Kitobni o'qish: «Битва за пряности. Как противостояние XVI века определило устройство современного мира»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Ольга Корчевская

Редактор: Ольга Нижельская

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Анна Тарасова

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Ольга Петрова, Елена Рудницкая

Верстка и подготовка иллюстраций к печати: Андрей Ларионов

© Roger Crowley, 2024

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Джен, с любовью

Аромат гвоздики считается самым душистым в мире. Мне довелось убедиться в этом по пути из Кочина в Гоа. Ветер дул с берега, а ночью в лиге¹ от суши было тихо. Благоухало настолько сильно и изысканно, что я подумал: на берегу наверняка растут целые леса из цветов. Однако выяснилось, что мы находимся рядом с судном, груженным гвоздикой из Малуку.

Гарсия де Орта, португальский ботаник XVI в.

Мы называем их «Старый Свет» и «Новый Свет» лишь потому, что последний открыли недавно, а вовсе не потому, что света два; свет есть только один.

Инка Гарсиласо де ла Вега, 1609 г.

Карта 1. Малайский архипелаг, побережье Китая и путешествие Франсишку Серрано

Карта 2. Путешествие и кругосветное плавание Магеллана, 1519–1522 гг.

Карта 3. Прохождение через Магелланов пролив

Карта 4. Экспедиция Уиллоуби и Ченслера, 1553 г.

Карта 5. Молуккские острова (Малуку)

Карта 6. Филиппины

Столкновения

Из космоса Малайский архипелаг кажется россыпью островов. Как будто великан с большой высоты вдребезги разбил огромную фарфоровую тарелку и отступил на шаг полюбоваться, что из этого вышло. Динамичные барьеры Суматры и Явы к юго-востоку от Малайи тянут за собой шлейф из тысяч островов, образующий дугу длиной в 6500 км – почти четверть окружности Земли. Некоторые из них по форме напоминают пауков, другие похожи на аккуратные круглые пятнышки, увенчанные симметричными вулканами, как на детском рисунке. Большой, чуть скругленный кусок по центру – Борнео, а за ним 7000 осколков, составляющих Филиппины. На востоке конечной остановкой перед бескрайней тихоокеанской ширью служит Новая Гвинея. А в самом центре цепи есть тысяча островов, слишком маленьких, чтобы их заметили на любой карте мира. Они составляют группу, известную в истории как Молуккские острова, или Малуку. Это самое сердце тропиков, место, которое линия экватора пронзает словно стрела, разделяя день и ночь на две равные части одного целого.

Этот архипелаг – эпицентр одной из самых геологически активных областей на Земле. Здесь со скрежетом наезжают друг на друга четыре тектонические плиты, образуя новые вулканические острова, подталкивая Австралию к северу и приводя горы Новой Гвинеи в неослабное, безостановочное движение. 450 вулканов, составляющих западную часть огненного кольца – гигантского подковообразного пояса, окаймляющего Тихий океан, – относятся к самым опасным на Земле. Мир слышал отголоски их активности: при извержении вулкана Кракатау в 1882 г. был зафиксирован самый громкий звук, а уже в наше время подводное землетрясение 2004 г. вызвало цунами с высотой волны до 30 м, пронесшееся по Индийскому океану со скоростью 800 км/ч. На этой линии тектонического движения люди живут в условиях постоянной геодинамической нестабильности. Они ощущают дрожание планеты, непрерывную перестройку континентальных массивов. Натуралист XIX в. Альфред Рассел Уоллес писал, что

на многих островах годы сильных землетрясений формируют для коренных жителей хронологические эпохи, с помощью которых запоминается возраст детей и устанавливаются даты многих важных событий², а также что один из Молуккских островов, остров Макиан, в результате сильного извержения в 1646 году был расколот – на одной стороне образовалась глубокая расселина, проникающая в самое сердце горы. Когда я в последний раз посетил его в 1860 году, он был покрыт растительностью до самой вершины и насчитывал 12 густонаселенных малайских деревень. 29 декабря 1862 года… внезапно произошло новое извержение, полностью изменившее внешний вид горы, уничтожившее большую часть жителей, при этом в воздух было выброшено такое количество пепла, что Тернате и местность в 40 милях от него погрузились во мрак, а урожай на этом острове и на близлежащих островах был уничтожен практически полностью³.

Эти столкновения касаются не только геологии. Именно здесь, на границе, ныне известной как линия Уоллеса, встречаются две совокупности видов – те, что составляют австралийскую и азиатскую флору и фауну. На богатой вулканической почве островной цепи в условиях муссонных дождей и тропических температур эволюция многочисленных видов растений, насекомых и животных шла уникальными и разнообразными путями. Жизнь здесь так изобильна, что один голландский зоолог в XIX в. у берегов лишь одного острова насчитал столько же видов рыб, сколько их обитает во всех реках и морях Европы, вместе взятых, а тропический лес такой густой, что последнему японскому солдату, сдавшемуся в плен после Второй мировой войны, в течение тридцати лет удавалось оставаться незамеченным на крошечном острове Моротай.

Архипелаг стал экспериментальной станцией эволюции. Именно поразительное разнообразие видов позволило Молуккским островам войти в историю. Пять крошечных вулканических островов – Тернате, Тидоре, Моти, Макиан и Бакан – оказались единственными на планете, где произрастали гвоздичные деревья. В четырехстах милях к югу от них еще три острова из группы островов Банда были уникальным источником мускатного ореха. Благодаря плодам этих растений Молуккские острова получили название «Острова пряностей» и прославились во всем мире.

Пряности издревле привлекают людей: при раскопках на берегах Евфрата найдены гвоздичные бутоны возрастом 4000 лет, на рельефах в Долине Царей изображены груженные пряностями корабли. В эпоху правления династии Хань китайские императоры требовали от придворных освежать дыхание гвоздикой, а римляне относились к пряностям как к благоухающим порталам в божественный мир – ими ароматизировали жертвенные дары, их жгли в погребальных кострах, чтобы помочь в вознесении душ умерших. Пряности высоко ценились как антисептики, анальгетики и афродизиаки, а вкус улучшенных специями еды и напитков считали райским. Их перевозка способствовала развитию сухопутных и морских торговых путей, росту городов и распространению религий. Легковесные и нескоропортящиеся, они стали первым товаром, доставляемым по всему миру; прибывая в Европу, специи успевали пройти через множество рук, прибавляли в цене до 1000% и стоили дороже золота той же массы, а временами становились и полноценной валютой.

В Средние века европейцев возмущало, что купить пряности в основном можно только у мусульманских торговцев и приходится платить высокую цену золотом и серебром. Секрет происхождения гвоздики и мускатного ореха никто не знал. Подогревали аппетит рассказы путешественников-одиночек. Марко Поло считал родиной гвоздики Китай (должно быть, он видел там целые веточки гвоздичного дерева, завезенные с Молуккских островов), а родиной мускатного ореха – Яву. Францисканский миссионер Одорико Порденоне, который в начале XIV в. путешествовал по Яве, понимал, что родина этих специй где-то на востоке, но определить точное место не смог. Итальянский путешественник Лодовико Вартема утверждал, что в 1505 г. посетил острова Банда и Молуккские острова, и описал, как выращивают гвоздику и мускатный орех. Его сочинение вскоре было опубликовано и обрело популярность.

Этот водоворот слухов и страстей подстегнул европейцев к исследованиям. Чтобы добраться до «Индий» (к которым относили также Китай, Японию и Острова пряностей), отследить путь богатств Востока до места их происхождения и избавиться от исламских посредников, Колумб предпринял путешествие на запад. В заметках к принадлежавшему ему латинскому экземпляру книги Марко Поло, сохранившемуся по сей день, указано, что его интересовали пряности, золото и драгоценные камни. Однако в путешествии он наткнулся на препятствие в виде Америки. Васко да Гама плыл в Индию в восточном направлении: к 1511 г. португальцы уже были на Малайском полуострове, в Малакке, расположенной почти на расстоянии видимости от Суматры.

О том, что за этим последовало, и пойдет речь в этой книге. Молуккским островам суждено было стать эпицентром захватывающей игры XVI в., которая в буквальном смысле сформировала мир: сначала это была жесткая борьба между Португалией и Испанией, последствия которой не заставили себя ждать и которая позднее переросла в глобальное противостояние. В результате было совершено множество экспедиций, маршруты которых пролегли через Малайю, Магелланов пролив, побережье Мексики и Северный полярный круг. Из Севильи, Лиссабона и Лондона отправлялись суда с кастильскими конкистадорами, португальскими и баскскими лоцманами, фламандскими картографами, английскими мореплавателями, немецкими и итальянскими банкирами. Это противостояние стало причиной жестоких схваток с Османской империей и познакомило европейцев с древними цивилизациями Китая и Японии.

В период с 1511 по 1571 г. голодная, амбициозная и агрессивная Европа уверенно ушла с задворок мира, заняла в нем центральное место и на короткое время превратила Испанию из провинциальной окраины в мировую державу. За эти шесть невероятно важных для истории десятилетий европейцы доказали, что Земля – это шар, начали заполнять пробелы в знаниях о Тихом океане, создали первые города всемирного значения и соединили между собой океаны. Их морские империи будут доминировать на океанских просторах планеты почти полтысячелетия. Великие путешествия и эпические столкновения народов и культур породили истории о необычайной стойкости, мужестве и лишениях, а также об ужасающих актах жестокости и геноцида в отношении коренных народов. Они положили начало новой информационной эре благодаря развитию книгопечатания и создали сети для всемирной торговой системы. В основу этой системы легло повсеместное использование серебра как универсального средства обмена, а стимулом стала притягательность торговли пряностями. Все это решительным образом повлияло на формирование политического, торгового, культурного и экологического облика современного мира.

В 1511 г. три португальских судна отправились из Малакки на поиски мест, где родятся гвоздика и мускатный орех. Мореплаватели не теряли надежды, что это предприятие принесет грандиозные плоды.

Часть I
Новые берега:
Гонка на восток
1511–1522

Глава первая
Рай Франсишку Серрано
1511–1519

В первый день апреля 1512 г., из Кочина, на западном побережье Индии. Письмо от Афонсу де Албукерки, португальского генерал-губернатора в Индии, королю Мануэлу I. К письму приложен фрагмент, скопированный с большой карты:

Сдается мне, Государь, это лучшее, что когда-либо попадалось мне на глаза, и Вашему Величеству будет весьма приятно взглянуть… Посылаю Вашему Величеству этот фрагмент, который Франсишку Родригеш переснял с другого и на котором Ваше Величество увидит, откуда происходят китайцы и коре [жители островов Рюкю], а также курс, который следует взять вашим кораблям, чтобы добраться до Гвоздичных островов, и где находятся золотые рудники, и Ява и Банда, острова мускатного ореха и пряностей, и земля сиамского короля, и где заканчивается судоходный путь китайцев, в каком направлении он проложен и почему он не длится дальше⁴.

Исходная версия, о которой упоминается в письме, была утеряна при кораблекрушении, едва не стоившем Албукерку жизни, однако сохранившийся фрагмент имел огромную ценность. В комплекте с «локсодромами и прямыми маршрутами, которыми следуют корабли»⁵, он представлял схему пути к Островам пряностей – вожделенной цели европейских исследований, столетиями строившихся на абстрактных рассуждениях, и открывал головокружительную перспективу прямого контакта с Китаем, который, благодаря описаниям Марко Поло, в воображении европейцев представал сказочной страной.

Восемью месяцами ранее португальцы захватили Малакку – город, расположенный недалеко от оконечности Малайского полуострова и имевший важное стратегическое значение: через него пролегали торговые пути, связывавшие самые дальние восточные страны с Индией и Ближним Востоком. Специи здесь проходили через руки множества торговых посредников и попадали на рынки Европы уже по весьма завышенным ценам, но теперь у португальцев было все для последнего рывка к тому, чтобы закупать гвоздику и мускатный орех непосредственно у поставщиков. Продвигались они быстро. Захватив Малакку, Албукерк в срочном порядке направил послов в Бирму, Таиланд и на Суматру с объявлением о том, что город под контролем португальцев, и предложением вести торговлю и установить добрососедские отношения.

В письме королю Мануэлу не было ни слова о том, что на Острова пряностей уже отправили экспедицию с Франсишку Родригешем, «молодым человеком… обладающим очень хорошими знаниями и незаурядным умением составлять карты»⁶, в качестве штурмана. Среди тех, кто принимал участие во взятии Малакки, были два молодых представителя мелкого португальского дворянства: Франсишку Серрано и Фернан де Магельяеш – человек, который впоследствии станет известен как Магеллан.

Предположительно в ноябре 1511 г. из Малакки «на Молуккские острова за гвоздикой и на острова Банда за мускатным орехом»⁷ отправились три судна: «Санта Катарина» под командованием Антониу д’Абреу, «Сабайя» с капитаном Франсишку Серрано и легкая каравелла, штурманом на которой был Родригеш. В команду экспедиции взяли 120 португальцев и 60 рабов для управления насосами. Командиры были закалены в боях при взятии Малакки. Д’Абреу восстанавливался после мушкетного выстрела в лицо, в результате которого у него были выбиты зубы и частично поврежден язык, однако данную экспедицию позиционировали как «мирное торговое предприятие». В составе группы были также два малайца, знакомых с маршрутом плавания. Албукерк понимал, что слух о захвате португальцами Малакки мог пронестись по деревням Малайского архипелага и поставить под угрозу успех будущей торговли. Подготовить почву он отправил джонку под командованием перса по имени Измаил, «чтобы, когда Антониу д’Абреу будет заходить в порты, нам не оказали бы плохой прием из-за страха, посеянного среди тех народов»⁸. Обогнув оконечность Малаккского полуострова, португальцы взяли курс в новое море и новый мир: к Малайскому архипелагу с его тысячами островов, множеством языков, миниатюрными разрозненными султанатами и неведомыми условиями навигации. В процессе экспедиции они превращались из завоевателей в купцов – уже на периферии Португальской империи.

Корабли шли вдоль северного побережья Явы, ориентируясь на цепь вулканов, возвышавшихся над зеленью рисовых террас. Зайдя для пополнения запасов в порт Гресик, Серрано обзавелся яванской женой, «муссонной невестой», как это часто делали сезонные торговцы. Когда в дальнейшем «Сабайя» села на риф и потерпела крушение, корабль пришлось срочно покинуть. Два оставшихся судна продолжали путь на север. Родригеш был потрясен одиноко возвышавшимся в море вулканическим островом Гунунг-Апи: «с самой высокой его точки непрерывно стекают в воду огненные потоки, и это удивительное зрелище»⁹. В пути он составлял карту этого нового мира и зарисовывал берега, мимо которых они проплывали.

Однако для того, чтобы достичь гвоздичных Молуккских островов, было выбрано неудачное время. Из-за встречных ветров пришлось взять курс на восток, а затем отправиться на юг искать мускатный орех на островах Банда, десяти крошечных кусочках суши посреди моря, вокруг утопленной кальдеры исчезнувшего вулкана. По словам португальского историка Барруша, путешественники бросили якоря в бухте Лонтара, самого большого из островов, «формой напоминающего клювовидный нож»¹⁰. Прямо перед ними оживший вулкан извергал серу из своего жерла. На склонах островов в зарослях других растений ярко зеленел мускатник, который они и искали. Для португальцев это было пределом фантазий: «казалось, перед глазами предстал сад, в котором природа с помощью этого плода создала нечто восхитительное». Цветы мускатника источали «сложный аромат, ни на что для нас не похожий. После цветов плоды зеленые… и едва они начинают созревать, налетает тьма попугаев и прочих птиц… как же это необычно – огромное разнообразие видов, песен и цветов, которыми наделила их природа»¹¹. Птицы играли непростую роль в витиевато сплетенной экосистеме острова, разнося повсюду семена муската. Любознательные португальцы также тщательно описали людей и общественное устройство острова.

Рис. 1. Цепь вулканов вдоль побережья Явы на рисунке Франсишку Родригеша. В центре – вулканический остров Гунунг-Апи, извергающий огненную лаву

Португальцы наблюдали за происходящим, но и сами находились под наблюдением. Согласно одному из рассказов, жители островов испытывали благоговейный страх перед флотилией д’Абреу и поражались размерам кораблей. Вновь прибывшие быстро догадались использовать практический и психологический потенциал своих величественных парусников. Руи де Бриту Паталим, комендант крепости в Малакке, докладывал, что «для Молуккских островов, островов Банда, Тимора и Явы понадобятся большие корабли, хотя жители их и пугаются». Он предложил отправить два 500-тонных naos (больших парусных судна), «потому что это поможет нам не только завоевать авторитет, но и загрузить специи в огромном масштабе, что невозможно осуществить, имея суда меньшей грузоподъемности. К тому же маршрут уже известен и удобен для судоходства»¹².

У банданцев были обширные торговые связи с близлежащими островами. С Молуккских островов они ввозили гвоздику, совершали поездки на Яву и иногда в Малакку. К прибывшим они отнеслись как к торговым партнерам и приветствовали особенно радушно, поскольку система коммерции уже была нарушена самими португальцами и требовалось налаживать торговлю. По рекомендациям малаккских купцов португальцы привезли с собой ходовые товары: ткани, рис и китайский фарфор. Большой популярностью пользовались яванские гонги (музыкальные инструменты), их можно было обменять на большое количество специй: «С их помощью и с помощью тазов из металла и олова они извлекают свою музыку»¹³.

Здесь они до отказа загрузили суда мускатным орехом и мацисом (эта пряность с более утонченным ароматом представляет собой внешнюю оболочку семени мускатника), а также ввезенной с других островов гвоздикой и купили банданскую джонку на замену «Сабайи». Состояние уцелевших кораблей, равно как и новоприобретенной джонки, было не безупречным. Эти суда, пусть и пригодные для того, чтобы мотаться между островами, не отличались высокими мореходными качествами и были оснащены только деревянными якорями, к тому же для такого объемного груза, как мускатный орех, требовался просторный трюм. На обратном пути этим судном командовал Франсишку Серрано. В открытом море джонку стало заливать водой. Судно потерпело крушение, наскочив на риф бесплодного острова, на котором компанию морякам составляли только черепахи. Ни какой-либо другой пищи, ни источника пресной воды не было. Однако отчаянное положение команды не осталось незамеченным: острова Лусипара, по всей видимости, были известным кладбищем кораблей в море Банда и обеспечивали добычей морских грабителей, так что вскоре на горизонте замаячило военное каноэ, явившееся для сбора трофеев. По совету лоцманов-мусульман, португальцы устроили засаду, застали разбойников врасплох и захватили их судно. Ситуация поменялась, незадачливые пираты сами оказались в незавидном положении: их усадили за весла в их собственном каноэ, чтобы доставить португальцев в поселение Хиту на близлежащем острове Амбон.

Небольшая группа португальцев – всего восемь или девять человек – сошла на берег в своих стальных доспехах, вооруженная мушкетами, и произвела ошеломляющее впечатление на островитян. Хиту пребывал в состоянии войны с поселением Луху на соседнем острове Серам. Межостровная война включала атаки на каноэ, при которых «жители одного острова совершали внезапные набеги на другой, вели бои, брали в плен и убивали друг друга»¹⁴. С этой концепцией военных действий, как и со сложностями местной политики, новоприбывшие португальцы познакомились очень близко. Влившийся в ряды бойцов Хиту небольшой отряд Серрано оказал решающее влияние на исход войны. Новости о пришельцах и их ратных подвигах быстро разлетелись по всему архипелагу, а вскоре достигли и производящих гвоздику Молуккских островов, расположенных на 300 миль севернее, и очень заинтересовали их правителей.

Над двумя крошечными островами – Тернате и Тидоре – возвышаются симметричные вулканы, склоны которых окаймляет лес. Разделенные между собой всего несколькими сотнями метров воды, эти острова в то время находились в состоянии войны. Оба подверглись исламизации со стороны мусульманских купцов, а их султаны были непримиримыми соперниками – каждый возглавлял альянс, включающий другие острова и поселения. Методы ведения войны Серрано и его товарищам уже были знакомы по участию в боевых действиях на Амбоне. Здесь атаки велись на больших, быстроходных военных каноэ под названием «кора-кора» или «джоанга», вмещающих до сотни гребцов. На Тернате был самый большой флот таких судов, и именно одна из таких кора-кора прибыла к Серрано в Хиту с приглашением на остров.

Рис. 2. Остров Тернате и его вулкан на голландской гравюре XVIII в.

Султан Баян Сирулла тепло приветствовал португальских наемников, «принял их в своей стране с великими почестями»¹⁵. Он утверждал, что видел вещий сон о том, как на остров прибыли одетые в железо люди, которые продлят его правление. Они быстро зарекомендовали себя в качестве ударного отряда наемников, обеспечившего Тернате преимущество в борьбе против Тидоре, а Серрано стал незаменимым советником и доверенным лицом султана. Когда в 1514 г. Баян Сирулла отправил португальскому королю письмо с предложением вассалитета, сделал он это не только потому, что контроль Португалии над Малаккой – центром торговли специями – имел решающее значение для экспорта гвоздики из Тернате. Султан понял, что португальцы обеспечат ему путь к управлению близлежащими островными королевствами. В лице Серрано он увидел человека, которому под силу этого добиться. Португальцы смотрели на эти отношения совершенно иначе. В сентябре 1515 г. Албукерк в письме докладывал королю «новости о Серрано, который жив и находится у власти на гвоздичных островах и управляет королем и всей землей»¹⁶, разумеется, от лица своего венценосного повелителя.

Малакка стала самым восточным оплотом португальской власти. Ее ограниченные людские ресурсы были рассредоточены на огромной территории, вдоль цепи фортов и баз, растянувшейся от Африки до Персидского залива и западных берегов Индии. Молуккские острова находились на расстоянии двух сезонов дождей и 9000 миль от родной королевской власти, и Серрано, по-видимому, чувствовал в себе все меньшую преданность королю, находившемуся в далеком Лиссабоне. На протяжении многих лет после прибытия Серрано в 1512 г. в эти края португальские торговые суда грузились под завязку гвоздикой и отчаливали. Серрано игнорировал все предписания вернуться на родину. Почти забыв об узах, связывающих его с Португалией, он занимался внутренней политикой островов и вел жизнь, о которой грезили многие выходцы из Португалии, движимые желанием не исполнять указы государевы, а разбогатеть и купаться в воображаемой роскоши Востока подобно иноземным раджам. Письмо Албукерка свидетельствует о том, что с таким его поведением как минимум мирились.

Серрано остается загадочной фигурой, о которой известно мало, однако имя его проходит тонкой линией сквозь хроники эпохи. Ему суждено сыграть пусть небольшую, но весьма важную роль в дальнейших событиях. Голос его негромок. Как и многие документальные свидетельства португальцев, его письма, скорее всего, были утеряны во время лиссабонского землетрясения 1755 г., в современных летописях от них остались лишь отголоски. Известно, что Серрано писал письма и вместе с ароматом гвоздики отправлял их на кораблях в Португалию королю и своему другу Фернану де Магельяешу.

Рис. 3. Мускатный орех и его оболочка – мацис

Португальцы дотошно собирали сведения об Островах пряностей. Что касается островов Банда, мореплаватели отмечали уникальную политическую систему («у них нет короля, ими правят старейшины»), внешний вид островитян, их рацион питания, главным образом состоящий из саго («его делают из сердцевины древесного ствола, высушивают до твердого состояния… и используют как валюту»), численность населения, географию островов и расположение подходов к берегу. Но в первую очередь их волновали торговые сети и подробная информация о стоимости и производстве специй. Они с интересом изучали и описывали процесс выращивания и сбора мускатного ореха и мациса: «деревья наподобие лавра, но с плодом в виде ореха; его покрывает мацис, похожий на цветок, поверх которого – еще одна толстая кожура. Один квинтал¹⁷ мациса стоит как семь квинталов мускатного ореха»¹⁸. «По вкусу мацис напоминает персики или абрикосы. Созревая, плод раскрывается, наружная мякоть опадает, а та, что внутри, краснеет – эта обволакивающая часть мускатного ореха и есть мацис, ее собирают и высушивают. Плоды созревают круглый год, а урожай снимают каждый месяц»¹⁹.

Производство гвоздики на Молуккских островах изучали не менее тщательно:

В лесах этих островов есть много особых деревьев, напоминающих лавр, листья их похожи на листья земляничного дерева; на них пучками растут гвоздики, подобно флердоранжу или цветам жимолости. Из ярко-зеленых они становятся белыми, но по мере созревания приобретают чудесный красный цвет. Затем туземцы собирают их руками и раскладывают сушиться на солнце до черноты; если солнца нет, то сушат в коптильнях. После сушки сбрызгивают солоноватой водой, дабы предотвратить появление плесени и сохранить все свойства. И с пяти островов собирают урожай в таком количестве, что его невозможно весь вывезти из страны… а если три года не собирать урожай, то деревья дичают, и все, что они потом дадут, окажется бесполезным²⁰.

Эти собираемые посредниками и торговцами сведения, по сути, представляли собой коммерческие справочники, из которых в национальный португальский проект поступал нескончаемый поток данных по всем аспектам, касающимся географии, экологии, торговли, властных структур и антропологии. Европейцы добывали информацию о мире, и отнюдь не в невинных целях.

Рис. 4. Плоды гвоздичного дерева

В 1519 г. король Мануэл заказал уникальный сборник карт, известный сегодня под названием «Атлас Миллера». Это удивительное и великолепное произведение искусства воздает дань открытиям нации. Молуккские острова на нем выделены золотым цветом и пришпилены к морю португальским флагом, как редкая бабочка под стеклом у коллекционера. Таким образом утверждалось право собственности, реальность которого островитянам еще только предстояло осознать. На карте мира в этом сборнике Молуккские острова окружены полукольцом из подводных кос, что указывает на отсутствие подступов к ним. Расположение самих островов передано довольно точно, однако подводных кос в действительности не существует. Молуккские острова, где произрастает гвоздика, дополнительно защищены путаным лабиринтом из вымышленных островков, судоходство среди которых представляется невероятно сложным. Еще удивительнее отсутствие Тихого океана, открытого испанцами четырьмя годами ранее и к тому времени широко известного. Карта мира в этой книге устаревшая – таким представлял мир античный географ Птолемей. Атлантический океан на ней изображен в окружении континентального массива, без выхода на запад. «Атлас Миллера» был не объективным отражением известных португальцам сведений, а скорее геополитическим инструментом, нацеленным на укрепление гегемонии португальцев в торговле специями и сдерживание попыток назойливых противников – в частности, испанцев – попасть на Молуккские острова, прорвавшись в Тихий океан через Америку.

В том же году именно это и планировали предпринять испанцы при активном участии португальца Фернана де Магельяеша и с использованием знаний Франсишку Серрано. Разумеется, король Мануэл об этом знал.

Глава вторая
Карты и предположения
1513–1519

Испанцы тоже не собирались упускать возможность первыми добраться до Индий. Заявления Колумба о близости Японии вызывали сомнения – пока что его экспедиции ничего особо ценного не принесли. По ту сторону границы нескончаемые успехи португальцев вызывали зависть и тревогу. Отношения между Португалией и кастильской короной (последняя теперь объединяла другие королевства Иберийского полуострова в единую Испанию), связанными между собой брачными узами и географической близостью, можно было назвать пассивно-агрессивными: непримиримые соперники, чьи монархи именуют друг друга лучшими друзьями. Мореходные навыки и знания проникали из одной страны в другую. Обе стороны полагались не только на иберийцев, но и на представителей других стран. К ним относились венецианцы, генуэзцы и французы. Тем не менее основной приток экспертных знаний в кастильский информационный узел в Севилье шел в одном направлении – от португальцев, безусловных лидеров в исследованиях.

Тордесильясский договор закрепил за сторонами районы, в которых они могут вести разведку. После ожесточенных столкновений в Атлантическом океане в 1494 г. Кастилия и Португалия заключили соглашение о разделе сфер влияния посредством воображаемой линии, пересекающей Атлантику от одного полюса к другому и проходящей через точку, расположенную на расстоянии 270 лиг к западу от островов Зеленого Мыса. Предполагалось, что таким образом будут определены границы разведки и территориальных претензий в Атлантике, однако по мере продвижения португальцев на восток, к Островам пряностей, стали очевидны все последствия. Демаркационная линия делила мир надвое, как нож разрезает апельсин пополам. Оставался один животрепещущий вопрос: кому достаются столь желанные источники мускатного ореха и гвоздики? Каковы бы ни были разногласия между иберийскими первопроходцами, свое монопольное право первооткрывателей на всю планету как на приватизированное политическое пространство они отстаивали жестко. «Покажите мне завещание Адама», – саркастически заметил на это французский король Франциск I, непримиримый противник Испании. Решающую роль в вопросе о том, в каком месте антимеридиан пройдет через Малайский архипелаг, играл размер апельсина. Колумбу мир представлялся меньше, чем он есть на самом деле. Мир меньших размеров соответствовал интересам кастильцев. Это позволяло им претендовать на большие восточные территории, которые португальцы успели присвоить себе. Португальцы совершали плавания на более дальние расстояния, нежели их соперники, и их оценки были ближе к реальности, однако ни те ни другие пока не осознавали, насколько необъятен Тихий океан.

Разделительная линия оказалась проклятием, наложенным на притязания иберийских первопроходцев. Правильно вычислить долготу, то есть положение точки на линии «восток – запад» относительно островов Зеленого Мыса, было нереально, поэтому и точно определить, где и как распределяются владения в глубоких тропиках, не представлялось возможным. Всепоглощающему, как поиски неуловимой частицы в физике, вопросу демаркационной линии было суждено вновь и вновь возникать на протяжении всего XVI столетия и вылиться в массу документов, претензий, встречных исков, дипломатических противостояний и войн. Казалось, решить его можно, только заполучив территории в собственность, – юридическая тонкость, упущенная коренными народами.

В свете Тордесильясского договора путь к участию в торговле пряностями для испанцев был один, на запад. Но чтобы преодолеть барьер в виде Америк, требовался канал или же мыс – подобно тому как мыс Доброй Надежды открыл обогнувшим его португальцам путь на восток, в Индию, – он вывел бы их дальше, в море. Идея о возможном существовании соединительного пролива становится предметом повышенного интереса. В первые два десятилетия XVI в. как португальцы, так и испанцы предпринимают неоднократные попытки изучить побережье Южной Америки в поисках прохода, прощупывают реки и заливы вдоль береговой линии, сужающейся в юго-западном направлении к более холодным широтам. В 1513 г., когда конкистадор Васко Нуньес де Бальбоа пересек узкий Панамский перешеек и вышел в воды нового океана, которому дал название Mar del Sur («Южное море»), это событие было воспринято с воодушевлением: оно указывало на возможность сквозного прохода через континент. В том же году на своей знаменитой карте Мартин Вальдземюллер (именно он впервые обозначил континент словом «Америка») в этом районе изображает канал. Фердинанд Арагонский уже поручил Хуану Диасу де Солису, мореплавателю предположительно португальского происхождения, отыскать такой канал. Вопреки возражениям со стороны португальского короля, в 1514 г. Солис отправляется на поиски западного пути к «Молуккским островам, расположенным в наших границах, дабы вы ими завладели»²¹. В течение следующих десятилетий это утверждение повторялось на испанском языке бессчетное количество раз. Пытаясь отыскать трансконтинентальный канал, Солис поднялся вверх по реке Ла-Плата, но был убит и съеден индейцами. Тем не менее надежда найти канал не угасла, равно как в своих притязаниях не успокоились и испанцы.

Европу терзало ненасытное интеллектуальное любопытство: что за мир открывается за Лиссабоном и Севильей? В предвкушении больших прибылей германские и испанские банкиры финансировали экспедиции. Картографы спешно рисовали новые схемы мира. Умозрительные карты и глобусы отображали мир, каким исследователи желали его видеть – с проливами, ведущими в новые моря. На карте, составленной по данным экспедиций португальского мореплавателя Жуана де Лишбоа в 1514 г., Южная Америка сужается к вершине. В следующем году на глобусе, созданном другим картографом, Иоганном Шёнером, уже изображены и центральный канал Вальдземюллера, и пролив, огибающий Южную Америку и отделяющий ее от уже обозначенной, но еще не открытой Антарктиды. Сопроводительный комментарий Шёнера гласил:

Таким образом, португальцы обогнули этот район – Brasilie Regio – и открыли канал, очень похожий на наш в Европе (где мы живем) и расположенный сбоку между востоком и западом. С одного берега виден другой; мыс в этом районе приблизительно в 60 милях, как если плыть на восток через Гибралтар, или между Севильей и Варварией, или Марокко в Африке, как показано на нашем глобусе в направлении Южного полюса. При этом расстояние от этого района Бразилии до Малакки, где святой Фома принял мученическую смерть, всего лишь умеренное²².

Шёнер давал европейцам надежду получить удобный аналог пути через Средиземное море, который выйдет значительно короче, ведь от узкого пролива между Америками до Малакки рукой подать. Возможно, в своих выводах он основывался на искаженных данных, полученных при исследовании Ла-Платы.

Рис. 5. Глобус Иоганна Шёнера, созданный в 1515 г. Северная Америка практически отсутствует, однако у Южной Америки уже достаточно приближенные к реальности очертания; кроме того, обозначен пролив в Тихий океан. По всей видимости, Шёнер ошибочно принял реку Ла-Плату за пролив. Бразилия изображена ниже. Вероятно, этот его глобус оказался в числе карт, которые убедили Магеллана в существовании пролива

На эту арену догадок и изысканий вступает Фернан де Магельяеш, друг Франсишку Серрано. Магельяеш, выходец из небогатой семьи португальских дворян, получил типичное для своего сословия воспитание, основанное на идеалах рыцарства эпохи позднего Средневековья с его стремлением к великим подвигам и личной славе. В детстве он был пажом при дворе короля Мануэла в Лиссабоне (чем обусловлены все карьерные повышения), а в будущем его ждал бурлящий мир португальской морской экспансии, открывающий возможности для авантюристов, охотников за сокровищами, полный безумных рисков и выдающихся свершений. Как и Луиш де Камоэнс, известный поэт периода португальских географических открытий, он был свидетелем осад, кораблекрушений, морских боев, испытал на себе искушения богатством и внезапные повороты судьбы. В 1505 г. Магельяеш отплыл в Индию на одном из кораблей португальской императорской эскадры, участвовал в разграблении восточноафриканского побережья, в 1509 г. сражался в важнейшей битве при Диу, в 1511 г. присутствовал при захвате Малакки, спас жизнь попавшему в засаду Серрано и добрался с ним до Суматры. Впоследствии все богатства, которые удалось накопить на Востоке, он потерял при крушении на Мальдивах, во время которого, судя по всему, действовал храбро и рассудительно. Назад в Гоа он прибыл практически нищим – дело дошло до того, что Афонсу де Албукерк выдал ему подержанные доспехи. Вернувшись наконец в Португалию, Магельяеш отправился в военную экспедицию против мавров в Марокко. Где-то в пути – на Востоке или в Марокко – получил ранение в ногу и с той поры остался хромым. Магельяеш познакомился с миром Востока и увидел его возможности, к тому же у него были письма Серрано о богатствах Островов пряностей; он увлеченно изучал карты и предположения картографов.

Марокканские похождения 1513–1514 гг. оказались пагубными для его карьеры в Португалии. Магельяеша обвинили в том, что он незаконно продал часть добычи. Отстоять достоинство удалось, однако кое-какие качества его характера – упорство и колючая гордость – слишком сильно раздражали короля Мануэла. На просьбу мореплавателя вернуть ему жалованье был получен отказ. Магельяеш настойчиво повторяет просьбу, но она вновь демонстративно отклонена. Оставшийся не у дел и терзаемый ощущением попранной справедливости, мореплаватель обращает взгляд на соседнюю Кастилию.

Возникновению неукротимого интереса к Молуккским островам, возможно, способствовали письма Серрано, а также знания, почерпнутые во время собственных путешествий. Изучая карты и глобусы, Магельяеш пришел к убеждению: западный путь к Островам пряностей должен существовать. И тогда, с учетом Тордесильясского договора, шанс извлечь из них выгоду получит не Португалия, а Испания. Отряхнув с сапог пыль родной страны, лишившей его перспектив, осенью 1517 г. он пересек границу, а к 20 октября прибыл в Севилью – центр кастильских исследований и начинаний, – где принес клятву верности Кастилии и взял себе новое имя – Фернандо де Магеллан. С собой он прихватил письма Серрано, убедительные карты и схемы, а также веру в собственные силы. Дабы повысить доверие к его знаниям о Востоке, к этому портфолио прилагались два невольника: мужчина по имени Энрике де Малакка и суматранская женщина. Что ему было теперь необходимо, так это связи.

В Севилье располагалось Каса-де-Контратасьон (Casa de Contratación) – учреждение, регулировавшее всю исследовательскую деятельность и торговлю между Испанией и ее колониями, во главе которого стоял могущественный Хуан Родригес де Фонсека, епископ Бургосский. В городе Магельяеш также отыскал небольшую, но влиятельную группу выходцев из Португалии. Среди них были Диогу Барбоза, видный португальский эмигрант, с которым он сблизился по причине состоявшейся через два месяца женитьбы на его дочери, а также Хуан де Аранда, имевший связи в Каса-де-Контратасьон. У Магельяеша также был партнер по предприятию, которое он приехал продвигать, – человек по имени Руй де Фалейру, несколько чудаковатый космограф и астролог, утверждавший, что ему удалось решить проблему определения долготы. Фалейру, разделявший мнение о том, что Молуккские острова лежат с испанской стороны демаркационной линии, в декабре последовал за ним в Кастилию.

По счастливому стечению обстоятельств Магельяеш появился в Кастилии в весьма удобный момент. Спустя месяц после его прибытия в страну приехал 18-летний Карл, герцог Бургундский, чтобы вступить на престол как Карл I, король Испании, – этот титул он унаследовал благодаря династическим союзам. Почти все его советники были фламандцами, уроженцами Северной Европы, а сам Карл кастильским языком не владел, но его появление указывало на решительные перемены в жизни его нового королевства. Кастилия через весь мир тянула руки к Америке и жаждала большего; в то же время под началом юного короля испанские королевства сливались в единый блок. Вскоре Карл обосновал двор в Вальядолиде, фактической столице Испании, именно там Хуан де Аранда и предложил Магеллану свое посредничество. В январе 1518 г. Магеллан и Фалейру, следуя распоряжениям Аранды, отправились в столицу.

Аранда был опытным дельцом, которого интересовало участие в ожидаемых прибылях, и разногласия с ним возникли быстро, однако он действительно обладал связями. 17 марта он организовал возможность для обоих партнеров представить свой проект собранию государственных деятелей – трем фламандским советникам Карла и грозному Хуану де Фонсеке. Магеллан продемонстрировал доказательства: письма Серрано, «позволившие понять, что он открыл еще один мир, более обширный и богатый, нежели тот, что обнаружил Васко да Гама»²³, возможность взглянуть на этот экзотический мир в лице Энрике и суматранки, а также убедительные карты и глобусы. Фалейру привел доводы в пользу того, что Острова пряностей расположены в зоне владычества Испании. Вдвоем они нарисовали золотой мираж, расхваливая богатства, сокровища, которые буквально лежат у порога Испании и претендовать на которые у нее есть полное право. Важнейший вопрос заключался в следующем: как добраться до Молуккских островов, ведь через барьер, который представляют собой Северная и Южная Америки, до сих пор не найден пролив или проход? Уверенность Магеллана основывалась на всех его знаниях и опыте предыдущих плаваний, подтверждаемых глобусом, который он продемонстрировал совету.

На том совете присутствовал доминиканский священник по имени Бартоломе де лас Кáсас. По его словам, Магеллан, подобно иллюзионисту, отказывающемуся объяснить свой фокус, «принес с собой тщательно прорисованный глобус, отображающий весь мир, проложил на нем курс, которому намеревался следовать, умышленно не обозначив пролив, дабы никто его не опередил»²⁴. По сути, он отказался раскрыть свой секрет, как предприниматель, представляющий запатентованный продукт, содержание которого показывать нельзя, поскольку это коммерческая тайна. Зрелище было потрясающее: невероятная самоуверенность и бравада. Что бы ни знал Магеллан, о чем бы ни догадывался, на что бы ни надеялся – план его основывался на личном желании и воле. По крайней мере, этому человеку с плохим испанским и сомнительным для добропорядочного гражданина новой страны послужным списком следовало бы отказать наотрез.

Уточняющий вопрос лас Касаса стал бы нокаутирующим ударом для любого выступающего перед скептически настроенными инвесторами. «Я спросил, каким маршрутом он пойдет. Он ответил, что намерен идти к мысу Санта-Мария, который мы называем Рио-де-ла-Плата, а затем плыть вдоль береговой линии, пока не достигнет пролива. Я сказал: “А если вы не найдете пролива, ведущего в другое море?” Он ответил, что в таком случае последует тем же путем, что и португальцы [поплывет на восток]»²⁵. Если учесть натянутые отношения между двумя королевствами и их чрезмерную озабоченность тем, чтобы ненароком не вторгнуться во владения друг друга, то такая затея была бы обречена на неудачу. К тому же это могло служить завуалированным признанием Магеллана, что его секретного маршрута вокруг Америки, скорее всего, вообще нет в природе. В большинстве своем советники план не поддержали, усомнившись в наличии пролива и не особо доверяя тому, кто настаивал на его существовании. Лас Касас так описывал стоявшего перед ними 37-летнего Магеллана: «Этот Эрнандо де Магальянес, наверное, был храбрецом, доблестным в мыслях и в великих делах, хотя не выглядел солидно, поскольку ростом не вышел и внешность его не производила впечатления, так что людям казалось, что его легко провести из-за недостатка благоразумия и мужества»²⁶. Его определенно недооценивали. Возможно, Магеллан и казался нескромным, но храбрости ему было не занимать. А в придачу к ней прилагались колючий характер, скрытность, упрямство и высокое чувство собственной значимости и силы: «Он думал о том, чтобы стать великим владыкой»²⁷.

Как ни парадоксально, но королю предложение Магеллана представили в выгодном свете. Возможно, соблазнились неслыханными богатствами Молуккских островов и, закрыв глаза на животрепещущий технический вопрос о том, как до них добраться, решили, что стоит рискнуть: очень уж досаждали и вызывали страх упустить шанс громогласные притязания португальцев на торговлю специями. Все опасения Карл, судя по всему, отверг. На удивление быстро – 22 марта 1518 г., менее чем через пять месяцев после того, как Магеллан объявил себя подданным Кастилии, – король выдает монаршее дозволение «найти на принадлежащих нам территориях и в наших владениях в Южном море в границах нашей демаркации острова, материки, богатые специями»²⁸. Проблема с зонами изысканий имела особую актуальность и неоднократно подчеркивалась напыщенными двусмысленными формулировками, если учесть неопределенность местоположения разделительной линии по Тордесильясскому договору: «Вы обязаны провести эту исследовательскую экспедицию так, чтобы не нарушить демаркационную линию и границы светлейшего короля Португалии, моего дражайшего дяди и брата, и никаким иным образом не нанести ущерба его интересам, кроме как в отведенных нам пределах демаркации»²⁹. Ровно через два месяца Карл подпишет договор о браке своей сестры с королем Португалии Мануэлом. Выданное Магеллану разрешение не понравилось епископу Бургосскому.

В договор об экспедиции Магеллан попросил включить один любопытный пункт: если число открытых островов превысит шесть, то два из них он сможет оставить себе. В этом читался намек на возможную цель основать собственное владение наподобие того, что имел Серрано. Все знали, что пряности произрастают на пяти из Молуккских островов. Также было известно, что португальцы успели прочно там обосноваться. Может, он вообще не собирается плыть к Молуккским островам?

Вернувшись в Севилью, Магеллан приступает к серьезным приготовлениям. В самом начале возникла угроза срыва. Было выделено пять судов, самое большое – водоизмещением в 130 т, и из них ни одного нового. Даже при этих условиях затраты на закупку, ремонт, продовольствие и вербовку личного состава были огромными. Когда дело дошло до самого главного вопроса, финансирования, Карл решил, что большая часть инвестиций – примерно 80% – покроет корона. Проект должен был быть государственным, оставшаяся доля обеспечивала возможность участия частного капитала. Магеллана и Фалейру планировалось назначить капитанами, а их экспедиция получила название «Молуккская армада». Позднее Магеллана и Фалейру произвели в рыцари ордена Сантьяго; эта честь, оказанная португальским переселенцам, наделила их авторитетом и повысила статус.

Тем не менее в приказах Карла сквозит недоверие. В кулуарах, в Каса-де-Контратасьон, авторитет Магеллана вознамерился подорвать влиятельный Хуан де Фонсека. Один из его ставленников, Хуан де Картахена, получает назначение на должность генерального инспектора (ревизора) флота, ограничивающую общие полномочия Магеллана. Без ведома Магеллана Картахена также получает тайные приказы от короля:

Вы будете оповещать нас во всей полноте и ясности о том, каким образом выполняются наши распоряжения и предписания в указанных землях; о расправах, об обращении с коренными жителями указанных земель… [и] о том, как указанные капитаны и офицеры выполняют наши распоряжения и решают прочие вопросы, касающиеся нашей службы³⁰.

Присутствие Картахены косвенно указывало на опасения относительно португальцев. Он был назначен, чтобы контролировать Магеллана и Фалейру. Не имея опыта мореходства, он получает жалованье гораздо выше, чем Магеллан. Картахена не был «никем». Фонсеке он приходился «племянником» (условное обозначение незаконнорожденного сына). Фонсека стремился укомплектовать своими протеже и другие ключевые посты. Капитанами судов, за исключением тех, которыми командуют Магеллан и Фалейру, становятся люди, выбранные им по своему усмотрению. Таким образом, были созданы все условия для грядущих неприятностей.

Беспокойство по поводу контингента португальцев бросалось в глаза. Были отданы приказы ограничить их число до 12 человек. Сюда в основном входили опытные лоцманы. По сути, почти все капитаны кораблей были испанцами, а штурманы – португальцами. Общая численность флотилии должна была составить 235 человек. Магеллан прилагал все усилия, чтобы не превысить выделенной квоты, однако набрать в Кастилии достаточное число моряков оказалось сложно. В итоге число португальцев выросло до 37 человек. За день до отплытия его заставили поклясться под присягой в том, что он предпринял все разумные попытки завербовать испанцев: «Я объявлял в этом городе, на площадях и рынках и в людных местах, и вдоль реки, что все – матросы, юнги, конопатчики, плотники и представители прочих профессий, – кто желает присоединиться к армаде, должны обращаться ко мне… Никто из родившихся здесь жителей присоединиться к армаде не пожелал»³¹. Одним из записавшихся был Хуан Себастьян Элькано, опытный моряк, выходец из Страны Басков.

Рис. 6. Автограф Хуана Себастьяна Элькано. Здесь он подписывается как Дель Кано

Среди членов команды был один человек, заслуживающий особого внимания. Итальянский дворянин и исследователь Антонио де Пигафетта нанялся в экспедицию в качестве внештатного работника. Эрудированный, образованный и любознательный Пигафетта отправился в путь: «зная… из многих прочитанных книг… о том, как велик и необуздан океан, удостоившись благоволения императора [Карла], я решился… провести эксперимент, поехать и увидеть это собственными глазами»³², и подробно описать экспедицию. Ему предстояло стать агиографом Магеллана. В его многостраничных трудах едва ли встретишь хотя бы одно критическое слово о командире. При этом Пигафетта был обязан составлять самый полный и увлекательный отчет о путешествии, он проявлял любознательность, поочередно выступая в роли естествоиспытателя, этнолога, педантичного собирателя сведений о языках, астронома и климатолога… и выжившего. Дитя своего времени, Пигафетта воспевал исследовательский дух эпохи Возрождения.

В Лиссабоне разворачивающиеся события вызывали гнев и тревогу. Множество португальцев пересекали границу в поисках возможностей в Кастилии, однако опасения, что Магеллан нанесет серьезный ущерб национальным интересам, привели к тому, что его объявили предателем. Путем обещаний и угроз португальский посол в Испании старался выманить их с Фалейру обратно. Предложение вернуться в Лиссабон и представить свой план на рассмотрение королю Мануэлу было оставлено без внимания. Магеллан догадывался, что, вероятнее всего, на родине его схватят и казнят, а возникшая угроза убийства подвела Карла к решению приставить к ним телохранителей.

Магеллан вел борьбу одновременно на нескольких фронтах. Невзирая на выданный королем мандат, антипортугальские настроения были сильны, особенно в Каса-де-Контратасьон. В октябре на севильской судоверфи на этой почве возник инцидент: Магеллана уличили в том, что он поднял флаг, по недоразумению принятый за португальский. Начались беспорядки. Был убит один из лоцманов. Магеллан открыто заявил королю, что узнал в толпе Себастьяна Алвариша и что тот и был провокатором.

Даже 18 июля 1519 г., меньше чем за месяц до отплытия, Алвариш вновь попытался сорвать экспедицию Магеллана. В письме королю Мануэлу он сообщает, что застал мореплавателя в редкий момент: тот собирался в путешествие. «Я пришел в дом Магеллана и обнаружил, что он наполняет корзины и сундук провиантом и разными вещами»³³. Хотя угрозы, попытки подкупа и эмоциональные призывы не заставили Магеллана изменить решение, все же они, видимо, его расстроили. «Он сильно сокрушался, сказал, что очень переживает по этому поводу, но не представляет, что могло бы послужить оправданием его ухода от короля, проявившего к нему такую благосклонность»³⁴. Были и другие способы причинить перебежчику беспокойство: хорошо осведомленный Алвариш намекнул, что мореплавателю следует проявлять предельную осмотрительность. «Он, Магеллан, считал, что отправляется в качестве адмирала; мне же было известно, что для противодействия ему посылают других лиц, о коих он узнает, когда уже будет поздно спасать его честь. И я посоветовал ему не обращать внимания на мед, подносимый к его губам епископом Бургосским»³⁵. Алвариш дал точную оценку расколу в команде и пагубному влиянию епископа. А упомянутый им вскользь провиант впоследствии окажется критически важным для выживания.

Помимо прочего, Алвариш располагал подробными сведениями о предполагаемом маршруте экспедиции. Он писал королю Мануэлу: «Как сообщается, они пойдут сначала до мыса Фриу [у Рио-де-Жанейро] вдоль Бразилии, оставляя ее по правому борту… а оттуда прямиком до Малуку, кои земли я видел нанесенными на глобус и карту [которые они возьмут с собой]»³⁶. К этим словам он добавил проклятие: «Пусть Господь Всемогущий сделает так, чтобы вояж их уподобился плаванию Корте Реалов и чтобы Ваше Величество оставалось спокойным»³⁷. Гашпар и Мигель Корте Реал – португальские мореплаватели, бесследно исчезнувшие в северных морях.

Знал Алвариш и о том, что с Фалейру творится неладное. «Я разговаривал с Руем Фалейру дважды… мне представляется, что он не вполне в себе и что его знакомец лишил его всякой мудрости»³⁸. Тревожные симптомы психического расстройства у Фалейру замечали и другие. Этот человек, знаток астрономии и астрологии, тронулся умом. Неделю спустя его сместили, посулив участие во второй флотилии.

Уход Фалейру открыл перед епископом простор для ужесточения контроля над верховным командованием Магеллана. Фалейру нужна замена, и роль сокомандующего перешла к Хуану де Картахене – теперь этот пост под полным контролем Фонсеки. Как и ранее Фалейру, Картахена назначен «ближайшим лицом» – двусмысленный титул, вносивший еще больше путаницы в командную иерархию. Остался ли он подчиненным Магеллану, или их положение сравнялось? Несомненно, каждый трактовал эту должность по-своему. Это стало дополнительным ингредиентом в рецепте будущих невзгод, обрушившихся на флотилию в море. Безусловно, подразумевалось, что по всем важным вопросам Магеллан должен советоваться с Картахеной.

8 мая 1519 г. Магеллан получил последние распоряжения Карла. Как и во всех случаях, когда монархи предпринимают попытки контролировать неконтролируемое, эти детальнейшим образом прописанные распоряжения были абсолютно невыполнимыми в суровых морских условиях. Будучи генеральным инспектором, Картахена тоже получил копию приказов, из чего, возможно, предположил, что по рангу он равен Магеллану. Карл усугубил проблемы, которые впоследствии влияли на ход плавания. Многократно повторялось требование о запрете вторжения на португальские территории, хотя любому, кто об этом задумывался, было ясно, что армаде как минимум придется плыть через португальские территориальные воды у побережья Бразилии. Что касается Молуккских островов, вопрос границы оставался открытым.

Не исключено, что и сам Карл оставался в сомнениях относительно намерений выбранного им капитана. Неоднократные и настойчивые указания «плыть прямиком к пряностям»³⁹ говорят о подозрениях, что Магеллан может взять курс в иное место. На такую мысль наводила и оговорка о шести островах. Алвариш доложил Мануэлу о серьезных конфликтах между Магелланом и чиновниками Каса-де-Контратасьон: те его терпеть не могли. Осложненная ситуация, в том числе распри между Магелланом и Картахеной, между португальской и испанской группировками в команде, равно как и причуды упрямого Магеллана, – все это создавало условия для будущих крупных неприятностей.

Самое главное, чего настойчиво требовали от Магеллана приказы, это в обязательном порядке делиться информацией с капитанами и офицерами всех кораблей армады; необходимо было составить план и изложить его в письменном виде. Капитаны были обязаны соблюдать общепринятую практику мореходства, ежедневно после полудня лично приветствуя флагманское судно, и следовать установленному порядку, если корабль отобьется от флотилии. Проще говоря, подразумевалось, что экспедиция будет основана на тесном взаимодействии. В представлении Магеллана все должно было выглядеть совершенно иначе. На вопрос Алвариша о субординации Магеллан ответил, что «в море будет поступать по своему усмотрению»⁴⁰.

К началу августа 1519 г. корабли были полностью загружены запасом продовольствия на предстоящие два года и готовы к отплытию. Двумя месяцами ранее, 28 июня, в результате выборного процесса, сопровождавшегося масштабным подкупом, Карла избирают императором Священной Римской империи. Овладев обширными территориями в Европе и Америке, он решил, что его судьба – стать монархом мира. Его личным девизом были слова Plus Ultra («Всё дальше»). Помочь ему в осуществлении этой миссии должен был Магеллан.

Глава третья
Молуккская флотилия
1519–1520

«Во имя Господа и счастливого спасения. Мы отбыли из Севильи десятого августа 1519 года, чтобы открыть Молуккские острова»⁴¹. Этими словами начинается анонимный доклад. Судов было пять: флагманское судно «Тринидад» под командованием Магеллана, «Сан-Антонио», на которое загружены запасы продовольствия, «Консепсьон», «Виктория» и самое маленькое – судно-разведчик «Сантьяго» водоизмещением 75 т.

По словам Пигафетты, Молуккская армада отплывала под торжественные залпы орудий, корабли плавно скользили вниз по Гвадалквивиру, великой реке мусульманской Испании, между плодородных долин и прибрежных болот. Провести суда большой грузоподъемности по недостаточно глубокой реке оказалось задачей сложной. На пути к портовому городу Санлукар-де-Баррамеда приходилось лавировать между затонувшими колоннами обрушившихся каменных мостов. В порту простояли месяц, пополняя запасы провизии. «Каждый день мы сходили на берег, чтобы послушать мессу в деревушке под названием Ностра-Донна-де-Баррамеда, близ Санлукара. Перед отплытием капитан-генерал пожелал всем исповедаться и сказал, что из лучших соображений флотилия не возьмет с собой в плавание ни одной женщины»⁴². Пигафетта, новичок в мореплавании, который с неизменной симпатией относился к Магеллану как к командиру, был в предвкушении встречи с чудесами света. Для него и еще лишь для 17 членов команды Санлукар стал начальной и конечной точкой невероятного человеческого опыта.

Рис. 7. Оживленная гавань в Санлукар-де-Баррамеда

20 сентября они взяли курс на Санта-Крус-де-Тенерифе, город на самом крупном из Канарских островов, чтобы пополнить запасы и добыть смолу для конопачения судов. По словам португальского летописца Гаспара Коррейры, на Тенерифе впервые возникло ощущение грядущих неприятностей. Быстроходная каравелла доставила Магеллану донесение от Диогу Барбозы, его тестя, в котором говорилось, что ему следует быть более бдительным, следить за личной безопасностью и опасаться мятежа со стороны недовольных капитанов. Но, вероятно, он уже принял во внимание этот момент.

Раздоры в команде вскоре дали о себе знать. Когда 3 октября они отчалили от Тенерифе, стало ясно, что Магеллан не ведет флотилию изначально оговоренным курсом через Атлантику прямиком к Бразилии и не придерживается четкого распоряжения сообщать подробности маршрута капитанам и старшим офицерам; в открытом море он ведет себя исключительно своевластно. Стандартным решением было бы взять от Африки курс на юго-запад, чтобы поймать пассатные ветры и с их помощью быстро пересечь Атлантический океан. Вместо этого Магеллан вел корабли в южном направлении, вдоль африканского побережья. Португальцы обладали достаточными знаниями об исследованиях Африки, чтобы понять: пройти этим путем будет трудно. Картахена, роль которого в совместной ответственности за плавание оставалась неопределенной, потребовал разъяснений. Предоставить их Магеллан отказался, приказав просто следовать за флагманом. Этого не предусматривали инструкции, и происходящее ни в коей мере не способствовало достижению согласия. Вероятно, таким образом Магеллан намеревался продемонстрировать свои ничем не ограниченные полномочия. Тем не менее причины, побудившие его изменить курс, остаются неясными. Возможно, он сделал это, чтобы избежать встречи с португальскими судами, которые, по слухам, были отправлены на перехват, или это была стратегия, необходимая для подавления раскола. С тактической точки зрения такое решение оказалось провальным. Флотилия страдала от нескончаемых изменений погоды. Пигафетта вспоминал:

Много дней мы плыли вдоль побережья Гвинеи… при встречных ветрах, в штиль и под дождем без ветра, пока не достигли линии равноденствия, где шестьдесят дней кряду шли дожди… прежде чем мы ее достигли, на нас многажды обрушивались шквальные ветра и потоки воды… чтобы предотвратить повреждение кораблей, все паруса были убраны; и так мы дрейфовали в море, ожидая, пока закончится буря… когда шел дождь, ветра не было. Когда светило солнце, наступал штиль⁴³.

Во время одной из бурь Пигафетта наблюдал явление «огней святого Эльма» – яркие электрические вспышки синего света, потрескивавшие на верхушке мачты. Суеверные моряки посчитали, что их посетили святые покровители. Люди с рыданиями падали на палубу. «Когда этот благословенный свет уже покидал нас, он был столь ослепительно ярок… что все мы застыли в изумлении и взывали к милосердию. И действительно, мы уже думали, что нам конец, но море внезапно успокоилось»⁴⁴.

Противостояние с Картахеной продолжалось. Магеллан никак не объяснял происходящее, не делал попыток делиться информацией, не проявлял ни малейшего желания выполнять приказания Карла. Внутри флотилии шла вялотекущая партизанская война между более многочисленной испанской группировкой и завербованными Магелланом португальцами. Росло напряжение, вызванное тем, что неограниченная власть сосредоточена в руках одного человека. Картахена пускал в ход намеренные оскорбления. В рамках ритуала, призванного сплачивать флотилию, в конце каждого дня корабли должны были выстраиваться перед флагманским судном с формальным приветствием: «Да хранит Господь вас, сеньор капитан-генерал и кормчий, и добрую команду»⁴⁵. В эпоху Возрождения представители высших классов весьма щепетильно относились к титулам, и когда Картахена стал демонстративно называть Магеллана просто «капитаном», это вызвало раздражение. Более того, начало этому положил даже не сам Картахена, а помощник боцмана. В ответ на выговор от Магеллана Картахена заявил, что отправит произносить ежевечернее приветствие юнгу. В течение следующих трех дней он вообще отказывается отдавать рапорт.

Тогда же разразился новый дисциплинарный скандал. Капитан «Виктории», сицилиец по имени Антонио де Саломон, был уличен в акте содомии с каютным юнгой. За такое полагалась смерть, однако для этого необходимо было обвиняемого официально предать морскому суду. Всем капитанам приказали собраться на «Тринидаде» в капитанской каюте. Настало время соперничающим группировкам встретиться лицом к лицу.

Очевидно, что следующий шаг Магеллан продумал заранее. Когда Картахена вновь поднял вопрос о руководстве и маршруте плавания, Магеллан был во всеоружии. Он схватил противника за горло и посадил в трюм под арест. Командовать «Сан-Антонио», самым большим судном флотилии, он поручает своему родственнику Алвару де Меските. Картахену он собирался высадить в Бразилии, но его отговорили. В итоге надзор за Картахеной поручили осуществлять Гаспару де Кесаде, тоже кастильцу, под клятвенное обязательство держать его под стражей. Магеллан нейтрализовал своего сокомандующего. В записях Пигафетты об этом нет ни слова. Он проводил время за ловлей акул и наблюдением за жизнью птиц на океанских просторах.

Что бы ни заставило Магеллана изменить курс – возможно, так и не появившаяся португальская флотилия, – одной цели он точно добился. Он намеренно спровоцировал открытое столкновение и укрепил свой авторитет единоличного командующего перед вечно недовольными испанцами. Но цена оказалась высока. На путешествие, которое можно было совершить за шесть недель, ушло три месяца. Это вынудило команду терпеть неоправданные лишения, израсходовать ценные запасы, вдвое сократить рацион питания, к тому же доверие оказалось подорвано. Разногласия все еще тлели, когда корабли приблизились к побережью Бразилии, ведомые португальским лоцманом Жуаном Лопешем Карвальо, который провел здесь четыре года. Они сошли на берег на мысе Сан-Агустин, севернее Рио-де-Жанейро, где планировали высадиться изначально. Граница по Тордесильясскому договору была нарушена, но поскольку португальцев там не оказалось, то и возражать было некому.

Спустя несколько дней мореплаватели продолжили путь и прибыли в место, которому дали название Гуанабара, залив Рио-де-Жанейро. На этом участке побережья они столкнулись с народом тупи, отношения с которым были дружественные. Карвальо уже бывал здесь раньше. Он встретил своего сына, рожденного местной женщиной, и взял его на борт. Им удалось раздобыть припасы; как пишет Пигафетта, «обильное пополнение включало птицу, картофель, множество сладких ананасов – по правде говоря, вкуснейших фруктов из всех, которые только можно найти, – мясо анта [тапира], напоминающее говядину, сахарный тростник и много всего прочего»⁴⁶. Обмен был выгодным. Привезенные галантерейные товары – рыболовные крючки, зеркала, ножницы и колокольчики – пользовались огромным спросом. «За бубнового короля, одну игральную карту, мне дали шесть гусей и еще думали, что надули меня», – вспоминает Пигафетта.

Для моряков это была долгожданная передышка, они твердо надеялись на воплощение в жизнь всех своих фантазий о простодушии племенных народов, которые восприняли европейцев как благословение. До их прибытия здесь был длительный период засухи. «Едва мы добрались до порта, – повествует Пигафетта, – начался дождь. Они сказали, что мы пришли с неба и принесли дождь с собой»⁴⁷. Для Пигафетты эти племена «жили по велению природы», он собирал всю возможную информацию о том, как они выглядят, об их жизненном укладе и обычаях, беспристрастно писал о распространенном среди них каннибализме: «они едят плоть своих врагов не потому, что это хорошо, а потому, что таков установленный обычай». Он даже набросал небольшой список слов народа тупи. Как и у многих из встреченных племен, железа у них не было, каноэ они строили при помощи каменных топоров, поэтому жаждали заполучить себе металлические предметы.

Особый восторг у рядовых моряков вызывали сексуальные услуги, которые можно было получить в обмен на что-то ценное: «За один топор или большой нож мужчины давали одну или двух своих молодых дочерей, но ни за что не соглашались уступить своих жен»⁴⁸. В запасе у Пигафетты было множество смачных примеров, апеллирующих к представлениям европейцев о сексуальности коренных народов: «Однажды на флагманское судно, где находился я, пришла красивая молодая женщина с единственной целью – посмотреть, не подвернется ли чего полезного. Пока она ходила там и ждала… [она] увидела гвоздь длиною больше пальца. С неподдельным восторгом она подобрала его, аккуратно вставила между половых губ и, низко пригнувшись, немедленно удалилась. Мы с капитан-генералом были свидетелями этому действию».

Была у этой идиллии в Южных морях и темная сторона. 20 декабря смертный приговор Антонио де Саломону за содомию был приведен в исполнение путем удушения.

Флотилия готовилась к отплытию 27 декабря, к большому разочарованию обеих сторон. Среди верующих были упрощенные представления о том, что эти народы легко обратить в христианство. Дважды на берегу была отслужена месса, «в течение которой эти люди с таким искренним раскаянием стояли на коленях и воздевали к небу сомкнутые ладони, что наблюдать эту картину было великим удовольствием». По словам Пигафетты, тупи «построили нам дом, поскольку думали, что мы на некоторое время останемся с ними»⁴⁹. Моряков пришлось оттуда выманивать. Несколько женщин обманным путем пробрались на корабли. Дуарте Барбоза, близкий союзник Магеллана, пытался дезертировать, чтобы остаться жить в этом райском месте. Его силой притащили на корабль и посадили под арест. С печалью в глазах наблюдали тупи, как моряки отчаливают от берега в своих каноэ. Это был практически последний приятный момент в экспедиции.

По мере продвижения кораблей на юг берег многообещающе сужался к западу. С этого момента Магеллан занялся фанатичным обследованием бухт и бухточек в поисках вожделенного пролива. Идти становилось все труднее: мешали встречные течения, ухудшалась погода. Сильнейшая буря сбила их с курса; перестроившись, они обнаружили, что находятся в широком устье Ла-Платы. Дальше этого зловещего места португальцы еще не заходили. Именно здесь тремя годами ранее Хуана де Солиса и его людей убили и съели аборигены. И все же меньшее из судов, «Сантьяго», было отправлено на рекогносцировку с целью обнаружить признаки заветного сквозного пути. Однако выяснилось, что воды здесь пресные и слишком мелкие для прохода. Туземцы, несмотря на репутацию каннибалов, от них бежали:

Один из них, роста почти исполинского, поднялся на флагманский корабль, дабы удостовериться [в безопасности] для остальных своих друзей. Голос его звучал как буйволиный. Пока он находился на корабле, остальные уволокли пожитки подальше от берега, потому что боялись нас. Заметив это, мы высадили сотню человек, чтобы поговорить с ними и силой захватить одного из них. Они стали убегать, и делали это с такой прытью, что мы не смогли их догнать⁵⁰.

Эта была первая встреча с людьми, которых впоследствии европейцы назвали «патагонцами» – гигантами.

Рис. 8. Карта Бразилии XVI в., испещренная текстом – антропологической информацией и домыслами о жизни и культуре коренных народов. Побережье до реки Ла-Плата нанесено на карту тщательнейшим образом. Слово “CANIBALLES” в левом верхнем углу отражает данные, зафиксированные европейцами, вероятно исходя из сведений о судьбе Хуана Диаса де Солиса и отчета Пигафетты

Всё более сильные штормы обрушивались на флотилию, усиливались холода. С каждым градусом южной широты температура падала все ниже. Заход в небольшие бухты и заливы таил в себе опасности. 13 февраля «Виктория» ударилась днищем об отмель и оказалась на грани крушения. Магеллан был вынужден отвести корабли дальше от берега. Он продолжал искать проход, по нескольку раз минуя части пути из страха что-нибудь упустить. 27 февраля они достигли места, которому дали название Bahía de los Patos, Утиная бухта.

Двигаясь вдоль берега, мы бросили якорь у двух островов, полных гусей и морских волков [сивучей]. Несметное число этих гусей не поддавалось счету; за час мы загрузили [ими] пять кораблей. Гуси эти черного цвета, все их перья одинаковые – на теле и на крыльях. Они не летают, а питаются рыбой. Они такие жирные, что ощипывать их не требуется, только снять кожу. Клювы у них похожи на вороньи. Морские волки бывают разных цветов, размером с теленка, и голова как у теленка, уши маленькие и круглые и большие зубы⁵¹.

Высадившийся на берег отряд забил несколько сивучей, однако внезапный шквал сделал возвращение на корабль невозможным, и морякам пришлось провести ужасную ночь на холоде, в страхе перед дикими животными. На следующее утро группа спасателей обнаружила моряков ищущими спасение от холода под трупами своих жертв – грязными, жалкими, отвратительно пахнущими, но живыми.

Рис. 9. Бухта Сан-Хулиан

На этом злоключения в Утиной бухте не закончились. На обратном пути моряков к кораблям на флотилию в очередной раз налетел шквалистый ветер. На «Тринидаде» один за другим лопались канаты. Держался лишь один – якорь надежды. Команде оставалось только молиться и давать обещания по возвращении в Севилью совершить паломничество в церковь Богоматери Победы. Канаты выдержали, буря улеглась. Но уже следующей ночью новый шторм выворачивал баки и юты. И вновь оставалось лишь молиться и давать обещания о паломничестве. Шторм утих, на верхушках мачт засветились огни святого Эльма. В сердца моряков это вселило надежду на великое милосердие Божие, но перспективы только ухудшались.

Пришла пора искать укрытие, чтобы переждать зимние холода. Спустя шесть дней, казалось, нашли подходящую бухту с узким входом, однако штормы преследовали их и внутри этого пристанища. Пережили шесть дней погодных катаклизмов. Флотилию будто испытывали на прочность. Еще одна партия моряков была вынуждена выживать в течение недели на замерзшем берегу, где они питались сырыми моллюсками, вскрывая раковины голыми руками.

Усиливающийся холод, непредсказуемость штормов, непрекращающиеся, бесплодные поиски пролива, риск разбить корабли у враждебного берега, сокращение светлого времени суток, страх и смертельная усталость – все это изматывало души моряков. Здравомыслие командира вызывало сомнения – они считали, что он не исполняет данные ему указания. Во время допроса по возвращении в Испанию Хуан Себастьян Элькано поведал о конфликте с Картахеной. По его словам, Магеллану было велено принимать решения совместно, однако, когда ему об этом напомнили, он заявил, что впервые слышит о таком распоряжении. «Капитаны просили Магеллана советоваться с офицерами и ставить их в известность о маршруте, которым идет флотилия. Кроме того, его просили не становиться на якорь на всю зиму, ведь тогда будут израсходованы все запасы продовольствия. И настаивали, что следует отправиться в какой-нибудь теплый край и переждать холода там»⁵².

Как бы то ни было, Магеллан отказался принимать во внимание представленные доводы. 31 марта он привел флотилию в очередную закрытую бухту, которой дали название Сан-Хулиан. Согласно одному из источников, Магеллан в очередной раз попытался проверить, не обнаружится ли тут та самая волшебная дверь. Но нет. Первостепенной необходимостью сейчас было найти надежное укрытие. На 49-м градусе южной широты, замерзающие и потерянные, они выживали на вдвое сокращенном рационе. Недовольство действиями командира уже переливалось через край. Они видели лишь «землю, бесконечно тянущуюся к югу, и не оставалось надежды, что она когда-нибудь закончится или предстанет взорам пролив. Надвигалась суровая зима, и многие умерли от голода и лишений; и моряки заявили, что больше не вынесут установленных им продовольственных ограничений, умоляли увеличить паек и подумать о возвращении домой». Для пущей убедительности было добавлено, что в намерения Карла никогда не входило, «чтобы они слишком упорно пытались сделать то, против чего возражает сама природа и другие препятствия»⁵³.

Командир остался непреклонен. «В ответ Магеллан, который уже принял решение – умереть либо довести начатое до победного конца, – заявил, что курс ему проложен самим императором [Карлом] и что ни на градус он не может и не будет отклоняться от него, а следовательно, будет плыть до тех пор, пока не закончится земля или не обнаружится пролив (через эту землю)»⁵⁴. Не обошлось и без насмешек в адрес испанцев за недостаток мужества: «Они не сделали ничего достойного восторгов или чем можно было бы оправдать их возвращение, тогда как португальцы, плывя на восток, заходили на 12 градусов за тропик Козерога не только каждый год, но и почти каждый день»⁵⁵. Неудивительно, что низкий моральный дух команды и принятый Магелланом безапелляционный стиль руководства, который требовал исключительно слепого подчинения, подготовили почву для конфронтации; насмешливые сравнения трусливых испанцев с доблестными португальцами делу не помогли. Просьба капитанов чем-то напоминала ультиматум. Ответ Магеллана практически приглашал к столкновению.

1 апреля 1520 года, Вербное воскресенье. Магеллан приглашает капитанов кораблей к себе в каюту на праздничную трапезу после литургии. Почувствовав ловушку, двое из них – Гаспар де Кесада и Хуан де Картахена, надзор за которым было поручено осуществлять первому, – проигнорировали богослужение. Отобедать на «Тринидад» явился лишь родственник Магеллана Алвару де Мескита, после чего он вернулся к себе на «Сан-Антонио».

Той ночью Мескиту ожидало жесткое пробуждение. «Я находился в своей каюте на упомянутом судне, все отдыхали, и, после того как сменилась первая вахта, появились Гаспар де Кесада, капитан корабля “Консепсьон”, и Хуан де Картахена в сопровождении приблизительно тридцати человек, все вооруженные. Они пришли в мою каюту с обнаженными мечами, обступили меня, схватили, приставили к груди оружие… и бросили в каморку Херонимо Герры, писаря упомянутого судна, заковав в цепи»⁵⁶.

Баск Хуан де Элорьяга, кормчий судна, вмешался в происходящее: «Во имя Господа и короля Дона Карлоса требую, чтобы вы вернулись на свой корабль. Сейчас не время бродить по чужим кораблям с вооруженными людьми. Я также требую освободить нашего капитана»⁵⁷, – и попытался призвать на помощь команду. «Мы не позволим, чтобы этот глупец помешал нам в нашем деле»⁵⁸, – крикнул Кесада и нанес ему несколько ударов кинжалом, оставив умирать. За то время, пока судовой капеллан исповедовал, казалось бы, находившегося на последнем издыхании человека, команду разоружили. Однако мучения Элорьяги тянулись долго: в таком состоянии он пролежал еще три месяца.

Теперь в руках мятежников было два корабля – «Сан-Антонио» и «Консепсьон». К ним присоединилась и «Виктория», капитан которой, Луис де Мендоса, также был решительно настроен против Магеллана. Помимо «Тринидада», верным Магеллану оставалось лишь маленькое судно-разведчик «Сантьяго» под командованием Жуана Серрано. Сторонники Магеллана значительно уступали по численности, и все же, чтобы добиться успеха, оценивать характер командира бунтовщикам следовало с той же проницательностью, с какой это делал в Вальядолиде Бартоломе де лас Касас: «поскольку ростом он не вышел и внешность его не производила впечатления… людям казалось, что его легко провести из-за недостатка благоразумия и мужества»⁵⁹.

Магеллан реагировал быстро и убедительно. Для начала он решил разобраться с «Викторией» – там на борту было много иностранцев, которые вполне могли ему симпатизировать. На «Викторию» отправилась шлюпка с приглашением для Мендосы явиться на встречу. Провести Мендосу было не так-то просто, однако у пяти моряков, доставивших письмо, при себе оказалось оружие. Получив отрицательный ответ, они достали кинжалы и зарезали его прямо на палубе. Одновременно с другой шлюпки на борт корабля высадились еще 15 человек под предводительством Дуарте Барбозы. Ошеломленная внезапностью удара команда сдалась без боя. На топ мачты был поднят штандарт Магеллана, судно поставили в узком входе в бухту, борт о борт с «Тринидадом». Туда же переместили и «Сантьяго». Три корабля перекрыли мятежникам путь. Магеллан решительно перехватил инициативу. В бухте мятежники на «Сан-Антонио» и «Консепсьон» раздумывали, что предпринять дальше. Призывы сдаться были отвергнуты. Единственное, что им оставалось, – это попытаться прорвать блокаду, чтобы выйти в открытое море, и больший шанс на успех этого предприятия давала ночь. Такой выбор времени был полностью предсказуем. Магеллан подготовил людей к бою. Выдвинувшийся вперед «Сан-Антонио» был атакован с обеих сторон, обстрелян из тяжелых орудий с «Тринидада» и взят на абордаж. Все закончилось очень быстро. Мескиту освободили; Кесаду и других бунтовщиков схватили и заковали в кандалы. У «Консепсьон» выбора не было: когда к кораблю подплыла шлюпка с требованием сдаваться, Хуан де Картахена подчинился. За сутки мятеж был подавлен.

Месть Магеллана была незамедлительной и страшной. Для видимости провели трибунал, приговоры выносили как в целях наказания, так и для острастки. Мендосу подвесили на рее вниз головой, затем вынесли на берег, публично объявили предателем и казнили через повешение, потрошение и четвертование, а останки насадили на штыки. Смерть Кесады была еще более жуткой. Его слуге и соучастнику Луису дель Молино предложили выбрать одно из двух: умереть самому или казнить своего господина. При таком раскладе у Молино не оставалось иного варианта, кроме как поработать мечом. Останки четвертованного Кесады были насажены на штыки рядом с Мендосой. При допросе остальных применялись методы инквизиции. Астролога Андреса де Сан-Мартина подвергли пытке на дыбе: подвесили на веревке, связывающей запястья, утяжелив ноги грузами. Каким-то образом он выжил, а другой моряк, Эрнандо Моралес, чьи конечности впоследствии описывали как «вывернутые», – нет. Еще 40 бунтовщиков были осуждены на смерть, однако приговор смягчили. Потеря такого числа людей стала бы препятствием для продолжения экспедиции, несомненно, нанесла бы еще больший удар по моральному духу оставшейся команды и грозила усилить раскол между португальцами и испанцами. Каждого приговоренного вели к Магеллану, били по голове и закованным в кандалы отправляли в порт на тяжелые работы. Среди них был Хуан Себастьян Элькано. 27 апреля каютного юнгу, осужденного за содомию с Антонио де Саломоном, выбросили за борт.

Впоследствии Магеллана, человека, провозгласившего, что в море он действует исключительно по своему разумению, будут критиковать за превышение полномочий: «ибо это слуги короля, и никто, кроме императора [Карла] и его Совета, не вправе выносить им смертный приговор»⁶⁰. Возможно, поэтому с Хуаном де Картахеной, который определенно был ставленником короля, он осторожничал. Судьба Картахены должна была решиться другим, более затейливым способом. Вместе с Педро Санчесом де Рейной, причастным к мятежу священником, его намеревались высадить на одном из островов в бухте. Неизменно преданный Магеллану Пигафетта практически не упоминает о неприятных событиях в бухте Сан-Хулиан, предпочитая сосредоточиться на флоре и фауне.

Им было суждено простоять в бухте Сан-Хулиан всю зиму, занимаясь ремонтом кораблей и живя на скудных запасах, однако для Магеллана поиски пролива не заканчивались. В конце апреля самое маленькое судно «Сантьяго» под управлением капитана Жуана Серрано он посылает на разведку в южном направлении. 3 мая судно достигло большой, изобилующей рыбой и дичью реки, которую Серрано назвал Рио-Санта-Крус. Вскоре после этого, когда корабль двинулся дальше на юг, его постигла беда: попав в шторм, он потерпел крушение. Команда выжила, но оказалась в студеную погоду на необитаемом берегу в 70 милях от флотилии. Отчаянными усилиями двум матросам удалось переправиться на досках с разбитого судна через реку Санта-Крус шириной в три мили и сквозь бури и метели пройти по мерзлой земле. Когда 11 дней спустя в бухте Сан-Хулиан появились изможденные, продрогшие до костей и изнуренные голодом люди и стали выкрикивать приветствия, узнать их было невозможно. Магеллан отправляет сухопутную поисковую группу к потерпевшей крушение команде, которая 35 дней просидела на берегу без пищи.

24 августа, прихватив с собой двух пленных патагонцев в качестве «этнографических образцов», флотилия покинула злосчастную бухту Сан-Хулиан, стоянка в которой затянулась на пять месяцев. Теперь корабли шли в направлении реки Санта-Крус. Незадолго до отхода был вынесен приговор Картахене и священнику. Их снабдили небольшим запасом сухарей, дали два меча и высадили на острове. Оттуда им оставалось лишь наблюдать, как тают вдали очертания кораблей, и дожидаться собственной смерти. Те, кто заставил себя оглянуться назад с отплывающих судов, наверняка содрогнулись от ужаса. Это послужило назидательным примером и незабываемым предупреждением, внушившим команде авторитет капитана: «С тех пор никто не смел подвергать сомнению власть командира»⁶¹.

21 ноября лоцман Франсишку Альбо, который до сей поры при ведении судового журнала проявлял предельную лаконичность, фиксируя в нем исключительно данные о курсе и наблюдения за солнцем, вдруг становится словоохотлив: «перед нами открылся проем, напоминающий бухту, и в ней был вход, по правую руку тянулась очень длинная песчаная коса… а от песчаной косы до другого берега около пяти лиг, и в этой бухте мы обнаружили пролив»⁶². Верный спутник Магеллана Пигафетта позже утверждал, что вопреки всем сомневающимся и после стольких ложных надежд Магеллан был уверен, что перед ним вожделенный пролив: «Если бы не капитан-генерал, мы бы не нашли пролив, потому что все мы высказывали мнение, что он закрыт со всех сторон»⁶³. Это был День святой мученицы Урсулы, в честь которой песчаный мыс был назван мысом Одиннадцати Тысяч Дев. Корабли вошли в бухту, которая оказалась необычайно глубокой, «невозможно найти дна [чтобы бросить якорь]», писал Пигафетта⁶⁴. Узнать глубину они не могли. Пролив представлял собой возникший под действием геологических процессов разлом минимальной глубиной около 30 метров с резкими обрывами до 1000 метров.

При заходе в бухту два судна – «Консепсьон» и «Сан-Антонио» – Магеллан отправил вперед, провести рекогносцировку. Тем временем в бухте разразился шторм, и «Викторию» с «Тринидадом» вынесло в море. Из-за разыгравшейся бури казалось, что впереди разведывательные корабли ждет тупик. У внешнего края залива царило тревожное ожидание. Прошло три дня. «Консепсьон» и «Сан-Антонио» подавали лишь зловещие дымовые сигналы. «Мы думали, они потерпели крушение, – вспоминал Пигафетта. – И вот в состоянии крайнего напряжения мы увидели, как оба корабля с наполненными ветром парусами и развевающимися флагами идут к нам. Приблизившись, они вдруг дали несколько орудийных залпов и разразились восторженными криками»⁶⁵. В шторм они чудом нашли узкий проток во второй залив, который, несколько раз сужаясь, вел в широкий пролив. Путь был труден, приходилось бороться с ветром и течением, приливная волна достигала 7 метров, но первоначальные данные были благоприятными; невозможность промерить глубину наводила на мысль, что здесь не закрытая бухта, хотя это и затрудняло постановку на якорь.

Место, в котором оказались корабли Магеллана, напоминало край света. Замысловатый лабиринт из приливных дельт, узких протоков, широких бухт, разветвляющихся каналов предлагал множество путей, и каждый из них предстояло исследовать. Справа высились покрытые снегом вершины, сверкали на свету пронзительно-голубые ледники, низвергались водопады – это был пейзаж, вызывающий ощущение неизбывного одиночества, мрачная расщелина на поверхности земли.

Хотя был самый разгар лета и ночь длилась лишь несколько часов, стояли холода; продвижению мешали неослабевающий ветер и туманы. С осторожностью лавировали корабли по сужающимся и вновь ширящимся протокам, обширным бухтам, обследуя одну за другой, дабы проверить, тупик ли это, или есть надежда на долгожданный выход.

Во второй по счету бухте, ближе к югу, были замечены следы обитания. На берегу, где высадились вооруженные матросы из посланной на разведку шлюпки, лежала разлагающаяся китовая туша. «Деревня» оказалась кладбищем туземцев. Никаких следов жизни они не обнаружили, не считая полыхающих вдалеке огней, да и те, вероятно, возникли от ударов молнии, а не в результате человеческой деятельности. Этот край они назвали Огненная Земля.

По мере продвижения они прокладывали курс и наносили на карту все, что видели, создавая маршрут для кораблей, которые, возможно, пойдут здесь в будущем, и давали имена встречающимся географическим объектам: бухта Виктория, бухта Бесполезная, мыс Святой Анны. Тупиков удавалось избегать путем неустанной рекогносцировки. Условия плавания неизменно оставались суровыми: приливные течения, ветер, невозможность прощупать дно, сложности с привязкой кораблей, каналы, на первый взгляд судоходные, которые на поверку оказывались непроходимыми, холод и скудный рацион, гулкое молчание ледниковых морен. Пейзаж, лишенный любого утешительного человеческого присутствия, – компанию морякам составляли лишь тюлени, киты да пингвины.

Терпение команды заканчивалось, поэтому задача найти путь через пролив – не единственное, что сейчас волновало Магеллана. Несомненно, его терзали и опасения относительно дальнейшего раскола. По словам Хинеса де Мафры, настроение у капитана часто менялось: «теперь он был то радостен, то печален»⁶⁶. Его авторитет, его будущее, его мечты зависели от того, найдется ли выход из лабиринта. Однако кропотливая разведка, исследования и отказ от потенциально неприемлемых вариантов принесли свои плоды. Примерно 1 ноября «Тринидад» и «Виктория» завернули под прямым углом за мыс, названный ими мысом Фроуард, и направились в узкий канал. В сохранившихся свидетельствах приводятся разноречивые описания последовательности событий, но, судя по всему, приблизительно в это время по приливам и течениям, а также по постоянной солености воды моряки поняли, что здесь может быть выход в другое море.

Где-то в это же время Магеллан созвал капитанов и старших офицеров – формально для того, чтобы спросить, следует ли продолжать путь. Даже если это и было представлено как открытый обмен мнениями, цели такой не стояло. После событий в бухте Сан-Хулиан несогласные остерегались высказывать свои суждения.

И все же один человек высказался. Португалец Эштеван Гомеш озвучил несогласие следовать дальше. Реалист Гомеш, будучи штурманом «Сан-Антонио», играл важную роль при обследовании пролива и хорошо понимал, насколько трудна эта задача. У людей, по словам одного из членов команды, лоцмана Васко Гальего, «это долгое и сомнительное плавание вызывало стойкое отвращение»⁶⁷, дальнейший путь был неясен, корабли обветшали, продовольствие заканчивалось, а путешествие и без того было слишком утомительным. Распростершееся впереди неизвестное море он назвал «великим заливом». Теперь, когда пролив открыт, с этим достижением было бы разумнее отправиться назад, на родину, и, получше снарядив экспедицию, вернуться. Резкий ответ Магеллана не допускал возражений: «Даже если придется есть воловью кожу, которой обмотаны мачты, мы обязаны идти [вперед] и открыть то, что обещано императору»⁶⁸. Если доводы Гомеша звучали резонно, то ответ Магеллана был выдержан в стилистике, соответствующей той героической роли, которую он себе выбрал. Не свобода слова была у него на уме. По его приказу смертная казнь теперь ждала любого, кто усомнится в целесообразности продолжения пути или позволит себе обсуждать ограниченные запасы провианта. Слова о воловьей коже оказались страшным пророчеством.

Вскоре «Сан-Антонио» бесследно исчез – судно, которое в очередной раз отрядили на разведку, не вернулось. Были предприняты энергичные попытки найти корабль или его обломки, обследовать пролив в обратном направлении до устья, на двух приметных холмах оставлены помеченные крестами сообщения. Однако следов обнаружить не удалось. Гомеш организовал мятеж, одержал победу в поединке на ножах над номинальным капитаном Мескитой и далее управлял кораблем по своему разумению. На борту был один из двух патагонцев; он умер, пока они пересекали Атлантический океан. По возвращении в Севилью дезертиров ждал тяжелый допрос и тюрьма.

Потеря «Сан-Антонио» грозила экспедиции серьезными последствиями. Этот корабль – самый крупный из всех – вез существенную часть провианта. Продвигаясь вперед по новому каналу, три оставшихся судна – «Виктория», «Тринидад» и «Консепсьон» – бросили якоря в месте, которому дали название «река Сардин». Пролив здесь сужался, образуя каньон, ширина которого местами не превышала 4 км, что таило потенциальную опасность. При шквальном ветре спрятаться было негде, но зато берега были покрыты зеленью, а вода изобиловала рыбой. Суровые пейзажи первых этапов плавания сменили густые леса. Неунывающий Пигафетта восторженно писал об этой новой акватории: «Через каждые пол-лиги здесь можно найти безопаснейший порт, воду, лучшую древесину, рыбу, сардины и missiglioni [моллюсков], а вокруг родников растет сельдерей, сладкая трава. Им мы питались много дней, поскольку ничего другого у нас не было. Полагаю, в мире нет более красивого и лучшего пролива, чем этот»⁶⁹. Они и не подозревали о ценности такого источника витамина С.

Четверо суток провели они на реке Сардин. «За это время мы отправили хорошо оснащенную шлюпку на разведку – искать мыс другого моря». Через три дня люди вернулись и доложили, что видели мыс и бескрайнее море. «Капитан-генерал заплакал от радости и назвал этот мыс Dezeado [Желанный]», – пишет Пигафетта⁷⁰. Казалось, путь свободен.

Тем не менее Магеллана не отпускала тревога – о моральном духе экипажа после происшествия в проливе, о запасах продовольствия, о потере «Сан-Антонио», о потенциальной распре между испанцами и португальцами, о возможности повторного бунта. Он оставался замкнут, полагался только на себя и сильно рисковал. Хинес де Мафра отмечал у капитан-генерала признаки маниакально-депрессивного расстройства и ранее, когда он занимался поисками входа в пролив вдоль побережья Южной Америки. Хотя настроение у него резко менялось на противоположное, решимость его была безграничной. Он был «озабочен, временами полон радости, временами подавлен. Когда ему казалось, что это тот самый обещанный им пролив, он приходил в неописуемый восторг, а затем погружался в уныние, если по какой-то причине оказывалось, что это не так». Главным его качеством была сила воли: «Все-таки он был полон решимости довести это начинание до конца, чего бы это ни стоило»⁷¹. Именно это пугало людей. Кто он: азартный игрок, ведущий их к гибели на краю земли, или озаренный вдохновением энтузиаст? Можно ли ему доверять? Следует ли идти за ним? У людей, находящихся в изоляции, у дальней оконечности Южной Америки, была масса причин испытывать страх.

Решающий момент наступил, когда пришло осознание, что выход в Южное море существует. Теперь перед ними встал вопрос: продолжать путь или вернуться? Магеллан знал, чего хочет лично он, и, по всей видимости, был твердо настроен заручиться поддержкой офицеров, однако чувствовал негласное сопротивление: «Для всех вас моя решимость идти дальше – вопрос серьезный, поскольку благоприятный период для совершения такого плавания короток»⁷². Он опросил их снова, на этот раз письменно, дабы избежать неприятной личной встречи. Это была сложная манипуляция, посредством которой он планировал добиться согласия и обеспечить документальное свидетельство в свою защиту на случай, если по возвращении в Севилью начнется официальное расследование.

Вместо открытых угроз Магеллан испробовал новый способ, начав с вопиющей лжи, замаскированной под благоразумие. «Будучи человеком, который никогда не пренебрегал советом и мнением других людей, а напротив, все мои решения принимаются коллегиально и доводятся до сведения каждого, без нанесения обид кому бы то ни было… прошу от имени Его Величества и от себя лично… каждого из вас в отдельности изложить письменно свои соображения по поводу того, следует ли идти дальше или вернуться, невзирая ни на какие обстоятельства, мешающие вам говорить правду». Якобы пытаясь развеять их сомнения относительно того, безопасно ли открыто высказывать мнения, он упоминает бухту Сан-Хулиан: «Помня события в порту Сан-Хулиан, смерть Луиса де Мендосы и Гаспара де Кесады, высадку Хуана де Картахены и священника Педро Санчеса де Рейны, вы боитесь говорить откровенно и давать советы, которые пошли бы на пользу Его Величеству и благополучию флотилии»⁷³. Сказано это было отнюдь не для того, чтобы подбодрить людей, а чтобы напомнить, пригрозить и поддеть. Казнь в Сан-Хулиане, обреченные на медленную смерть изгнанники – эти образы остались в их памяти навсегда.

Одним из тех, кто столкнулся с неприятной задачей изложить свое мнение в письменном виде, был главный штурман Андрес де Сан-Мартин. В бухте Сан-Хулиан его подвергали истязаниям путем подвешивания за руки, так что вполне понятно, почему он осторожничает в своем ответе, датированном 22 ноября. И все же там содержится завуалированное согласие с мятежником Гомешем. Сан-Мартин тщательно подбирает слова: «По всей видимости, сейчас, когда нам благоприятствует лето, вашей светлости следует продолжить путь; и в зависимости от того, что мы найдем или откроем к середине января 1522 года, у вашей светлости могут возникнуть причины вернуться в Испанию, поскольку дни станут короче, а погода ухудшится». Между строк читается, что он против дальнейшего плавания, но не может высказать это напрямую: шторма-де будут свирепствовать, а «люди обессилены и изнурены и недостаточно провианта, чтобы пройти по упомянутому выше маршруту до Малуку и вернуться оттуда назад, в Испанию». Под конец он уклоняется от того, чтобы выразить категорическое несогласие: «Пусть ваша светлость действует так, как сочтет правильным, и да наставит его Господь на путь истинный»⁷⁴.

Подчинив капитанов своей воле и собрав ценные письменные свидетельства их поддержки, его светлость поступил так, как посчитал нужным. На следующий день, 23 ноября, «Виктория», «Тринидад» и «Консепсьон» начинают пробираться по теснинам к океану. Патагонский пролив, как они именовали его в то время, испытал их на прочность. На путь в 350 миль ушло 36 дней. Для Магеллана это было торжество воли. Но уже тогда, судя по тому, с каким трудом продвигались здесь суда, было совершенно очевидно: проливу никогда не стать регулярным морским маршрутом.

Рис. 10. Ориентированная на юг зарисовка Пигафетты, первое изображение Магелланова пролива (здесь – Патагонский пролив). Он выделил Ла-Плату (реку Хуана Солиса), порт в бухте Сан-Хулиан, мыс Одиннадцати Тысяч Дев и мыс Желанный. Новое море он уже называет Тихим океаном

«В среду, 28 ноября 1520 года, мы вышли из пролива и растворились в просторах Тихого моря»⁷⁵. Слова «растворились» и «Тихое», вероятно, отражают последующее редактирование записей Пигафеттой после завершения экспедиции. Судна ощутили удар, когда приливная волна пролива схлестнулась с наступающим океаном. На кораблях провели тщательно продуманную церемонию: были подняты флаги, исполнен церковный гимн Te Deum, дан приветственный орудийный залп. «Каждый почитал за счастье оказаться там, где еще никто не бывал⁷⁶, – вспоминал Хинес де Мафра. – Мы отправились в путь с великой радостью». Магеллан плакал. Оглянувшись назад, Мафра увидел, что пролив исчез в тумане: «отойдя на три лиги в море, его уже было невозможно разглядеть»⁷⁷. Казалось, челюсти пролива выпустили их и захлопнулись.

Магеллан не представлял, насколько огромен мир и безбрежен океан. Подобно Колумбу и оптимистам-картографам, он считал, что теперь уже до Молуккских островов осталось совсем немного. Все оказалось иначе. Тихий океан площадью 60 миллионов квадратных миль – самый большой водный объект планеты. Цифры просто ошеломляют. Он занимает почти целое полушарие, покрывает 30% земной поверхности, превосходя по площади все континенты, вместе взятые. Его котловины уходят вниз на глубину до 7 миль – Эверест в них остался бы под водой. Расстояние от Магелланова пролива до Молуккских островов составляет 9500 миль. Ничего этого не знали моряки, торжественно отправлявшиеся в путь.

Глава четвертая
К Островам пряностей
1520–1521

Поначалу море было бурным. Течением их несло к северу параллельно побережью Америки. 17 декабря они повернули на северо-запад и вышли в океанские просторы. На следующий день земля исчезнет из виду, и в течение следующих трех месяцев они ее больше не увидят. Подхваченные устойчивыми пассатными ветрами, корабли без усилий шли вперед. Мореходы, привыкшие в Атлантике к необходимости совершать внезапные маневры, испытывали суеверный страх: «Несколько дней кряду морякам не требовалось ни поправлять, ни регулировать паруса, как будто бескрайний океан, по которому они плыли, был каналом или спокойной рекой»⁷⁸.

Они шли так быстро, что было сложно вычислить расстояние. Дилетант в морском деле, Пигафетта полагал, что за день им удавалось преодолевать 50, 60 или 70 лиг. Размеры океана, «более масштабного, чем способен постичь человеческий разум»⁷⁹, поражали воображение и сбивали с толку. «За те три месяца и двадцать дней мы прошли около четырех тысяч лиг в открытом пространстве этого Тихого моря. Оно и вправду было очень тихим – за это время мы ни разу не попали в шторм»⁸⁰. Морякам практически нечем было себя занять. Пигафетта проводил дни за рыбалкой, ночью наблюдал за звездами: «На западе мы увидели крест из пяти чрезвычайно ярких звезд»⁸¹. С помощью выжившего патагонца он расширял словарный запас в новом для себя языке.

Наверное, океан действительно был тихим, но все же и опасным. Зловещее затишье скрывало постепенно надвигающуюся беду. Дни и недели тянулись без происшествий, тем временем экипаж слабел. Описанное в хрониках Пигафетты напоминает нисхождение в ад: «Три месяца и двадцать дней мы провели совершенно без свежей пищи. Мы ели сухари, которые давно уже были не сухарями, а превратились в кишащую червями труху и невыносимо воняли крысиной мочой. Мы пили пожелтевшую, давно протухшую воду». При этом им приходилось зажимать носы. И наконец сбывается мрачное пророчество Магеллана, дерзко заявившего о готовности ради победы глодать воловью кожу:

Мы также съели часть воловьих шкур, которыми были обмотаны реи, дабы предохранить канаты от перетирания, и которые от солнца, дождя и ветра стали необычайно жесткими. Четыре-пять дней мы вымачивали каждый кусок в морской воде, затем на несколько секунд бросали на тлеющие угли и ели. Часто же нам приходилось питаться древесными опилками. Крысы шли по полдуката за штуку, но даже за эти деньги их невозможно было достать. Однако самым страшным бедствием было вот что: у некоторых из наших людей верхние и нижние десны распухали так, что они начисто лишались возможности принимать пищу и умирали. От этого недуга погибли девятнадцать человек, среди них великан, а также индеец, уроженец земли Верзин [Бразилии]. Еще двадцать пять или тридцать человек слегли с болезнями рук, ног или иных членов, так что здоровых среди нас почти не осталось. Лишь я один по милости Господней избежал хвори⁸².

Людей убивала цинга. Без витамина C они слабели и один за другим умирали от голода. Пигафетту спас вовсе не Бог, а консервы, которые Магеллан припас еще у себя дома, в Севилье – теперь казалось, что это было в другой жизни. Пятьдесят горшков айвового желе, лакомства, предназначенного исключительно для офицеров, возможно, и спасли корабль от безжизненного дрейфа по морю смерти. Для Пигафетты это был ошеломляющий опыт. «Если бы не Господь и Пресвятая Дева, даровавшие нам столь благоприятную погоду, мы все умерли бы от голода в этом безбрежном море. Воистину, я верю, что подобное плавание никогда [более] не повторится»⁸³.

Их первая встреча с сушей обернулась горьким разочарованием: безжизненный атолл без единой возможности поставить судно на якорь, «опоясанный рифами, будто природа вооружила его против морской стихии»⁸⁴. Мореплаватели дали ему название Несчастливый остров, а вскоре обнаружили и второй подобный атолл – остров Акул. Вскоре после этого корабли пересекли экватор. Магеллан прекрасно знал, что эта воображаемая линия пролегает через Молуккские острова – казалось бы, самое время лечь на западный курс и следовать вдоль экватора. Однако флотилия продолжила путь на северо-запад – к архипелагу, известному испанцам как «Западные острова» (позже названному Las Filipinas, Филиппины). Неужели это и было его тайным замыслом, когда он вписал в договор пункт о праве оставить за собой два острова, если откроет более шести?

6 марта раздался возглас: «Земля! Земля!»⁸⁵ Матрос на марсовой площадке наконец-то разглядел два острова более многообещающего вида: зеленые холмы, кокосовые пальмы, соломенные хижины – все это были признаки жизни. Измотанные до предела моряки «при этих неожиданных словах обрадовались так, что тех, кто не проявил восторга, сочли безумными»⁸⁶. Появилась надежда найти еду, шанс пополнить запасы. Якорь бросили в бухте Гуама – одного из Марианских островов. Навстречу вышли на лодках островитяне, но их «приветствие» повергло моряков в шок. Едва корабли стали на якорь, как туземцы бросились штурмовать палубы, присваивая все, что попадалось под руку. Несколько человек срезали с каната личную шлюпку Магеллана и утащили ее. Ошеломленные моряки, обессиленные до предела, едва ли могли противостоять грабежу. Ситуация выходила из-под контроля. Завязалась драка. Непрошеных гостей сбросили за борт, а затем дали залп из артиллерийских орудий, убив нескольких мародеров.

Магеллан был вне себя от ярости. На следующий день он отправил на берег карательный отряд: матросы сожгли ближайшую деревню, убили нескольких туземцев, захватили продовольствие и отобрали шлюпку. Реакция раненых и умирающих была одновременно необычной и жалкой:

Когда мы ранили этих людей из арбалетов, стрелы которых насквозь пронзали их тела в области поясницы, они глядели на стрелы с великим изумлением, тянули за древко то в одну сторону, то в другую, выдергивали и умирали. Раненные в грудь проделывали то же самое, что вызывало в нас великое сострадание⁸⁷.

Будучи этнологом, Пигафетта не упустил возможности описать этих людей: их внешность («высокие и хорошо сложенные»⁸⁸), одежду и оружие, состоявшее только из копий с наконечниками из рыбьих костей. Он пришел к выводу, что эти люди, «судя по всему, считали, что в мире нет других людей, кроме них». Удивительно, но в перерывах между боями местные пытались с ними торговать. В коммуникации между европейцами и народом чаморро явно присутствовал некий барьер взаимопонимания.

Особенно поразили Пигафетту их каноэ с балансирами – настолько быстрые и маневренные, что это казалось чудом. Это было их первое знакомство с традиционными для западной части Тихого океана и Малайского архипелага судами – проа:

Эти лодки по виду напоминают fucelere [венецианские гребные суда], только ýже, а цвет у них разный: одни черные, [некоторые] белые, другие – красные. На противоположной стороне от паруса прикреплен большой деревянный брус с заостренной верхушкой и поперечными шестами, лежащими на воде, чтобы придать лодкам устойчивости. Парус сшит из пальмовых листьев и формой похож на латинский. Вместо руля они используют некую лопатку, напоминающую совок для угля с деревянным наконечником. По желанию они могут менять местами нос и корму [в буквальном смысле: сделать корму носом, а нос – кормой], а в движении эти лодки подобны скачущим по волнам дельфинам⁸⁹.

Когда мореплаватели покидали острова, их преследовали полчища этих лодок, а женщины рыдали и рвали на себе волосы, оплакивая погибших.

К этой высадке относится один вселяющий ужас эпизод: «Некоторые из наших больных умоляли, если мы убьем мужчину или женщину, приносить им внутренности – они верили, что это моментально вернет им здоровье»⁹⁰. Однако куда более действенным средством, чем каннибализм, были свежие фрукты и овощи, которые удавалось раздобыть. Изначально Магеллан назвал это место островами Латинских Парусов, но после отплытия дал им другое название – Las Islas de los Ladrones – Разбойничьи острова. Для единственного англичанина в экспедиции свежие припасы прибыли слишком поздно. Мастер артиллерии по имени Эндрю, уроженец Бристоля, скончался в день отплытия – 9 марта. Корабли двинулись дальше. Самому Магеллану оставалось жить менее трех недель.

16 марта взорам мореплавателей вновь открылась земля: зеленые берега и горные цепи острова Самар. Это было их первое знакомство с Западными островами. В соответствии с церковным календарем Магеллан нарек остров именем Святого Лазаря. Случайно, а может, и преднамеренно, достигнув этого лабиринта из тысяч островов, они оказались в самом его центре – среди россыпи разрозненных клочков суши, зажатых между двумя крупными массивами: Лусоном на севере и Минданао на юге. Обогнув Самар, они ненадолго высадились на маленьком островке. А когда на следующий день бросили якорь у острова Хомонхон, им показалось, что они очутились в совершенно другом мире. После мрачных ужасов пролива, необитаемых атоллов и Разбойничьих островов в этом месте, казалось, можно было отдохнуть. Для больных поставили навес, закололи привезенную с Гуама свинью; здесь же нашлась и пресная вода. 18 марта к берегу причалила проа с девятью мужчинами на борту. В ожидании очередной стычки Магеллан приказал команде оставаться на местах и не издавать ни звука. «Когда эти люди вышли на берег, – пишет Пигафетта, – их вождь направился прямиком к капитан-генералу, жестами выражая радость по поводу нашей встречи»⁹¹. Стало ясно – перед ними другой мир. Аборигены были доброжелательны и не выказывали тревоги. Европейцы преподнесли традиционные дары, чтобы расположить туземцев к себе: колокольчики, шапки, зеркала. Языком жестов местные жители сообщили, что взамен снабдят их едой.

Рис. 11. Типичная проа – лодка австрало-азиатских народов. Исполнение и размеры проа могли быть разными, при этом особенность их заключалась в том, что плыть на них можно было любым концом вперед, а для остойчивости судна использовались балансиры.

На этом рисунке парус убран. Проа народа чаморро отличались быстроходностью

В последующие дни общение складывалось исключительно мирно. По всему было заметно – чужеземцы прибыли сюда не впервые. «Мы очень быстро установили контакт с этими людьми. Они вели себя дружелюбно, называли свои имена и окрестные острова… Их общество доставляло нам истинное удовольствие, поскольку они были славными и весьма приятными в разговоре»⁹². Моральный дух команды был на высоте. «Капитан ежедневно сходил на берег, чтобы навестить больных, и каждое утро собственноручно поил их кокосовым соком, что в высшей степени их подбадривало». Пигафетта с восхищением описывал разнообразные способы применения основного продукта питания островитян – кокоса. У него появилось время детально изучить внешний вид аборигенов – покрытого татуировками вождя с золотыми серьгами и браслетами; мужчин с такими большими отверстиями в мочках ушей, что в них можно было просунуть руку; обычай натирать маслами тела для защиты от воздействия стихии. Магеллан устроил демонстрацию пушечного залпа, «от которого они пришли в неописуемый ужас и попытались выпрыгнуть с корабля»⁹³. Подобные представления никогда не были совершенно невинными – Магеллан намеренно «поигрывал мускулами».

25 марта, незадолго до Пасхи, когда команда готовилась к отплытию, Пигафетта едва не погиб: «Я подошел к борту судна, чтобы порыбачить, стал на леер… нога соскользнула, потому что шел дождь, и я упал в море, при этом никто меня не видел». Не умея плавать, он оказался на волосок от гибели. «В последний момент, когда вода уже захлестнула меня, я нащупал грота-гитов… крепко ухватился за него и отчаянно кричал, пока подоспевшая шлюпка меня не спасла. В тот самый день мы взяли курс на юго-запад, пройдя между четырьмя островками»⁹⁴.

По мере продвижения вглубь Филиппинского архипелага встречи становились более плодотворными. 28 марта в подошедшей к ним лодке оказались люди, с которыми Энрике, слуга Магеллана, сумел пообщаться на малайском языке. Это был переломный момент. Для Магеллана, ходившего в восточном направлении до говорящей на малайском Суматры, это служило доказательством связи между мирами и свидетельством обширных контактов филиппинцев. Языковая общность расширила возможности для контактов. Когда осторожным туземцам были доставлены на плавучем щите первые дары, те отправились доложить об этом своему вождю. «Примерно два часа спустя мы увидели два балангая [местные парусные лодки]. Так [здешние жители] называют большие парусники. Они были переполнены людьми, а на большей из лодок под навесом из циновок восседал вождь»⁹⁵. При языковом посредничестве Энрике был установлен дружественный контакт. Туземцы поднялись на борт – все, кроме вождя, раджи Коламбу, который остался в своей лодке. На прощание вождь преподнес Магеллану золотой слиток, однако тот, как ни странно, отверг подарок. Расчет был на то, что демонстративное равнодушие к золоту впоследствии поможет сбить на него цену.

Следующий день был Страстной пятницей. Для Магеллана этот религиозный праздник, судя по всему, имел особую значимость. На этот раз вождь все-таки поднялся на борт корабля, и обмен дарами состоялся. Магеллан наладил контакты с местными альянсами, объявив, что хочет установить кровное братство с Коламбу, правителем острова Лимасава.

Не ограничившись презентацией имевшихся на корабле богатых товаров, Магеллан устроил показательные выступления с европейским оружием: сначала прогремел залп «всех корабельных пушек, вызвавший у аборигенов неописуемый ужас. Затем капитан-генерал приказал одному из матросов облачиться в доспехи и окружил его тремя воинами, вооруженными мечами и кинжалами, которые осыпали его ударами по всему телу. Это зрелище едва не лишило вождя дара речи». Увлекшись, Магеллан заявил, что один его вооруженный воин стоит сотни солдат вождя. «Он показал вождю кирасы, щиты и мечи и провел для него настоящий строевой смотр»⁹⁶.

Пусть от увиденного вождь и испытал благоговейный страх, однако подтверждающие военное превосходство расчеты Магеллана внушили ему опасное чувство неуязвимости. Чтобы установить более тесные контакты, Пигафетта в компании еще одного члена команды был отправлен на пиршество к вождю, у которого они остались на ночь. Внимательный к деталям Пигафетта фиксирует все подробности церемоний, устройство жилищ и даже внешность вождя:

Одет он был с царственной пышностью и выделялся среди соплеменников благородной осанкой. Иссиня-черные волосы ниспадали на плечи, на голове красовалось шелковое покрывало, а в ушах – две массивные золотые серьги… Хлопчатобумажная ткань с изысканной шелковой вышивкой закрывала тело от пояса до колен, у бедра в искусно вырезанных из дерева ножнах висел кинжал с длинной золотой рукоятью. Каждый зуб его был украшен тремя золотыми точками, отчего казалось, что все зубы скованы золотом. От него исходил аромат ладана, а смуглое тело сплошь покрывали рисунки [татуировки]⁹⁷.

31 марта 1522 года, Пасха. От ужасных событий в бухте Сан-Хулиан их отделяет ровно год – теперь они будто в другом мире. Настроение приподнятое. В своем недавнем счастливом избавлении от смерти Пигафетта углядел заступничество Богородицы. На Лимасаве все складывается удачно: всплеск религиозных чувств, легкость, с которой туземцы поддаются внушению, открытие тропического рая после всех лишений, пережитых во время похода через пролив, – все это воодушевляет команду. И Магеллан будто поверил, что отныне для него не существует преград. Риск оказался оправданным. Вероятно, он вытеснил из головы мысли о том, что «Сан-Антонио» возвращается в Испанию с собственной версией смерти Хуана де Картахены и что эта история еще может дорого ему обойтись.

В день Пасхи в нем разгорелся религиозный пыл. Вот как это описывает Пигафетта:

Когда настало время мессы, мы высадились на берег – около пятидесяти человек, без доспехов, но с оружием, облаченные в лучшие одежды. Еще до того, как шлюпки достигли суши, прогремели шесть залпов – в знак мирных намерений… Ступив на землю, мы стали свидетелями, как два вождя заключили капитан-генерала в объятия и стали по обеим сторонам от него. Затем торжественной процессией мы двинулись к освященному месту, недалеко от берега. Перед началом мессы капитан окропил мускусной водой обоих вождей⁹⁸.

Туземные властители, подражая священным обрядам, тоже приняли участие в службе. После мессы состоялось показательное сражение на шпагах, за ним – торжественный вынос креста. Позднее крест водрузили на вершину одной из близлежащих гор, формально – в качестве духовного щита, но в действительности – как тайный символ присвоения земель. Планы Магеллана на этом не заканчивались. Он обратился к вождю: «Назови своих врагов, и я отправлю корабли, чтобы уничтожить их и подчинить тебе»⁹⁹. Ответ был уклончив: дескать, сейчас не время. На острове не хватало запасов еды, и когда спросили, где можно добыть продовольствие, туземцы указали на соседний остров Себу. Затем последовала двухдневная проволочка с предоставлением лоцманов, что свидетельствовало о наличии сомнений. Когда корабли, наконец, отправились в путь, вождь присоединился к ним на собственной лодке.