Kitobni o'qish: «Мужество. Почему смелым судьба помогает»

Благодарим Евгения Поникарова и Сергея Сухова за консультирование при подготовке книги к изданию

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form. This edition published by arrangement with Portfolio, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC.

© Ryan Holiday, 2021

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

* * *

Возможно, другим тоже уже приходили в голову такие же мысли, но, ради богов, не будем дожидаться их прихода и призыва к подвигам, а сами начнем побуждать других к доблести. Покажите себя лучшими из лохагов и стратегами, наиболее достойными быть таковыми.

Ксенофонт¹

Четыре добродетели

Однажды Геракл оказался на распутье.

На развилке дорог среди холмов Греции под сенью сосен великий герой греческих мифов встретился со своей судьбой.

Никто не знает, где и когда это было. Нам известно об этом со слов Сократа². Это событие запечатлено на прекраснейших картинах эпохи Возрождения. В кантате Баха мы ощущаем зарождающуюся энергию, крепкие мускулы и страдание героя. Если бы Джон Адамс в 1776 году настоял на своем, Геракл на распутье был бы изображен на официальной печати новорожденных Соединенных Штатов.

Ведь в тот момент, еще до своей бессмертной славы, до двенадцати подвигов, до того, как он изменит мир, Геракл столкнулся с кризисом – таким же серьезным и реальным, с каким сталкивается каждый из нас.

Куда он направлялся? Куда он пытался пойти? В этом суть истории. Одинокий, неизвестный, неуверенный Геракл, как и многие люди, не знал, что делать.

Когда Геракл сидел на распутье, к нему подошли две женщины. Одна – в нарядной одежде – предлагала ему все искушения, которые он только мог представить. Она обещала ему легкую жизнь и клялась, что он никогда не будет испытывать нужды, несчастий, страха или боли, что все его желания будут исполнены.

На другой дороге стояла женщина в строгих белых одеждах. Ее предложения были не так красивы. Она обещала лишь те награды, что появляются в результате упорной работы, и говорила, что путешествие окажется долгим, что придется чем-то жертвовать и сталкиваться со страшными вещами. Но это будет путешествие, достойное бога. Оно сделает Геракла таким, каким его хотели бы видеть его предки.

Было ли так на самом деле? Даже если это легенда, имеет ли это значение?

Да, потому что это рассказ о нас.

О нашей дилемме. О нашем собственном распутье.

Геракл выбирал между Порочностью и Добродетелью, между легким путем и трудным, между проторенной и малохоженой дорогой. Все мы сталкиваемся с таким выбором.

Поколебавшись всего миг, Геракл сделал важный выбор.

Он выбрал Добродетель.

Слово «добродетель» может показаться старомодным. Однако добродетель – у греков ἀρετή («арете») – означает нечто весьма простое и вечное. Совершенное. Нравственное. Физическое. Духовное.

В античном мире выделяли четыре основные добродетели.

Мужество.

Умеренность.

Справедливость.

Мудрость.

Император-философ Марк Аврелий называет их благами³. Миллионы именуют их кардинальными добродетелями. Это четыре почти универсальных идеала, принятых христианством и почти всей западной философией, однако точно так же ценимых в буддизме, индуизме и практически во всех философских течениях, которые придут вам на ум. Писатель и богослов Клайв Льюис указывал, что кардинальными они называются не потому, что исходят от церковных властей, а потому, что берут начало от латинского слова cardo, то есть «дверная петля».

Это важнейшая вещь. На этих петлях висит дверь в хорошую жизнь.

Кроме того, они – тема этой книги и целой серии книг.

Четыре книги⁴. Четыре добродетели.

Одна цель: помочь вам сделать выбор…

Мужество, храбрость, стойкость, честь, самопожертвование…

Воздержанность, самоконтроль, умеренность, спокойствие, равновесие…

Законность, справедливость, служение, братство, нравственность, доброта…

Мудрость, знание, просвещение, истина, самоанализ, покой…

Они – это ключ к жизни с честью, со славой и совершенством во всех смыслах. Те черты, которые Джон Стейнбек прекрасно охарактеризовал как «приятные и желанные для их обладателя, заставляющие его совершать поступки, которыми он может гордиться и которыми может быть доволен»⁵. Однако под словом «он» следует понимать все человечество. В Древнем Риме не было феминитива, женской формы для слова virtus (добродетель). Добродетель не была мужской или женской. Она просто была.

Сейчас она тоже есть. Неважно, мужчина вы или женщина. Неважно, сильны вы физически или болезненно застенчивы, гений или обладатель среднего интеллекта. Добродетель – это универсальный императив.

Добродетели взаимосвязаны и неотделимы, но все же различны. Чтобы поступать правильно, почти всегда нужно мужество; дисциплина невозможна без мудрости – следует знать, что мы выбираем. Что хорошего в мужестве, если его не использовать для справедливости? Что хорошего в мудрости, если мы не становимся умереннее?

Север, юг, запад, восток – четыре добродетели являются своеобразным компасом. Они ведут нас. Они показывают нам, где мы и в чем истина.

Аристотель описывал добродетель как своеобразное ремесло – то, чем нужно овладевать точно так же, как любой профессией или умением. «Ибо если нечто следует делать, пройдя обучение, то учимся мы, делая это; например, строя дома, становятся зодчими, а играя на кифаре – кифаристами. Именно так, совершая правые поступки, мы делаемся правосудными, поступая благоразумно – благоразумными, действуя мужественно – мужественными»⁶.

Добродетель – это то, что мы делаем.

Это то, что мы выбираем.

Распутье, на котором оказался Геракл, не уникальное событие. Это ежедневный вызов, и мы сталкиваемся с ним регулярно, раз за разом. Будем ли мы эгоистичными или бескорыстными? Храбрыми или боязливыми? Будем взращивать хорошие привычки или дурные? Мужество или трусость? Блаженство невежества или вызов, который бросает новая идея?

Оставаться прежними… или расти?

Путь легкий или путь правильный?

Введение

Нет того особенного подвига, который бы мы могли совершить в этой жизни. Вся жизнь наша должна быть этим подвигом.

Лев Толстой⁷

Нет ничего, что мы ценим больше мужества. Но нет и ничего более дефицитного.

Может, в этом и дело? Вещи ценятся, поскольку они редки?

Возможно.

Однако мужество – первая из четырех кардинальных добродетелей – не драгоценный камень. Это не алмаз, появляющийся в результате процессов, длящихся миллионы лет. Это не нефть, которую нужно добыть из недр Земли. Это не конечный ресурс, который распределяется случайным образом или доступен избранным.

Нет. Все намного проще. Это возобновляемый ресурс. Мужество есть в каждом из нас. Мы способны на него в любой момент. В большом и в малом. Физически. Нравственно. Возможности не ограничены – на работе, дома, повсюду.

И тем не менее мужество все еще редкость. Почему?

Потому что мы боимся. Потому что проще не вмешиваться. Потому что у нас есть другие дела, и сейчас время неподходящее. Мы говорим: «Я не воин», словно сражение на поле боя – единственная форма мужества, которая нужна миру.

Мы предпочитаем безопасность. Проявлять геройство? Мне? Это кажется нелепостью. Мы оставляем это кому-то другому – более квалифицированному, лучше обученному, кто меньше рискует проиграть.

Это понятно, даже логично.

Но если так будут думать все, с чем мы останемся?

Советский писатель и диссидент Александр Солженицын сказал: «Напоминать ли, что падение мужества издревле считалось первым признаком конца?»⁸

Величайшие моменты в истории человечества – будь то высадка на Луну, борьба за гражданские права, бой у Фермопил или искусство Возрождения – объединяет одно: храбрость обычных мужчин и женщин. Людей, которые сделали то, что нужно было сделать. Людей, которые сказали: «Если не я, то кто?»

МУЖЕСТВО ЕСТЬ МУЖЕСТВО ЕСТЬ

МУЖЕСТВО

⁹

Долгое время полагали, что у мужества две разновидности – физическая и нравственная.

Физическое мужество – это рыцарь, идущий в бой. Пожарный, врывающийся в горящее здание. Исследователь, отправляющийся в Арктику наперекор стихиям.

Нравственное мужество – это разоблачитель власть имущих. Правдоруб, говорящий то, чего не скажут другие. Предприниматель, который начинает бизнес вопреки малым шансам на успех.

Боевое мужество солдата и моральное мужество ученого.

Однако не надо быть философом, чтобы понять, что это фактически одно и то же.

Нет двух разновидностей мужества. Есть только одна. Когда ставишь на кон свою жизнь. В одних случаях буквально, возможно со смертельным исходом. В других – в переносном смысле, например когда речь о финансовых вопросах.

Мужество – это риск.

Это самопожертвование…

Целеустремленность…

Упорство…

Истина…

Решительность.

Когда вы делаете то, что другие не могут или не хотят. Когда вы делаете то, что – по мнению других – не должны или не можете делать. В противном случае это не мужество. Вы должны смело встречать что-то или кого-то.

И тем не менее мужество по-прежнему с трудом поддается определению. Мы узнаем его, когда видим, но его трудно описать словами. Соответственно, цель этой книги не определения. Мужество встречается реже редких жемчужин, и нам нужно рассмотреть его со всех сторон. Изучив его многочисленные фрагменты и сечения, его совершенства и изъяны, мы сможем понять ценность целого. Каждая из точек зрения добавляет нам еще немного информации.

Нам это нужно, разумеется, не для абстрактного понимания добродетели. Все мы стоим перед тем же выбором, что и Геракл. Возможно, занимаем выборную должность. Возможно, стали свидетелем чего-то неэтичного на работе. Может быть, мы родители, которые пытаются воспитать хороших детей в ужасающем мире. А может, ученые, реализующие спорную или нетрадиционную идею. Или у нас есть мечта о новом бизнесе. Или мы рядовые пехотинцы перед началом сражения. Или спортсмены, готовые выйти за рамки возможностей человека.

Во всех этих ситуациях требуется мужество. На деле. Сейчас. Будет ли оно у нас? Ответим ли мы на звонок телефона?

Черчилль сказал: «У каждого человека в жизни наступает момент, когда его, образно говоря, похлопывают по плечу и предлагают шанс сделать что-то особенное, исключительное, соответствующее его таланту. Какая трагедия, если в этот миг он будет не готов к тому, что могло стать его звездным часом»¹⁰.

Точнее будет сказать, что в жизни бывает много таких моментов, много похлопываний по плечу.

У Черчилля было трудное детство: он был нелюбимым ребенком. Требовалось мужество, чтобы игнорировать учителей, считавших его тупым. Чтобы отправиться на войну корреспондентом, попасть в плен и совершить невероятный побег. Нужна была решимость, чтобы пойти в политику. Чтобы менять политические партии. Чтобы участвовать в Первой мировой войне. Мужество требовалось каждый раз, когда он публиковал свои книги. Он пережил ужасные годы в политической пустыне, когда общественное мнение было против него. Затем на арену мировых событий вышел Гитлер, и Черчилль противостоял нацизму в свой звездный час. Требовалось мужество держаться, когда его снова неблагодарно выкинули из политической жизни и он опять оказался в забвении, и мужество вернуться. Мужество заняться живописью в пожилом возрасте и показывать миру свои работы. Противостоять Сталину и железному занавесу и так далее, и так далее…

Исчезало ли мужество на этом пути? Были ли ошибки? Утраченные возможности? Несомненно. Но давайте смотреть на мгновения смелости и извлекать уроки из них, а не сосредоточиваться на чужих недостатках, пытаясь оправдать собственные.

Моменты смелости есть в жизни всех великих людей. Мужество проявляется не только в ключевом поворотном мгновении, но и во множестве более мелких событий. Решение Розы Паркс в автобусе¹¹ – это мужество… но такими же мужественными были все сорок два года ее жизни – жизни чернокожей женщины на американском Юге, без ожесточения, но с надеждой. Мужество, необходимое для рассмотрения своего дела в суде, – это всего лишь продолжение мужества, которое потребовалось ей для сотрудничества с Национальной ассоциацией содействия прогрессу цветного населения (NAACP), где она стала работать секретарем в 1943 году. Еще больше храбрости понадобилось ей, чтобы добиться права участвовать в выборах в Алабаме.

История пишется кровью, потом и слезами, а затем высекается в вечности спокойной выдержкой мужественных людей.

Людей, которые вставали (или садились)…

Людей, которые воевали…

Людей, которые рисковали…

Людей, которые выступали с речью…

Людей, которые пытались…

Людей, которые победили свои страхи, которые действовали храбро и мужественно и в некоторых случаях вышли на новый, более высокий план бытия. Все они вошли в зал героев как равные.

Мужество призывает всех нас по-разному, в разное время и в различных формах.

Прежде всего – подняться над страхом и трусостью. Затем – быть смелыми, невзирая на стихии, трудности и ограничения. И наконец, оно призывает нас к героизму, возможно всего лишь на один величественный миг, когда это зов сделать что-нибудь для другого человека, а не для себя.

Какой бы зов вы сейчас ни слышали, важно то, что вы ответите. Важно то, как вы будете действовать.

В уродливом мире мужество прекрасно. Оно позволяет красоте существовать.

Кто сказал, что оно должно быть редкостью?

Вы взяли в руки эту книгу, потому что знаете – это не так.

Часть I. Страх

 
За этим миром зла и слез
Лишь ужас ада впереди;
Полно грядущее угроз,
Но страха нет в моей груди!
 

Уильям Эрнест Хенли¹²

Какие силы сдерживают мужество? Почему нечто настолько ценимое оказывается настолько редким? Что мешает нам делать то, что мы можем и должны делать? В чем источник трусости? Страх. Фобос¹³. Невозможно победить врага, которого вы не понимаете, а страх во всех его формах, от ужаса до апатии и ненависти, – враг мужества. Все мы сражаемся со страхом. Поэтому нам нужно изучить его, познакомиться с ним, разобраться с его причинами и признаками. Вот почему спартанцы построили храм страху-Фобосу. Чтобы он был рядом. Чтобы видеть его мощь. Чтобы защититься от него. Храбрецы – не те, у кого нет страха (людей без страха не бывает); это те, кто сумеет подняться над страхом и управлять им. Фактически без этого невозможно величие. А вот о трусах ничего не написано. Ничего не запомнилось. Ничто не вызывает восхищения. Назовите хотя бы одно хорошее дело, для которого не потребовалось бы хотя бы несколько секунд храбрости. Поэтому, если мы хотим быть великими, мы должны сначала научиться побеждать страх или хотя бы подниматься над ним, когда это потребуется.

Страх перед призывом

До того как познакомиться с миром, Флоренс Найтингейл не знала страха. Однажды ее тетя нарисовала, как Флоренс в четыре года гуляет с матерью и сестрой. Старшая сестра цепляется за руку мамы, а Флоренс идет самостоятельно, с той чудесной невинной уверенностью, которой обладают некоторые дети. Ей незачем заботиться о безопасности. Ее не волнует то, что думают другие. Так много еще нужно увидеть. Так много еще нужно исследовать.

К сожалению, эта самостоятельность продлилась недолго.

Может быть, кто-то сказал ей, что мир – опасное место. Может быть, дело в незаметном, но сокрушительном давлении времени, которое говорило, что девочки должны вести себя определенным образом. А может, роскошь привилегированного существования смягчила ее представление о том, на что она способна.

У каждого из нас был свой вариант такого разговора, когда взрослые совершают по отношению к нам жестокую несправедливость, протыкая наш маленький пузырь, – какими бы ни были их намерения. Они полагают, что готовят нас к будущему, хотя на самом деле навязывают нам собственные страхи и собственные ограничения.

Ох как дорого это нам обходится! И какого мужества в результате лишается мир.

С Флоренс Найтингейл это почти получилось.

7 февраля 1837 года в возрасте 16 лет она осознала то, что позже назвала бы призывом.

К чему? Куда? И как?

Все, что она могла ощутить, – это таинственный голос свыше, который дал ей понять, что от нее чего-то ждут, что она должна заняться служением какому-то делу, посвятить себя не жизни в богатой праздной семье, а чему-то более полезному, выйти за рамки ограниченных и невыразительных занятий, которые были доступны женщинам ее времени.

«Где-то внутри мы слышим голос… – сказал Пэт Тиллман, когда раздумывал над уходом из профессионального футбола и вступлением в армию США¹⁴. – Наш голос ведет нас по направлению к тому человеку, которым мы хотим стать, и только нам решать, следовать за ним или нет. В большинстве случаев нам указывают предсказуемый, открытый и с виду положительный путь. Однако иногда нам предлагают совершенно другое направление».

Возможно, вы подумали, что такая храбрая девушка, как Флоренс Найтингейл, с энтузиазмом прислушается к этому голосу, однако, как и многие из нас, она усвоила представления своего времени и была испуганным подростком, который не осмеливался воображать себе путь в жизни, отличающийся от пути его родителей.

«Был большой деревенский дом в Дербишире, – писал Литтон Стрейчи в своей классической книге «Выдающиеся викторианцы», – был еще один в Нью-Форесте; было жилье в лондонском районе Мэйфер на время лондонского сезона и его самых изысканных званых вечеров; были поездки на континент, где семья посещала итальянские оперы и знакомилась с парижскими знаменитостями. Естественно было бы предположить, что выросшая в таких привилегированных условиях Флоренс увидит свой долг в продолжении того образа жизни, который Господу было угодно создать для нее, – иными словами, выйдет замуж за достойного джентльмена после надлежащего количества танцев и обедов и будет жить долго и счастливо».

В течение восьми лет призыв безответно сидел занозой в глубине души Флоренс. Между тем она смутно осознавала, что в викторианском мире все было не так уж хорошо. Ожидаемая продолжительность жизни едва достигала сорока лет. Во многих городах смертность в больницах была выше, чем вне их. Во время Крымской войны, где позже прославится Найтингейл, всего 1800 человек из нескольких сотен тысяч солдат умерли от полученных ранений. Более шестнадцати тысяч скончались от болезней, а еще тринадцать тысяч не смогли служить дальше. Даже в мирное время условия были ужасными, и зачисление в армию само по себе угрожало жизни. В 1857 году Найтингейл писала: «Допускать смертность в строевых, артиллерийских и гвардейских частях в Англии на уровне 17, 19 и 20 человек на тысячу, в то время как в гражданской жизни эта величина составляет всего 11 человек на тысячу, – такое же преступление, как если бы ежегодно на равнине Солсбери выстраивали и расстреливали 1100 солдат».

Но вместе с важностью этой проблемы, вместе с увеличением числа жертв на этом алтаре рос и страх.

Стрейчи писал, что нужно было присмотреть за фарфором. Отец ждал, что она почитает ему. Требовалось искать подходящую партию для замужества. Положено было обсуждать сплетни. Настоящего дела не имелось: она не делала ничего, и это было все, что позволялось состоятельной женщине.

Под этим привычным давлением Флоренс проигнорировала призыв, побоявшись его вторжения в приличное общество. Конечно, она помогала заболевшему соседу. Читала книги. Знакомилась с интересными людьми – такими как Элизабет Блэкуэлл, первая женщина-врач. Но когда в 25 лет ей предложили работать в больнице Солсбери, мать смогла подавить желание дочери. Работа в больнице? Да скорее она станет проституткой!

После восьми лет отрицания возник еще один зов. На этот раз голос спрашивал более резко: ты собираешься согласиться с тем, что репутация помешает служению? Это был именно страх: что подумают люди? Сможет ли она порвать с семьей, которая желает удержать ее? Вместо богачки из высшего света стать медсестрой? Сможет ли она заняться делом, о котором почти ничего не знает и которого в девятнадцатом веке практически не существовало? Сможет ли она делать то, что женщины – как считается – не должны делать? Сможет ли она преуспеть в этом?

Этот страх был сильным настолько, насколько бывает у всех людей, которые думают о неизведанных водах, которые размышляют о том, как изменить свою жизнь и начать делать что-то новое. Когда все говорят, что у вас ничего не получится, что вы ошибаетесь, как к этому не прислушаться? Ужасный парадокс: вам нужно быть сумасшедшим, чтобы не слышать, когда вам говорят, что вы сумасшедший.

А если вас пытаются обвинить? А если вы боитесь подвести людей? Вот с чем столкнулась Найтингейл. Родители восприняли ее устремления как обвинение в отсутствии устремлений у них самих. Мыть рыдала, что дочь планирует «опозорить себя», а отец злился, считая ее испорченной и неблагодарной.

И Флоренс впитала эту болезненную ложь. «Доктор Хау, – однажды осмелилась она спросить Самуэля Гридли Хау, врача и мужа Джулии Уорд Хау, автора американской патриотической песни «Боевой гимн республики», – считаете ли вы, что молодой англичанке неприлично посвятить себя благотворительной работе в больницах?» В ее вопросах было заложено множество допущений. Неприлично. Неподобающе. Ужасно.

Ее терзали сомнения – хочет ли она получить разрешение следовать своей мечте или разрешение оставить ее неисполненной? «Моя дорогая мисс Флоренс, – ответил Хау, – это было бы необычно, а в Англии все необычное считается неподобающим; но я скажу тебе: «Иди вперед»; если у тебя есть призвание к такой жизни, действуй в соответствии со своим вдохновением, и ты увидишь, что в исполнении своего долга на благо других нет ничего неприличного или неподобающего для леди. Выбирай и иди, куда бы тебя это ни привело».

Однако страх необычного, новых ощущений, вины, новых угроз все равно сохранялся. Все это было рассчитано на то, чтобы удержать ее дома, удержать в рамках. И, как это часто бывает, это сработало – несмотря на явную поддержку человека, которым Флоренс восхищалась.

«Почему я убиваю их счастье? – писала Флоренс в дневнике. – Что я такое, если их жизнь мне не подходит?» Она рассказывала, что семья едва с ней общалась: «Со мной обращались так, словно я вернулась после преступления». Эта тактика работала в течение многих лет. «У нее была возможность самоутвердиться, – отмечала ее биограф Сесил Вудхэм-Смит, – но она ею не воспользовалась. Узы, которые ее связывали, были соломенными, но она не порвала их»¹⁵.

Флоренс Найтингейл не была исключением – ни в 1840‑е годы, ни сегодня. В самом деле, что в так называемом Пути Героя почти всегда следует за призывом к приключению? Отказ от него. Поскольку это слишком сложно, слишком страшно, поскольку очевидно, что выбрали не того человека. Такой разговор Найтингейл вела с собой целых шестнадцать лет.

Все делает страх. Он удерживает нас от нашего предназначения. Он останавливает нас. Он замораживает нас. Дает миллионы объяснений.

«Как мало можно сделать, ощущая страх», – позже напишет Найтингейл. Доказательство тому – значительная часть первых тридцати лет ее жизни. Но существовал и короткий миг, когда она не боялась. И она знала об этом. Флоренс Найтингейл нужно было собраться с силами, вырваться на волю и принять призыв, что ей было дано услышать.

Это был ужасающий прыжок. Уход от легкой жизни. Пренебрежение условностями. Хор сомнений и требований сдерживал ее – как и многих из нас. Но настал момент, когда для нее этого более не существовало. Через две недели она прыгнула.

«Я не должна ждать от них сочувствия или помощи, – писала она о своем решении вырваться на свободу. – Я должна взять некоторые вещи, самый минимум, чтобы можно было прожить. Я должна взять их, мне их не отдадут».

В течение года она создавала полевые госпитали для раненых в Крыму¹⁶. Условия были ужасными. Из‑за нехватки кроватей люди умирали в коридорах зданий и на палубах кораблей. Крысы таскали еду из тарелок. Больные лежали в стылых помещениях без одежды, а некоторые из них последние минуты жизни проводили полностью голыми. Рацион был негодным, а врачи некомпетентными. Именно от этого ограждали ее родители, именно этим не давали запятнать себя. Этого было достаточно, чтобы отпугнуть даже самых храбрых людей.

«Я была хорошо знакома с жилищами в беднейших кварталах большинства крупных городов Европы, но никогда не была в атмосфере, которая сравнилась бы с атмосферой армейской больницы по ночам», – объясняла она. К этому моменту страх пропал. На его место пришла стальная решимость. Она оплатила ремонт из своего кармана и начала работать.

В одном из своих стихотворений Генри Уодсворт Лонгфелло идеально запечатлел героическую натуру Флоренс Найтингейл, противопоставив ее образ с лампой в руке мрачным унылым коридорам больницы.

 
И Леди с Лампой с давних лет
Несет в историю свой свет.
И благородна доброта,
И героична чистота¹⁷.
 

Героична. Точка. Возможно, только потому, что оказалась достаточно смелой, чтобы преодолеть банальные, но сильные страхи.

Ее работа под огнем в Крыму с серьезным риском для жизни вдохновила на создание Красного Креста. Ее новаторские труды, пионерские разработки по систематизации ухода за больными и людьми из групп риска продолжали приносить пользу всем, кто попадал в больницу в течение последующих 180 лет.

Ее мать плакала, когда дочь заявила о себе. «Мы – те утки, которые дали жизнь дикому лебедю». Представьте, что вы плачете, потому что ваш ребенок оказался особенным. Представьте жизнь в доме, где это происходило. Стрейчи написал, что мать Найтингейл ошибалась. Ее дочь оказалась не лебедем. Родители дали жизнь орлу. Его пришлось долго высиживать, он долгое время жил в гнезде, но, когда улетел, он не знал страха.

То, что мы должны делать в этой жизни, исходит из чего-то, находящегося вне нас; это больше нас. Каждый из нас призван для чего-то. Мы избраны. Мы выбраны… но примем ли мы этот выбор? Или сбежим?

Это наш призыв, наш зов.

На историю Флоренс Найтингейл можно смотреть по-разному. С одной стороны, она годами игнорировала свой призыв к служению людям. С другой – она готовилась к задаче всей жизни. Ей потребовалось время, чтобы решиться противостоять семье и обществу, которые пытались отговорить ее от того, что нужно было делать, и чтобы получить навыки, необходимые для преобразования сестринского дела.

Но в любом случае определяющими стали битва со страхом и победа над ним. Точно так же было у всех, кто изменил мир. Нет ничего стоящего, что не пугало бы. Нет людей, которые достигли величия, не сражаясь с собственными сомнениями, тревогами, ограничениями и демонами.

Оказалось, что для Найтингейл этот опыт был созидательным сам по себе. Когда она взялась за задачу создания больниц и реформирования военной и гражданской систем здравоохранения в Британии, то столкнулась с невероятным противодействием – со стороны бюрократии и политических сил. Флоренс Найтингейл была не просто ангелом милосердия в больничной палате; она была интендантом, теневым секретарем, лоббистом, разоблачителем, активистом и администратором. Именно способность делать все это, настойчиво сопротивляясь безжалостному и устрашающему противодействию, вести терпеливую, но неутомимую борьбу против тех, кто пытался сдержать ее, и сделала возможной ее работу.

Никто больше не мог ее запугать. Ее нельзя было запугать.

«Ваше письмо написано на Белгрейв-сквер, – отвечала она британскому военному министру, – я пишу из хижины в Крыму. Разные места». Это говорила женщина, которая несколькими месяцами ранее боялась разочаровать свою истеричную мать. Теперь же, когда какой-нибудь врач (или кто-либо еще) говорил ей, что нечто сделать нельзя, она спокойно отвечала: «Но сделать надо». А когда что-то шло не так – например, когда больница, в которой она работала, отказалась принимать католиков и евреев, – то грозила уйти с работы. Намек был понят.

Знакомство со страхом помогало Найтингейл понимать и любить тысячи раненых, умирающих пациентов, о которых она заботилась. «Опасения, неуверенность, ожидание, страх неизвестного наносят больному больше вреда, чем любое напряжение, – писала Найтингейл. – Помните, что он постоянно находится лицом к лицу с врагом, внутренне борется с ним, ведет с ним долгие воображаемые разговоры». С этим сражением она была знакома не понаслышке, и она могла помочь людям победить.

Сегодня каждый из нас получает собственный призыв.

Служить людям.

Рисковать.

Бросать вызов сложившемуся положению.

Мчаться вперед, когда остальные бегут назад.

Подняться над собой.

Делать то, что другие считают невозможным.

Найдется масса причин, по которым эти действия будут казаться неправильными. Будет невероятное давление – выбросить из головы эти мысли, эти мечты, эти потребности. В зависимости от того, где мы и к чему стремимся, сопротивление, с которым мы столкнемся, может быть простым стимулированием… или откровенным насилием.

Страх даст о себе знать. Так бывает всегда.

Но позволим ли мы ему не дать нам откликнуться на этот призыв? Неужели мы не ответим на звонок телефона?

А может, как Флоренс Найтингейл, будем подбираться все ближе и ближе, закаляя себя, пока не будем готовы исполнить свое предназначение?

Важно не бояться

Бояться легко. Особенно в последнее время.

Ситуация может обостриться в любой момент. Кругом неопределенность. Можно потерять работу. Затем дом и машину. Что-то может произойти даже с нашими детьми.

Конечно, мы что-то почувствуем, когда все начнет вдруг шататься. Как мы можем не почувствовать?

Даже античные стоики, которые, как считается, владели своими эмоциями, признавали, что непроизвольные реакции существуют. На громкий звук. На неопределенность. На нападение.

Для таких реакций у них было слово φαντασίαι («фантазиа»)¹⁸. И доверять φαντασίαι было нельзя.

Знаете, какая фраза встречается в Библии чаще всего? «Не бойся». Эти слова повторяются снова и снова, не давая фантазиа править бал.

«Будь тверд и мужествен, не страшись и не ужасайся», – говорится в книге Иисуса Навина¹⁹. Второзаконие: «Когда ты выйдешь на войну против врага твоего и увидишь коней, и колесницы, и народа более, нежели у тебя, то не бойся их»²⁰. Книга Притчей Соломоновых: «Не убоишься внезапного страха и пагубы от нечестивых, когда она придет»²¹. Второзаконие эхом вторит книге Иисуса Навина, когда Моисей призывает того и отправляет его в Израиль: «Будь тверд и мужествен, ибо ты войдешь с народом сим в землю, которую Господь клялся отцам его дать ему… не бойся и не ужасайся»²²,²³

Стоики никого не винили за эмоциональную реакцию. Их волновало только то, что человек делает, когда вспышка чувства утихла.

«Бойся. Без этого нельзя. Но не трусь», – писал Уильям Фолкнер²⁴.

Это важное различие. Испуг – это временная вспышка чувства. Это можно простить. Страх – это состояние, и позволить ему управлять – позор.

Одно помогает – заставляет насторожиться, информирует об опасности. Другое тянет вниз, ослабляет, даже парализует.

В ненадежном мире, во время надоедливых сложных проблем, страх становится обузой. Страх сдерживает нас.

Бояться – это нормально. Кто из нас не боялся? Ненормально, если это вас останавливает.

Существует еврейская молитва, восходящая еще к началу XIX века: לכ םלועה ולוכ רשג רצ דואמ רקיעהו אל דחפל ללכ («Мир – это узкий мост, и главное – не трусить»).

Эта мудрость поддерживала еврейский народ в невообразимых невзгодах и ужасных трагедиях. Ее превратили в популярную песню, которую транслировали израильским солдатам и гражданскому населению во время Войны Судного дня. Это напоминание: да, все ненадежно, и легко испугаться, если смотреть вниз, а не вперед. Страх не поможет.

Он не помогает никогда.

Когда в октябре 1929 года рынок рухнул, Соединенные Штаты столкнулись с ужасающим экономическим кризисом, который продлился десять лет. Банки обанкротились. Инвесторы исчезли. Безработица достигла 20 процентов. Франклин Делано Рузвельт сменил президента, который три с половиной года безуспешно пытался справиться с этой проблемой. Боялся ли он? Конечно. Как он мог не бояться? Все боялись.

Однако в своей легендарной инаугурационной речи в 1933 году он сказал: «Единственное, чего нам следует бояться, это страха – отчаянного, безрассудного, неоправданного ужаса, который парализует усилия, необходимые для превращения отступления в наступление». Страх был реальным врагом. Он только усугублял ситуацию. Уничтожал оставшиеся банки. Настраивал людей друг против друга. Мешал реализовать совместные решения.

Кто будет хорошо работать, если он боится? Кто может ясно видеть, если он боится? Кто сможет помочь другим? Как можно любить, если боишься? Как можно хоть что-то делать, если боишься?

Футболист, принимающий мяч, не сможет схватить его, если дернется, ожидая столкновения²⁵. Спектакль не удастся, если артисты будут дрожать перед заготовленными перьями критиков. Политик редко примет правильное решение, если будет беспокоиться о последствиях на избирательных участках. Семья не сможет начать действовать, если все, о чем в ней смогут думать, – это как будет тяжело.

Страху нет места. Во всяком случае, в том, что мы хотим делать.

Та жизнь, которой мы живем, – тот мир, в котором мы живем, – ужасающее место. Если, находясь на узком мосту, вы посмотрите вниз, то можете упасть духом и не пойти дальше. Вы замрете. Вы сядете. Вы не примете хороших решений. Вы не сможете ясно видеть и четко мыслить.

Важно, чтобы вы не трусили.

Логика побеждает страх

Великий афинский государственный деятель Перикл как-то обнаружил смятение в своем войске: люди услышали гром и сочли это плохим предзнаменованием. Подобное кажется глупостью, но как бы вы чувствовали себя, если бы жили в те времена, когда никто понятия не имел, что такое гром и что его вызывает?

Перикл не мог в полной мере объяснить происходящее с научной точки зрения, но он предпринял попытку это сделать. Он взял два больших камня, собрал солдат и начал бить камнями друг о друга. Бух! Бух! Бух!

Он заявил, что гром появляется таким же образом – только от столкновения облаков.

Известна фраза, что вожди – это торговцы надеждой, однако в более практическом смысле они также и убийцы страха.

«Ложные свидетельства, кажущиеся реальными»²⁶ – в сообществах анонимных алкоголиков эти слова используют, чтобы развеять тревоги людей, не дающие тем меняться; чтобы объяснить им, что их взгляды субъективны и не обязательно соответствуют действительности.

Что нам нужно – так это исследовать свои впечатления. Для себя и для других. Мы должны разрушить их логически, как это сделал Перикл. Посмотреть в корень. Понять. Объяснить.

Был и еще один случай. В то время, когда в Афинах свирепствовала чума, Перикл отправлялся со своим флотом на войну. Внезапно наступило затмение, и солдат охватила паника, поскольку они сочли это плохим предзнаменованием. Перикл справился с ситуацией не с помощью блестящей речи, а используя простую логику. Он подошел к кормчему и накрыл его голову своим плащом. «То явление отличается от этого только тем, что причина темноты больше плаща».

Жизнь по-прежнему непредсказуема. Мы многого не знаем. Конечно, нас легко встревожить. Конечно, мы действуем по воле своих страхов и сомнений.

Единственный способ пройти свой путь – атаковать этот страх. Логически. Четко. Эмпатически.

Храбрость – способность это сделать, так говорил Перикл афинянам, когда потери от чумы и войны все росли. Людям нужно быть спокойными и здравомыслящими. Он объяснял, что нужно разобраться с тем, что перед вами, узнать, что в жизни приятно, а что ужасно, а затем неколебимо встретить то, что должно произойти.

Часть вашего мозга видит худшее, экстраполирует самый безумный сценарий и постоянно недооценивает вашу способность справиться с ситуацией. Она вам не друг. И в этом сценарии нет истины. Голос, который болеет против вас? Склонен преувеличивать и катастрофизировать? В этом нет пользы. Это не дает вам верной картины мира. И уж точно не делает вас смелее!

Говорите себе: это всего лишь деньги. Это всего лишь плохая статья. Это всего лишь собрание, на котором люди наорали друг на друга. Разве этого стоит бояться?

Разломите ситуацию. Реально взгляните на факты. Исследуйте.

Только тогда вы сможете видеть.

Марк Аврелий писал: «Не то признавай, как судит твой обидчик или как он хочет, чтобы ты сам судил, а смотри, как оно на деле»²⁷.

Это враг

В основе большинства наших страхов лежит опасение, что подумают о нас другие.

Это парализует. Это перекашивает. Это искажает саму ткань нашей реальности – заставляет нас вести себя настолько безумно и трусливо, что трудно описать словами.

Английский литературный критик Сирил Коннолли однажды пошутил: «Многих людей от самоубийства удерживает лишь страх, что скажут об этом соседи». Мы очень заботимся о том, что подумают другие; мы боимся их даже тогда, когда находимся далеко и не можем их услышать.

Парадокс в том, что почти все новое, впечатляющее, правильное было сделано вопреки громким возражениям сложившегося порядка. На многие вещи, которые сейчас нравятся, в момент их создания или ввода в обращение люди часто смотрели свысока, а сейчас делают вид, что такого никогда не было. Нам часто не хватает умения или желания увидеть, что возражения – это всего лишь препятствие, которое нужно преодолеть.

Когда в 1970 году Фрэнк Серпико рассказал о случаях коррупции в полиции Нью-Йорка, другой честный полицейский поздравил его. «Но почему ты не поддержал меня, – спросил Серпико, – не выступил, когда мне нужна была помощь?» «Что? – ответил тот. – И стать изгоем, как ты?»

Да! Ведь какая есть альтернатива? Позволять своим коллегам вымогать деньги у тех, кого они должны защищать? Позволять им сотрудничать с преступниками, от которых они должны ограждать людей?

Люди с большей вероятностью станут соучастниками преступления, чем заговорят. Скорее станут жертвами пандемии, нежели согласятся быть единственным человеком в маске. Скорее останутся на работе, которую ненавидят, нежели станут объяснять, почему они бросили ее ради чего-то менее надежного. Скорее последуют глупой моде, нежели отважатся оспорить ее. Потерять свои сбережения из‑за лопнувшего пузыря почему-то не так болезненно, как показаться глупцом, наблюдая со стороны за его надуванием. Они скорее сделают что-то, что запятнает их достояние, нежели чуть-чуть повысят голос и рискнут оказаться в одиночестве хотя бы на десять минут.

Хорошо, если вы будете помнить замечание Цицерона – человека, над которым смеялись за происхождение из незнатной семьи, за стремление и любовь к вычурному языку, – что люди всегда сплетничают и подсматривают. «Что говорят о тебе другие, о том пусть думают они сами; говорить они во всяком случае будут»²⁸.

Вы не можете позволить страху управлять собой. Потому что никогда не было еще человека, который сделал бы что-то значимое, не раздражая других людей. Не было перемен, которые не вызывали бы сомнений. Не было движения, над которым бы не смеялись. Не было нового дела, которому бы громогласно не предрекали провал.

И никогда, никогда не бывает времени, когда среднее мнение безликих непостижимых незнакомых людей должно цениться выше нашего собственного взвешенного суждения.

Если посчитать, всегда получается меньше

На заре своей военной карьеры Улисс Грант двигался по восточному Техасу. Припасы начали иссякать. Один из его людей заболел. Лошадь обессилела.

Отряду нужно было преодолеть около семидесяти миль²⁹ по опасной территории, кишащей индейцами и бандитами, и дойти до городка Корпус-Кристи, чтобы его не обвинили в самовольной отлучке. Было решено, что Грант с еще одним офицером отправятся вперед. Перед ними лежала враждебная местность, изрезанная ручьями и речками и изобилующая густым жестким кустарником и гремучими змеями. Ах да, еще и волками: они слышали «совершенно потусторонний вой». В высокой траве прерии никого не было видно, но стая, несомненно, была рядом. Злобная и готовая, как писал потом Грант, «проглотить нас с лошадьми и всем прочим за один прием». Ему хотелось развернуться; фактически он втайне молился, чтобы это предложил его напарник.

Другой офицер, успевший побывать в разных переделках, был поопытнее Гранта; он улыбнулся и двинулся дальше. «Грант, как думаешь, сколько волков в этой стае?» – спросил он. Не желая показаться глупцом или трусом, Грант попытался как бы невзначай занизить масштаб угрозы. «Ну, около двадцати», – сказал он с безразличием, хотя бешено колотящееся сердце выдавало его. Вскоре офицеры обнаружили источник «потустороннего воя». С комфортом и уверенностью на земле расположились всего лишь два волка. Разнервничавшемуся из‑за незнакомой опасности Гранту не приходило в голову сомневаться в своем колотящемся сердце или экстраполяции, устроенной ему мозгом.

Спустя сорок лет, проведенных на государственной службе и в политике, Грант заметил, что часто думает о том случае, когда слышит, как кто-то меняет курс из‑за критики или размышляет о том, чтобы сдаться, опасаясь невидимого врага или мизерных шансов. Он сделал вывод, что урок таков: «Если посчитать, всегда получается меньше».

Препятствия, враги, критики не так многочисленны, как вам кажется. Они хотят, чтобы вы поверили в эту иллюзию.

А как вы думаете, что сделали волки, когда заметили, что Грант с напарником приближаются, а не убегают в страхе? Они удрали.

В 1861 году служившего в армии Союза подполковника Гранта отправили в Миссури сражаться с армией конфедератов под командованием полковника Томаса Харриса. Хотя Грант и раньше участвовал в сражениях, хотя он и научился кое-чему при той встрече с волками, он снова испугался.

На протяжении двадцати пяти миль местность была чиста. В поле зрения никого не было – словно надвигалась буря, и никто не хотел оказаться ею застигнутым.

И снова Грант чувствовал, что сердце заколотилось быстрее и поползло вверх, пока, по его словам, не застряло в горле. «Я бы отдал все, чтобы вернуться в Иллинойс, – писал он, – но мне не хватало мужества остановиться и подумать, что нужно сделать».

В тот самый момент, когда он был сильнее всего напуган, когда ощущал, что ни за что на свете не смог бы атаковать и сражаться, он достиг вершины холма. Только врага не было. Противник сбежал, услышав о приближении войск Гранта.

«Мне сразу пришло в голову, что Харрис боялся меня не меньше, чем я его, – напишет позже Грант. – Под таким углом я на ситуацию до этого никогда не смотрел; зато потом я уже никогда этого не забывал. После того случая и до конца войны я никогда не испытывал трепета при столкновении с врагом, хотя всегда более или менее ощущал тревогу. Я никогда не забывал, что у него столько же причин бояться моих войск, сколько у меня – его войск. Это был ценный урок».

Ночь темна и полна ужасов. В жизни мы сталкиваемся со множеством врагов.

Но вы должны понять: они не так грозны, как заставляет вас считать ваш мозг.

Идет ли речь о страхе, который вы ощущаете, приближаясь к знаменитости на вечеринке, разговаривая с детьми о сексе или прося начальника о прибавке, реальность такова, что дискомфорт (если не страх) испытывают обе стороны. Мандраж взаимен.

Вы переоцениваете их… а они переоценивают вас.

Вы думаете, что человек, ведущий собеседование при приеме на работу, хочет это делать? Что он получает удовольствие от вопросов, которые вам задает? Нет, он тоже опасается облажаться. Сердитый режиссер в первый день на съемочной площадке, сержант-инструктор со свежим пополнением из зеленых новобранцев, начальник в конторе, обсуждающий ваш новый контракт… Аура их уверенности – иллюзия. Они нервничают, как и все. Они тоже притворяются.

И когда вы приблизитесь, то обнаружите, что расхождение вряд ли так велико, как вы ожидали.

Немного информированности, немного умения поставить себя на чужое место не размягчат вас, а придадут уверенности.

Теперь мы видим, что там на самом деле. Все напуганы больше нас.

А что, если?

Мы не знаем, чего боимся.

Во всяком случае, не совсем.

Страх маячит, но где-то далеко в будущем. Или сидит у нас в животе, скручивая и взбалтывая его, но как-то смутно и без определения.

Мы боимся, что может произойти что-то плохое. Боимся, что что-то не получится. Боимся последствий. Боимся того, что могут подумать люди.

Но что, где, когда, как, кто? На эти вопросы мы не можем ответить, поскольку фактически еще не изучили их. Фактически мы еще не определили, что нас беспокоит. Наши страхи не конкретны, они – тени, иллюзии, отражения, которые мы где-то подхватили или на которые лишь взглянули мельком.

Что ж, пора покончить с этим. Здесь. Сейчас.

Американский писатель и предприниматель Тим Феррис рассказывал об упражнении «Установка страха» – об определении и облечении в слова ночных кошмаров, тревог и сомнений, которые нас сдерживают. На самом деле истоки этой практики восходят как минимум к стоикам. Сенека писал о premeditatio malorum – намеренном размышлении о бедах, с которыми мы можем столкнуться³⁰.

«Держи в мыслях ссылку, пытки, войны, болезни, кораблекрушения… – писал Сенека. – Пусть перед глазами у тебя будет все, что входит в человеческий удел»³¹. Не в форме страха, а в форме знакомства. Насколько события вероятны? Что может их вызвать? Насколько мы готовы с ними справиться? Для Сенеки тяжелее и болезненнее всего неожиданные удары. Поэтому, ожидая то, что может произойти, определяя это, борясь с этим, мы одновременно делаем событие менее пугающим и менее опасным.

«Предположим, что нефтяные месторождения иссякли», – говорил себе Джон Рокфеллер в качестве упражнения, чтобы не расслабляться. И поэтому сколотил состояние, смело действуя во время повторяющихся финансовых паник девятнадцатого столетия.

Наполеон полагал, что военачальник должен несколько раз в день спрашивать себя: «Что, если бы враг сейчас появился впереди, слева или справа от меня?» Цель упражнения состояла не в том, чтобы генералы были нервными, а в том, чтобы убедиться, что они готовы действовать.

Мы слишком беспокоимся об «искушении судьбы» или «проявлении плохой энергии», вместо того чтобы практиковать такие добросовестные методы руководства. На самом деле работа руководителя – думать о немыслимом. Более двух тысяч лет военачальники постоянно использовали различные варианты одной и той же максимы: единственное непростительное преступление офицера – удивиться. Сказать: я не думал, что такое случится.

Каждому из нас нужно взращивать мужество, чтобы реально взглянуть на то, чего мы боимся. Мы боимся поговорить с этой милой незнакомкой. Но почему? Какими могут быть результаты? Нас выставят на посмешище? Мы получим отказ? Мы не желаем выступать открыто, но почему? Потому что нас могут раскритиковать? Потому что в самом худшем случае нам, возможно, придется искать новую работу? Но разве мы уже все равно не подумывали об этом? Поскольку мы можем умереть или быть убитыми? Но это может произойти каждый раз, когда мы садимся в самолет, каждый раз, когда переходим улицу, да и просто каждый раз, когда просыпаемся, ведь мы – хрупкие смертные создания.

Нам необходимо взращивать мужество, чтобы думать обо всем, что может произойти, о вещах, о которых думать неприятно, о необычном, о неожиданном, о невероятном. Дело не только в уменьшении нашей тревоги относительно преувеличенной неопределенности, дело еще и в обнаружении определенности в неизвестных – в факторах риска, в том, что произойдет ночью, в планах врага, в вещах, которые могут пойти и пойдут не так³².

Ничто человеческое не должно быть нам чуждо. Ничто возможное не должно быть чужим.

Полководец Дуглас Макартур описал все неудачи в войне и жизни двумя словами: «Слишком поздно». Слишком поздно готовились, слишком поздно поняли намерения противника, слишком поздно защитили союзников, слишком поздно обменивались информацией, слишком поздно поспешили на помощь нуждающимся. Опоздали сделать что-то конкретное: посчитать врагов, как это было у Гранта, или подготовиться к появлению противника, как это было во фразе Наполеона.

Выглядит несколько угнетающе? Возможно. Но лучше быть подготовившимся пессимистом, чем наоборот. Еще Аристотель говорил, что оптимисты уязвимы сильнее всего, потому что, когда результат не соответствует их ожиданиям, они убегают.

Предвидеть наихудшее для получения наилучшего.

Когда страх определен, его можно победить. Когда сформулирован отрицательный аспект, его можно сравнить с положительным. Когда волков считают, их становится меньше. Горы оказываются кротовинами³³, монстры – всего лишь людьми.

Когда наши враги очеловечены, их проще понять. То, что мы считали невероятными расходами, оказывается простыми расчетами – расчетами, которые стоило произвести. Обнаруживается, что вознаграждение намного перекрывало риски. Черные лебеди появляются в поле зрения, и к ним можно подготовиться³⁴. Спектр возможностей уменьшается, область применения закона Мерфи сокращается.

Смутного страха достаточно, чтобы сдерживать нас; чем больше его изучать, тем меньше власти он имеет над нами. Вот почему мы должны атаковать эти ложные предпосылки и искоренять их – как рак, которым они и являются.

Мы пугались, потому что мы не знали. Мы были уязвимы, потому что мы не знали.

Но сейчас мы знаем.

И, обладая этим знанием, можем действовать.

Пусть вас не останавливают трудности

Сенека готовился ко всем событиям и трудностям в жизни. Но он никак не думал, что с ним произойдет все это.

Ссылка, пытки, войны, кораблекрушение. Все это… плюс туберкулез. Потеря ребенка. Безумие Нерона. Клевещущие критики.

С одной стороны, он, должно быть, ощущал злополучность в судьбе. С другой – понимал, что именно она сделала его тем человеком, которым он стал.

«Из того, что кажется страшным, все можно одолеть, – писал он. – Многие побеждали что-нибудь одно: Муций – огонь, Регул – крест, Сократ – яд, Рутилий – ссылку, Катон – смерть от меча³⁵; и мы что-нибудь да победим!.. Так поступим и мы хоть в чем-нибудь мужественно! Попадем и мы в число примеров!»³⁶

Не беспокойтесь о том, будет ли трудно. Потому что все равно будет трудно. Вместо этого сосредоточьтесь на том, как вам это поможет.

Наши синяки и шрамы становятся нашей броней. Наши сражения превращаются в опыт. Они делают нас лучше. Они подготовили нас к нынешнему мгновению, равно как это мгновение готовит нас к тому, что лежит впереди. Они – специи, которые делают вкус победы таким приятным.

Если бы это было легко, то это делали бы все. А если бы это делали все, в чем тогда была бы ценность?

Весь смысл в трудностях. Риск входит в правила игры, а не является недостатком.

Nec aspera terrent. Трудности не страшат.

Помните: здесь, как и у спортсменов, тяжелая тренировка дает сильные мышцы.

«Нет ничего лучше, чем невзгоды, – заметил американский борец за права чернокожих Малкольм Икс. – В каждом поражении, в каждом разбитом сердце, в каждой потере содержатся урок и зерно улучшения для следующего раза».

Как вы могли бы доверять себе, если бы не проходили раньше через большие трудности? Как вы могли бы верить, что сумеете пережить такое, если бы никогда не переживали другое раньше?

Вот вам самый безумный факт о гладиаторах в Колизее. Вы не поверите, но многие из них были добровольцами. Они хотели посмотреть, есть ли у них нужные качества. Всем нам для жизни требуются соперники и невзгоды. «Мир и довольство порождают трусов; нужда – мать мужества», – писал Шекспир³⁷.

Нет ничего плохого в том, что все это происходит с вами. Это хорошая тренировка. Кроме того, не у всех даже есть силы взглянуть на ситуацию таким образом.

Нынешний миг – испытание. Недаром такие моменты называются трудными временами. Хорошо, что это происходит сейчас, а не позже, потому что позже вам будет лучше, поскольку вы прошли через это уже сегодня. Уловили?

Вы думаете, что было бы лучше, если бы все было легко и просто. Вы не хотите брать на себя такие риски. Если бы только этот прыжок не выглядел таким опасным. Это в вас говорит всего лишь страх.

Трудно – это хорошо. Трудности отпугивают трусливых и привлекают мужественных.

Верно?

Сосредоточьтесь на том, что перед вами

Однажды афинский полководец Демосфен обнаружил, что на него вот-вот нападут и с моря, и с суши.

Это давило. Это пугало. Он чувствовал это. Его солдаты чувствовали это.

Поэтому он сделал единственное, что можно было сделать. Начал готовить защиту от нападения.

Укрепления со стороны моря были самыми слабыми. Он занял позицию в этом месте и обратился к своим воинам с речью. Эта речь будет полезна любому из нас, когда мы столкнемся с колоссальной, возможно даже неразрешимой, проблемой.

«Воины, отважно разделившие со мной опасность! Пусть никто из вас не стремится в этот тяжелый момент выказать свою рассудительность, тщательно взвешивая окружающие нас угрозы. Лучше без долгих размышлений идти на врага в твердой уверенности, что и на этот раз победа будет за нами. Там, где выбора нет, как у нас здесь, нет и места для долгих колебаний, ибо нужны быстрота и риск»³⁸.

Можно сказать, что страх – это единственное, что всех нас объединяет. Все мы ощущаем тревогу, беспокойство, сомнения, стресс. От детей до королей, от солдат до неработающих родителей – все мы остро чувствуем это в большом и малом.

Помогает ли нам это беспокойство? Классификация всех этих опасностей и проблем? Предоставление страху возможности разрастись? Нет!

«Я заявляю, что жизнь сама по себе слишком рискованное дело в целом, чтобы уделять внимание каждой отдельной опасности», – писал Роберт Льюис Стивенсон³⁹. Лучше просто взяться за работу. Столкнуться с тем, с чем встретиться лучше раньше, чем позже.

«Пусть не смущает тебя представление о жизни в целом. Не раздумывай, сколько еще и как суждено, наверное, потрудиться впоследствии, – писал Марк Аврелий. – Нет, лучше спрашивай себя в каждом отдельном случае: что непереносимого и несносного в этом деле? Стыдно будет признаться! А потом напомни себе, что не будущее тебя гнетет и не прошлое, а всегда одно настоящее»⁴⁰.

Но кому он это сказал?

Он сказал это себе. Могущественнейший человек в мире, правящий огромной империей, командующий самой страшной армией, – он сам был встревожен и напуган.

Было из‑за чего. Чума. Угрозы на границе. Дворцовый переворот. Трудный ребенок. С ним происходила жизнь.

Кем бы вы ни были, вам, вероятно, есть из‑за чего беспокоиться. Но помогает ли это беспокойство? Нет. Оно отвлекает и мучит. Оно загоняет нас в кроличью нору сомнений и незащищенности – через образы экстраполяции и прогнозы о конце света. Все когнитивные издержки уводят нас от реальной задачи.

Поэт Уилфред Оуэн прекрасно сформулировал это во французских окопах в 1916 году:

 
Счастливы потерявшие воображение:
Этого хватит, чтобы тащить боеприпасы⁴¹.
 

Именно когда мы включаем воображение, когда мы бесконечно все катастрофизируем, мы несчастны и сильнее всего напуганы. У нас нет времени, чтобы сосредоточиться на том, что мы должны делать. Мы слишком заняты беспокойством, слишком заняты работой.

У вас есть масса всего здесь и сейчас. Вот почему стоики говорили придерживаться первых впечатлений. Просто того, что вы видите. Что находится здесь. Не что-нибудь еще, что однажды будет (или не будет) иметь отношение к делу.

Этот звонок нужно сделать. Этот чек нужно выписать. По этому канату нужно пройти. В эту толпу нужно броситься.

Этого достаточно. Даже слишком много.

Во время первого своего выхода в открытый космос канадский астронавт Крис Хэдфилд ослеп на левый глаз, а затем у него залился слезами правый. Он погрузился в полную темноту, балансируя на краю бездны еще более глубокой тьмы. Позже он скажет, что ключ к таким ситуациям – напоминать себе: «Есть шесть вещей, которые я могу сделать прямо сейчас, и все они способны улучшить ситуацию». Но при этом стоит помнить его же слова: «Нет ситуации настолько серьезной, чтобы вы не могли сделать ее еще хуже». Мы не должны забывать: энергия, которую мы тратим на опасения сделать что-то еще хуже, не идет на то, чтобы сделать это что-то лучше.

Количество вещей неважно – шесть, пять или шестьдесят пять. Значение имеет то, что перед вами. «Нужна быстрота», – как сказал Демосфен.

Но как же вы можете сделать что-то хорошо, если ваши мысли находятся где-то в другом месте? Если вас заботит, как отреагируют такой-то и такой-то? Если вы уже наполовину приготовились к неудаче? Если вы уже придумали все обоснования, что это плохая идея?

Ответ прост: никак.

Как совместить это «не думай о завтра» с мысленной подготовкой ко всему, что может произойти, ко всем этим «что, если»? Сенека, вдохновивший Тима Ферриса на упражнение «Установка страха», говорил, что мы делаем это по некой причине, и эта причина не тревожность.

«Прибавь к трудностям расчет: у людей, разумно несущих [свое бремя], суровое может смягчаться, трудное – облегчаться, тягостное – меньше угнетать»⁴².

Это не простое равновесие, но вы поняли идею.

Никогда не сомневайтесь в мужестве других

Когда американский публицист Джеймс Болдуин размышлял о смерти своего отца, которого он любил и ненавидел, ему пришло в голову, что он видел только внешность этого человека. За родительскими провалами скрывалась уникальная внутренняя борьба, которую не в состоянии полностью понять ни один другой человек. Вот почему его так сильно поразили слова проповедника на похоронах отца: «Ты знаешь падение этого человека, но ты не знаешь его борьбы…»⁴³

Судить очень легко. Знать очень трудно.

Знать, через что проходит другой человек. Знать мотивы его действий. Какими взаимосвязанными рисками он пытается управлять, кого и что он пытается защитить.

Существует байка о советском руководителе Никите Хрущеве. Когда тот выступал на съезде с разоблачением сталинского режима, ему передали записку: «А где вы были в это время?» Политик спросил: «Кто это написал?» Никто не ответил. «Вот и я был там же, – сказал Хрущев⁴⁴.

В смысле – в обществе. Анонимно. Ничего не делая. Как все.

Мы не знаем, почему люди трусят, почему занимают двусмысленную позицию, почему виляют. Людям трудно понимать, если их зарплата зависит от их непонятливости. Мы не посвящены в полной мере в ту борьбу и в то бремя, которые сломали других. Нам нужно постараться не винить их, поскольку мы никогда по-настоящему не сможем оценить их переживания.

Что мы знаем – так это то, что в нашей собственной жизни есть множество мгновений, когда страх сдерживает нас, ослепляет, ломает.

Казус: иногда люди могут быть смелыми и бесстрашными в одной сфере жизни и проявлять крайнюю (обычно моральную) трусость в другой. Поскольку они расставляют приоритеты. Поскольку мы действуем рационально.

Сражение со страхом – работа на полный рабочий день. Никто из нас не справляется с нею настолько хорошо, чтобы позволить себе тратить много времени на отслеживание, как с этим справляются другие – раньше или сейчас. Лучшее, что мы можем сделать, – это учиться у других, в прошлом или в настоящем, и использовать их уроки для собственной жизни.

Если бы вы жили во времена рабства, при империализме, видели подъем антисемитизма в Европе, родились в Советском Союзе или в маоистском Китае, что бы вы делали? Смогли бы идти против течения? Хватило бы вам смелости думать самостоятельно? Смогли бы вы противостоять всем культурным нормам своего времени и освободить своих рабов, принять сына-гея или поддержать женские права?

При ответах на эти вопросы люди колеблются из‑за страха.

Никто не может понять по-настоящему, каково это – оказаться в другом месте в другое время, среди людей с другой мотивацией. Но также совершенно ясен ответ на вопрос: что бы вы делали тогда? Как и в случае с Хрущевым, вы бы делали тогда то же самое, что делаете сейчас.

Не заморачивайтесь вопросом: «Что бы я делал на их месте?» Спрашивайте: «Что я делаю сейчас?»

В собственной жизни. С собственными страхами.

Люди будут ломаться. Вы должны это понимать. Люди будут сражаться. Как сказал бы Эпиктет, который за тридцать лет в рабстве научился ставить себя на место других, пока мы не знаем причин и мотивов других людей, мы даже не знаем, что они поступили неправильно.

Мы понятия не имеем, как пугались храбрецы. «Лишь прачечная знала, как я боялся», – сказал американец Луи Замперини, вспоминая о заключении в японском лагере для военнопленных Наоэцу. К счастью, этот страх не сломал его, во всяком случае не до конца и не публично, хотя он был к этому близок. Не судите, и не судимы будете.

И что, никто никогда не должен нести ответственности? За действие или бездействие? Конечно, нет. Речь о том, что прямо сейчас перед нами есть куча собственных дел, на которых следует сосредоточиться. Давайте заниматься своими делами. Давайте работать там, где это важно, а не осуждать или расследовать.

Бездельники в Вашингтоне… Бюрократы в Брюсселе… В корпорацию вернулись дураки. Да, они трусы. А что насчет вас? Что делаете вы?

Если мы собираемся обвинить кого-либо в трусости, давайте делать это молча, примером.

Ни на мгновение не подвергайте сомнению мужество других людей. Занимайтесь проверкой исключительно своего.

Воля к действию – эффективная истина

В 2007 году интернет-блог Gawker, специализирующийся на личной жизни знаменитостей, опубликовал бесцеремонную насмешливую статью о бизнесмене и инвесторе Питере Тиле, в которой высмеял его личную жизнь и сообщил о его гомосексуализме. Тиль был довольно замкнутым человеком, и неудивительно, что он решил, что такое внимание к его жизни достойно осуждения. Он полагал, что величие Кремниевой долины коренится в ее умении терпимо относиться к странным и сложным людям. Как выглядел бы мир, где не было бы презумпции невиновности? Где выставляют на всеобщее обозрение сексуальные наклонности человека? Где высмеивают любые новые идеи, не давая им шанса?

Когда Тиль задавал эти вопросы друзьям за обедом, почти все они, включая самых влиятельных, говорили, что ничего с этим поделать нельзя. Каким бы неприятным и мерзким ни было произошедшее, действия сайта были законными, а потому остановить их невозможно. Кроме того, организаторы Gawker прошли через сотни судебных исков. Они заставляли своих противников рыдать и просить пощады.

С этим ничего не поделать.

Вам говорили эти слова по той же причине, по которой их говорили Тилю: просто хороший способ сообщить, что нужно бросить это дело.

Поскольку Тиль, как и многие другие, прислушивался к такому приговору, он стал истиной. Тиль считал, что ничего не может сделать – даже со своими блестящими способностями, огромным состоянием и статусом, и поэтому многие годы ничего не происходило. Осознание, что у него нет способности действовать, нет силы, стало, по словам Тиля, эффективной истиной.

Так происходит, будь вы миллиардером или обычным человеком, независимо от того, насколько вы физически сильны и талантливы. Что возможно, а что – нет, определяется страхом. Если вы считаете что-то слишком страшным, то это слишком страшно для вас. Если вы не считаете, что у вас есть какая-то сила, то у вас ее нет. Если вы не распоряжаетесь своей судьбой, то судьба распоряжается вами.

Мы идем по жизни двумя путями. Мы выбираем между двумя эффективными истинами: или у нас есть возможность изменить ситуацию, или мы находимся во власти тех ситуаций, в которых оказываемся. Мы можем полагаться на удачу… или на причины и следствия.

Да, конечно, сама по себе мысль, что вы можете что-то сделать, не означает, что вы и в самом деле можете это сделать. Но если вы не верите, что можете что-то сделать, если вы боитесь этого, то крайне маловероятно, что у вас получится. Что бы это ни было – учитесь вы заново ходить или что-то изобретаете, – один раз решите, что это невозможно, и этого не произойдет. У вас, во всяком случае.

Выдающийся афинский полководец Ксенофонт однажды оказался посреди Персии – он был одним из десяти тысяч греческих солдат, оставшихся без командира. Пытаясь сплотить охваченных страхом и разочарованием людей, которые начали отчаиваться и ждали только плохого, он сказал им, что можно выбирать между двумя вариантами: «Что будет со мной?» и «Что я буду делать?».

Спустя несколько тысяч лет генерал Джеймс Мэттис в столь же отдаленных местах напомнил своим войскам о том же: «Никогда не думай, что ты слаб. Выбирай, как реагировать».

«Мужество чаще в дефиците, чем гений», – однажды написал Тиль. На самом деле его гений заглушали страх, неуверенность и плохие советы. Несмотря на все свои деньги, на все свои умения и ресурсы, он считал себя слабым.

И поэтому он был слабым⁴⁵.

Как и вы – перед лицом тех серьезных проблем, которые в данный момент беспокоят и пугают вас.

Такова воля, способность действовать – и наша вера в нее.

Мы боимся верить

Психолог Виктор Франкл, переживший нацистские лагеря смерти, рассказывал о своем удивлении от «экзистенциального вакуума», который обрушился на Европу и западное полушарие. Добро торжествовало над злом, технологии победили природу и нужду, но при этом никто не был счастлив и ни у кого не было надежды. По его словам, мир разбомбили духовно.

Однако именно опыт холокоста не давал Франклу отчаиваться. Он поставил перед всеми будущими поколениями неотложный вопрос: зачем выживать в этом ужасном апокалиптическом пейзаже, если в этом нет никакого смысла? Что дает нам право быть такими чертовски циничными?

И тем не менее этот пагубный феномен продолжает жить. У людей нет того, что для них имеет значение.

«Экзистенциальный вакуум», появившийся в двадцатом столетии, продолжает затягивать нас в свою мрачную пасть. Религия, патриотизм, трудолюбие – с каждым днем коллективная вера в эти столпы человечности ослабевает. Просто посмотрите, как мы излагаем себе историю. Мы смотрим на себя как на последнее звено в длинной череде предков, которые, несмотря на трудности, доблестно боролись за лучший мир? Или мы какие-то бастарды, родившиеся от непримиримых расистов, грабителей и монстров? Мы – это будущее человечества, его прогресс или чума на этой планете?

Медленно, но уверенно мы избавились от всего того, что раньше нас поддерживало и призывало к чему-то высокому. Рая нет. Государство – зло. Люди ужасны. История всего лишь хроника великих преступлений. Затем вы добавляете сюда эффективное убеждение, что у отдельного человека нет никакого влияния. Что люди находятся во власти таких могущественных сил, что нет надежды сопротивляться им или направлять их.

Нигилизм – вот слово, определяющее такие взгляды.

А потом мы еще спрашиваем, почему ни у кого нет мужества. Какой в этом смысл?

Прискорбно, но подобная позиция безопасна, потому что основана на «фактах». Это снижает ставки. Это убирает критику, давление, идею, что мы можем подвести себя и других. Это дает оправдание тому, что все продолжается «как есть», что мы никогда не рискуем, ничего не пробуем, никогда не оказываемся в опасной ситуации.

Ученые напоминают, что противоположностью греческого слова ἀνδρεία («андрейа»), означавшего «мужество», было вовсе не слово «трусость». Противоположным было слово μελαγχολία («меланхолия»). Мужество – это честное стремление к идеалам благородства. Противоположность смелости не страх, как говорят некоторые. Это апатия. Это разочарование. Это отчаяние. Когда вы разводите руками и спрашиваете: «Ну и в чем тут смысл? Ну и что с того?»

Если мы ни во что не верим, становится очень трудно найти то, во что стоит верить. Мы делаем свой нигилизм истиной, точно так же, как когда покупаем ложь об отсутствии способности действовать. Если вы боитесь, что ничего не можете сделать, то, скорее всего, ничего и не сделаете.

Вы в будущем тоже ничто. Защищенное, оправдывающее себя ничто. Романист Николас Мосли писал: «В наши дни есть одна табуированная тема, как некогда табуированной была половая жизнь, – говорить о жизни так, словно в ней есть смысл».

Мы хотим жить в мире смелых людей, мы хотим быть смелыми… и мы боимся говорить об этом, поскольку можем выглядеть глупо!

Смелые не отчаиваются. Они верят. Они не циничны, им не все равно. Они считают, что существуют вещи, ради которых стоит умереть, что существуют добро и зло. Они знают, что в жизни есть проблемы, однако предпочитают быть частью их решения, а не сторонними наблюдателями.

«Жизнь не грезы! Жизнь есть подвиг!» – писал Лонгфелло в своем знаменитом стихотворении⁴⁶.

Но даже чтобы сказать это – не говоря о том, чтобы поверить в это, – требуется определенное мужество.

Суровость и серьезность – это не простота. В любом случае они не так просты, как страхи и сомнения.

Мы должны настаивать, что во всем этом есть смысл – смысл для наших жизней, для наших решений, для того, кто мы есть. Что это за смысл? То, что мы делаем. Решения, которые принимаем. Влияние, к которому стремимся.

Мы верим в это, несмотря на всех скептиков и свидетельства обратного. Поскольку мы знаем, что призваны сделать это истиной.

Не позволяйте запугивать вас

Император Веспасиан запретил Гельвидию Приску появляться в сенате.

С таким вызовом сталкиваются многие люди. Не задавать вопросы. Перестать копаться. Быть очень аккуратным, чтобы не оказаться в центре событий.

Что пытался сделать Веспасиан? Мы не знаем. Может, он хотел протолкнуть какой-нибудь закон для прикрытия своих преступлений. Может быть, просто хотел устранить помеху. Он знал, что запугивание сдерживает всех римлян.

«От тебя зависит не дозволить мне быть сенатором, но пока я буду им, я должен являться». – «Ну являйся, – говорит тот, – но молчи». – «Не запрашивай моего мнения, и я буду молчать». – «Но я должен запросить мнение». – «А я – сказать то, что представляется справедливым». – «Но если ты скажешь, я убью тебя»⁴⁷.

Хотя большинству из нас никогда не придется столкнуться с настолько явным ультиматумом, суть его остается. От нас хотят, чтобы мы не выходили за рамки. Уступали дорогу. Оставляли в покое. А иначе…

Сработает ли это? На что заставит нас закрыть глаза?

Печально, но это работает даже для известных людей. Гельвидий принадлежал к представителям властной элиты, и большинство из них предпочли устрашиться. Так происходит и сейчас. Сенаторы по-прежнему опасаются потерять близость к власти. Миллиардеры не лезут в склоки, чтобы их по-прежнему приглашали на Давосский экономический форум или не вычеркнули из членов загородного клуба. Некогда бунтарские художники ныне угождают своим покровителям и критикам.

Даже всемогущим иногда проще плыть по течению. В шекспировском «Юлии Цезаре» есть эпизод, когда Цезаря зовут в сенат. Из‑за приснившегося его жене плохого сна он не желает туда идти, однако не хочет и лгать и поэтому на предложение передать сенату оправдание, что он болен, отвечает:

 
Цезарь станет лгать?
Я для того ль простер над миром руку,
Чтоб от седых бород скрыть правду в страхе?⁴⁸
 

Мы не хотим обижать. Мы не хотим неприятностей.

Мы не хотим потерять свои привилегии. Или власть. Или пенсию. Мы говорим себе, что сможем провернуть такой рискованный номер.

Поэтому мы лжем. Или идем на компромисс. Или, еще хуже, сжимаемся от страха.

Именно страх превращает нас в «чудо без костей», как назвал Черчилль одного из своих политических оппонентов⁴⁹.

Никто не хочет, чтобы его столкнули. Никто не хочет оказаться под прицелом. Забраться на ту вершину, где вы находитесь, было трудно, и теперь вы боитесь потерять добытое? Или сделать шаг назад? Но разве наш доступ не важен? Как можем мы помогать людям, если мы разозлили власть имущих? Разве мы не окажемся в лучшем положении, когда преуспеем в карьере?

Да, эти вещи важны, но социолог и писатель Уильям Дюбуа был прав, сказав, что лучше стоять во весь рост в грязной луже, чем лизать сапоги в гостиной.

Организатор первого титульного боя Мохаммеда Али пытался заставить молодого атлета отречься от мусульманской веры, угрожая ему отменить бой. «Моя религия важнее бокса», – сказал ему Али. На кону стояло все, к чему он стремился в профессиональной карьере, – представьте, как ему было страшно, – и все же он не отступил.

«А что мне за это будет?» или «Что будет, если я выступлю?» – это неправильные вопросы. Вместо того чтобы задавать их, нужно проявить достаточно силы, чтобы спросить: «А что, если бы все так поступили?», «Что, если бы все поставили собственные интересы превыше остального?», «Что, если бы все боялись?»

Каким был бы такой мир?

Не особо хорошим. Определенно небезопасным.

Вот почему Гельвидий бесстрашно посмотрел Веспасиану в глаза и сказал: «И ты сделаешь то, что твое, и я – то, что мое. Твое – убить, мое – умереть без трепета. Твое – изгнать, мое – отправиться без печали»⁵⁰.

В конце концов он был изгнан; его выставили из гостиной, а затем казнили.

Он потерял свою работу. Он потерял свою жизнь. Те две вещи, которые мы боимся утратить больше всего.

Но пока они у него были, он действительно ими пользовался.

Развитие – это всегда прыжок

Спустя три с половиной десятка лет Бенджамин Раш все еще помнил впечатление от подписания Декларации независимости. Это событие не забыл ни один человек из присутствовавших.

«Вспоминаете ли вы то задумчивое и ужасное молчание, – писал он в старости Джону Адамсу, – которое царило в помещении, когда нас одного за другим вызывали к столу председателя конгресса, чтобы подписать то, что, по мнению многих людей, было нашим смертным приговором?»

Когда вы ставите свою подпись, вы рискуете своей жизнью.

Только по прошествии времени стало известно, что они добьются успеха. Только потом они стали выглядеть прозорливыми, храбрыми и сильными. А тогда Рашу едва исполнилось тридцать. Он бросался в самое опасное испытание в своей жизни.

Но он это сделал.

В сказке Джорджа Макдональда «Золотой ключ» Подземный старец показывает девочке реальность мира, в котором нет прогресса без риска. Подняв огромный камень с пола пещеры, он указывает ей на отверстие колодца, кажется, уходящего в бесконечность. «Тебе сюда», – говорит он. – «Но здесь нет лестницы». – «Ты должна просто прыгнуть. Другого пути нет».

Это страшно, но другого пути нет.

Тайгеру Вудсу и хотелось бы сохранить старый свинг (движение клюшки при ударе), когда он перестраивал свою игру, перейдя к новому свингу, но это так не работает. Было страшно, когда он делал это в первый раз и во второй, в третий и в четвертый.

Любое развитие – прыжок в темноту. Если вы боитесь его, вы никогда не сделаете ничего стоящего. Если вы слушаетесь своих страхов, вы никогда не шагнете и никогда не прыгнете.

Моменты, когда мы могли что-нибудь сказать. Ставки, которые нам следовало сделать. Люди, с которыми мы могли встретиться. Уроки, которые можно было извлечь. Сражения, которые никогда не были выиграны.

Что, если бы существовала определенность, если бы имелся хорошо освещенный, четко обозначенный путь? В такой жизни не требовалось бы никакого мужества.

Было бы здорово, если бы кто-нибудь мог сообщить Риду Хастингсу, что будущее телевидения и кино – это потоковое вещание. Но никто не мог. Конечно, у него самого было такое ощущение. Но был также и многомиллиардный бизнес по доставке DVD по почте. Чтобы ухватить выгоды первого, ему пришлось рискнуть вторым. Пришлось прыгнуть в безумную темноту, бросив вызов аналитикам, критикам и собственным сомнениям, как приходилось каждому успешному лидеру и предпринимателю, который когда-либо делал то, что должен был.

Никто не может сказать вам, что ваш план окажется успешным. Никто не может сказать, каким будет ответ на ваш запрос. Никто не может гарантировать, что вы вернетесь домой живым. Вам даже не могут сообщить, насколько глубок колодец.

Если бы кто-то мог, то не было бы страшно, и тогда любой был бы в состоянии выполнить этот план. Но тогда не возникло бы необходимости это делать вам, не так ли?

Трусы ждут лестницу, которая никогда не появится. Они хотят знать вероятности. Им нужно время подготовиться. Им нужны гарантии. Они надеются на какую-то отсрочку. Для этого они готовы отказаться от всего, включая миг возможности, который никогда уже не вернется.

«Лучше десять раз умереть в прибое, возвещая о пути в новый мир, – напоминает нам Флоренс Найтингейл, – чем стоять без дела на берегу».

И она нашла новый мир. Представьте, скольких лишних смертей удалось избежать благодаря этому. Представьте, что было бы, если бы она так и не осмелилась прыгнуть?

Вы оказались здесь на короткое время. На этой планете. На этой работе. В юном возрасте. О каком бы состоянии ни шла речь. Как вы хотите потратить это время? Как трус?

Если движущей силой в вашей жизни является страх, бойтесь того, что вы упустили. Бойтесь того, что случится, если вы будете бездействовать. Бойтесь того, что подумают о вас когда-нибудь, ведь вы осмелились лишь на малое. Подумайте о том, что упускаете. Подумайте об огромных тратах на игру по мелочи.

Страх, который вы ощущаете, – это знак. Если в вашей жизни никогда не требовалось мужества, ваша жизнь скучна.

Загоните себя в положение, в котором потребуется прыгнуть.

Не бойтесь принимать решения

Дин Ачесон заметил с огоньком в глазах, что присутствовал при сотворении мира. Точнее, при его восстановлении – когда на обломках Второй мировой войны построили новый порядок. Он был заместителем государственного секретаря при Джордже Маршалле, затем госсекретарем при Гарри Трумэне. После ухода в отставку он консультировал Джона Кеннеди и Линдона Джонсона.

Он находился в гуще событий в самые критические моменты американской истории. План Маршалла. Берлинский воздушный мост. Карибский кризис. Война во Вьетнаме. Так сказать, ситуации повышенного давления, когда слабые вянут, а сильные сверкают; когда все, что отделяет мир от хаоса и разрушения, – это мужество хорошего управления. Когда трусость не просто беспокоит, а угрожает жизням миллионов.

«На вершине, – отмечал Ачесон, – не бывает легкого выбора. Любой выбор происходит между злом и злом, и о последствиях трудно судить».

Но как раз это нас и пугает. Принять неверное решение. Все испортить. Возможные непредвиденные последствия.

Что насчет этого?

Что насчет того?

А если я неправ? Если люди не согласны? Если случится что-то еще?

Следует остаться?

Идти?

Нужно ли мне что-нибудь сказать? Следует идти тем путем или этим?

А что, если это не сработает?

Столько вариантов выбора. Среди них мало простых. Среди них нет ясных. Ужасные варианты, изводящие вас подобно «виденью иль мучительному сну», как выразился Шекспир⁵¹.

Мы говорим себе, что размышляем, взвешиваем варианты, что продвигаемся.

На самом деле мы парализованы страхом. Ошеломлены вариантами. Пересмотрами мнения. Ненавистью к ошибкам. И поэтому в реальности лишь делаем себя несчастными.

Мы говорим себе что-то о вариантах… в реальности это паралич, вызванный анализом.

Тем временем кто-то другой добивается успеха.

Есть легенда о спартанском царе Агесилае, который двигался через Фракию, не спрашивая у местных племен разрешения пройти, а только задавая вопрос, будут ли они враждебны или дружественны к его войску.

Большинство племен решали проблему быстро, причем почти все выбирали дружбу. Только македонский царь сказал, что подумает. Пока он думал, Агесилай сделал выбор за него: «Пусть думает, а мы пойдем вперед». Испугавшийся такой дерзости царь разрешил ему пройти.

Как поется в песне, даже если вы решили не решать – даже если вы решили отложить дело, – вы все равно сделали выбор⁵². Вы голосуете за сохранение статус-кво – сложившегося положения. Вы голосуете за то, что решать будут другие. Вы голосуете за отказ от собственной способности действовать.

«Больше всего трусость боится принятого решения, – заметил датский философ Сёрен Кьеркегор, – поскольку решение мгновенно рассеивает туман».

Вы опасаетесь последствий. Поэтому вы продолжаете размышлять, надеясь, что их можно отложить.

Если не выбирать, то и потерять нельзя? Конечно, можно. Вы теряете мгновение. Вы теряете импульс. Вы теряете способность смотреть на себя в зеркало.

Нельзя ставить на первое место собственную безопасность

Когда Юлий Цезарь стремился свергнуть республику, потому что республиканские институты ему мешали, его давний противник Цицерон, казалось, думал главным образом о себе. Позже Цицерон скажет, что в жизни и на войне следует выбирать более сильную сторону и считать, что безопасный путь лучше.

Вместо того чтобы сражаться за сохранение государства, которому он долго служил, он просто ждал, пока все уладится само собой. После победы Цезаря он даже цензурировал надгробную речь своим павшим друзьям, чтобы не оскорбить нового диктатора. Когда Цезаря убили, а Рим снова погрузился в гражданскую войну, Цицерон вместо необходимых действий стал смотреть, куда дует ветер.

Вы можете подумать, что это хотя бы спасло Цицерону жизнь, однако вскоре он все равно был убит по приказу Марка Антония. Но даже если бы он выжил? Его карьера в любом случае закончилась бы, потому что он потерял всякое доверие. Он умер, потеряв не только жизнь, но и шансы стать героем.

Конечно, можно отойти в сторону и позволить событиям идти своим чередом. Мы можем подождать, чтобы выбрать какую-то сторону или победителя. Может быть, это окупится. Может быть, история оставит нас неопороченными.

Может быть.

Но в глубине души вы будете знать. Страх оставляет пятно.

«Никогда еще не было достойного предприятия, – писал Теодор Рузвельт, – которое бы осуществил человек, ставивший во главу угла личную безопасность».

Есть вещи похуже смерти. Например, жить с тем, что нам пришлось сделать, чтобы продолжать жить. Сожалеть об упущенной возможности стать героем. Адское существование в мире, управляемом трусами.

Однажды один из первых борцов за гражданские права, темнокожий священник Вернон Джонс, прочитал полемическую проповедь, и его вызвали к белому судье. Он мог бы извиниться. Он мог бы бросить все, защитить себя и пообещать никогда не критиковать сегрегацию или расизм. Это было безопасное и, по логике Цицерона, вероятно, правильное решение. Но вместо этого он посмотрел на судью и сказал: «Куда бы я ни пошел на Юге, негр вынужден выбирать между своей шкурой и своей душой. По большей части он выбирает шкуру. Я хочу сказать ему, что его шкура того не стоит».

Страх говорит о могущественной логике личной выгоды. Он также закоренелый лжец.

Самосохранение, которое он обещает, комфорт, о котором он заявляет, будут защищать вас. Это на самом деле так? Насколько вы действительно в безопасности?

Мы хрупкие создания. Этого ничто не изменит. Если вы думаете, что не злить плохих людей – это беспроигрышная ставка, то вы дурак. Обеспечить будущее, ради которого вы, похоже, готовы откладывать что угодно? Ничто не может его гарантировать. Все, что у вас есть, – нынешний миг, то настоящее, которым вы пренебрегаете, будь то возможность сделать что-то рискованное и увлекательное или призыв сделать что-то ужасное, но правильное.

Нам нравится думать, что мы можем вести необычную жизнь, принимая обычные решения, но это ложь. На самом деле все обычные решения – безопасные, рекомендуемые всеми специалистами, никем не критикуемые – делают нас невероятно уязвимыми во времена хаоса и кризиса.

Стоит помнить, что большинство людей умирают в постели. Встать и заняться делом гораздо безопаснее!

Экономист Питер Друкер писал, что попытка творить будущее в бизнесе – это риск, но еще рискованнее не пытаться этого делать. Потому что в конце концов попытается кто-то другой, и тогда вы окажетесь не на той стороне или будете как минимум отставать. И вот тогда вы потеряете инициативу.

Жизнь – дело рискованное. Как сказал поэт Дилан Томас, она «всегда висит на волоске». И никакое корпоративное прикрытие собственной задницы никогда этого не изменит. Никакие укрытия не защитят вас от пугающих вещей. Все мы беженцы от закона среднего, все мы с самого рождения помечены печатью смерти. Как только осознаете это, вы, возможно, перестанете ощущать себя драгоценностью, беспокоиться обо всех опасностях и о том, что может пойти не так.

Да какая разница? Это просто капля в море, еще один пункт в оценке рисков, которые и так запредельны для смертных.

Уверенность сомнительна. Вы не в безопасности. И никогда не будете. Никто не будет. Ставя безопасность превыше всего, мы фактически подвергаем себя опасности. Быть забытыми. Быть замешанными. Никогда не приблизиться.

Как вы справитесь с опасностью?

«Что со мной будет?» – на этот вопрос не ответит никто. Но, имея мужество, вы можете сказать сами себе: «Я не уверен, но я переживу это с неиспорченной душой. Я сделаю для этого все возможное. Я не стану бояться».

Страх кое-что вам показывает

Перед тем как пригласить просветителя и писателя Букера Вашингтона на обед в Белый дом в 1901 году, Теодор Рузвельт колебался. Впервые в истории чернокожий американец должен был обедать в гостях у действующего президента.

Он колебался, потому что боялся. Боялся, что могут подумать его родственники, живущие на Юге, боялся газетных публикаций, боялся, что от него откажутся избиратели-расисты, что он потеряет поддержку Юга и может проиграть на выборах. Действующий президент, который повел добровольцев из полка «Мужественные всадники» в самоубийственную атаку в 1898 году, победил в детстве тяжелую болезнь, преодолел депрессию, горе и миллион других препятствий, боялся того, что могут подумать люди.

Ситуация была ужасной. Заголовок на первой странице завтрашнего номера New York Times будет гласить: «Вашингтонцы в основном осуждают прецедент, созданный президентом, – кампания в Мэриленде под угрозой».

В основном осуждают!

Однако в итоге именно страх стал причиной, по которой Рузвельт решил довести дело до конца.

«Сам факт того, что я при приглашении почувствовал сомнения из‑за цвета его кожи, заставил меня стыдиться самого себя, – сообщал Рузвельт в письме советнику по гражданским правам, – и побыстрее отправить это приглашение. В итоге я очень рад, что пригласил его, потому что шум, вызванный этим поступком, заставляет меня чувствовать, что он был необходим».

Любое правило несовершенно, однако следующее вполне работает: наши страхи, как своеобразная самообвинительная стрелка, указывают нам правильное направление движения. Какая-то часть нас знает, что мы должны делать, однако другая предупреждает о неизбежных последствиях. Страх сигнализирует не только об опасности, но и о возможности. Если бы не было страшно, все люди бы действовали. Если бы было легко, не было бы никакого развития. Этот оттенок самосохранения словно звук сработавшего металлоискателя. Возможно, мы что-то нашли.

Проигнорируем? Или будем копать?

Страх голосует за колебания, он всегда найдет причину, чтобы бездействовать, и поэтому он редко что-то делает. Если мы не ощущаем время от времени такое колебание, то должны знать, что недостаточно стараемся.

А теперь представьте колебания Букера Вашингтона. Принимая приглашение Рузвельта, он рисковал жизнью. Он рисковал драгоценной поддержкой своих белых жертвователей с Юга. Он совал палку в осиное гнездо. Сенатор Бенджамин Тиллмэн заявил: «Из‑за приглашения Рузвельтом этого негра нам понадобится убить тысячу негров на Юге, чтобы они снова поняли, где их место».

И все же Вашингтон пошел. Бесстрашно. Мужественно. Племянница президента Элеонора позднее говорила о поступках, которые вы не можете совершить. И почти всегда вам их совершать следует. Когда говорят, что нельзя. Когда говорят, что вы пожалеете об этом решении. Когда сосет под ложечкой и вы колеблетесь.

Но что могут подумать наши клиенты? Что, если наши конкуренты используют это против нас? Что, если это не сработает? Если люди будут злиться на нас?

Да пропади они пропадом.

Решитесь дать свидетельские показания. Решитесь пойти ва‑банк и перейдите в новую компанию. Пойдите на творческий риск. Ответьте на электронное письмо журналиста. Скажите то, что не решаетесь сказать.

Вам говорят, что не надо советоваться со своими страхами, но, возможно, как раз это и следует делать.

Вы должны их внимательно выслушать и сделать наоборот.