем тысячелетний опыт, то придешь к простому выводу: мир, покой и благоденствие здесь надолго не задерживались; наши предки были вынуждены чуть ли не беспрестанно воевать – биться за православную веру, традиционную самобытность и даже элементарное право на существование – на всех этапах своего исторического развития. Несколько раз русский народ оказывался на краю гибели, национального небытия. Петровский фельдмаршал Миних однажды справедливо заметил: «Россия напрямую управляется Богом. А если это не так, то непонятно, как она вообще существует».

Этому Управителю, Господу, видимо, было угодно, чтобы у нас никогда не переводились талантливые полководцы и храбрые солдаты, а сам институт армии имел для русского сознания огромное, непреходящее значение.

Армия веками формировала образ мыслей, понятия о чести, героизме, стойкости, силе духа. Не случайно из рядов нашего воинства выходили величайшие полководцы мира – те, кто, по словам гениального поэта, являлись верными слугами царю, а для солдат заботливыми отцами. Сбережение подчиненных было священной задачей для боевых командиров. Солдат, в свою очередь, отвечал офицеру (генералу, фельдмаршалу) полным доверием, и это тоже одна из важнейших составляющих русского характера.

В данном сборнике вдумчивый читатель найдет для себя немало интересного и, возможно, нового. Авторы опубликованных в журнале «Свой» статей – не только патриоты России, но и замечательные литераторы, талантливые публицисты, добросовестные исследователи событий далекого прошлого.

Книга предназначается в первую очередь тем, кто интересуется отечественной историей и способен делать верные, адекватные выводы из прочитанного.

Приятного чтения!

Ваш Никита Михалков

Часть первая. От Угры до Ханко

Сергей Перевезенцев. Преславное чудо (Стояние на Угре)

В народном сознании героическая победа на Куликовом поле (1380) заслонила собой другой исторический успех – итог противостояния осени 1480-го. А ведь он по своей политической значимости и практическому эффекту намного превосходит результаты, достигнутые столетием ранее. За победным 1380-м последовал страшный и трагический 1382-й, когда орда Тохтамыша захватила и сожгла Москву, а русские земли были вынуждены вновь платить «ордынский выход» – ту самую печальной памяти дань восточным ханам. И хотя великий князь Дмитрий Донской передал старшему сыну Василию княжество как отчину (не испрашивая в Орде ярлыка на княжение), московским князьям пришлось в XV веке ездить на поклон к «ордынскому царю».

Куликовская битва принесла вечную славу ее участникам, но не даровала полного освобождения русским землям. А вот после Стояния в осенние месяцы 1480 года наше государство все-таки добилось того, к чему княжества стремились долгие 240 лет: Русь окончательно избавилась от татаро-монгольского ига. С того момента, как хан Ахмат увел свои войска с берегов Угры, наша страна никогда не теряла независимости – даже в Смутное время. Пусть и был королевич Владислав призван на русский престол, но до Москвы он так и не добрался и на царство венчан не был. А это значит, что поздней осенью 1480 года Русское государство обрело политическую самостоятельность раз и навсегда, и прав был писатель Александр Сегень, который одним из первых (если вообще не самым первым) заговорил о необходимости всенародного празднования 24 ноября Дня независимости России.

И тем не менее память о битве с войском Мамая мы отмечаем как великую дату (и это справедливо), а вот о Стоянии на Угре вспоминаем редко. Как же так получилось?

Куликовское, или, как его называли в старину, Мамаево, побоище – несомненно, важнейший факт нашей истории. Тогда, в 1380 году, решалась судьба страны – быть ей или не быть. Именно поэтому под знамена Дмитрия Ивановича привели свои дружины не только русские князья, но и сыновья литовского правителя, а само сражение шло не на жизнь, а на смерть. Если бы Мамаевой орде удалось раздавить наши полки, то защищать русские города и веси было бы впоследствии просто-напросто некому. И как бы в таком случае повернулась история – неизвестно.

Успех, которого предки добились на поле Куликовом 8 сентября, в день Рождества Пресвятой Богородицы, стал не просто триумфом русского оружия, но торжеством православного духа, победой правды над кривдой, света над тьмой; в таком качестве он и вошел в нашу историю, проник в национальное сознание, души и сердца соотечественников.

Во второй половине XV века события развивались иначе. Еще в 1472-м великий князь Иван III прекратил выплату дани Большой Орде. Несколько лет Ахмат пытался силой заставить его возобновить платежи, но все набеги с Востока русские полки отражали. В июне 1480-го татарский военачальник выступил в «великий поход» против Москвы, однако наши рати опередили ордынцев и вышли к границам Московского княжества. Подойдя к Оке, хан увидел, что все переправы через нее заняты отрядами под командованием сына великого князя – Ивана Молодого и воеводы Данилы Холмского. Татарское войско двинулось к левому притоку Оки Угре, надеясь там переправиться в московские земли. Но русские уже успели туда подойти. Так и стояли друг против друга две рати, не вступая в большую битву, встречаясь в жарких и яростных стычках. Наши войска успешно отразили несколько попыток татар форсировать реку, умело применяя пушки и ручное огнестрельное оружие.

Иван III в то время находился в постоянных разъездах между Коломной, Москвой и Кременцом (небольшим городком на реке Луже), большую часть октября провел в столичном граде, а точнее, в своей подмосковной усадьбе Красное село. Сам в войсках на Угре не был и своего молодого, горячего сына от излишней воинственности сдерживал. Даже повелел ему срочно вернуться в Москву.

Однако родителя Иван Иванович ослушался. Соратники упрекали 22-летнего полководца чуть ли не в трусости, особенно когда стало известно, что его отец вступил в переговоры с Ахматом, великую княгиню Софью отправил на Север, на Белоозеро, а сам вроде бы готовился уйти из столицы, как поступали в похожих ситуациях предшественники, московские князья: ведь даже Дмитрий Донской в 1382 году покинул Москву, узнав о приближении Тохтамыша. Горожане начали открыто роптать на своего повелителя: «Когда ты, государь, князь великий, над нами в кротости и тихости княжишь, тогда разоряешь нас непомерно. А нынче сам разгневал царя, дань ему не платя, нас выдаешь царю и татарам». Ростовский архиепископ Вассиан обозвал Ивана Васильевича «бегуном».

Наконец, он отправился к армии, но остановился в Кременце. Тут все и закончилось, причем как-то уж слишком прозаично. В конце октября неожиданно и на редкость быстро наступила зима, лед сковал реки, поля покрылись снегом. Опасаясь того, что по речному льду и зимним дорогам ордынцы быстро переберутся на противоположный берег, великий князь повелел войскам идти к Кременцу, сам же оттуда перебрался еще дальше, в Боровск, где готовился дать решающее сражение.

И вдруг неприятель стал отходить в степь. Летописец записал: «Бежали же татары с Угры, а были наги и босы, ободрались». Ушел и Ахмат. Все – власть Орды над Русью кончилась.

И вот ведь какая штука: событие вроде бы чрезвычайно знаменательное, однако без ярких подвигов, эффектных жестов, даже без князя-победителя. Видимо, потому и затмила Куликовская победа историческую значимость противостояния на Угре. И, наверное, не случайно уже во второй половине XVI века в русской литературной традиции появился миф о том, как князь Иван III растоптал ханскую басму и приказал побить басурманских послов. Русским книжникам хотелось хоть как-то героизировать совсем, казалось бы, негероическое поведение Ивана III в те грозные осенние месяцы 1480 года.

Но… И тогда, и много позднее мало кто обращал внимание на то, что государю удалось решить невероятно сложную задачу – освобождение от ордынского ига малой кровью, без серьезных жертв. Редко говорится и о том, что как раз в те дни, когда он пребывал в Москве, ему пришлось мириться с собственными братьями, уже больше полугода «державшими мятеж», и в итоге их дружины пришли на Угру.

Не придается большого значения и поведению московского боярства, часть которого уговаривала великого князя покориться Ахмату, начать заново выплачивать дань: не смеешь-де с царем биться! Почти незамеченным остается и такой факт: по мнению современного историка Николая Борисова, именно Иван III разработал успешную стратегию борьбы со степняками, полагая, что самое разумное в противостоянии с ними – во-первых, не идти им навстречу, в Степь, а во-вторых, не подпускать их к Москве, останавливать на рубеже Оки.

По сей день многие историки не принимают во внимание следующее обстоятельство: Ахмат не просто так стоял на Угре, он поджидал войска польского короля Казимира для совместного похода по русским землям. Благодаря мудрой политике Ивана Васильевича, заключившего договор с Крымской ордой, ее подданные напали на Польшу, и Казимиру стало не до войны с Русью, хотя великому князю московскому приходилось какое-то время ждать вестей с западных границ.

И еще об одной вещи нельзя не упомянуть. Куликовская победа, несмотря на ее огромную духовную значимость, так и не вошла в русский церковный календарь. Были прославлены некоторые участники Мамаева побоища, духовную память о них хранит Димитриевская суббота, но сама битва не нашла отражения в нашем месяцеслове. А вот «негероическое» Стояние на Угре там отражено.

Еще летом 1480 года в Москву была принесена Владимирская икона Божией Матери, перед которой стали совершать непрерывные молебны. Освобождение Руси от ордынского ига церковное и народное сознание связало с заступничеством Приснодевы. «И случилось тогда преславное чудо Святой Богородицы: когда отступили наши от берега, тогда татары, охваченные страхом, побежали, думая, что русские уступают им берег для того, чтобы биться», – записано в одной из летописей.

Буквально сразу же, зимой 1480/81 года, в честь спасения Москвы от нашествия Ахмата был установлен новый церковный праздник – День второго Сретения Владимирской иконы Божией Матери, отмечаемый 6 июля (по н. ст.). Да и саму Угру, разделившую ордынскую рать и московские полки, уже в те стародавние времена один из летописцев сравнил с Поясом Пречистой Богородицы – с великой святыней, спасающей христиан от нашествия поганых.

Позже успехи в собирании страны позволили Ивану III заявить о себе как о единственном властителе русских земель и принять высокий титул государя всея Руси. В 1547 году его внук великий князь Иван IV официально стал царем. Но чтобы это случилось, нашим предкам пришлось сразиться на Куликовом поле и устоять на берегах Угры.

Валерий Шамбаров. У Воскресения на Молодях (Битва при Молодях)

При Иване Грозном Россия достигла колоссальных успехов: присоединила Казань и Астрахань, утвердилась на Северном Кавказе, открыла себе путь к Балтике. Геополитические успехи державы ополчили против нее всю Европу. При финансовой поддержке со стороны целого ряда западных государств противостоять русским решились Литва, Польша, Швеция, Крымское ханство. Тяжелую и затяжную войну усугубили измены прозападных бояр, вынудивших царя ввести опричнину. Ко всем этим напастям добавились засуха, неурожай, унесшая множество жизней эпидемия чумы.

Другом нашей страны турецкий султан Сулейман Великолепный никогда не был. Он поощрял набеги крымцев, экспансию единоверцев в Астрахани, Казани, на Кавказе, однако предусматривавшие прямое столкновение Османской империи с Россией планы европейских дипломатов мудро отклонял, понимая, что от этого выиграет только Запад.

Умершего Сулеймана на троне сменил сын Селим с характерным прозвищем «Пьяница». Споили его, разумеется, не патриоты Турции и вообще не мусульмане, а друзья-советники из-за рубежа. Войны с западными странами Селим сразу же прекратил, перенацеливаясь на север.

В 1569 году турки с крымцами предприняли поход на Астрахань, который закончился для них плачевно, остатки войска едва спаслись. В то же время нанесли удар изменники внутри России: при покушении на царя умерла его отравленная жена Мария Темрюковна. Следствие перетряхнуло Москву и Новгород, вскрыло широкий заговор. Полосу бедствий дополнила вторая волна чумы, а при осаде Ревеля воеводы бестолково погубили целую армию. Иван Васильевич надеялся, что после провала под Астраханью образумятся хотя бы турки с крымцами, обратился к ним с предложением о примирении.

Не тут-то было. Крымский хан Девлет-Гирей погромил кавказских подданных царя кабардинцев, все лето 1570 года тревожил русские границы, прощупывал оборону, не принимая боя. В 1571-м польско-литовский король Сигизмунд стал хана попрекать: мол, не отрабатываешь крупные авансы Речи Посполитой, за три года не причинил России «никакой шкоты». Когда же описал союзнику тяжелое положение московитов, Девлет-Гирей вывел орду в поле.

Сперва он задумал разграбить Козельск. И тут к хану явились изменники Башуй Сумароков и Кудеяр Тишенков с группой дворян, сообщившие, что русские войска поредели от чумы, а большая их часть отправлена в Ливонию. Уговорили идти прямо на Москву, вызвавшись провести хитрым путем.

Донесения о набеге наш государь получил вовремя. Развернул на Оке рать Ивана Бельского и сам к ней приехал. Татар высланная разведка не обнаружила, ратники сочли, что хан, узнавший о выдвинутых ему навстречу полках, повернул назад, как годом ранее. Царь спокойно убыл в Александровскую Слободу, а Девлет по советам изменников переправился через Оку в верховьях. Лавина врагов выплеснулась на русских с неожиданного направления, смела заслоны и устремилась к Москве. Туда же погнал свои отряды наш воевода. Мчались без отдыха и на день опередили татар. Когда отразили первую атаку крымцев, те подожгли город. Случился один из самых страшных пожаров в истории Первопрестольной, уничтоживший большую часть жителей, включая воинов и самого Бельского. От армии уцелело всего два полка, стоявших вне улиц, на открытых местах. Девлет-Гирей и не рассчитывал на подобный успех. Изначально он шел лишь пограбить, однако, воспользовавшись ситуацией, нахватал пленных и повел орду домой. Преследовал его лишь полк Михаила Воротынского, который в итоге отбил часть полона, но Девлет-Гирея расстроил несильно. Тот хвастался, что угнал 60 тысяч человек и столько же сжег в Москве, а русскому самодержцу послал оскорбительный подарок – нож: дескать, можешь зарезаться.

Грозный царь умел и смирять себя, на издевки врагов никак не отреагировал. После чудовищной катастрофы требовалась передышка, и он снова отправил послов к туркам и крымцам, в уплату за мир соглашался на огромные уступки: уйти с Кавказа, разрушив там Терский городок, платить «поминки» хану и даже отдать Астрахань. Впрочем, надеялся схитрить, послу в Бахчисарае Афанасию Нагому поручил поторговаться о двойном подчинении астраханского правителя – Крыму и Москве.

Но теперь врагам и этого было мало. Селим Пьяница объявил свои условия: царь должен отдать Казань и Астрахань, а сам стать его «подручным», вассалом, перейти «под начало да в береженье к султану». В Крыму были настроены еще жестче: зачем принимать какие-то уступки, если можно взять все? Недавний поход показал, что громить Русь легко и приятно, остается только добить ее… Девлет-Гирей заверил султана: с турецкой помощью он возьмет Москву, а царя и царевичей приведет пленными. Заранее делил между мурзами наместничества в русских городах, собственных сыновей назначил казанским и астраханским ханами.

Новый поход проспонсировали крымские работорговцы, за что им были обещаны ярлыки на беспошлинную торговлю на Руси. Селим тоже решил стать великим завоевателем: попросил Сигизмунда «одолжить» Киев как промежуточную базу на пути в Россию, молдавскому господарю приказал строить мосты на Дунае и запасать продукты для большой армии.

Ханский гонец Ян Магмет к тому времени уже давно был русским агентом. Приехав в Москву с крымским ультиматумом, он предупредил: даже если Иван Васильевич отдаст Казань и Астрахань, то хана это «не утешит», война все равно начнется.

Летом 1572 года речь шла уже не о территориях или городах, но о самом существовании Руси. Она страшно ослабела: военные потери, чума, гибель армий под Ревелем и в Москве… Составлявшие поместную конницу профессионалы учились военному искусству с детства, а потому быстро подготовить им замену было невозможно. Других дворян разорили стихийные бедствия, эпидемия и татарское нашествие, поэтому снарядиться «конно и оружно», привести, как полагалось, вооруженных слуг они не могли. Наличные войска приходилось еще и распылять: вторжением турок и татар вполне могли воспользоваться поляки и шведы, возникла угроза восстаний в Казани и Астрахани.

Командовать армией на Оке царь назначил лучших воевод Михаила Воротынского и Ивана Меньшого Шереметева (документы показывают, что рать из городов набирали с превеликим трудом, по чуть-чуть). Первому из этого тандема Грозный отдал свои элитные части – опричников, московских стрельцов, 300 человек иноземной гвардии. Тысячу волжских казаков снарядили за свой счет Строгановы, примерно такое же количество «казаков польских с пищальми» (очевидно, запорожцев, в то время они служили русскому монарху, а не польскому королю) наняло царское правительство. Оборону Москвы государь поручил князьям Юрию Токмакову и Тимофею Долгорукому, но им воинов уже не хватило, пришлось вооружать местных жителей.

Надежд отстоять столицу почти не было. Казну, архивы и другие ценности эвакуировали в Новгород. Туда уехал и царь – не из трусости, составив духовную грамоту (завещание), он готовился погибнуть, однако должен был до последнего держать в своих руках управление страной, а значит, и само государство. Иван Грозный принялся отчаянно блефовать, угрожал вторжением в Швецию, предъявлял ей чрезмерные, просто-напросто фантастические требования. И шведы с поляками ему поверили, полагая, что у него нашлись крупные, готовые наступать силы. Потому-то и не ударили в спину.

Разрядные записи сохранили точную численность армии Воротынского: «И всего во всех полках со всеми воеводами всяких людей 20,034, опричь Мишки с казаки» (имелся в виду атаман Михаил Черкашин, который привел с собой весь казачий Дон, где население было еще редким – с «Мишкой» пришло не более трех-пяти тысяч).

Против русских собрались крымская и две ногайские орды. Султан прислал им в помощь семь тысяч янычар, артиллерию, великий визирь Мехмед Соколович – многочисленных вассалов собственного двора. К ним присоединились также горские князья Кавказа, ополчения Азова, Очакова, Кафы, Темрюка, Тамани. Шли уже не налегке – с огромными обозами и прислугой. Полчища достигали численности в 120 000 человек, а со слугами и прочими участниками похода – до 200 тысяч.

Наступил один из самых критических моментов в нашей истории. Тучи неприятеля заполонили всю степь. Крестьяне разбегались по лесам, пограничные города затворяли ворота. Но враги на них не отвлекались, целью была Москва. 27 июля они вышли к Оке у Серпухова. На другом берегу встречала выставившая батареи рать Воротынского. Девлет-Гирей тоже развернул пушки и открыл огонь, будто намереваясь форсировать реку. А сам тайно послал орду вниз по течению. Ночью татары хлынули через Сенькин брод, сшибли стоявший там Сторожевой полк Ивана Шуйского. К месту сражения прискакал воевода Передового полка Дмитрий Хворостинин, который, столкнувшись с массами вражеской конницы, еле вывел своих воинов из-под удара. Полк Правой руки Никиты Одоевского пытался перехватить противника на рубеже реки Нары, но и тут русских с ходу отбросили. Войско Девлет-Гирея обошло нашу небольшую армию и по Серпуховской дороге направилось к Москве, фактически беззащитной.

Воротынский не помчался наперегонки с ханом к столице (как год назад Бельский), затеял другую игру: решил оттянуть врагов на себя. Хворостинин с конницей Передового полка (около 4 тыс.) ринулся за неприятелем, догнал арьергард, которым командовали крымские царевичи, погромил обозы. Хан уже переправлялся было через Пахру возле Подольска, но, узнав о нападении, дал сыновьям еще 12 тысяч всадников и приказал изрубить дерзких московитов.

Следом от Оки с основными силами шел Воротынский. Он подготовил ловушку «на Молодех у Воскресенья» – возле Воскресенской церкви в селе Молоди: на прикрытом речкой Рожайкой холме поставили и замаскировали гуляй-город, передвижное укрепление из щитов на телегах. Хворостинин, удиравший от крымцев, подвел их прямо под батареи и ружья защитников. Врагов покосили ураганным огнем.

Девлет-Гирей сделал именно то, чего хотели от него царские воеводы: не дойдя до Москвы всего-то 40 верст, повернул назад, стремясь сначала раздавить досаждавшую ему русскую рать, а уж потом, без помех, напасть-таки на столицу.

30 июля враг обрушился всей массой. три тысячи московских стрельцов, прикрывавших подножие холма у Рожайки, полегли до единого. Оборонявшую фланги конницу татары оттеснили в гуляй-город. Но само укрепление удержалось, стойко отражая атаки. Главный полководец хана Дивей-мурза, решивший разобраться в обстановке, неосторожно приблизился к укрытию. Оттуда выскочили «резвые дети боярские» во главе с суздальцем Темиром Алалыкиным, которые порубили свиту мурзы, а его самого утащили в плен.

Враги понесли такой урон, что два дня приходили в себя. Но и русские оказались заперты в укреплении почти без еды и фуража, отрезаны от воды. Люди и кони слабели, воины пытались копать колодцы «всяк о своей голове». В это время воевода Москвы Токмаков послал к Воротынскому гонца с ложной грамотой, призывая «сидеть бесстрашно»: мол, царь послал к ним большую новгородскую рать. Либо хотел подбодрить своих, либо пытался напугать татар, заранее предположив, что те перехватят вестника. Так и случилось: гонца поймали и после пыток казнили. Дезинформация не подтолкнула Девлет-Гирея к отступлению, наоборот, он пришел к выводу о том, что надо как можно быстрей покончить с гуляй-городом. Впрочем, его огромное войско и не могло долго стоять на одном месте, опустошив окрестности, оно должно было двигаться дальше.

2 августа возобновился яростный штурм. Татары и турки устилали холм трупами, а хан бросал новые силы, волна за волной. Добежав до невысоких стен гуляй-города, враги рубили их саблями, стремились расшатать. «Изымалися у города за стену руками, и тут многих татар побили и руки пообсекли безчисленно много».

Уже под вечер Воротынский воспользовался тем, что противник увлекся атаками, оставил в укреплении Хворостинина с казаками, пушкарями, иноземной гвардией и безлошадными, а конницу скрытно вывел оврагами, двинул в обход. Врагов при очередном штурме подпустили к «крепости» без выстрелов, а затем дали страшный залп по густой массе в упор, «изо всево наряду», «из пушек и изо всех пищалей». Сразу же за шквалом пуль и ядер, в клубах дыма, защитники с криком бросились в контратаку. Для конницы Воротынского залп соотечественников послужил сигналом, она ударила в тыл неприятеля.

И орда побежала, бросая оружие, имущество, повозки. Ее гнали и рубили, невзирая на усталость. На следующий день, прижав к Оке, добивали. Многие интервенты, переплывая реку, утонули. Вышедшие из-за стен гарнизоны южных крепостей, прятавшиеся по лесам крестьяне принялись истреблять бежавших. По всей России радостно зазвонили колокола, возвещая о том, что бесчисленные вражьи полчища рассеялись. Девлет-Гирей улепетывал «со срамом» «в мале дружине». До Крыма, по некоторым данным, добрались 20 тысяч татар. Туркам, особенно пешим янычарам и пушкарям, удирать было куда труднее, они сгинули практически поголовно. Османскую империю так хорошо проучили, что она на сотню лет зареклась воевать с Россией…

Либеральные историки, заливая черным фигуру Ивана Грозного, сумели «заодно» очернить и всю его эпоху. Память о битве при Молодях затерлась. Об этом сражении не упоминают ни учебники, ни перечни воинских дат. На месте решающего боя энтузиасты в 2002 году собственными силами и средствами установили скромный закладной камень часовни – до сих пор он остается единственным памятником великому событию. Да и археологические раскопки в Молодях начались лишь недавно.

А ведь именно здесь, на ближних подступах к Москве, решалась судьба всей России. Этот военный успех должен по праву стоять в одном ряду с величайшими, прославившими русское оружие победами.

Судьбы Михаила Воротынского, чью биографию наполнили всевозможными фальсификациями, следует коснуться отдельно. Согласно «свидетельствам» Курбского, царь обвинил воеводу в измене и «чародействе», собственноручно пытал и сослал в Кирилло-Белозерский монастырь. Якобы князь умер по дороге и в монастыре был похоронен. Известнейший предатель эпохи Ивана Грозного, вбрасывая свои фейки в «информационное пространство», датировал те зверства годами, предшествующими Молодинской битве. У него Воротынский умер за семь лет до сражения, в 1565 году! Нестыковку в свое время заметил Карамзин, но лишь затем, чтобы передвинуть картину пыток и смерти в 1573-й.

Если же перейти от домыслов к фактам, то выяснится, что за победу царь пожаловал верному князю-воеводе город Перемышль и высший почетный чин «Государева слуги». Никаких документальных свидетельств расправы над ним не существует. Даже в пресловутом, собранном из множества разнородных источников «синодике опальных», его имени нет. Зато известно, что в том же 1573 году царь назначил сына Воротынского, Ивана, на высокий и ответственный пост – воеводой Мурома, а потом выдвинул командовать армией. Мог ли Иван Грозный доверить армию отпрыску казненного «изменника» и «чародея»?

Между прочим, Воротынские являлись прямыми потомками святого князя Михаила Черниговского, а воевода молился ему перед битвой при Молодях. Знавший об этом царь оценил помощь святого на государственном уровне. По повелению Ивана Васильевича в 1578 году мощи праведника были перенесены из Чернигова в Москву. При этом Иван Грозный самолично написал в честь святого тропарь и кондак и вместе с митрополитом Антонием составил к нему молитвенное послание.

Михаил Воротынский умер 12 июля 1573 года и был похоронен в Кашине. Тюрем для государственных преступников там никогда не было, город славился в первую очередь как духовный центр. Судя по всему, воевода, уже пожилой и больной, отправился в паломничество по здешним монастырям, желал подлечиться на целебных источниках, возникших, по преданию, из слез святой Анны Кашинской. Там и преставился. В Кирилло-Белозерский монастырь он попал лишь через 33 года после того, как его туда (по Карамзину) «привезли замученного». Когда-то в этой обители подвизался монахом брат воеводы Владимир, над гробницей коего вдова построила храм. В конце концов потомки Воротынских решили сделать означенное место фамильной усыпальницей и в 1606 году перенесли туда из Кашина останки героя-полководца.

Валерий Шамбаров. Иудина медаль для евроинтегратора Мазепы
(Полтавская битва)

Летом 1709 года отгремело одно из ключевых сражений в истории России – Полтавская битва. Отмечая славную дату, мало кто из нас задумывается: почему же Карл XII со своей армией очутился на Украине? Швеция-то лежит совсем в другой стороне. Пушкин совсем не случайно построил сюжет поэмы «Полтава» на предательстве Мазепы. Это и есть ответ на вопрос…

Чтобы разобраться в причинах измены гетмана, нужно вспомнить: Украина вошла в состав России всего за полвека до рассматриваемых событий. Доведенная до отчаяния гнетом польских панов, насильственным внедрением церковной унии, она восстала под предводительством Богдана Хмельницкого. Польский сейм в ответ принял постановление о геноциде. Королевские войска оставляли за собой выжженную пустыню, леса виселиц и кольев. Но украинцы обратились к единоверной и единокровной России. Земский собор постановил взять их под покровительство.

В 1654 году делегации от различных украинских городов и областей, съехавшиеся на Переяславскую Раду, единодушно постановили: вместе с Россией «во веки всем едино быть», принесли присягу на верность царю. А государь Алексей Михайлович даровал Украине полную автономию. Она сохраняла свои законы, сама выбирала правителей, гетмана и старшин. На Украине не размещались царские войска, она сама собирала налоги, содержала свои воинские контингенты. Кстати, термин «Украина» в данном случае является анахронизмом. В то время он употреблялся только в прямом смысле – «окраина». В документах фигурируют «польская украина», «московская украина», «сибирская украина». Сами украинцы называли себя «русскими», Львовщина в Польше числилась Русским воеводством. А в Москве новую область обозначили как Малороссию.

Проблема воссоединения оказалась отнюдь не простой. Кроме Польши в войну ввязались Швеция, Крымское ханство, Турция. Бои продолжались 27 лет. Но и украинцы раскололись. Простонародье вполне устраивала сильная власть царя, который поддерживал порядок в стране, пресекал хищничества и злоупотребления знати.

Богатые старшины захватили земли и замки панов, и их-то больше привлекали не российские, а польские обычаи. Там аристократы вытворяли что хотели, диктовали волю королю. Хотелось жить так же.

Сразу после смерти Богдана Хмельницкого его преемник Выговский подписал Гадячский договор о возвращении под власть Польши. Казнил верхушку пророссийской «народной» партии, призвал татар, подло напал и вырезал русский корпус на реке Сосновке. Большинство украинцев не поддержало его, Выговский был разбит и бежал. Но и следующие гетманы – Юрий Хмельницкий, Тетеря, Брюховецкий, Дорошенко – тоже изменяли. Возбуждали подданных ложью о «русском рабстве», натравливали, призывали резать «москалей». А сами при этом передавали страну то польскому королю, то турецкому султану.

Результатом стало разделение Украины. Алексей Михайлович не хотел завоевывать ее – ведь он пришел на помощь по просьбе самих украинцев. За Россией осталось Левобережье Днепра. А Правобережье поделили поляки и турки. Но жители оттуда стали переселяться к русским. Проклинали предателей, приводивших на родину то татар, то янычар. На пост левобережного гетмана избрали Ивана Самойловича, верного Москве.

В этих склоках выдвинулся и Иван Мазепа. Точнее, Ян. Он был польским шляхтичем. Получил хорошее образование в иезуитском колледже, служил при дворе короля. Потом показалось выгоднее перейти в свиту одного из магнатов. Однако он слишком увлекся супругой хозяина, тот застал их в постели. Пан был добродушным, убивать не стал. Приказал раздеть Мазепу догола, вымазать смолой, вывалять в перьях, привязать к коню задом наперед и пустить на дорогу. После такого позора оставаться в шляхетской среде было невозможно, он ушел в казаки.

Приличное образование и полная беспринципность позволили ему возвыситься. Он стал генеральным писарем (начальником штаба) у «турецкого» гетмана Дорошенко. В 1674-м поехал в Стамбул просить помощи, но попался в степи запорожцам. Его доставили в Москву, и боярин Матвеев перевербовал его. Мазепа начал работать на русских. Когда Дорошенко попал в плен, его помощник пристроился к Самойловичу.

В 1682-м до власти дорвались царевна Софья и ее фаворит Голицын. Поход на Крым, затеянный по его инициативе, позорно провалился, и Голицын решил свалить вину на Самойловича, которого невзлюбил – гетман указывал на грубейшие ошибки фаворита. Вот тут-то хронический предатель Мазепа очень пригодился. Состряпал донос, будто Самойлович изменник. Его сослали в Сибирь, а клеветники разделили плоды интриги. Голицын единолично, без выборов, поставил гетманом Мазепу. За это Мазепа отвалил Голицыну 100 тысяч червонцев – всю украинскую войсковую казну.

Нашлись у них и другие общие интересы. Софья и Голицын были убежденными «западниками». Внедряли реформы по образцам Польши, раздаривали привилегии иностранцам, запустили в Россию иезуитов. Духовника Софьи Медведева намечали поставить патриархом – он планировал заключить церковную унию с Римом.

Тем временем подрастал царевич Петр. Летом 1689 года Софья и ее приближенные готовили переворот. Намеревались устранить помеху, чтобы рулить государством уже беспрепятственно. В Москву в эти месяцы понаехали дипломаты разных стран, шпионы. Прикатил и Мазепа. Велись тайные переговоры с Голицыным, с представителем ордена иезуитов и французским агентом де Невилем. Сходились на том, что за помощь в захвате власти Украина вернется к Польше.

Но в разыгравшихся событиях взяла верх патриотическая партия, сплотившаяся вокруг Петра. Иезуитов выдворили вон, Медведева казнили, Голицына сослали. Мазепа сумел изобразить из себя «верного». Мало того, он понравился молодому царю европейской культурой, образованием. Неплохо проявил себя в Азовских походах. Петр сохранил ему пост гетмана и даже расширил Украину – передал под власть Мазепы районы Харькова, Изюма, Бахмута (ранее они относились к московским владениям, подчинялись белгородскому воеводе). Хотя гетман не прерывал тайные связи с теми же иезуитами.

А в 1700 году началась Северная война. Петр заключил союз с Данией, с королем Польши Августом – каждой державе хотелось вернуть области, отнятые шведами в прошлых войнах. Но и Швеция была тогда обширной империей, ей принадлежали Финляндия, Эстония, Латвия, Северная Германия. Кроме того, она являлась союзницей Франции. А Людовик XIV вообще претендовал на мировое лидерство. Вынашивал глобальные планы – в том числе перетянуть под свое покровительство Польшу. При этом вернуть ей Украину и таким образом распространить влияние Франции на Восточную Европу.

Карл XII на ведение войны стал получать щедрые субсидии из Версаля, а его армия считалась лучшей в Европе. Она мгновенно разгромила и принудила к капитуляции Данию. Разнесла под Нарвой полки новобранцев, только что сформированные Петром.

Русских Карл недооценил. Счел, что они больше не представляют серьезной угрозы. Пошел отрабатывать французский заказ – побил саксонцев, вторгся в Польшу. Большинство панов перекинулись к нему, избрали королем креатуру французов Станислава Лещинского. Потом шведы заставили Августа заключить сепаратный мир.

Теперь перед лицом шведов и поляков Россия осталась одна. В 1708-м Карл выступил на восток. Хвастался, что дойдет до Москвы, посадит на трон своего ставленника, расчленит нашу страну на княжества. Но в польской и саксонской кампаниях он потерял время.

Армия Петра значительно окрепла. С южных границ перебрасывались старые полки солдат, драгун, казаков. Новые части набирались опыта. Теснили врага в Прибалтике, отбирая город за городом. Тем не менее Петр решил не рисковать, не давать генерального сражения на чужой территории (а Белоруссия еще была «чужой», польской). Царская армия отошла к Днепру. Здесь, на подступах к Смоленску, шведы встретили упорное сопротивление. А белорусские крестьяне симпатизировали России. Начали партизанскую войну, убивали вражеских фуражиров, уничтожали припасы.

Войска Карла застряли во враждебном окружении, голодали. И тут-то сказал свое слово Мазепа! Направил к шведам тайное посольство, звал на Украину. Обещал выставить 50 тысяч казаков, обеспечить продуктами и фуражом. Их армия-де перезимует со всеми удобствами, дождется подмоги, а следующим летом двинется на Москву.

Король счел подобный маневр подходящим. Повернул на юго-восток. Гетман рассудил, что с таким союзником уже может безопасно отпасть от царя. В октябре 1708-го он поднял украинские полки. Но стоило Мазепе объявить: он ведет казаков к шведам драться против русских, – как его подчиненные буквально ошалели. Взорвались от возмущения и хлынули прочь. Вместо войска гетман привел к Карлу лишь 2 тысячи сердюков, свою личную гвардию.

А Петр, узнав об измене, без промедлений бросил корпус Меншикова к Батурину, гетманской столице. Город взяли штурмом, вывезли и пожгли заготовленные там огромные запасы для шведов. В Батурине захватили и письма, где Мазепа сулил Украину Польше. Они стали лучшим агитационным материалом – от гетмана отвернулись все украинцы. Задурить головы он сумел только запорожцам, соблазнив их «вольностями» и «свободами». Казаки внезапно напали на русские гарнизоны, привели к шведам сотню пленных. Карл похвалил, выплатил в награду по 20 талеров. Мазепа от себя добавил еще по десять. В целом получилось – по 30 сребреников.

Царь немедленно покарал изменников. Русские войска и казаки, сохранившие верность Петру, разметали их разношерстные отряды, сожгли Сечь. Уцелевшие запорожцы укрылись у Карла. А имя Мазепы стало отныне синонимом предателя. Церковь предала его анафеме. Петр велел изготовить огромную чугунную медаль Иуды – «наградить» его, если поймают. Пока же повесили чучело Мазепы. Ну, а Украина вместо удобной и изобильной базы превратилась для шведов в ловушку. Русская армия зимовала с относительными удобствами. Карлу же, чтобы добыть продовольствие, приходилось совершать марши через снега и морозы, брать города. Он нес потери, расходовал боеприпасы. Подкрепления, корпус Левенгаупта, шедший из Прибалтики, и армию Лещинского из Польши, русские не пропустили и разгромили.

Весной 1709 года поход на Москву был уже сомнительным. Но и стоять на месте шведам было нельзя, это грозило голодом. Они осадили Полтаву – в городе располагались большие склады. Хотя Карла устраивал и второй вариант – приход Петра на выручку городу. Ведь шведский король давно мечтал о генеральном сражении.

Он даже в этот раз надеялся на таранный штыковой удар своей армии. До сих пор его не выдерживал никто! Что ж, царь принял вызов, подошел с основными силами. Однако исполнился стратегический замысел не Карла, а Петра. Он измотал и ослабил врага еще до битвы. У русских в строю стояли отборные воины, а у противника – помимо шведов с десяток тысяч мазепинцев. Это был сброд, начавший разбегаться еще до боя. Оставшихся опасались посылать в схватки, ставили сторожить обозы. Пороха шведы наскребли только для четырех пушек.

Битва была жаркой, яростной, но короткой. Главное было – сломать первый страшный натиск шведов. А когда сломали, рухнул их боевой дух. Они побежали, чуть не раздавили собственного короля. Нашим войскам оставалось гнать врага и забирать в плен. Хваленая шведская армия, которой не было равных в Европе, перестала существовать. Карл спасся с двумя сотнями личной свиты, меняя коней, доскакал до турецких владений. Удрал и Мазепа, но крушения своих замыслов не перенес. Через два с половиной месяца он умер. Кто бы мог предполагать, что минует три столетия и всеми проклятого предателя провозгласят «национальным героем», поставят ему памятник в Киеве, а Полтавскую битву новые украинские власти начнут изображать как незначительный эпизод, не сыгравший никакой роли в истории их страны…

Валерий Шамбаров. Царское ли это дело – абордаж? (Сражение в устье Невы)

Почему русские мальчишки, даже те, что родились и выросли вдалеке от больших акваторий, испокон веков влюблялись в море? Адмиралы Федор Ушаков и Павел Нахимов, братья Михаил, Андрей и Алексей Лазаревы, Сергей Горшков, Арсений Головко, Иван Исаков и другие великие мореходы о штилях и штормах, горько-соленых ветрах и бескрайних морских просторах в детстве могли лишь мечтать. Ну а первым в этом ряду стоит император Петр Великий. Казалось бы, его путь к морям определился с младых лет цепочкой случайностей. Но разве подобные судьбы могут быть обусловлены исключительно совпадениями?

В 1713 году русские одержали первую морскую победу над шведами.

Однажды Петр со своим учителем, голландским офицером Францем Тиммерманом отправились погулять в старую, запущенную отцовскую усадьбу Измайлово, где в сараях обнаружили массу интересной рухляди. Внимание мальчика привлекли не поломанные кареты или театральные декорации, а утлый ботик. Позже выяснилось, что тот принадлежал двоюродному дедушке юного царя боярину Никите Романову, купившему суденышко у англичан. Имя бот носил гордое – «Святой Николай», то есть назван был в честь покровителя мореходов. Еще полувеком ранее его, судя по всему, видели на Москве-реке, однако ни к каким далеко идущим последствиям тогда это не привело: поглазели люди на диковинку и забыли. Посудина за ненадобностью лежала в сарае с прочим хламом, покуда туда не заявился юный государь в сопровождении кстати оказавшегося поблизости голландца. Мальчика увлекли его рассказы о парусах, мачтах, искусстве плавать против ветра. К тому же у юного монарха имелись немалые возможности для удовлетворения собственного любопытства.

Отец Петра тоже в свое время задумывался о мореходстве. Он построил корабль «Орел», совершивший единственное плавание от верфи в Дединове до Астрахани и брошенный там при восстании Степана Разина. Алексей Михайлович давал указание измерить глубины в устье Дона, прикидывал, можно ли построить и вывести в море суда для войны с Турцией. Но такие вопросы считались второстепенными, отвлекали иные дела.

У мальчишек – другая логика, их порыв часто подкрепляется бешеным напором и недюжинной энергией. В Немецкой слободе удалось отыскать строившего «Орел» мастера Карштена Брандта. Старик и найденный ботик починил, и Петра взялся обучить управлению парусами.

На узкой Яузе и в загородных прудах развернуться было негде, однако и эту проблему решили. Тайком от матери будущий император с верными друзьями и случайно найденным ботиком очутился в Переславле на Плещеевом озере. Плавания ему так понравились, что царь тут же повелел строить потешную флотилию.

Когда же стал полноправным государем, мальчишескую мечту не оставил. В 1693-м отправился в единственный русский порт Архангельск, где попал в особый мир моряков и кораблей. Самолично выходил в море. Северные волны обдавали солеными брызгами, густые кудри трепал свежий ветер – море окончательно пленило Петра. Он тут же приказал основать верфь в Соломбале, сам заложил первое судно «Святой Павел».

В следующем году на Русский Север царь помчался ранней весной. Увлечения европейскими новшествами сочетались у него с уважением к русским традициям, с твердой православной верой. Великий пост государь провел в Соловецком монастыре, молился под наставничеством прозорливого старца Иова, которому являлась сама Пресвятая Богородица. Здесь тоже дул соленый морской ветер, слышался шум прибоя, а летом открывались возможности для дальнего плавания. Петру Алексеевичу довелось испытать и страшный шторм. Царь кинулся было давать советы лоцману, опытному помору Антипу Тимофееву, но тот обложил порфироносного «моряка» по матушке – чтоб не мешался. Будучи на волосок от гибели, бывалый мореход сумел ввести судно в узкую Унскую губу, а потом опустился перед Петром на колени, стал каяться, готовый понести наказание. Однако государь его поднял, расцеловал и наградил за правильное поведение. Так и набирался опыта строитель нашего военного флота, превращаясь из увлеченного мальчишки в морского волка.

Наконец пришел черед воплощать отцовскую идею о русских кораблях на Азовском море с использованием их против турок. В 1696 году под Воронежем царь спустил на воду боевую флотилию. Дойдя с ней до Черкасска, он узнал от казаков: недалеко от побережья видели турецкие корабли. Для воплощения давней заветной мечты недоставало лишь морского сражения: грохота орудий, густых клубов дыма на палубах, перебитых снастей, жарких атак… Петр I повел к устью Дона девять галер, к которым присоединились 40 казачьих лодок. Битвы не получилось: из-за сильного ветра и сложного фарватера вывести большие суда в море не удалось. Петр на одной из лодок отправился на разведку. Вскоре обнаружились 13 неприятельских кораблей, их команды, доставившие в Азов припасы, перегружали их на небольшие плоскодонные посудины.

По приказу государя казаки устроили засаду. Захватив 10 тунбасов, погнались за кораблями неприятеля. Один взяли на абордаж, другой перепуганные турки подожгли и бросили. Впоследствии возникла легенда о том, что русский самодержец также участвовал в том бою, но документами сей факт не подтверждается (иначе морская победа оставила бы куда более заметный след в истории).

Как бы то ни было, дождавшись благоприятного ветра, царь смог вывести из устья реки всю флотилию. В ту пору на кораблях он проводил гораздо больше времени, чем под стенами Азова, где распоряжался генералиссимус Алексей Шеин. На выручку осажденному русскими городу вскоре пожаловала вражеская эскадра – уже не лодки или грузовые суда, а фрегаты и галеры. Увидев наши корабли и береговые батареи, османские моряки на сражение не отважились, убрались прочь.

После взятия Азова Боярская дума постановила: «Морским судам быть». В Таганроге строился порт, а русский царь совершенствовал свои познания в Голландии и Англии, собственными глазами видел масштабные, впечатляющие учения британского флота. Усиливалась тем временем и Азовская флотилия. Петр выводил ее в море в 1699, 1700 и 1701-м, проводил маневры. Выстраивал корабли у стен Керчи и Кафы (Феодосии), однако до сражений дело не дошло, пушки грохотали ради салютов и тренировок артиллеристов, а целью маневров были всего лишь демонстрации. Сперва требовалось подтолкнуть турок к заключению мира, потом – предостеречь от нарушений договоренностей в условиях начавшейся войны со шведами.

Задачи стояли уже иные – прорываться к Балтийскому морю. Первая попытка обернулась бедой, поражением под Нарвой. Однако русский царь воспользовался ошибкой Карла XII, бросившегося со своими главными силами утюжить Польшу и Саксонию (хотел вернуть себе древнюю русскую дорогу к Балтике по Неве). Армия фельдмаршала Бориса Шереметева била и теснила врага на суше. По указу Петра мобилизовали речные суда и лодки, чтобы отвоевать у флотилий противника Чудское и Ладожское озера.

Шведы не сидели сложа руки, периодически отвечали. В 1701 году они, стремясь закрыть для России пути не только на Балтике, но и на Беломорье, послали свою эскадру громить Архангельск. Захватив лодку с местными рыбаками Иваном Рябовым и Дмитрием Борисовым, потребовали от них быть лоцманами. Те для видимости согласились, однако, жертвуя собой, посадили два фрегата на мель. (Борисова истязали и в конце концов убили, раненый Рябов, сумев выскочить за борт, уплыл, спасся.) В устье Двины орудия вовремя построенной русскими крепости подбили еще два вражеских корабля. Из семи судов в Швецию вернулись три.

Следующим летом ожидалось повторное нападение на Архангельск – уже более крупными силами. Защищать порт выехал сам царь с гвардией – преображенцами и семеновцами. Неприятели так и не появились, прошлогоднего урока им, видимо, хватило. Тогда у Петра возникла идея ударить на Неве, причем так, чтобы время и направление атаки оказались для врагов сюрпризом.

Русский царь заранее позаботился о всестороннем обеспечении предстоявшей борьбы за море. В Архангельске к тому моменту у него уже имелись две 18-пушечные яхты «Святой Дух» и «Курьер» (одну сами построили, другую подарил английский король). Чтобы доставить их на Неву, Петр Алексеевич велел прорубить Осудареву дорогу через леса.

Перед важнейшим делом своей жизни он не забыл обратиться и к Господу. Поход начал из полюбившегося ему Соловецкого монастыря, с благословения старца Иова. Тогда же вместе с гвардейцами срубил на Заячьем острове обетную деревянную церковь и только после этого предпринял высадку на пристани Нюхча. Далее его бойцы шли по вновь прорубленной Осударевой дороге и 160 километров тащили волоком обе яхты, пышно названные малыми фрегатами. Увы, из-за штормов и ветров вести суда через мелководное и бурное Ладожское озеро было слишком опасно, пришлось опять-таки довольствоваться лодками. С юга тем временем прибыли полки Шереметева, которые 11 октября штурмом взяли Нотебург (бывший русский Орешек) у истоков Невы.

Низовья у впадения в нее Охты контролировала другая крепость – Ниеншанц (бывший русский порт Невское Устье, построенный в 1556 году по приказу Ивана Грозного), правда, укреплена она была слабо, ведь с востока ее прикрывал мощный Нотебург. А кто в ту пору мог угрожать шведам с моря?..

Усилить крепость и местный гарнизон неприятелю помешала суровая зима. Шведы ждали, когда вскроются река и Финский залив, чтобы прислать подмогу.

Царь Петр опередил. Его войска по весне были уже здесь и подступали к Ниеншанцу, который 1 мая после шквальной бомбардировки сдался. Русский самодержец переименовал крепость в Шлотебург, «город-замОк». Открыв его своим ключом, наши освободили для себя путь к Неве. Как выяснилось, овладеть форпостом успели буквально под носом у неприятеля. К морю, на Гутуевский остров царь выслал наблюдателей под командованием Михаила Щепотьева, и уже 2 мая они доложили: показались паруса, девять кораблей.

Эскадра вице-адмирала Гидеона фон Нумерса всего на день опоздала на помощь капитулировавшему гарнизону. Подавая условный сигнал, она произвела два пушечных выстрела. Шереметев приказал ответить аналогично, парой залпов из трофейных крепостных пушек, и угадал с паролем: шведы сочли, что в Ниеншанце все в порядке, после чего их корабли встали на якоря. Посланная за лоцманом шлюпка неприятеля причалила к Гутуевскому острову, где ее встретили кинувшиеся на матросов наблюдатели Щепотьева. Русские слишком поторопились, рано выскочили, а потому схватили лишь одного, остальные успели столкнуть шлюпку на воду и поспешно вернулись к своей эскадре.

Нумерса даже это сперва не встревожило. Он рассудил: вокруг крепости бродят мелкие группы русской разведки, на них и нарвались; но в Ниеншанце-то наверняка свои, ведь шума сражений слышно не было. Каждые утро и вечер Шереметев повторял два условных выстрела, однако шведским кораблям мешал войти в Неву сильный встречный ветер. Лишь через четыре дня, не получая никаких иных сигналов с берега, вражеский адмирал счел все это подозрительным, послал на разведку два легких судна, 10-пушечный бот «Гедан» («Щука») и 8-пушечную шняву «Астрильд» («Звезда»). Шведы, осторожно маневрируя среди мелей, постоянно мерили глубину и миновать протоки дельты Невы до вечера не успели, а в темноте продолжать путь не рискнули, бросили якоря.

Об этом доложили Петру, и он решил атаковать врага! В ночь на 7 мая царь посадил на три десятка лодок преображенцев с семеновцами (никого с морским опытом под рукой не оказалось), а сам на пару с Меншиковым возглавил атаку. Часть лодок под командованием царева соратника затаилась за островами у Фонтанки. Другую – государь повел вдоль Васильевского острова. Гребли потихоньку, плавно скользили на темном фоне лесистого берега: обходили неприятельские суда, чтобы отрезать их от моря. Ночь выдалась ненастная, с дождем и тучами, и тем не менее шведы заметили наши лодки, сыграли тревогу, стали поднимать паруса, пальнули из орудий. Но развернуться в узкой протоке не могли, а целиться в утреннем сумраке, в суматохе толком не получалось.

Затревожились и на других кораблях эскадры. Забираться в полутьме в протоки с островами и мелями Нумерс не решался. Лодки Петра и Меншикова стремительно с двух сторон проскочили под огнем орудий в мертвую зону. Наши солдаты, закидав палубы вражеских кораблей ручными гранатами, пошли на абордаж, и царь был в числе первых. «Не щадя своей монаршей милости», влетел на палубу «Астрильд» с топором в одной руке и гранатой в другой. Драка была жаркой, хотя из имевшихся 30 лодок хватило восьми. Остальные даже подойти к бортам не успели – все уже было кончено. У русских погибли 20 человек, 55 были ранены. Слишком поздно начавших просить о пощаде шведов взяли в плен всего чертову дюжину. Остальных (по разным оценкам, от 58 до 80) перебили.

Опозорившийся Нумерс с эскадрой убрался восвояси, а трофейные корабли Петр привел к Шлотбургу-Ниеншанцу. Победу праздновали пышно. По представлению Бориса Шереметева и адмирала Федора Головина царь и Меншиков были удостоены высшего (на тот момент единственного) ордена России – святого Андрея Первозванного, стали шестым и седьмым по счету кавалерами. Главу Адмиралтейского приказа Федора Апраксина Петр восторженно поздравил «с сею, никогда бываемою викториею»: лодки без артиллерии одолели два боевых корабля! Всех участвовавших в операции офицеров наградили золотыми медалями, а солдат – серебряными, с портретом царя и надписью «Небываемое бывает. 1703».

Справедливости ради заметим: захват артиллерийских кораблей с помощью абордажа на лодках был довольно распространенным приемом. Его широко применяли карибские флибустьеры и наши казаки на Черном море. При Алексее Михайловиче в 1556 году даже в Финском заливе станичники взяли таким образом шведскую галеру с шестью пушками. Сей метод многократно применяли и в Северной войне на Чудском и Ладожском озерах, когда русские солдаты на лодках и рыбачьих карбасах захватывали, жгли и топили неприятельские яхты, галиоты, бригантины, а у тех вооружение иногда достигало 14–15 пушек.

Подлинное значение победы 1703 года было иным: она была одержана в первом морском сражении с участием самого Петра, воплотив наконец-то его юношескую мечту, раскрыв способности русского государя в роли флотского командира, укрепив его уверенность в будущих викториях – в баталии под Гангутом, успешных десантах на территорию Швеции.

Более того, схватка ознаменовалась первым значительным успехом на водах Балтики, обозначила будущее господство России как на берегу, так и на водных просторах ключевого для нашей страны региона, а два трофейных корабля стали первыми в составе нового, Балтийского флота. И не случайно датой его рождения считается день 7 мая 1703 года.

Славный бой имел еще одно последствие – косвенное, но немаловажное. Он показал, что «замок» Шлотбурга расположен далековато от моря, не запирает Неву от врагов. Царь выбрал место, откуда орудия могли простреливать основные рукава речной дельты. 16 мая на острове Заячий (Луст-Эйланд) Петр I и его сподвижники заложили новую крепость. Так началась история Санкт-Петербурга.

Валерий Шамбаров. Это было под Гангутом

Историческая и архитектурная достопримечательность Санкт-Петербурга Пантелеимоновская церковь XVIII века является памятником военно-морской славы России. Еще одно предназначение храма свидетельствует о том, что в 1714 году в день св. великомученика Пантелеимона, целителя и покровителя врачей, русские моряки одержали знаменательную, записанную золотыми буквами в летопись Отечества победу.

Шла долгая, тяжелая Северная война. Под Полтавой погибла прежде считавшаяся непобедимой армия Карла XII. Тем не менее Швеция упрямо отказывалась признать поражение, заключить мир, уступить русским выход к Балтийскому морю. Ее флот по количеству и мощи боевых кораблей считался четвертым в Европе (после Англии, Франции, Нидерландов), а на Балтике, бесспорно, первенствовал.

Петр I рассчитывал на поддержку созданной им коалиции – Дании, Пруссии, Речи Посполитой, Саксонии. Повел наступление на шведские владения в Германии, планировал высадку войск на исконной территории врага. Союзники откровенно двурушничали. Пеклись лишь о собственных интересах, действовали вяло, пассивно, совместные операции всячески саботировали, срывали.

Вдобавок ко всему вмешались Англия, Австрия и Нидерланды, которые завязывали вокруг конфликта еще один узел интриг – под предлогом миротворчества. Фактически – подыгрывали шведам, стараясь прикрыть их, избавить от новых сокрушительных ударов.

В такой обстановке русским, как и практически всегда, приходилось рассчитывать только на собственные силы. Быстро строился Балтийский флот, сходили со стапелей корабли. Однако ставить все на карту в генеральном морском сражении, рисковать любимым детищем Петр не желал, выбрал более осторожную стратегию. Развернув наступление вдоль побережья Финляндии, продвигаясь все дальше на север, он надеялся таким образом подтолкнуть неприятеля к миру.

Летом 1714-го в море вышла флотилия генерал-адмирала Федора Апраксина: 99 легких галер и вспомогательных судов. Задача сводилась к обеспечению своих сухопутных сил. Флотилия должна была отвезти в Або подкрепления – 15 000 солдат. В походе участвовал и царь, «шаутбенахт Петр Михайлов».

Шведы решили воспользоваться собственным превосходством на море и разгромить караван. Как только суда Апраксина остановились в бухте Тверминне, у юго-восточного берега полуострова Гангут (Ханко), и началась высадка войск, появилась могучая эскадра адмирала Ваттранга: 15 линейных кораблей (на каждом от 50 до 74 орудий), 7 фрегатов, прамов, бомбардирских кораблей (от 18 до 30 пушек), с десяток легких плавсредств. Они зажали русских в бухте. С одной стороны встал, перекрыв прибрежный фарватер, отряд самого Ваттранга. С другой – 10 крупных кораблей под командованием вице-адмирала Лилье. Вступать в сражение было бы для наших самоубийством, шведы просто расстреляли бы вооруженные малокалиберными пушечками галеры. Прорываться пришлось бы под перекрестным огнем, с огромными потерями. Ваттранг и его подчиненные уже предвкушали победу.

Для спасения, казалось бы, обреченной флотилии Петр приказал строить волок через гангутский перешеек (шириной 2,5 км), оборудовать настилы, катки, чтобы галеры можно было перетащить с юго-восточного берега на северный. Действительно ли царь надеялся таким способом эвакуировать корабли, как утверждают историки? Сомнительно. Скорее – пытался перехитрить шведов.

Закупорить намеченный Петром коридор было очень легко, что и сделал Ваттранг. Он выслал к северному берегу отряд контр-адмирала Эреншельда: 18-пушечный прам «Элефант», 6 галер и 3 шхербота.

Есть основание предполагать, что царь Петр этим маневром с волоком отвлек внимание неприятеля, усыпил его бдительность, заставил разделить силы. Наши моряки дождались полного штиля, во время которого парусные гиганты оказались обездвиженными. Авангард командора Матвея Змаевича, состоявший из 20 гребных корабликов, ринулся на прорыв, обходя вражескую эскадру и держась вне досягаемости ее артиллерийского огня. За ним последовал второй отряд из 15 галер и скампавей. Ваттранг задергался, счел, что и остальная часть нашей флотилии будет пробиваться тем же курсом. Свои корабли он стал перемещать так, чтобы заблокировать русским путь к спасению. Но при этом открылся прибрежный фарватер, и Апраксин направил основные силы в распахнувшийся коридор.

Пока командование противника было занято собственными передвижениями, силясь все же не выпустить чужие суда из «западни», авангард Змаевича обогнул полуостров и запер в бухте отряд Эреншельда – тот самый, который караулил «волок».

27 июля (7 августа) 23 легких корабля русских ринулись в бой. В литературе утвердилась такая версия: пару атак шведам удалось отразить, и только третья стала успешной. Однако доктор исторических наук Павел Кротов убедительно показал: сражение было одно, зато упорное и жестокое. В нем участвовал царь Петр, возглавивший взятие неприятельских судов на абордаж, подавший офицерам и матросам пример личного мужества. В результате 10 шведских кораблей оказались захвачены, а опозорившийся Ваттранг предпочел увести эскадру.

Масштабы сражения по сравнению со многими другими историческими битвами были невелики: скандинавы потеряли 18-пушечный прам и 9 гребных судов. Крайне важно то, что Петр и его моряки мастерски переиграли шведскую эскадру, спасли флотилию и превратили, казалось бы неминуемое, поражение в успех – первую большую победу русского регулярного флота.

Ее торжественно праздновали и в Санкт-Петербурге, и по всей России. Для рабочих Партикулярной судоверфи государь построил у истоков Фонтанки часовню во имя св. великомученика Пантелеимона, поскольку Гангутское сражение случилось в день памяти святого целителя.

Для шведов то фиаско не стало сокрушительным, однако и преуменьшать значение Гангута несправедливо. Виктория отозвалась громким эхом на международной арене. Ненадежных союзников России ее морская победа не обрадовала, а переполошила, подхлестнув страхи, связанные с утверждением нашей страны на Балтике. Англия и вовсе принялась активно помогать шведам, опутывала их своей дипломатией, тайными интригами, лишь бы продолжали войну.

Русских моряков успех окрылил. Они осмелели, обрели уверенность в себе, стали совершать крейсерские походы, угрожая берегам Швеции, нарушали морские перевозки. Даже Карл XII, не так давно рвавшийся захватить Москву, стал понимать: войну пора заканчивать. Петр был не против.

В 1718 году для выработки мирного договора между Россией и Швецией открылся Аландский конгресс. Но при осаде одной из крепостей в Норвегии был убит Карл XII. По характеру раны сразу же возникли подозрения: пуля прилетела не из крепости, ее пустил кто-то из «своих», с близкого расстояния. Последующие события данную версию подтвердили.

В Стокгольме, по сути, произошел государственный переворот. Наследницей погибшего короля считалась его сестра Ульрика Элеонора, которую вынудили уступить престол мужу, Фридриху Гессенскому. Было упразднено самодержавие, власть перераспределялась в пользу парламента. А там у руля оказалась пробританская партия. Главный сторонник мира с Россией Георг Генрих фон Герц был схвачен, обвинен в измене и казнен. Переговоры сорвались.

Англия и Ганновер теперь уже официально вступили в союз с Швецией, а русских постарались оставить в международной изоляции. При посредничестве британцев наши вчерашние партнеры – Дания, Пруссия, Саксония с Польшей – заключили со шведами сепаратный мир.

К антироссийской коалиции примкнула Австрия. Король Речи Посполитой и саксонский курфюрст Август повел переговоры о союзе со Швецией и Австрией. В польском сейме уже зазвучали вовсю призывы отобрать у русских Смоленск, Киев, Левобережную Украину.

Но наша страна и с этими проблемами справилась, причем в одиночку, без союзников. Балтийский флот действовал все более решительно. В мае 1719-го отряд капитан-командора Яна Вангофта арестовал 13 шведских торговых судов. Эскадра капитана Наума Сенявина встретила возле острова Эзель неприятельский линейный корабль, фрегат и бригантину: атаковала и заставила сдаться. Балтийское море становилось русским.

В июле 1719-го наш флот высадил десанты в Швеции – 26 тыс. солдат. Они громили заводы, фермы, городки, появлялись в 15 км от Стокгольма. Штурмовать столицу не стали, просто показали – она досягаема.

В шведском правительстве и риксдаге после этих ударов становилось все больше образумившихся и протрезвевших. Скандинавский народ роптал: не пора ли мириться? В тот момент Англия сумела удержать Швецию от подобного шага, науськивала поднапрячься, сулила кредиты, непосредственную военную поддержку, заверяла, что не позволит Петру I повторить десанты. К тому же прислала флот, который вместе со шведским ходил по Балтике и обстреливал принадлежавшее русским побережье Эстонии (британские корабли опасались приближаться к крепостям, батареям и морским базам, порушили какие-то сараи и бани, и над этим зело потешались при царском дворе).

В 1720-м высадка наших десантов возобновилась. Чтобы воспрепятствовать ей, неприятельское командование выслало линейный корабль, 4 фрегата и 9 мелких судов под началом адмирала Шеблада. Причем прикрывала их еще одна эскадра, британская. Возле острова Гренгам шведы обнаружили состоявшую из мелких гребных суденышек флотилию князя Михаила Голицына: 52 малокалиберные пушки на всех. У противника было 156 орудий куда более солидного калибра. Русские притворились, что удирают. Шведы азартно устремились в погоню, растянулись, нарушив строй, и их заманили в узкий мелководный пролив.

Затем наши неожиданно для врага развернулись и бросились в атаку. При попытках маневрировать все фрегаты один за другим сели на мель, в жарком бою их взяли на абордаж. Избежал печальной участи только линейный корабль: бросив якорь, сумел развернуться на месте и ушел восвояси. Англичане благоразумно не полезли в пролив, им оставалось лишь любоваться со стороны, как русские штурмуют и берут в плен 4 фрегата новоиспеченных союзников.

После этой победы и очередных десантов на шведскую землю даже самые упорные сторонники войны в Стокгольме убедились: близка катастрофа. Переговоры возобновились, и 30 августа 1721 года был заключен Ништадтский мир. Россия получила все, чего добивалась: земли на Ладоге и Неве с Петербургом, Карелию и прилегающие финские районы, Эстляндию и Лифляндию. Твердо встала на берегах Балтийского моря, которые сама же отвоевала. А на месте Пантелеимоновской часовни Петр I повелел строить храм во имя того же святого, завершенный и освященный в 1722-м, ведь морская победа у острова Гренгам была одержана в тот же день, что и Гангутская, 27 июля (7 августа).

В наше время эта церковь, повторимся, является и православной святыней, и мемориалом воинской славы. К памятным знакам, посвященным сражениям у Гангута и Гренгама, в XX веке добавились символы героической обороны полуострова Ханко (тот же Гангут) в 1941-м.

Что ж, все справедливо, бойцы Великой Отечественной достойно продолжили традиции тех, кто сражался в Северной войне. Да и бились они, если вдуматься, за то же самое: за честь, славу и мир для родной страны, за то, чтобы Россия чувствовала себя на Балтике как дома, сохранив обретенное предками.

Игорь Немчинов. Имперский путь (Победа в Северной войне)

10 сентября (н. ст.) 1721 года был подписан Ништадтский мир, официально завершивший крупнейшее на тот момент геополитическое противостояние – Северную войну, в которой Россия одержала победу над Швецией. Историческая кампания, длившаяся с разной интенсивностью на протяжении двух с лишним десятилетий, фактически поставила крест на имперском, великодержавном статусе нашего северного противника и, напротив, наделила совокупностью таких качеств Русское государство. Отныне – с 2 ноября 1721-го – оно с полным правом стало именоваться Российской империей.

Когда Петр Великий прорубал свое окно в Европу и строил Санкт-Петербург, он не захватывал вероломно шведские земли или «северные прибалтийские провинции», как по сей день трактуют те события шведские же источники. Русский царь всего лишь возвращал России законные территории, принадлежавшие ей с незапамятных времен. Шведы воспользовались в XVII столетии Смутой и оттяпали у Руси края, некогда входившие в состав еще древней Новгородской республики. Закрыв тем самым нашему государству выход к Балтике.

«Северный сосед» в лице его правителей был по отношению к русским крайне недружелюбен, чертовски высокомерен, к тому же на свою беду оказался патологически самонадеян. Вот эту патологию и пришлось хирургически лечить Петру I совместно с вверенными ему войсками. То, какими видели наших пращуров, живших в начале XVIII века, «свободные западные граждане», демонстрирует всем известный Вольтер – в своем труде «История Карла XII»: «Московиты были менее цивилизованны, чем обитатели Мексики при открытии ее Кортесом. Прирожденные рабы таких же варварских, как и сами они, властителей, влачились они в невежестве, не ведая ни искусств, ни ремесел и не разумея пользы оных…

Единственными полками, на которые можно было хоть сколько-нибудь надеяться, были те, коими командовали немецкие офицеры, но, к сожалению, оные оказались в слишком малом числе. Остальные же представляли собой сборище согнанных из лесов варваров, одетых в звериные шкуры и вооруженных кто луком, а кто просто дубиной. Лишь у немногих были ружья, и ни одному не приходилось еще участвовать в регулярной осаде. К тому же во всей армии не нашлось ни одного умелого артиллериста».

Что особо примечательно в этих вольтеровских «характеристиках»? Если не обращать внимания на типичную развесистую клюкву и на то, что описания касаются в основном битвы при Нарве – первого петровского «блина» в Северной войне, вышедшего чудовищным комом, – прежде всего бросаются в глаза нескрываемое презрение к «варварам-московитам» и твердая уверенность, что Россия и русские не имеют моральных, а равно юридических прав ни на самобытность, ни, тем паче, на великодержавность.

Подобный взгляд на нашу страну и ее народ был характерен для западных прогрессоров задолго до рождения Вольтера и много позже его смерти. К примеру, дружной парочке Марксу – Энгельсу принадлежали отнюдь не в меньшей степени русофобские и в то же время ничуть не менее категоричные высказывания. Этот фактор, надо полагать, как раз и был перманентной причиной страшных, человеконенавистнических, тотально опустошительных войн, которые Запад вел против Российского государства.

Кстати, о немцах. Первое лицо эпохи Просвещения отрекомендовало их в приведенном фрагменте как исключительно умелых, эффективных, надежных воинов, противопоставив никудышным русским. Однако тогда же, в период крайне неудачных сражений под Нарвой, за ними в наших войсках закрепилась совершенно иная слава: их чуть ли не поголовно считали изменниками. Вряд ли тот стереотип был стопроцентно справедлив, но предавали немцы (говоря шире – иностранцы) не только в эпизодах с отдельными перебежчиками в стан противника, но и на уровне целых союзнических армий.

Когда царь Петр вступал в эту войну, в соратниках у него значились Саксония, Дания и Речь Посполитая. Истинные ценность и жизнестойкость этого альянса наиболее наглядно проявились в битве при Фрауштадте (ныне Всхова, Польша) зимой 1706-го. Там командование саксонской армии предприняло «решительное» наступление, завершившееся в итоге ее постыдным поражением. В составе этих войск был, увы, и русский корпус, бойцы которого долго не получали от «союзников» ни положенного жалованья, ни приличного обмундирования, ни более-менее приемлемого снабжения жизненно необходимым. Тем не менее именно русские оказали серьезное сопротивление бросившемуся в стремительную контратаку врагу, в то время как саксонские полки в панике бежали с поля брани.

Чтобы было понятно читателю, чем в действительности закончилась бойня под Фрауштадтом, и дабы ни у кого не возникало подозрений в пристрастности (читай, русофильстве) рассказчика, обратимся к трудам современного шведского историка Петера Энглунда:

«В этой битве Реншёльд (шведский фельдмаршал. – «Свой») ясно показал свою силу как полководца. При этом же случае он показал также и кое-что другое: жесткую и холодную беспардонность, граничащую с жестокостью. А именно: после битвы отдал приказ казнить всех взятых в плен русских. В заключительных фазах сражений вражеские солдаты, которые еще стояли на ногах, бросали оружие, обнажали головы и взывали о прощении. Саксонских солдат щадили, но русским не приходилось ждать никакой милости. Реншёльд приказал поставить шведские отряды кольцом, внутри которого собрали всех взятых в плен русских. Один очевидец рассказывает, как потом около 500 пленных «тут же без всякой пощады были в этом кругу застрелены и заколоты, так что они падали друг на друга, как овцы на бойне». Трупы лежали в три слоя, размочаленные шведскими штыками… Другой участник сражения рассказывает: «Узнавши, что они русские, генерал Реншёльд велел вывести их перед строем и каждому прострелить голову; воистину жалостное зрелище!» Это была необычная и отвратительная акция ‹…› бойне при Фрауштадте не было равных в те времена, как по масштабам, так и потому, что совершалась она с холодным расчетом. Без сомнения, можно предположить особую жгучую неприязнь, направленную именно против русских, неприязнь, которая уже в те времена, имела исторические корни. И все же, по всей вероятности, зверский приказ Реншёльда не был отдан в состоянии аффекта, а был, напротив, глубоко продуман. Таким образом он избавлялся от толпы обременительных пленных, которые, в отличие от саксонцев, имели мало цены как перевербованные ратники в собственном войске. В то же время Реншёльд хотел на судьбе этих несчастных русских преподать урок другим, сделать ее устрашающим примером».

Как видим, причину беспримерной жестокости, приведшей к дичайшему военному преступлению, Энглунд находит в чистом прагматизме своих предков-соотечественников. И при этом пытается обойти вниманием махровую русофобию, традиционный для Запада мотив, которым руководствовались, скажем, Гитлер, Гиммлер и Геббельс, когда «судьбу несчастных русских» в очередной раз в истории пытались «сделать устрашающим примером».

Армия Петра как таковая не принимала участия в схватке при Фрауштадте. Наш корпус там, повторимся, был в составе войск саксонского курфюрста Августа II. Однако как раз на этих прусско-польских землях шведы наиболее наглядно продемонстрировали свое истинное отношение к русским людям. Ну а долг, как известно, платежом красен. Этот – накопившийся с учетом неудач 1700 года – мы с лихвой вернули супостату в 1709-м: «Было дело под Полтавой, дело славное, друзья! Мы дрались тогда со шведом под знаменами Петра».

Мир, завершивший Северную войну, заключили в Ништадте (ныне Уусикаупунки, Финляндия) лишь через 12 лет после виктории в Полтавском сражении. Российские вооруженные силы тогда еще не были готовы гнать и бить врага до полнейшего разгрома, до Стокгольма. Война отнимала слишком много сил и средств у страны, переживавшей титанические преобразования. Но главные задачи, которые ставил перед собой Петр Великий, в этой кампании оказались полностью выполнены: Россия стала великой морской державой (и великой державой вообще), обрела в боях сильные армию и флот, расширила свои территории и, наоборот, значительно сузила притязания тех, кто хотел ее покорить, войдя в Москву, а Санкт-Петербург сравняв с землей.

С тех пор, нелишне отметить, шведы постепенно превращались в один из самых мирных народов на планете, потихоньку шли к своему шведскому социализму, шведскому качеству в промышленности и всему такому прочему, тоже шведскому.

Но их пример в любом случае не нам наука. Что бы ни говорили русофобы о благотворности распада империй и даже объективности таких процессов, закономерность, которую подсказывает история, на самом деле одна: Россия просто-таки обречена быть огромной и могущественной. А также непременным усмирителем всех, кто посягает на ее территории и ее незыблемое право оставаться собой.

Валерий Шамбаров. От Чесмы к Новороссии (Чесменский бой)

На форменках матросов и нахимовцев, а также курсантов практически всех российских мореходок воротники-гюйсы украшены тремя полосками. Принято объяснять, что они символизируют величайшие победы нашего флота – Гангут, Чесму и Синоп. Первая связана с эпохой Петра, третья – с именем Нахимова. Вторая по времени виктория, чествование коей ежегодно приходится на июль, долго оставалась в тени. О ней раньше вспоминали нечасто, невзирая на колоссальное историческое и геополитическое значение для России.

В XVIII веке Османская империя являлась одной из самых могущественных мировых держав, раскинувшись на три части света. Ей принадлежали весь Балканский полуостров, Северное Причерноморье, половина Закавказья, Ирак, Аравия, другие территории Ближнего Востока, Северная Африка. Стратегическими союзниками у нее значились Франция, Швеция, Польша. Она располагала великолепными войсками. Петр I разгромил в свое время лучшую европейскую армию – шведскую. Но, попытавшись наступать на Турцию, еле спасся. Растерял плоды прошлых побед – Приазовье, низовья Днепра. Ликвидировал собственный Азовский флот.

Мало того, Петр поначалу замышлял воспользоваться развалом в Польше, забрать у нее Правобережную Украину и воссоединить ту с Левобережной. Однако султан взял поляков под защиту, и российский монарх обязался не вмешиваться в их дела.

Следующее столкновение с турками, в 1735–1739 годах, не принесло решающих успехов. При Екатерине II назревало новое военное противостояние. Еще во времена Петра делегаты от порабощенных балканских народов обращались к царю с просьбами о помощи и покровительстве. Русские моряки проходили стажировку в Венеции, сражались с османами на Средиземном море, докладывали о восстаниях в Греции. В начале царствования Екатерины у России был только один флот – Балтийский. Родилась идея: в случае войны отправить эскадру в неприятельские тылы, на Балканы, и поднять местных жителей против султана.

В 1764 году фрегат «Надежда Благополучия» совершил плавание в Средиземное море. Готовил карты портов, проливов. Исследовал, как тамошний червь точит русскую древесину, и какие меры защиты необходимы. В Грецию приезжали русские агенты, устанавливали контакты.

В 1768-м сложные отношения с Османской империей привели к войне. Причем начала ее не Россия! Императрица вступилась за православных в Польше, потребовала прекратить на них гонения. Паны возмутились, взялись за сабли. Их активно поддержала Франция, прислав генералов и инструкторов. А турецкий султан вспомнил, что он – гарант неприкосновенности Польши. Воспользовался поводом, чтобы всыпать русским, бросил на Украину крымскую орду.

Вот тогда-то в Петербурге и подняли вопрос об ударе по тылам. Международная обстановка благоприятствовала. Англия на тот момент враждовала с Францией, посему согласилась предоставить свои базы для стоянки и ремонта наших судов. Вдохновителями решительных действий выступили государыня, ее фаворит Григорий Орлов и его брат Алексей. Последнего назначили главнокомандующим, выделив ему 20 линейных кораблей, 6 фрегатов, ряд мелких и вспомогательных судов.

1-я эскадра под командованием адмирала Г. Спиридова отчалила из Кронштадта в июле 1769-го. Плавание было тяжелым. У русского флота недоставало опыта дальних походов, не все корабли оказались подготовленными должным образом. На одном (самом мощном, «Святославе») открылась течь, ему пришлось возвращаться назад. Другой признали негодным к продолжению пути. Третий погиб на рифах. Четвертый с трудом сняли с мели, но поставили на ремонт. Вдобавок обнаружилась какая-то эпидемия, умерли 380 матросов.

Остальные в феврале 1770 года достигли Греции, высадили десанты на западном побережье полуострова Пелопоннес.

В мае в район боевых действий прибыла 2-я эскадра Д. Эльфинстона. Турецкий флот там втрое превосходил наши силы (10 линейных кораблей и 6 фрегатов против 3 линкоров и 2 фрегатов). Тем не менее задиристый Эльфинстон бросился атаковать. Турки переполошились и после перестрелки ушли в глубь бухты, под защиту батарей крепости.

5 июля (н. ст.) в проливе между островом Хиос и берегом Малой Азии русский флот ринулся в атаку. Соотношение сил – примерно один к двум в пользу неприятеля.

Спиридовский «Святой Евстафий» пошел на вражеский флагман «Реал-Мустафу» и поджег его точными попаданиями. Турки стали прыгать в море. Но и наш корабль потерял управление. Суда столкнулись. Русские перескочили на «Реал-Мустафу», захватили его. Полыхающая турецкая мачта упала на «Святой Евстафий», перенеся на него пожар. Искры попали в пороховой погреб. Спиридов и брат командующего Федор Орлов успели спастись, а корабль взорвался. За ним взлетел на воздух и «Реал-Мустафа».

Катастрофа собственного флагмана обратила турок в панику. Они стали отводить флот в Чесменскую бухту под прикрытие береговых батарей.

Несколько вражеских кораблей перекрыли вход в бухту, остальные беспорядочно сгрудились в глубине.

Оценив расположение противника, русские решили атаковать его именно там. Четыре небольших судна переоборудовали в брандеры – этакие плавучие «пороховые бочки», призванные самоуничтожиться рядом с вражескими посудинами и увлечь их за собой.

Кульминационный эпизод исторической битвы выглядел так. Ночью 7 июля корабли-бомбы двинулись на турок. Три первых брандера большого ущерба им не причинили. Лишь четвертый, под командованием лейтенанта Д. Ильина, сцепился бортами с большим турецким кораблем, был своевременно подожжен и оставлен нашими моряками, ушедшими на шлюпке. Взрыв разнес неприятельское судно.

Турецкий флот стоял кучно, корабли вспыхивали и взрывались. Вскоре огромный пожар охватил всю бухту. Тушить что-либо турки уже не пытались. Спасались, бросаясь в воду. Наши моряки взяли на буксир и вывели их линейный корабль «Родос», пять галер. Остальной флот погиб: из 15 000 османских моряков уцелело лишь 4000.

После такой грандиозной победы горячий Эльфинстон предлагал немедля совершить налет на Стамбул. Но Орлов авантюру отверг. Выбрал вариант более скромный, зато надежный. Блокировал Дарданеллы, перекрыл главную дорогу для подвоза в турецкую столицу товаров и продовольствия. У противника остались отдельные отряды кораблей в Адриатическом море, Тунисе, Алжире. Но соединиться им не давали, отлавливали и били по очереди.

В Эгейском море наши моряки стали полными хозяевами. Занимали города, крепости. С Балтики подошли еще три эскадры, присоединялись местные моряки и рыбаки на своих суденышках. 27 греческих островов Эгейского архипелага приняли подданство России. Их официально называли Архипелагским великим княжеством. Повелением Екатерины II на острове Наксос было даже устроено училище для детей. Русские флотилии совершали набеги на порты Египта. Десанты высаживались в Ливане, взяли Бейрут. Тамошний народ – друзы – тоже признал Россию своей покровительницей.

На основном сухопутном фронте, на Дунае, Османская империя еще была в состоянии продолжать войну. Однако пожар, охвативший ее тылы в ходе Чесменской битвы, стал одной из причин, заставивших султана заключить Кючук-Кайнарджийский мир. По его условиям наша страна возвратила туркам острова Эгейского моря, вывела оттуда свой флот. Зато османов вынудили отказаться от Крыма и Кубани, отдать земли в Приазовье и Северном Причерноморье! Многие греки и арнауты, оказавшиеся во время войны российскими подданными, не пожелали возвращаться под султанскую власть. Им была предоставлена возможность уехать на новую родину. Тысячи этих эмигрантов заселяли отвоеванные у турок земли – Новороссию. А детское училище с Наксоса перевели в Санкт-Петербург.

Великую победу, одержанную моряками, Екатерина II отметила созданием мемориального Чесменского зала в Большом Петергофском дворце. В Гатчине воздвигли Чесменский обелиск, в Царском Селе – Чесменскую колонну. Памятником триумфа стала и Чесменская церковь Св. Иоанна Предтечи в Санкт-Петербурге. Для участников сражения выбили особую медаль с изображением горящего турецкого флота и лаконичной надписью: «Был».

Эта первая блестящая экспедиция русских моряков в Средиземноморье указала потомкам долгосрочный геополитический курс, обозначила сферы интересов Российской державы. Более того, послужила мощным толчком, от которого монолит Османской империи покрылся заметными трещинами. Балканские народы вплотную познакомились с русскими, оценили не только их могущество, но и душевность, честь, благородство. Потянулись к нашей стране, стали связывать с ней надежды на освобождение. И, конечно же, не случайно в поправках к закону «О днях воинской славы и памятных датах России», подписанных президентом России Владимиром Путиным в июле 2012 года, в перечень величайших побед отечественного оружия вошла Чесма.

Валерий Хмельницкий. Суворов и Кутузов: как начинались «вежливые люди»

Полководческие дарования Александра Васильевича Суворова заслонили, отодвинули на задний план другие таланты непобедимого военачальника. А ведь он был великолепным администратором, тонким политиком и дипломатом. Особенно ярко эти черты проявились в событиях, связанных с присоединением Крыма.

С XIII века Крымский полуостров надолго стал мировым центром работорговли. Золотая Орда через генуэзские колонии продавала массы пленных, переполнявших рынки Византии, Египта, Западной Европы. В XV веке Орда развалилась. Ее осколок, именуемый Крымским ханством, был отнюдь не маленьким. Кроме самого Крыма, ханство включало в себя часть Кавказа, Кубань, Приазовье, степи Таврии, низовья Днепра и Буга. В 1475 году эти земли подчинили себе турки. Хотя специфика сохранилась прежняя. Охота на невольников оставалась основным промыслом здешних татар. А политику фактически определяли купцы-работорговцы.

Россия постепенно продвигалась на юг, гнездо хищников стало досягаемым. В русско-турецкой войне 1735–1739 годов армии Миниха и Ласси дважды вторгались в Крым, громили ханские полчища, брали столицу Бахчисарай. Эта война завершилась без решающих итогов, однако в 1768-м Россия снова столкнулась с Османской империей. Татарское войско было уничтожено Румянцевым у Рябой Могилы и Ларги. А в 1771 году армия Василия Долгорукова прорвала укрепления Перекопа и заняла полуостров. Хан Сахиб-Гирей и примкнувшая к нему знать рассудили: в таких условиях лучше передаться под покровительство России. Турки пытались поднять татар на борьбу, высадили под Алуштой десант. Но продвинуться в глубь полуострова им не дали. На горной дороге их встретил и разметал атакой молодой подполковник Кутузов – именно в этом бою он лишился глаза.

В 1774 году с Турцией был заключен Кючук-Кайнарджийский мир. Крымское ханство признавалось независимым от Стамбула, к России отходили земли до Южного Буга, ей передавались «ключи от Крыма», Керчь и крепость Еникале. Но Османы не смирились с условиями договора. Их шпионы наводнили ханство, организовали заговор среди влиятельных мурз. Сахиб-Гирей был властителем легкомысленным и недалеким, бесконечно предавался развлечениям и проморгал опасность. В начале 1775-го произошел мятеж, а возле Алушты высадился новый турецкий десант, привез брата Сахиба – Девлет-Гирея. Его возвели на трон, а прежнего хана низложили.

Наместник юга России светлейший князь Потемкин отреагировал немедленно. Начал стягивать войска, обкладывать Крым. Но провести операцию требовалось тонко. С одной стороны – восстановить влияние в ханстве. С другой – не допустить разрыва с Турцией. Всесильный фаворит Екатерины II сделал ставку на третьего ханского брата, Шагин-Гирея. Он был правителем Абхазии и калгой (командующим) ногайских орд. Ему предложили «подсадить его на престол», и Шагин с радостью откликнулся. А лучшим командиром для проведения операции Потемкин счел генерал-поручика Суворова. Он еще не был «звездой первой величины». Но на его счету имелись победы в Польше, под Туртукаем, Гирсовом, Козлуджей, наместник правильно оценивал способности генерала.

Суворов в это время командовал Московской дивизией, стоявшей в Коломне. В декабре 1776 года она совершила марш на юг, а Александр Васильевич принял руководство двадцатитысячным корпусом. Шагин-Гирей с русскими отрядами появился на Кубани, здешние татары и ногайцы избрали его ханом. На сторону Шагина перешла крепость Темрюк, а турецкого коменданта Тамани российские агенты подкупили. Он сдал город и вывел гарнизон. Дорога в Крым через Тамань и Керчь открылась, туда стали перевозить русские полки. Девлет-Гирей собрал своих приверженцев под Бахчисараем, призвал их драться.

Но на него выступил Суворов и провел необъявленную войну ювелирно. Сумел обойтись без крови, без нагнетания взаимного озлобления – разогнал неприятеля вообще без сражений, одними лишь маневрами. На этот раз не было знаменитых суворовских «быстроты и натиска». Войска разворачивались размеренно, не торопясь. Толпы татар узнавали, что русские надвигаются, берут их в клещи, и разбегались. 10 марта 1777-го Александр Васильевич доложил, что «враждебных войск» больше нет. В этот же день из Тамани в Еникале перебрался Шагин-Гирей, мурзы наперебой кинулись присягать ему. А за Девлетом гоняться не стали, позволили беспрепятственно отчалить в Стамбул.

Однако у Суворова испортились отношения с непосредственным начальником, генералом Прозоровским, пытавшимся мелочно регулировать каждый его шаг. Александр Васильевич попросился в отпуск, а потом добился, чтобы Потемкин перевел его на Кубань. Хотя положение в Крыму снова обострилось. Шагин-Гирей проявил на престоле далеко не лучшие качества. Он успел поездить по Европе, получил образование в Италии и затеял реформы по западным образцам. Завел при дворе европейскую роскошь, богатую обстановку, кареты, лучшую французскую кухню. Задумал даже сформировать новую армию европейского типа. Это требовало колоссальных средств, и хан взвинчивал налоги. Подданные взвыли, ортодоксальные мусульмане обвиняли его в вероотступничестве.

А Шагин не терпел инакомыслия. Бросал в тюрьмы и казнил недовольных. Это только нагнетало ненависть, и турки, воспользовавшись ситуацией, подослали еще одного брата, Селим-Гирея. Грянул следующий переворот. Шагин удрал в лагерь русских войск. Повстанцы разграбили его дворец, изнасиловали наложниц тамошнего гарема. Прозоровский растерялся, мятеж разлился по Крыму, разъяренные фанатики резали христиан – мирных греков и армян. С запозданием наши войска двинулись на Бахчисарай, положили в бою 2000 мятежников, вернули столицу Шагину.

Суворов не позволил восстанию перекинуться на Кубань. С ногайцами он сумел завязать дружбу. Их орды страдали от черкесских набегов, а Александр Васильевич как раз строил по Кубани цепь укреплений. Они защищали и ногайские кочевья. Однако в Крыму Прозоровский не мог справиться с проблемами и угрозами, повсюду колобродили банды. Его отстранили, 23 марта 1778-го Суворов получил приказ принять под командование Крымский корпус – сохранив начальство над Кубанским. Приехав в Бахчисарай, он установил неплохие отношения с ханом. Наведывался к нему пить кофе, сыграть в шахматы, а при этом ненавязчиво подправлял ханские решения. Лучшим помощником командующего стал российский резидент (посол) в Крыму Константинов – он был близким другом Суворова, крестным отцом его дочери.

Для усмирения татар Александр Васильевич применил свой опыт, выработанный в мятежной Польше. Разделил полуостров на сектора, наладил патрулирование, умело расположил подвижные резервы. В инструкциях требовал от войск «с покорившимися соблюдать полное человеколюбие». Не было секретом, что враждебные настроения подпитывались извне, поэтому особое внимание придавалось охране побережья. Турки и в самом деле не оставляли Крым без внимания. В Ахтиарской бухте постоянно дежурила их эскадра. 7 июня на берегу трое турок обстреляли из ружей двоих патрульных казаков. Одного убили и ограбили, второй ускакал. Суворов осерчал, сразу же привел к бухте несколько полков, потребовав от османского командующего Хаджи-Мехмета выдать или наказать убийц.

Тот попытался отделаться цветистыми заверениями в лучших чувствах. Но Суворов велел ночью строить артиллерийские батареи в узкой части бухты, перекрывая выход в море. Хаджи-Мехмет переполошился, попросил объяснений. Александр Васильевич ответил аналогичными заверениями в лучших чувствах, а оборудование батарей продолжал. Эскадра предпочла убраться, пока не поздно. «За вытеснение турецкого флота из Ахтиарской гавани» Екатерина II наградила генерала золотой табакеркой с бриллиантами. Тот оценил, насколько удобна бухта. Ее следовало обязательно закрепить за собой. От батарей, заложенных Суворовым 15 июня 1778-го, берет начало крепость, а потом и база Черноморского флота, Севастополь. А на месте основного лагеря, где располагались войска Александра Васильевича, вырос Симферополь.

По приказу Потемкина Суворов руководил еще одной важной акцией. Было решено эвакуировать из Крыма греков и армян. Их ограждали от возможных рецидивов резни. А кроме того, христианские купцы и ремесленники служили для хана основным источником доходов, без них он попадал в еще большую зависимость от России. Переселились более 31 тысячи человек, для греков были основаны Мариуполь и Мелитополь, армян устроили возле крепости св. Дмитрия Ростовского (ныне Ростов-на-Дону).

Между тем турки не прекращали провокаций, в сентябре 1778-го прислали огромный флот – из 170 кораблей. Он под разными предлогами пытался причалить возле Кафы (будущей Феодосии). Но Суворов вывел войска и не позволил этого сделать. Маневрировал вдоль берега и «с полной ласковостью» отказывал в высадке под предлогом карантина. Без единого выстрела, от бурь и болезней, Османы потеряли 7 кораблей, 7000 матросов и ушли.

К сожалению, многие достижения Потемкина и Суворова оказались перечеркнуты соображениями большой политики. После восстаний Девлета и Селим-Гирея Турция шумела, настаивала на том, что именно они легитимные претенденты на трон, а Кючук-Кайнарджийский договор нарушен. В 1779-м российским дипломатам удалось добиться того, чтобы Стамбул подтвердил прежние условия мира и признал Шагин-Гирея законным ханом, но за это от России требовалось вывести войска из Крыма и срыть Кубанскую линию. Все, что понастроили, пришлось своими руками разрушать.

Ни к чему хорошему это не привело. Турки лишь морочили голову, чтобы ослабить русские позиции перед новой войной. А вздорный Шагин-Гирей не вынес никаких уроков из прошлого. Транжирил деньги без счета, влез в долги, отдал сбор налогов откупщикам, грабившим народ. Его потуги перестроиться под Запад возмущали мусульман. Но хан жестоко расправлялся с недовольными. В 1782 году повесил даже муфтия, критиковавшего его образ жизни. Тут уж взорвался весь Крым. А турки были тут как тут – выдвинули ханом пятого брата, Батырь-Гирея.

Шагин примчался к русским в Никополь. Но Екатерине II надоела эта волынка с постоянными свержениями и возвращениями хана. Граф Самойлов провел с ним переговоры, и Шагин, очутившийся в безвыходном положении, согласился окончательно отдать Крым России. Уже в который раз наши солдаты взяли штурмом Перекоп. Воинство Батырь-Гирея дало бой возле Карасу-Базара, но его разогнали одной атакой. Шагин воцарился в Бахчисарае, однако с выполнением обещаний тянул. Вместо этого обрушил на пленных свирепейшие казни, поставив Крым на грань нового восстания. Вмешалась императрица и повелела «объявить хану в самых сильных выражениях», чтобы он прекратил кровавые бесчинства. Ему напомнили и об обязательствах. Наконец, Шагин обратился к подданным, сказав, что не желает быть ханом «такого коварного народа». 8 апреля 1783 года Екатерина подписала манифест – «ввиду беспокойных действий татар» провозглашалось присоединение к России Крыма и Кубанского края.

Впрочем, Шагин «передумал». Засел в Тамани, «сеял многие плевелы в ордах» и взбунтовал ногайцев, которых Суворов уже успел привести к присяге императрице. В июле 1783-го они перебили русские посты, мелкие гарнизоны. Три дня многотысячное войско бросалось в атаки на Ейское укрепление, где находился сам Александр Васильевич с семьей. Подавить мятеж удалось лишь осенью, Суворов лично возглавил поход за Кубань, разгромил ногайцев в сражениях возле урочищ Керменчик и Сарачигер. А с Шагин-Гиреем Суворов вступил в переговоры. Они были долгими, не простыми. Только в 1784-м последний крымский хан согласился сдать Тамань и выехал жить в Россию.

Сергей Александров. Борт номер один (Линейный корабль «Слава Екатерины»)

История русского Крыма и судьба Черноморского флота – понятия не просто близкие, а почти тождественные. Не зря же гимном Севастополя служит песня: «Легендарный Севастополь, неприступный для врагов. Севастополь, Севастополь – гордость русских моряков!».

В сентябре 1783 года был спущен на воду первый линейный корабль – «Слава Екатерины». Черное море тогда вновь, как и во времена Вещего Олега, становилось Русским. Боевая история севастопольского первенца оказалась сравнительно краткой, вместилась в одно десятилетие. Но это было славное время. И список морских викторий, к которым причастен парусник, впечатляет.

Детище Потемкина

В екатерининскую эпоху торжествовал принцип Петра Великого: «Всякий потентат, который едино войско сухопутное имеет, одну руку имеет, а который и флот имеет, обе руки имеет».

Отцом Черноморского флота по праву считается Григорий Потемкин. Князь создавал его спешно, ибо прекрасно понимал: не за горами новая война с Турцией. Великолепно оснащенные – с британской и французской помощью – османские эскадры десятилетиями хозяйничали на наших южных морских рубежах.

Автором проекта корабля, который призван был возглавить Черноморскую флотилию, стал выдающийся корабел Александр Катасанов. Этот самородок строил суда с тринадцати лет. Именно он предложил в свое время использовать медную обшивку для подводной части парусника, внедрил и много других ценных новшеств.

Потемкин в ту пору ходатайствовал перед императрицей о произведении «честного человека» подполковника Катасанова в полковники. Александр Семенович стал ведущим корабельным мастером адмиралтейского правления. Через несколько лет по его чертежам создавали еще четыре однотипных судна: кроме «Славы Екатерины» – «Святой Павел», «Мария Магдалина», «Александр» и «Святой Владимир».

Корабль, которому дали имя императрицы, строили на совесть. Три года мастера во главе с Семеном Афанасьевым трудились на Херсонской верфи, и наконец 27 (16) сентября 1783 года первенец Черноморской эскадры сошел со стапелей, чтобы вскоре встать на вахту в Севастопольской бухте. Величественный парусник мог принять на борт от 66 до 76 орудий. В относительно мирное время экипаж составлял 476 человек, в военный период – на 100–200 больше. Первым командиром назначили сербского графа Марко Войновича, опытного мореплавателя, недурно проявившего себя еще во время первой – при матушке-Екатерине – Русско-турецкой войны. В прошлом историки частенько представляли этого уроженца Балкан бесталанным и трусоватым флотоводцем. Да, он не выдерживал сравнения с великим Ушаковым. Но Графская пристань в Севастополе названа в честь Войновича, и в славной истории Черноморского флота он отнюдь не пятое колесо в телеге.

В мае 1787-го город моряков посетила путешествовавшая по югу России государыня. Императрица провела смотр кораблей, уделив особое внимание своей «Славе». В письме к немецкому дипломату и мыслителю Фридриху фон Гримму не преминула восхититься преображением Крыма и рождением флота: «Здесь, где тому назад три года ничего не было, я нашла довольно красивый город и флотилию, довольно живую и бойкую на вид; гавань, якорная стоянка и пристань хороши от природы, и надо отдать справедливость князю Потемкину, что он во всем этом обнаружил величайшую деятельность и прозорливость».

Атакуйте во что бы то ни стало

С первых дней войны с турками 1787–1791 годов «Слава Екатерины» являлась флагманом нашей эскадры на Черном море. Григорий Потемкин напутствовал капитана Войновича: «Где завидите флот турецкий, атакуйте его во что бы то ни стало… хотя бы всем погибнуть, но должно показать свою неустрашимость к нападению и истреблению неприятеля».

Морская стихия оказалась опаснее неприятельских пушек. В сентябре 1787-го эскадра едва не погибла в бурю. Шторм продолжался пять суток. Фрегат «Крым» затонул, а «Марию Магдалину» ветер гнал до Босфора, и там она попала в турецкий плен. Ценой героических усилий русским удалось спасти основную часть своих кораблей. «Слава Екатерины» потеряла все три мачты, но в остальном была сохранена и приведена в Севастополь. Хотя до Потемкина дошли панические слухи о крушении всей эскадры…

Панорама Севастополя

Григорий Александрович впал в отчаяние: шло прахом дело его жизни. Императрице писал: «Матушка Государыня, я стал нещастлив. При всех мерах возможных, мною предприемлемых, все идет навыворот. Флот севастопольский разбит бурею; остаток его в Севастополе – все малые и ненадежные суда, и лучше сказать, неупотребительные. Корабли и большие фрегаты пропали. Бог бьет, а не турки».

Баловень судьбы подумывал об отставке: «Спазмы мучат, и ей-Богу, я ни на что не годен. Теперь нужна холодность, а меньше большая чувствительность, какова во мне. К тому же, Боже сохрани, ежели бы сделалась какая потеря, то, если не умру с печали, то, наверно, все свои достоинства я повергну стопам твоим и скроюсь в неизвестности. Будьте милостивы, дайте мне хотя мало отдохнуть».

Тревога-печаль охватила и русскую Афину Палладу. До нее дошел слух о том, что после шторма ее «Слава» оказалась у неприятеля. Царица рекомендовала Потемкину: «Пожалуй, переименуй сей корабль, буде он у нас. Не равен случай, не хочу, чтоб злодеи хвастались, что «Слава Екатерины» в их руках». Князь Таврический не стал спорить, и с 1788 года парусник звался «Преображением Господним».

С Божьей помощью

Боевым крещением для эскадры, которой командовал Войнович, стало сражение у острова Фидониси в июле 1788-го. Здесь впервые проявился флотоводческий талант Федора Ушакова. Севастопольцы встретились с турками неподалеку от устья Дуная. Те значительно превосходили по количеству пушек: 1100 против 550. К тому же располагали орудиями большего калибра. Битва началась с бесшабашного нападения османов на наш авангард. Правила морского боя предписывали флагману нахождение в центре линии. Ушаков же на борту «Святого Павла» (находился в авангарде) возглавил контратаку. Этим приемом он и впредь будет ставить в тупик бывалых турецких моряков. Что же касается «Преображения Господня», то на его счету в том сражении – потопленная турецкая трехмачтовая шебека и серьезный урон, нанесенный двум адмиральским кораблям противника.

Уж тут Екатерина ликовала: «Действие флота Севастопольского меня много обрадовало: почти невероятно, с какою малою силою Бог помогает бить сильные Турецкие вооружения! Скажи, чем мне обрадовать Войновича? Кресты третьего класса к тебе уже посланы, не уделишь ли ему один, либо шпагу?»

Марко Войнович получил орден Святого Георгия III степени. Ушаков навсегда заслужил доверие Потемкина. Та битва не оказала решающего влияния на ход войны, однако русские моряки никогда не забудут Фидониси – ведь там была одержана первая победа Черноморского флота!

В следующей баталии эскадру возглавлял уже сам Ушаков. Турки готовили десант в Крым. Будущий великий адмирал надеялся перехватить их флот после выхода из Анапы, преградить ему путь в Азовское море и к Крыму. По канонам линейной тактики следовало начать обстрел «на якорях», однако Ушаков рискнул провести сражение под парусами. Он приказал фрегатам выйти из общей линии строя, образовать резерв, чтобы использовать его в решающий момент.

Главную роль сыграл корабль «Преображение Господне». Его команда проявила высочайшее мастерство в прицельной стрельбе – турки попали под огонь с русского флагмана. Только быстроходность их судов позволила им спастись. О высадке на крымской земле враг уже не помышлял.

А Федор Федорович рапортовал: «Я сам удивляюсь проворству и храбрости моих людей. Они стреляли в неприятельские корабли не часто и с такой сноровкой, что, казалось, каждый учится стрелять по цели, сноравливая, чтобы не потерять свой выстрел. Прошу наградить команду, ибо всякая их ко мне доверенность совершает мои успехи; равно и в прошедшую кампанию, одна только их ко мне доверенность спасла мой корабль от потопа, когда штормом носило его по морю». В ответ императрица написала: «Контр-адмиралу Ушакову великое спасибо прошу от меня сказать и всем его подчиненным».

Через месяц эскадру ждало новое сражение, в котором бывшая «Слава Екатерины» отличилась особо. Основные силы Гусейн-паши располагались в районе нынешней Одессы: 14 линейных кораблей, восемь фрегатов, больше двадцати других посудин. Когда турки обнаружили русских, идущих под парусами тремя колоннами, атаковать не решились. Ушаков по-суворовски использовал фактор внезапности. Османы рубили канаты, беспорядочно отступали, теряя впопыхах остатки воинской дисциплины. Наш строй надвигался как неотвратимое наказание. Неприятельский авангард успел уйти далеко, прочие турецкие суда оказались на грани гибели. Гусейн остановил бегство и попытался организовать построение для новой схватки. В боевой порядок стали и наши корабли. Русский адмирал дирижировал сражением мастерски: легко предугадывал действия противника, молниеносно реагировал на любой его ход.

«Преображение Господне» устремилось в атаку на мощнейший парусник «Капудание». Турки сражались ожесточенно, но не устояли под огнем, подняли белый флаг. А вскоре их корабль потонул – вместе с казной и сотнями моряков. Капитаном «Преображения Господня» в те месяцы был Яков Саблин, один из наиболее способных и храбрых учеников Ушакова. Саблинские матросы стреляли экономно и точно, никогда не теряли присутствия духа и не проиграли ни одной корабельной дуэли.

В эскадре Ушакова все суда остались целыми. Погибших – двадцать человек, немногим больше – раненых, у турок – свыше двух тысяч убитых. Соотношение потерь – фантастическое. Моряки султана после такой пощечины надолго потеряли веру в собственные силы. Хозяйничать на Дунае османы далее не могли. В дружеском письме Михаилу Фалееву эмоциональный Григорий Потемкин не скрывал радости: «Наши благодаря Богу такого перцу туркам задали, что любо. Спасибо Федору Федоровичу!»

Проучить русского Ушак-пашу

Последней в этой войне стала битва при Калиакрии. («Красивый мыс» – так это название переводится с греческого – расположен в Болгарии, хорошо известен знатокам тамошних курортов: до Золотых Песков и Албены оттуда рукой подать.) В помощь туркам подоспело подкрепление из Африки. Предводительствовал у них искусный флотоводец Сеид-Али, выходец из Алжира. Он сплачивал своих моряков горделивыми заявлениями, в которых клялся жестоко проучить русского Ушак-пашу. «Я приведу его в Стамбул, закованного в цепи!»

Ушаков напал неожиданно. Провел свои суда под огнем береговых батарей, между турецкой эскадрой и гаванью. У османов началась паника. С борта «Преображения Господня» наши открыли прицельную, как водится, стрельбу. Сеид-Али попытался «поймать ветер», дабы пойти в атаку. Грозный ответ русских моряков решил судьбу сражения. Турецкий флагман потерял паруса, его палуба запылала. Израненного вражеского адмирала чудом спасли от смерти соратники. А на «Преображении Господнем» почти все осталось в целости и сохранности.

«О великий! Твоего флота больше нет!» – так паши начали свой доклад султану Селиму III, всерьез опасавшемуся, что Ушаков направит свои силы к Босфору. Турции ничего не оставалось, как повести себя на переговорах в высшей степени осмотрительно. Моряки завоевали для России выгодный и крайне своевременный Ясский мир. В те дни ни у кого не было сомнений: не зря Потемкин затеял строительство Черноморского флота.

«Слава Екатерины», «Преображение Господне» – давным-давно этот боевой корабль не значится в каких-либо реестрах. Но в нашей великой истории он, конечно же, остался – непобедимым защитником Крыма и всей России.

В 1972 году в Херсоне установили памятник славному паруснику. На постаменте выбита надпись: «Здесь в 1783 году построен первый 66-пушечный линейный корабль Черноморского флота «Слава Екатерины».

Валерий Шамбаров. Черное море – русское море (Керченское сражение)

В древности это море называлось Русским, и, конечно же, не случайно. Чтобы в XVIII столетии его себе вернуть, нашей стране пришлось выдержать долгую и тяжелейшую борьбу. Войны за прорыв к южным просторам вели Софья Алексеевна, Петр I, Анна Иоанновна, и даже после победных екатерининских кампаний 1768–1774 годов с последующим присоединением Крыма и Тамани этот давний спор не решился.

В июле 1790-го состоялось одно из важнейших сражений в российской военной истории: в Керченском проливе наш флот одержал яркую и незабываемую победу.

Османская империя собирала большие силы, чтобы отбросить русских от черноморских берегов, причем ее активно поддерживали ведущие западные державы: Англия, Франция, Пруссия, Швеция. Противодействие России в этом регионе становилось основой чуть ли не всей европейской политики.

На море турки господствовали и русские корабли, шедшие с Балтики, через Босфор не пропускали. В 1783 году перебазировалась в Ахтиарскую бухту наша далеко не могучая Азовская эскадра, началось строительство Севастополя. Были основаны судоверфи в Херсоне, где в 1784-м спустили на воду первый большой корабль.

Султан Абдул-Хамид и его военачальники не собирались ждать усиления морских сил России, поспешили напасть, чтобы в полной мере использовать превосходство своего флота. В августе 1787-го – до русского правительства еще не дошло известие о начале войны – вражеская эскадра атаковала два корабля, дежуривших в Днепровско-Бугском лимане. Затем последовали бомбардировка крепости Кинбурн и попытка захватить ее десантом.

Изначально боевые действия сосредоточились вокруг Очакова, мощного турецкого форпоста, который с моря надежно прикрывали суда под командованием Гассана-паши (его называли «крокодилом морских сражений»). У России на Черном море еще не было признанных флотоводцев, в Севастополе стояли несколько кораблей под началом нерешительного адмирала Марко Войновича, и первый их поход к неприятельским берегам стал неудачным: один погиб в шторме, второй был захвачен врагом. Против турок, по сути, из ничего, из лодок, барок и прочих подручных плавсредств, создавалась гребная флотилия принца Карла Генриха Нассау-Зигена. В нее влились запорожские казаки, вербовавшие авантюристов и бродяг со всех морей, бывших пиратов. В июне 1788-го эта флотилия, умело наладив взаимодействие с батареями Кинбурна, которыми командовал Суворов, сумела крепко растрепать турок, потерявших восемь линейных кораблей, два фрегата и ряд мелких судов.

Гассан-паша увел остатки своих сил, а Севастопольская эскадра получила приказ Потемкина: найти противника, не дать ему оправиться от поражения, не позволить мешать осаде Очакова. Наши моряки обнаружили османский флот у мыса Тендра. Оказалось, что неприятель получил подкрепления. У него уже было 15 линейных кораблей, восемь фрегатов и два десятка мелких судов против двух русских линейных кораблей и десяти фрегатов. По числу орудий турки превосходили вдвое. Сперва Гассан-паша избегал сражения, однако, разобравшись, что наша эскадра малочисленна, дождавшись благоприятного ветра, бросил свой флот в атаку возле острова Фидониси. Адмирал Войнович, похоже, растерялся, но авангардом командовал бригадир Федор Ушаков. Он решительно принял бой, умелыми маневрами зажал в клещи и расстрелял вражеский флагманский корабль. Охваченный пожаром, тот устремился прочь. Другие суда неприятеля, которым тоже досталось, двинули за своим флагманом. Задача была выполнена: от Очакова турок прогнали, возвращаться они уже не смели.

Черноморский форпост был взят, как и еще несколько крепостей.

Наши войска двинулись на Дунай. Чудо-богатыри Суворова вдребезги разгромили противника при Фокшанах и Рымнике. За османов вступились западные державы. Швеция объявила России войну, намереваясь ударить в спину, двинуть прямо на Петербург. Англия и Пруссия заверяли Турцию в своей готовности помочь. Король Фридрих Вильгельм II подстрекал Польшу выступить против русских, стал выдвигать войска к нашим границам. А союзница России Австрия, потерпев ряд поражений от турок и испугавшись пруссаков, вступила с Портой в сепаратные переговоры.

В такой обстановке Османская империя воспрянула духом, наметила в 1790 году переломить ход войны в свою пользу, а вначале – открытием новых фронтов в глубоких тылах – отвлечь русских от дунайских крепостей и наступления на Балканы. Для этого опять же планировала использовать свое превосходство на море, ведь от Синопа или Самсуна было всего два дня хода до крымских берегов. От Анапы – несколько часов, здесь-то турки и стали сосредоточивать войска. Один десантный корпус предполагалось высадить в Крыму, где османская агентура работала эффективно и опыт мятежей был накоплен изрядный (татар поднимали уже трижды). При вторжении рассчитывали раздуть очередное общее восстание и уничтожить базу нашего флота в Севастополе. Второй десантный корпус от Анапы должен был вторгнуться на Кубань, взбунтовать кавказских горцев и бросить их на русских.

Соотношение сил на море тем временем менялось. Севастопольская и гребная эскадры были объединены в Черноморский флот, который пополнялся новыми боевыми единицами. Его командующим в марте 1790-го был назначен контр-адмирал Ушаков. Федор Федорович сразу же повел активную борьбу за морское господство. В мае вывел эскадру, бомбардировал Синоп, прошелся вдоль восточного побережья до Анапы, захватил и потопил два десятка транспортных судов. От пленных русские узнали: готовится крупная десантная операция. Потемкин же получал сведения о том, что турки собираются напасть на Крым. Полетел его приказ Ушакову – выйти навстречу неприятелю.

2 июля (ст. ст) из Севастополя отчалили десять линейных кораблей, шесть фрегатов и 17 мелких судов. Патрулируя у крымских берегов, флот встал на якорь близ Керченского пролива. Русский флотоводец рассчитал: турки пойдут со стороны Анапы, и здесь их удобно будет перехватить. Действительно, 8 июля дозорные доложили, что замечены «посторонние суда» – шла эскадра Гуссейна-паши: десять линейных кораблей, восемь фрегатов и 36 вспомогательных посудин с десантом. В артиллерии враг имел значительный перевес – 1100 орудий против 836 наших. Превосходил и калибрами пушек.

При таком соотношении и с учетом благоприятного для турок ветра правила того времени требовали от Ушакова принять бой, стоя на якорях. Но Федор Федорович, уверенный в превосходной выучке своих моряков, решил обеспечить себе преимущество в маневрировании. Приказал поднять паруса и идти на сближение.

Гуссейн-паша устремился в атаку. В полдень с обеих сторон загрохотали пушки. Турки навалились на авангард бригадира Голенкина, стремясь окружить его и взять под перекрестный обстрел. Русские моряки оправдали надежды Ушакова, действовали четко, без суеты, как на учениях, меткими, сокрушающими залпами отражали вражеские атаки. Гуссейн-паша занервничал, силясь все же сломить отряд Голенкина, подкреплял натиск вводом в бой новый кораблей.

Наши основные силы помогали авангарду огнем, однако выяснилось, что для кораблей в хвосте колонны, как и для фрегатов с относительно слабой артиллерией, дальность оказалась слишком велика, их ядра не долетали до цели. Тогда командующий принял неожиданное решение: приказал фрегатам выйти из общего строя, а линейным кораблям сократить образовавшиеся промежутки. Колонна настолько уплотнилась, что бушприты шедших позади судов почти упирались в кормовые надстройки идущих впереди. Зато огонь на турок обрушился массированный, сосредоточенный. Переменился и ветер, который теперь стал дуть в паруса, Ушаков продолжил сближение с неприятелем. Турок расстреливали в упор из всех калибров, даже из стрелкового оружия. На такой дистанции оказалась очень эффективной морская новинка – каронады, короткоствольные пушки, бившие на короткое расстояние, однако больших калибров и скорострельные.

Составившие отдельный строй фрегаты Федор Федорович использовал в качестве резерва, своевременно направил на помощь авангарду. Несколько вражеских кораблей удалось зажать между двумя русскими линиями, поливая их залпами с обеих сторон.

Гуссейн-паша отчаянно маневрировал, пытаясь вывести свои силы из-под губительного огня, оторваться, перестроиться. Но русский командующий не отпускал противника, вцепившись мертвой хваткой, продолжал трепать-громить новыми атаками. Наконец, около пяти часов вечера неприятель не выдержал и обратился в бегство. Ночная темнота позволила уцелевшим османам спастись от погони. Потери они понесли серьезные: два корабля, три вспомогательных судна; погибло около тысячи моряков и заполнявших суда десантников, 733 человека попали в плен.

Екатерина Великая высоко оценила результаты сражения, а Потемкину написала: «Победу Черноморского флота над Турецким мы праздновали вчера молебствием у Казанской… Контр-адмиралу Ушакову великое спасибо прошу от меня сказать и всем его подчиненным». Командующий флотом объяснил успех прекрасной подготовкой личного состава.

Правда, впечатление от этой победы получилось несколько смазанным. Двумя неделями ранее произошло более масштабное Выборгское сражение. Адмирал Василий Чичагов упустил возможность уничтожить шведский флот полностью, хотя противник потерял 64 судна, в том числе семь линейных кораблей и три фрегата. Остатки неприятельской эскадры были блокированы в Свеаборге, и Швеция взмолилась о мире, а турки лишились своей главной союзницы. Османский флот под Керчью также не был разгромлен, сохранил свои основные силы.

Тут следует понимать главное: Ушаков сорвал планы султанов и пашей, стремившихся взорвать русский тыл и изменить ход войны. Именно Керченское сражение стало переломным для всей обстановки на Черном море. Отныне на его просторах господство перехватил наш флот. Турки теперь боялись встреч с его офицерами и матросами, спешили удрать, укрыться, отсидеться по своим гаваням. Надломился дух гордых османских моряков, на себе ощутивших, что Россия сильнее, а значит, и море становилось для них чужим, опасным, неуютным.

Федор Ушаков такое положение вскоре закрепил, в августе 1790-го неожиданно застиг неприятельский флот у мыса Тендра. Турки опять имели значительное превосходство: 14 линейных кораблей против десяти, восемь фрегатов против шести, почти двойной перевес в орудиях. Но на сей раз они даже не думали атаковать, спешно рубили якорные канаты в надежде уйти к устью Дуная. Русский командующий этого не позволил. В двухдневном сражении Османская империя лишилась трех линейных кораблей, нескольких вспомогательных судов, 2 тыс. моряков. Остальные в панике и совершенно растрепанном виде бежали.

Османы и в других местах терпели поражения. Их второй десантный корпус под командованием Батал-паши все же перебрался в Анапу и выступил на Кубань. Однако на речке Тохтамыш его перехватил и разбил наголову отряд генерала Германа фон Ферзена. Одну за другой наши войска брали османские крепости: Килия, Тульча, Исакча, неприступный прежде Измаил… Пала и Анапа.

Дипломаты султана упрямились, продолжали увиливать от подписания мира. Уж очень не хотелось расставаться с привычными иллюзиями насчет «своего» Черного моря. Неприятель собирал силы, какие только мог привлечь, призвал свирепых пиратов Алжира и Туниса, державших в страхе все Средиземное море. Но Ушаков поставил окончательную точку в затянувшихся спорах, разметав эти эскадры у мыса Калиакрия. Причем потери у русских моряков во всех жесточайших баталиях оказывались ничтожными. В Керченском сражении – 29 погибших и 68 раненых, у Тендры –21 человек был убит и 25 получили ранения, Калиакрия – 17 павших и 28 раненых. Вот так умел воевать Ушаков! Наверное, и молитвы его много значили, не зря православная церковь признала Федора Федоровича святым.

Ну а на турок очередной разгром их флота навел такой ужас, что они поспешили заключить Ясский мирный договор, признали присоединение к России Крыма, Кубани, отдали земли от Буга до Днестра.

Теперь Черное море стало русским.

Евгений Тростин. Гряди спасать царей, Суворов… (Итальянский поход)

В те дни, когда начался триумфальный Итальянский поход Суворова, Россия сражалась не только за восстановление законной власти в Европе. Великий русский полководец стремился надолго обезопасить Отечество от потенциальных захватчиков.

К началу 1799-го французы после серии блестящих побед занимали большую часть Италии, обосновавшись в древних крепостях. Нашими союзниками тогда оказались даже извечные противники турки. А кроме них – Англия, Австрия и Неаполитанское королевство. Цели коалиции русские дипломаты сформулировали так: «Положить предел успехам французского оружия и распространению правил анархических; принудить Францию войти в прежние границы и тем восстановить в Европе прочный мир и политическое равновесие». Суворов ставил перед собой еще более важные задачи – спасти христианский мир от посягательств «гиены».

От опалы к триумфу

То решение о вступлении России в войну вызывает споры по сей день: а надо ли было вмешиваться в европейские потасовки; не предпочтительнее ли выглядел бы разумный изоляционизм? Возможность такой альтернативы иллюзорна. Суворов никогда не стал бы служить чужим интересам. Столкновение двух сильнейших армий мира было неизбежным. Французы познали мощь русского штыкового удара еще до своей революции (в Речи Посполитой), а польский вопрос оставался камнем преткновения для Парижа и Петербурга и после смутных событий конца XVIII века. Интересы двух держав пересекались на многих направлениях, включая османское и шведское. Франция стремилась к мировой гегемонии, и это являлось прямой угрозой для нашей страны.

Кем был Суворов в апреле 1799 года? Заслуженный старик (68 лет по тем временам – невероятно почтенный возраст), непобедимый военачальник, генерал-фельдмаршал, прошедший огонь и воду, триумфы и опалу.

Император давно знал Александра Васильевича, еще будучи наследником престола, не раз общался с этим чудаковатым генералом. Во многом они были родственными душами: оба – порывистые, эксцентричные. Однако, оказавшись на престоле, Павел Петрович попытался перечеркнуть все, что напоминало о екатерининских временах, в том числе победные традиции, к которым Суворов имел самое прямое отношение. Назревал заговор против императора. Фельдмаршалу предложили вести войска на Петербург, чтобы обуздать тирана. Полководец одним движением руки прервал мятежные поползновения, произнес с укором лишь два слова: «Кровь сограждан!» И – прижал палец к губам. Этого оказалось достаточно, чтобы остановить фрондеров.

Не принимал он и немецких порядков, которые навязывал армии новый царь. «Русские прусских всегда бивали, чего же тут перенимать?» – такие его высказывания стали известны императору. Результат: отставка, опала, по сути, домашний арест. В свое северное имение Кончанское Суворов отправился под надзор некоего коллежского асессора. На полководца давили «экономически». Жена Варвара Ивановна, с которой он давно расстался, потребовала увеличения пансиона. «Мне сие постороннее», – отвечал Александр Васильевич, но в глубине души понимал, что плетью обуха не перешибешь, и, если приказывает государь, приходится подчиняться. Особо циничными были требования возместить польским магнатам убытки, причиненные во время войны, которую Суворов вел, разумеется, не по своей воле, но от имени России. Теперь же его принуждали платить по счетам, как будто в Польше он сражался не за Отечество, а ради личного интереса.

Вообще-то военачальник не раз путал личный карман с казенным, государственным – в непривычном для нас смысле. К примеру, из собственных средств расплачивался со строителями при возведении укреплений в Крыму и на Кубани.

Оказавшись в ссылке, от политики не отстранился. Его поражали и тревожили успехи молодого французского генерала: «О, как шагает этот юный Бонапарт! Он герой, он чудо-богатырь, он колдун! Он побеждает и природу, и людей; он обошел Альпы, как будто их и не было вовсе; он спрятал в карман грозные их вершины, а войско свое затаил в правом рукаве своего мундира… Великие таланты военные достались ему в удел. Но ежели, на несчастие свое, бросится он в вихрь политический, ежели изменит единству мысли, – он погибнет». Суворов понимал, что рано или поздно Бонапарт станет угрозой для нашей страны: «Ах! пора унять сего юного воина!».

Русский император был скор не только на расправу, довольно быстро сменил гнев на милость. Попытался было вернуть опального фельдмаршала в армию. Поскольку Россия в тот момент ни с кем не воевала, Суворов от такой чести уклонился. Однако в начале 1799-го и австрийцы, и англичане стали настаивать: союзную армию должен возглавить именно он.

Павел ему позволил: «Воюй по-своему, как умеешь», – и Александр Васильевич вернулся на службу. Гаврила Державин воспевал его и в дни опалы, а когда непобедимый полководец вновь приблизился к престолу, встав во главе воинства, приветственная ода не заставила себя ждать:

 
Гряди спасать царей, Суворов,
Избавить царства от раздоров
И власть в порфиру облещи;
Соименитому герою
Подобно, ты рожден судьбою
Коварства узел рассещи.
 

Как-то раз, проверяя компетентность офицеров штаба, царь спросил одного из суворовских адъютантов Семена Ставракова: «Какими языками владеешь?» Ответ был курьезный, зато честный: «Великороссийским и малороссийским!» Когда Павел попросил Александра Васильевича заменить «этого дурака», генерал-фельдмаршал то ли в шутку, то ли всерьез ответил: «Помилуй Бог, это у меня первый человек!»

Суворов предпочитал видеть рядом с собой людей расторопных, находчивых, знающих армию и готовых к лишениям – таких, как Семен Ставраков, а не утонченных сибаритов со знатными фамилиями. Полководец писал о себе: «Дайте дорогу моему простодушию, я буду вдвое лутче, естество мною правит»… «Я всех старее службою и возрастом, но не предками и камердинерством у равных».

С тех пор Ставраков служил своего рода талисманом российской армии и ее штаба. Он не только прошел бок о бок с выдающимся начальником все сражения Итальянского и Швейцарского походов, но и участвовал едва ли не во всех битвах, в которых принимала участие Россия в период Наполеоновских войн. В армии даже родилась юмористическая, но лестная для заслуженного ветерана поговорка: «Без Ставракова воевать никак нельзя».

С ним и цесарцы воевать умели

По прибытии в Вену Суворов устроил союзникам незабываемый спектакль. Австрийцы встречали его цветами и фанфарами. Утверждают, что в ответ Александр Васильевич скандировал: «Виват, Иосиф!» Напрасно останавливал его ехавший с ним посол, уточняя, что в этой стране теперь правит Франц II, а не Иосиф, – Суворов продолжал свое, приговаривая: «Помилуй Бог, не помню!» Стремительному командующему было не до мелочей. К тому же он не упускал случая продемонстрировать независимость и от венского престола, и от военного совета – пресловутого Гофкригсрата.

Его пригласили в оперу, на «Волшебную флейту». После спектакля Суворов благодарил австрийцев: «Помилуй Бог, хорошо! Но наш полковой оркестр звучал и получше!»

В Вене он пробыл 10 дней и на прощание получил от императора Священной Римской империи Франца инструкции по ведению первого этапа кампании. Речь шла о защите австрийских владений с постоянной оглядкой на тамошнего стратега барона Франца фон Тугута, а главной задачей ставилось оттеснение французов к реке Адде. Согласиться с этим Суворов не мог, не для того он оставил Кончанское. А потому решил: «Кампания начнется на Адде, а кончится, где Богу будет угодно».

Когда маркиз Иоганн фон Шателер спросил его о намерениях, в ответ услышал рассеянное: «Штыки, штыки…» Русского военачальника более всего беспокоило неумение союзников побеждать за счет штыковых атак, но делиться подробными соображениями с чужеземцем он не считал нужным.

В страну, о которой грезил еще в детстве, на родину Корнелия Непота, Тита Ливия и Цицерона, туда, где маршировали легионы Юлия Цезаря, Суворов отправлялся впервые. У итальянских берегов уже действовала эскадра Федора Ушакова. Морякам удалось невозможное: они освободили от французского гнета Ионические острова, штурмом взяли мощные крепости Видо и Корфу, организовали первое за несколько веков независимое греческое государство. Фельдмаршал успел поприветствовать славного адмирала в своей манере: «Ура русскому флоту!.. Я теперь говорю самому себе: Зачем не был я при Корфу, хотя бы мичманом!»

Федор Федорович штурмовал бастионы в начале марта. Александр Васильевич в те дни готовился к походу. В Вероне его встречала армия. Первым на глаза попался надежный, но бесхитростный генерал Андрей Розенберг. Командующий тут же к нему обратился: «Дайте мне два полчка пехоты и два полчка казаков!» Не знавший суворовских повадок Розенберг вполне серьезно ответил: мол, вся армия в вашем распоряжении. Однако фельдмаршал остался недоволен и на следующий день свою странную просьбу повторил. Розенберг снова не сумел отреагировать должным образом. Выручил Петр Багратион: «Мой полк готов, ваше сиятельство», – он сразу сообразил, что речь идет об авангарде, а Суворов привык к тому, что его понимали с полуслова. Старик просиял и расцеловал Багратиона. Краткая инструкция авангарду стала принципом всей кампании: «Голова хвоста не ждет. Как снег на голову». А кроме того, наказ – чтобы штыки у всех были острые, как шилья, иначе не побить француза.

Не советуясь с Тугутом (зачем отвлекать столь занятого господина), Суворов перво-наперво принялся обучать австрийские части хитростям штыкового боя. Дело оказалось непростым, и тем не менее вскоре учитель мог себе позволить слегка прихвастнуть: «Со мной и цесарцы воевать умеют».

Он надеялся найти на Апеннинах союзников и обратился к местным жителям с таким воззванием: «Вооружитесь, народы Италийские! Стремитесь к соединению под знамена, несомые на брань за Бога и веру, и вы победоносно восторжествуете над враждебными сонмами. Для защиты Святой Религии, для восстановления вашего законного правительства, для возвращения собственности вашей сражается и проливает ныне кровь свою союзное воинство двух Августейших Монархов. Не обременили ли вас правители Франции безмерными налогами? не довершают ли они вашего разорения жестокостью военных поборов? – и все горести, все бедствия изливаются на вас под именем свободы и равенства, – свободы, которая повергает семейства в плачевную бедность, похищает у них сынов, и против воинства вашего Государя, вашего возлюбленного отца, защитника Святой Религии, принуждает их сражаться!»

Военной помощи освободителям итальянцы не оказали. Правда, приветствовали русских шумно и радушно, как, впрочем, незадолго до того французов.