Kitobni o'qish: «У меня нет оркестра»

Вступление

(Сцена: Кухня, шесть утра. За окном — пермская ноябрьская хтонь. Это не просто темно, это густая, осязаемая взвесь цвета мокрого картона, которая пахнет ТЭЦ-6 и тоской. Герой стоит у окна. На нем шорты. Ноги синие, как изолента. Внизу под окном ревут фуры на Восточном обходе).

Мне вот-вот стукнет сорок лет. По законам драматургии сейчас должен звучать тревожный смычок, вступать виолончель — кризис среднего возраста, всё такое. Но оркестра нет. И никогда не было.

Я родился в этом городе. Я прожил здесь всю жизнь. Меня мотало по районам, но суть не менялась. Сначала была Соликамская. Это был частный домик прямо под дорогой у болотины и какого-то кооператива. Гениальный выбор локации для старта: ты просыпаешься от того, что фура наверху переключает передачу, а ложишься спать под симфонию комаров из низины. Земля там такая влажная, что грибы росли прямо сквозь щели в линолеуме.

Самое гениальное инженерное решение этого места заключалось в том, что мы жили ниже уровня дороги. Буквально. Асфальтовое полотно нависало над нами, и расстояние до него казалось метров пять, хотя геодезист бы заплакал от этих цифр. В дождь это превращалось в контактный зоопарк пермской грязи. Проезжающие машины оказывали нам услугу — они окатывали дом водой и глиной с такой силой, что казалось, кто-то невидимый решил помыть нашу крышу из брандспойта, но забыл уточнить адрес. Удар стоял такой, будто в стену швырнули ведро жидкого бетона. Мы просто привыкли к тому, что фасад дома всегда покрыт ровным слоем дорожной пыли, даже если неделю светило солнце. Весь транспортный поток города считал своим долгом плюнуть в наше окно.

Но именно там проходило мое счастливое детство. Отец проложил прямой путь к горам через это болото. В конце участка была калитка. Ты открывал ее — скрип — и перед тобой открывалась узкая тропинка. По сторонам расходилось море. Настоящее болото. Деревья росли прямо из воды, их коряги были похожи на артритные пальцы, закрывая соседние участки так плотно, что цивилизации за ними просто не существовало. Там даже воздух пах иначе — сыростью и свободой. Я проходил как тот пророк, раздвигая эти заросли осоки, по сторонам была дикая природа. Я охотился на жуков-плавунцов, лягушек, стрекоз и подводных ящериц. Я называл их саламандрами. Быть может, это и были они — огненные духи пермских торфяников. Или обыкновенные тритоны, которые эволюционировали специально, чтобы пугать детей во влажной мгле. Около этого кооператива лежали горы песка. Для взрослого — это просто незаконная намывка стройматериалов. Для меня это были Гималаи. Кооператив стоял прямо на этом песке, уходя фундаментом в бездну.

А мать ходила стирать белье на ключик. Метров за пятьдесят от дома. Даже в тридцатиградусный мороз, когда этот ключик превращался в ледяной дворец из сказки про Кая. Она шла туда с тазами, черными от золы, и вода в них замерзала быстрее, чем она успевала толочь постельное. Это был наш пермский филиал Снежной королевы, только вместо мальчика со льдинкой во рту там стояла моя мама с деревянными прищепками.

Мы спускались в подпол. Там, в этой темноте, мы хранили овощи, которые выращивали сами. Картошка, морковь, банки с соленьями… И стоило тебе шагнуть вниз по лестнице, даже зимой, как из этой первобытной темноты на тебя нападало полчище блох. Жадное, звенящее облако, которое хотело утащить тебя в эту тьму вслед за мешками картошки. Они жили там своей жизнью, питаясь конденсатом и надеждой, и любой человек, нарушивший их суверенитет, считался законной добычей. Ты сбегал оттуда наверх, в тепло, облепленный этими тварями, чувствуя себя миссионером, которого отвергло языческое подземное божество.

Потом были Гарцы. На тот момент это считалось как на другом конце Вселенной для городских. Они в принципе не знали о существовании этого района. Поля с пшеницей начинались всего через пару кварталов, но ментально мы жили в другой галактике. Там тоже стоял деревянный домик. Прямо за огородом бродили коровы и козы, почти как в деревне, если бы деревня решила построить себе пару панелек неподалеку. Дорог нормальных туда не завезли, только глина. Вечная пермская глина. Та самая субстанция, которая работает лучше любого суперклея. Мы выходили весной на крыльцо, делали шаг и теряли обувь навечно. Слой грязи нависал на сапогах куском в кирпич. Ты идешь, а нога весит двадцать килограммов, и ты физически чувствуешь, как планета пытается засосать тебя обратно, признать своим, превратить в окаменелость еще до сорока.

А теперь я живу на Вышке-2. Край географии. Место, куда автобусы доезжают только для того, чтобы умереть от старости в местном депо. Сорок лет я волоку свое существование сквозь эти серые будни. Кажется, это называется социальной мобильностью? Ты сбегаешь из деревянного домика, который планета пыталась растворить в глине, где в подвале живут демонические блохи, а мать строит ледяные цитадели ради чистой наволочки, чтобы обрести великое счастье в бетонном мешке под рев Восточного обхода.

Люди приезжают сюда туристами на два дня, смотрят на галерею деревянной скульптуры или надпись «Счастье не за горами», делают селфи и уезжают счастливыми. Им кажется, они поймали дзен. Блаженные. Они видели фасад психбольницы, но не заходили внутрь. Чтобы понять Пермь, нужно родиться со знанием того, что семь месяцев в году ты будешь дышать тем же воздухом, которым вчера дышал памятник Ленину. Он тоже серый. Мы с ним сделаны из одного материала.

Местные говорят, город стоит на трехстах спящих демонах. Геологи называют это «подработанными территориями» и боятся провалов грунта. Смешно. Главный провал грунта случился прямо в моей колыбели. Идешь по Компросу, наступаешь на плитку — хрусь. Это не плитка треснула. Это внизу перевернулся во сне очередной мелкий бес от скуки.

Утро начинается одинаково. Я открываю глаза, смотрю в потолок и жду. Жду фанфар. Турецкого барабана. Хоть какого-нибудь звукового подтверждения, что мой выход на сцену мироздания вообще кто-то заметил.

Но тишина звенит громче любого звука.

Вокруг люди живут под саундтрек. У них есть мотивация. Вот идет человек к остановке в минус двадцать пять. Ветер такой, что слезы замерзают прямо на щеках, превращаясь в ледяную лапшу. Зачем он идет? К восьми на завод точить болты М12. У него внутри играет героический марш. Та-да-та-да! Он преодолевает! Он покоритель стихии! На нем три слоя синтепона, лицо замотано шарфом так, что видны только глаза, полные первобытной тоски северного оленя.

А потом выхожу я. В шортах.

Потому что мне лень искать джинсы. Мне холодно, у меня гусиная кожа размером с гречку, но где-то в системе произошел сбой. Вместо героического марша у меня в голове звучит белый шум. Пустая сцена. Оператор сказал, что пленка кончилась еще в девяносто четвертом, когда я пошел в первый класс, а новую никто не купил.

Это и есть взгляд гениального шизофреника на реальность. Обычный сумасшедший видит чертиков, зеленых человечков или рептилоидов. Гениальный понимает механику матрицы и скучает.

Люди думают, что они идут на работу. Какая очаровательная, клиническая наивность. Никто никуда не идет. Мы все стоим. Пермское экономическое чудо заключается в том, что миллион человек каждое утро имитирует движение, чтобы планета не прекратила вращаться. Если мы все одновременно признаем, что ненавидим свои жизни, встали не с той ноги и хотят спать, центробежная сила исчезнет. Кама потечет вверх, потому что богу станет невыносимо скучно смотреть на этот симулякр, и он просто выключит рубильник. Наверное, поэтому у нас такая мощная ГЭС — она работает на чистом отчаянии.

Моя девушка называет это токсичной рефлексией. Она говорит: «Рома, тебе скоро сорок, надень штаны, повзрослей и подумай о будущем моих детей». Она пытается лечить симптомы фоновым шумом. Она думает, если добавить в мою жизнь ответственность, ипотеку и необходимость покупать нормальный линолеум, у меня в груди автоматически включится симфонический оркестр Чайковского.

Не включится. Потому что проблема людей в том, что они видят стены, которых нет, только потому, что эти стены прямо перед их носом. Они так близко, что слились со зрачком. Ты думаешь, что это горизонт, край света, непреодолимое препятствие, а на самом деле ты просто уткнулся лбом в штукатурку панельной девятиэтажки и не хочешь сделать шаг назад. Чтобы увидеть стену, нужно иметь дистанцию. А у пермяка дистанции от роддома до кладбища Северное никогда не было.

Текстуры Перми не прогружаются уже тридцать лет. Я делаю глоток кофе. Самый тяжелый наркотик из тех, что легализованы государством. Единственная причина, по которой мои нейроны еще обмениваются импульсами. Без этого химического пинка мозг бы просто отказался рендерить эту картинку.

Я допиваю кофе. Подхожу к окну. Там, внизу, серый человек чистит снег лопатой. Он машет ею ритмично. Раз-два. Раз-два. Он делает это последние тридцать лет. В нашем климате лица стираются раньше времени.

Где-то очень далеко, в другой галактике, невидимый дирижер взмахивает палочкой. Но до нас звук не долетает. Здесь вечная зона радиомолчания.

Ладно. Пойду хотя бы найду носки. Нужно же поддерживать иллюзию жизнедеятельности. Хотя бы для тепловизора городской системы распознавания лиц.

Побег из огорода

Носок нашёлся только один. Второй исчез в чёрной дыре стиральной машины ещё в прошлом году. Я надел кроссовок на босу ногу. Какая разница, если я всё равно просто хочу выйти за дверь?

Я переехал сюда не ради экологии. Я бежал. С Гарцов. Там был деревянный домик, отчаяние в котором растворялось только одним способом — физическим трудом.

Летом ты должен был махать лопатой в огороде. Это была ежедневная дань богам плодородия. Но природа на Гарцах брала своё не качеством урожая, а количеством насекомых. Огородничество там напоминало спецоперацию. Ты делаешь шаг к грядке с морковью — взмах — отгоняешь слепня размером с вертолёт «Апач». Наклоняешься выдернуть сорняк — облако мошкары пытается утащить тебя под землю заживо. Комары пикировали эскадрильями, игнорируя всякие химические защиты, потому что моя кровь для них была местным деликатесом. Отчаяние висело в воздухе вместе с пыльцой. Чтобы вырастить одну несчастную репку, нужно было сначала победить в рукопашном бою армию членистоногих. Лопата в моих руках чаще работала мухобойкой, чем сельхозинвентарём. В какой-то момент я понял: я живу не в частном доме, я живу внутри мясорубки, которая перемалывает меня в фарш для местных птиц.

А зимой… Зимой ты брал ту же самую лопату и шёл расчищать выход перед домом. Иначе бы дом завалило этой холодной бархатной силой нашего климата. Снег в Перми падает не хлопьями, он обрушивается бетонной плитой. Если ты не выйдешь на рассвете и не пробьёшь траншею до калитки, через три часа твоя жизнь закончится. Ты станешь персонажем сказки, которого откопают по запаху весной. Эта лопата была единственным инструментом, отделяющим твоё тёплое нутро дома от ледяного ничто.

Выхожу из подъезда. Утро субботы. Соседи выползают на улицу, как глубоководные рыбы на мель. Они тащат пакеты с мусором, детей в садики, свои надежды на выходные. У них есть план. Баня-дача-шашлык. Их жизнь структурирована жиром от маринованного мяса.

Здесь, на Вышке-2, асфальт обрывается внезапно, переходя в гравийку. Отсюда можно просто пойти в лес. Никакого городского трафика, никаких бизнес-центров. Только ты и стаи бродячих собак, которые смотрят на тебя с вежливым гастрономическим интересом.

Зачем люди вообще куда-то едут? Не ради видов. Ради доказательства. Когда ты сорок лет волочишь существование, мозг начинает подозревать, что ты — NPC. Ненужный персонаж, который нужен только для того, чтобы оттенять красоту чужих жизней. Твоя задача — стоять фоном. И вот ты идёшь. Шаг-шаг. Боль в коленях, одышка, холодный воздух режет лёгкие… «Окей, — думает твой организм, — он ещё жив. Процессор греется. Значит, его нельзя удалять из памяти системы». Движение — это самый дешёвый способ напомнить богу, что ты не висишь в процессах мёртвым грузом.

Я сворачиваю на тропинку. Здесь Пермь заканчивается по-настоящему. Не та Пермь, которую показывают туристам с их глянцевыми «Счастьями не за горами», а настоящая. Чёрная, мокрая, пахнущая грибницей и разложением. Осень уже сожрала листья, и теперь земля голая, уязвимая.

В лесу всегда тихо. Но это не звенящая тишина моей кухни. Это плотная, осязаемая тишина. Она давит на перепонки. Здесь нет Wi-Fi, нет новостей, нет уведомлений о скидках в «Пятёрочке». Есть только звук моих шагов, хрустящих по замёрзшей грязи.

И тут я понимаю, почему мне было лень искать второй носок. Дело не в лени. Дело в симметрии. Моя жизнь сейчас настолько асимметрична и перекошена, что надевать два одинаковых носка казалось бы актом лицемерия перед Вселенной. Один носок — это честно. Это признание того, что мы кое-как доковыляли до сорока, растеряв по дороге половину себя, пару старых друзей и всякую надежду на идеальность.

Я останавливаюсь на поляне. Слышу дятла. Где-то высоко, в кронах, он методично пытается пробить череп этому миру. Тук-тук. Тук-тук. Он тоже ищет смысл. Или личинок. В сущности, это одно и то же. Мы все здесь просто ищем своих личинок под корой повседневности.

Развернуться и пойти обратно? Ещё рано. Город там, сзади, уже начал свою субботнюю вибрацию. Рев моторов, крики, шансон из чьей-то колонки. А здесь время стоит. Оно превратилось в смолу.

Я смотрю на свои ноги. Одна в кроссовке и носке, вторая — голая, красная от холода. Идеальный визуальный образ моего существования. Я наполовину готов к цивилизации, а наполовину — замерзаю в болоте собственного сознания.

Где-то далеко, сквозь деревья, виднеются трубы ТЭЦ. Из них валит густой белый дым. Тот самый пермский туман, которым я дышал в начале этой главы. Даже здесь, в лесу, на другом конце города, система напоминает о себе. Ты можешь уехать на край географии, сбежать от комаров с Гарцов, надеть шорты в мороз и потерять носок. Но пермское небо везде одинаковое. Серое. И оно всё ещё ждёт своего оркестра.

Внутренний голос

Развернуться и пойти обратно? Ещё рано. Но пальцы на босой ноге уже начинают сообщать о своём несогласии с моей метафизикой. Они посылают сигналы в мозг, используя азбуку Морзе.

Я поворачиваю назад. Лес выпускает меня так же неохотно, как впускал — цепляясь ветками за рукава куртки, словно пытаясь удержать единственного адекватного собеседника. Я выхожу из этого холодного собора прямиком в ад субботнего спального района.

Контраст бьёт по глазам. Только что я был наедине с вечностью, а теперь стою у подъезда, где сосед дядя Вася прогревает свою старую «девятку». Из выхлопной трубы валит сизый дым, пахнущий палёным маслом и несбывшимися мечтами. Дядя Вася моет машину каждую субботу. Это его личный обряд изгнания демонов бедности. Он трёт капот тряпкой с таким остервенением, будто хочет стереть саму память о том, что эта машина когда-то была цвета «мокрый асфальт», а не «цвет дорожной пыли под Соликамской».

За железной дверью моего подъезда — другой мир. Там работает центральное отопление. Там нет ветра.

Захожу в квартиру. Тепло обнимает меня, но это объятие кредитора. Снимаю кроссовок. Босая нога красноречива. Вижу свою женщину.

Она стоит у окна . Перед ней ряд пустых цветочных горшков.

Для большинства людей это просто пластик или глина. Для неё — фронт работ. Она берет пакет с землей. Её движения лишены суеты, они выверены до миллиметра, как у сапера. Это её личная форма дзена: укрощение хаоса через созидание.

Я смотрю на неё со стороны и понимаю одну вещь: я пытаюсь найти смысл жизни в абстрактных формулах и космических теориях . А она делает жизнь из ничего прямо здесь. На моих глазах происходит алхимия: сухая земля + мертвый отросток = будущее дерево.

В этом есть какая-то первобытная магия, которой лишен я. Я могу только анализировать распад, а она умеет собирать целое из частей. Она смотрит на этот маленький зеленый росток так, будто держит в руках весь мир. И, наверное, так оно и есть. Пока она способна заставить что-то расти посреди нашего пермского бетона, наш личный Апокалипсис откладывается на неопределенный срок.

— Твой внутренний голос опять молчал всю прогулку? — спрашивает она, не оборачиваясь. В её голосе смесь иронии и реальной тревоги. Она знает про мою книгу. Знает, что я ищу там какой-то смысл, а нахожу только желание лечь лицом в подушку.

— Молчал, — честно отвечаю я. — Зато говорил дятел. И ещё один парень в лесу выгуливал сразу шесть корги. Они бегали вокруг него, как спутники вокруг Юпитера. Он выглядел абсолютно счастливым. Наверное, потому что ему не нужно мыть посуду.

Она оборачивается, смотрит на мою босую ногу.

— Надень носок. У тебя лицо становится совсем уж шизофреническим, когда тебе холодно.

— Текстуры реальности не прогружаются, — бормочу я, подчиняясь. Натягиваю носок. Мир становится чуть более симметричным, и от этого почему-то хочется плакать.

Мы молчим. Слышен только гул холодильника и шипение батарей. Это звук нашего дома. Звук попытки удержаться на плаву. Мы оба ждём чего-то. Она ждёт, когда я найду нормальную работу или хотя бы перестану говорить про ИИ, который нас всех заменит. Я жду того самого пришествия. Не потому, что хочу конца света. Просто очень хочется верить, что кто-то придёт и объяснит правила игры. Почему мать стирала бельё в ледяной воде, зачем мы копаем огороды сквозь тучи мошкары и ради чего бог создал пригоревшую овсянку, которую невозможно отодрать от дна кастрюли.

— Ужин сам себя не приготовит, — говорит она, прерывая тишину. Это её способ сказать «я люблю тебя» на языке выживания.

Я киваю. Лопата-мухобойка осталась в прошлом, на Гарцах. Здесь, на Вышке-2, моё главное оружие — сковорода. Гравитация снова берёт своё. Пора жарить яичницу.

Макароны по флотски и пришествие ии

Яичница шкворчит так, будто пытается сбежать со сковороды от осознания собственной банальности. Я раскладываю её по тарелкам. Желтки лопаются, заливая белый белок желтой лавой. Это выглядит как кадр из фильма про конец света, снятый за триста рублей.

Мы садимся за стол. Молчим. Жуем. Звук жующих людей — самый честный звук на Земле. В нём нет лжи, только биомеханика. Настя — мою девушку зовут именно так — смотрит в свою тарелку с видом сапёра, обезвреживающего бомбу. Она явно считает калории не только ради фигуры, но и чтобы убедиться, что законы физики всё ещё работают.

— Знаешь, о чём я думал в лесу? — говорю я с набитым ртом. Лучшие философские концепции обычно приходят именно в этот момент.

— О том, что забыл второй носок? — уточняет она, даже не поднимая глаз.

— О Сверхразуме, — торжественно объявляю я. — Мы всё ждём его не там. Мы думаем, он придёт в виде летающей тарелки или сервера в подвале Пентагона. А он уже здесь.

Она замирает с вилкой в воздухе. Это хороший знак. Зритель попался на крючок.

— Он выглядит как уведомление об обновлении системы, которое ты игнорируешь третий месяц. Или как капча, где нужно найти все светофоры. Ему не нужны наши души, ему просто нужен наш трафик. Но однажды утром мы проснёмся, а нейросеть уже рассортировала носки во всех квартирах Вышки-2. И мой носок найдёт своего потерянного второго носка. Наступит сингулярность чистоты.

Настя усмехается. Первый раунд за мной.

— Твой Сверхразум наступит раньше, чем дети доедят макароны, — говорит она, кивая в сторону коридора.

Из комнаты дочери раздается грохот упавшего стула и тяжелый вздох мученицы. Нашей девочке шестнадцать. Она входит на кухню, глядя в экран телефона с выражением лица «вы все умерли, а я осталась платить по счетам». За ней семенит тринадцатилетний сын. У него ломается голос, колено и мировоззрение одновременно. Он передвигается по квартире перебежками, стараясь ни к чему не прикасаться, потому что физический контакт с реальностью для подростка — это зашквар.

Они проходят мимо стола, даже не повернув головы в мою сторону. Для них я — элемент интерьера. Говорящий холодильник, который почему-то иногда платит за интернет.

Дочь молча берет кусок хлеба. Сын открывает кастрюлю с макаронами прямо над своей тарелкой, нарушая сразу три закона физики и эстетики.

Я пытаюсь сохранить свою психику в спокойном состоянии. Главное правило выживания отчима: не вступай в переговоры с террористами. Не задавай вопросов. Вопрос «Как дела в школе?» стоит мне года жизни. Любая моя реплика может быть использована против меня в суде общественного мнения спальни. Поэтому я просто смотрю в свою яичницу.

Сын, возьми ложку. Ты же не собака.

— Я кот, — бормочет сын в макароны.

— Коты едят из миски на полу, могу организовать, — предлагаю я максимально ровным голосом. Это моя максимальная шутка за вечер. Проверка границ дозволенного.

Сын игнорирует. Дочь фыркает, не отрываясь от экрана, и уходит обратно в комнату. Коммуникация завершена.

Тишина возвращается, но она теперь другая. Напряжённая. Это тишина перемирия.

Я смотрю на свою тарелку. Яичница остыла. Как и мои амбиции захватить мир словом. Пока я ждал пришествия технологического бога, который объяснит смысл жизни, смысл жизни заключался в том, чтобы вовремя оплатить кредит за этот холодильник.

Лопата-мухобойка осталась на Гарцах. Экзистенция холодеет на сковороде.