Kitobni o'qish: «Искусство обмана в современном мире. Риторика влияния»

© ООО Издательство "Питер", 2025

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Моё детство в Библейском поясе¹

Меня воспитывали так, чтобы я стала домохозяйкой и республиканкой. Для тех, кто не родился в крайне политизированной или религиозной семье, это звучит странно, но для меня, девочки, которая выросла среди белых евангельских христиан Юга, это было вполне нормально. Или, по крайней мере, традиционно. Мы не проводили границу между политикой и религией. Нам внушали, что консервативная точка зрения является единственно верной. Нас учили, что если бы Иисус Христос голосовал на выборах, он был бы ультраправым республиканцем, и что только ультраправые республиканцы по-настоящему любят Иисуса.

Мой папа упорно обучал нас «правильно» думать практически обо всём: от политики до поп-культуры, от теологии до модных тенденций. (Очевидно, мы не смогли бы обойтись без его советов, как одеваться.)

Разговоры за семейным ужином состояли исключительно из рассуждений папы о недостатках современного мира, а мы должны были повторять его слова в точности. Но я – всё равно! – искала несоответствия в его аргументах и указывала на них. Вероятно, вам это кажется невыносимым времяпрепровождением, но, хотите верьте, хотите нет, мне нравилось с ним спорить. Ему тоже. Ему нравилось наблюдать за тем, как я подыскиваю верные контраргументы и оттачиваю тактику ведения споров. Когда я была маленькой, он всегда умел найти недостатки в моей точке зрения. Но с годами моя способность замечать противоречия становилась совершеннее, и всё более разумные аргументы с моей стороны обескураживали папу.

Мой папа и я

В какой-то момент эти споры перестали доставлять нам удовольствие. Между нами не было не только согласия, но со временем и уважения. Если точнее, мы стали ненавидеть точки зрения друг друга, и эта ненависть окрашивала наше восприятие и мнение. Я считала его позицию в отношении смертной казни дикой, а он считал мой подростковый феминизм аморальным и иррациональным. Я считала его точку зрения о социальном обеспечении лицемерной, расистской и корыстной, а он считал мои меняющиеся взгляды на религию еретическими и богохульными. Для нас плохая идея стала тождественна плохому человеку. В моих глазах сам отец (не только его аргументы и идеи) стал злым, лицемерным, корыстным расистом. В его глазах я (не только мои аргументы и идеи) стала аморальной, неразумной, богохульной. К тому времени, как он скончался, мы уже несколько лет не разговаривали по-человечески, по-дружески, без споров.

Мои отношения с отцом были отражением того, что происходило в культуре США тех лет. Когда я родилась в 1970-х гг., политическая поляризация была минимальной. Сегодня, 50 лет спустя, она достигла максимума. Опрос, проведённый в 2022 г., показал, что 40 % людей считают главным врагом США полярную политическую партию, а не какую-либо внешнюю силу². В преддверии выборов 2020 г. 89 % сторонников Трампа верили, что победа Байдена нанесёт стране непоправимый ущерб, а 90 % сторонников Байдена были убеждены, что победа Трампа станет причиной катастрофы³. Мы больше не боремся с идеями и аргументами, с которыми не согласны: мы боремся с людьми, которые их высказывают, считая этих людей плохими.

В последние годы наших споров каждый был уверен в абсолютной правоте своих идей. И чем сложнее становился мир, тем сильнее мы верили в собственную правоту. Мой отец был твёрдо убеждён, что мне «промыли мозги» в университете, где я училась и (в дальнейшем) работала, и что недуг, присущий поколению X⁴, сразил меня и людей, с которыми я общаюсь, и что мой взгляд на текущие события искажён газетой The New York Times, которую я начала читать ещё в студенческие годы. Именно ограниченное и избирательное знакомство исключительно с либеральными идеями, по словам моего отца, заставило меня поверить в то, во что я верила. И мои убеждения были очевидно (и безусловно) неправильными. Он часто называл меня «либералом с кровоточащим сердцем» и считал, что мои политические взгляды основаны на эмоциях, а не на разуме. Именно поэтому мне не следовало разрешать голосовать на выборах, ведь политика – удел рациональных людей с разумными взглядами. Он верил, что если бы я внимательно выслушала противоположную сторону, то изменила бы образ мыслей на правильный, но мне мешает моя ограниченность, являющаяся продуктом моего радикального феминизма.

Я же считала, что для отца его абстрактные политические идеи важнее реальной жизни и что он предпочтёт бескомпромиссный идеал полезному и реалистичному решению проблемы. Он голосовал за политиков, которые хотели отменить систему социального страхования, хотя впоследствии он не смог бы прожить без неё. Столкнувшись с реалиями серьёзной политической или социальной проблемы (например, с эвакуацией людей после урагана «Катрина»⁵ или бездомностью, растущей с 1980-х гг.), он чаще рассуждал о таких абстрактных идеях, как «личная ответственность», «вмешательство правительства» и «свободное волеизъявление», чем о выживании, эффективности, времени реагирования или затратах. Я также думала, что отец не понимает других точек зрения, так как недостаточно общается с непохожими на себя людьми. Он жил в тесном сообществе, где люди думали, выглядели и голосовали так же, как он. За исключением военной службы в 1950-х годах, он никогда не жил за пределами американского Юга. Хотя он был заядлым читателем, он читал только те книги, с которыми был заранее согласен. Он слушал исключительно консервативные радиостанции или смотрел Fox News⁶. Намертво вцепившись в свои идеалы, он, по-моему, не смог бы понять идеи, которые шли вразрез с его мнением. Мы объясняли ошибочность суждений друг друга недостатком осведомлённости.

Как вы понимаете, наши споры шли по кругу. Если он присылал мне новостную статью, я часто считала, что она не содержит ни грана правды, так как написана под влиянием определённых политических убеждений. А если я не соглашалась с его точкой зрения на текущие события, он списывал моё несогласие на предвзятость моего источника информации. Однажды я показала ему исследование, согласно которому зрители Fox News были менее информированы о текущих событиях, чем люди, которые вообще не смотрели новости, на что он ответил: «Ничего другого я и не ожидаю от либеральных СМИ!»⁷ Мы охотно верили данным и исследованиям, которые поступали из источников, разделяющих наши политические взгляды, и не воспринимали всерьёз любые другие.

Мой отец любил определённые радиопередачи и Fox News, потому что доверял им: в его мире они были «достоверными источниками и имели доступ к конфиденциальной информации». Я думаю, они попросту подтверждали его правоту. Моё предпочтение газет The New York Times и The Guardian или журнала New Yorker обусловлено уважением к их высоким профессиональным стандартам (и это правда!), но я не отпираюсь, что многие заголовки этих изданий приносят мне определённое удовлетворение лишь постольку, поскольку подтверждают мои политические взгляды.

Наши разногласия можно описать так: то, что я считала правдой, он считал заблуждениями (объясняя их ограниченностью моего развития, кругом общения и влиянием СМИ), а то, что он считал правдой, я считала заблуждениями (а его ограниченность развития, круг общения и влияние СМИ объясняли его ошибки). В итоге мы с отцом стали воспринимать друг друга так, как в наши дни воспринимают друг друга люди с противоположными политическими взглядами: наша сторона права, а другая ошибается. Мы – хорошие, а они – плохие.

Вспомните, что вы чувствуете, когда слышите, видите или читаете что-то, что подтверждает ваше политическое мировоззрение. Как бы вы описали это ощущение? А когда высмеивают, поносят или издеваются над противоположным мнением? Что вы испытываете? Скорее всего, приятное переживание, которое приносит удовлетворение. Мы испытываем прилив удовольствия, когда наша точка зрения подтверждается, а противоположная высмеивается. Подобные физические и эмоциональные ощущения – явные индикаторы того, что наш процесс мышление не такой тщательный и обстоятельный, каким ему следовало бы быть. Они также свидетельствуют о том, что наши рассуждения зациклены в пределах определённого логического круга, и мы цепляемся именно за те «факты» и детали, которые доказывают неопровержимость правды, в которую мы слепо верим.

Подобная зацикленность, вероятно, неразумна, но не всегда плоха. На самом деле определённая зацикленность – это неизбежная часть любой интерпретации или восприятия. Так что, несмотря на разногласия между мной и моим отцом, наши представления о мире и друг о друге не были абсолютно ошибочными. Чтобы составить представление о чём-либо, необходимо заранее обладать так называемым предпониманием, то есть набором изначальных предположений, установок и предвзятостей, – именно они делают интерпретацию возможной. Перед прочтением книги я обычно просматриваю аннотацию на задней стороне обложки, чтобы понять, о чём произведение. Так я не только определяю, хочу ли я читать его; аннотация даёт мне интерпретационный контекст, помогающий лучше понять произведение. Трейлеры к фильмам выполняют аналогичную функцию. Хотя трейлеры и нацелены на привлечение зрителя, они дают предварительный контекст, который упрощает дальнейшее восприятие фильма.

Данное явление обозначается термином герменевтический круг⁸. Его цель – обратить наше внимание на установки и изначальные предположения, определяющие то, как мы получаем и интерпретируем новую информацию. Однако хотя аннотация и помогает мне понять, о чём книга может быть, я не должна на её основании приходить к окончательному выводу. Вероятно, аннотация поможет мне понять идею первых нескольких страниц, но распространять эти умозаключения на всё произведение будет ошибкой. Другими словами, герменевтический круг подразумевает неизбежность предрассудков и даже указывает на их необходимость для понимания чего бы то ни было. Тем не менее предрассудки в рамках данного понятия также расцениваются как потенциальная проблема, потому что не позволяют посмотреть на вещи с разных сторон. И ещё бо́льшая проблема возникнет, если мы будем считать, что способны воспринимать реальность без каких-либо предварительных интерпретаций, притворившись, будто герменевтического круга вообще не существует.

Необходимо определить границы собственного герменевтического круга и осознать, что полностью освободиться от него невозможно. Отслеживая влияние предположений и предвзятостей на нашу интерпретацию, мы улучшим качество восприятия и способность видеть вещи с разных сторон.

Ни мой отец, ни я не умели этого сделать. Мы зависели от своих герменевтических кругов и не могли выйти за их пределы. Когда мы зависим от своего герменевтического круга, наше сознание принимает только те идеи, которым мы «доверяем», поскольку они соответствуют нашему мировоззрению. И поэтому мы не пытаемся выйти за пределы герменевтического круга. Напротив, мы делаем всё возможное, чтобы остаться в нём. Мы упорствуем в своих предубеждениях, отгораживаясь стеной непонимания от идей, идущих вразрез с нашим мировоззрением. Как в пятнах Роршаха⁹ мы видим не истинное изображение, а лишь те образы, которые наше сознание позволило нам увидеть в данный момент. Недоверие, которое мы испытываем к чужим идеям, питает нашу уверенность в собственной правоте, мешая задавать себе вопросы и сомневаться в своём мнении. Мы не подвергаем свои идеи критическому анализу, хотя он помог бы взглянуть на них внимательнее и реалистичнее. Мы укрепляемся в наших убеждениях, что порой приводит к радикализации позиции, независимо от того, имелось ли в ней зерно истины или рациональности.

Вот в чём загвоздка: когда мы слишком полагаемся на свой герменевтический круг, а не осознаем его критически, мы предпочитаем оставаться в рамках уже существующих у нас убеждений и не стремимся к истине, при этом именно в тех сферах, где наши убеждения, скорее всего, неверные. Другими словами, когда мы намертво вцепляемся в свой герменевтический круг, мы не даём себе возможности увидеть, где наше восприятие совершает ошибки.

В течение 20 лет наши споры прошли путь от несерьёзных игр в дебаты за обеденным столом до того, что я начала считать отца озлобленным и неразумным стариком, а он верил, что я предала все моральные ценности, которые он пытался мне привить. Мне грустно думать о бездонной пропасти, которая в итоге возникла между нами. И эта пропасть, где грань между незначительным расхождением во взглядах и обвинением в нарушении норм морали очень и очень тонка, по-прежнему лежит между мной и моей консервативной семьёй. Я знаю, что не у меня одной так. Возможно, вы тоже оказались по разные стороны политической пропасти с некоторыми близкими людьми. Вероятно, некоторые семейные торжества теперь проходят не так тепло и уютно, как могли бы. В этом случае кажется, что лучший выход – избегать определённых тем разговоров или людей, но ни в коем случае не обсуждать то, что неизбежно приведёт к спорам и разногласиям. Противоречивая природа политики сегодня вынуждает нас выбирать сторону, становиться «своим» в какой-либо группе и яростно проповедовать догмы этой группы. Мы почти полностью теряем право и способность разговаривать с представителями иных групп, которых наша сторона считает плохими, неправильными, нечестными или опасными.

Кажется странным, что в реалиях современного политического климата мы автоматически и безоговорочно принимаем политические убеждения нашего сообщества и социальной группы, как будто это главное условие нашего выживания. Мы либералы, поэтому нам кажется правильным думать как другие либералы, говорить как они и придерживаться взглядов, которые они одобрят. Или мы консерваторы, поэтому мы вынуждены думать как консерваторы, говорить как консерваторы и придерживаться взглядов, которые одобрят другие консерваторы. И речь идёт не просто о досужем философствовании на отвлечённые темы: наши взгляды определяют наше самоощущение – собственное «я», характер и систему ценностей. Мы посвящаем свою жизнь определённой идеологии, и эта приверженность абстрактной идее часто оказывается важнее, чем реальная жизнь. И хотя мы склонны думать, что наши политические идеалы неразрывно связаны с нашим непосредственным физическим опытом, на самом деле это не так.

Задайте себе вопросы: видели ли вы когда-нибудь капитализм, идущий по улице? Когда в последний раз вы встречали демократию во плоти и крови? А как насчёт социализма? Коммунизма? Тоталитаризма? Неолиберализма? Республиканства? Фашизма? Консерватизма? Либерализма? Прогрессивизма? Политические идеалы, которые мы уважаем (или люто ненавидим), не существуют в действительности, потому что они абстрактные и живут на уровне идей, а не физического мира. Это не значит, что в нашем непосредственном жизненном опыте не присутствует политическая составляющая – она есть. Но мы должны уметь её распознавать и анализировать, а значит, переводить на язык материального мира. То есть когда я утверждаю, что политические убеждения имеют место быть в мире идей, а не в реальности, это значит, что язык, на котором мы говорим о политике, играет важную роль. И чрезвычайно большую. Вещи, которые кажутся нам конкретными, реальными, несомненными, зачастую приобретают эти черты под влиянием языка.

Существует дисциплина, посвящённая изучению этого языка. Она называется риторика¹⁰. Невозможно описать то, насколько изменилась моя жизнь после знакомства с риторикой – дисциплиной, в которой я стала экспертом. Она помогла мне понять, что всё – от разногласий с отцом до разжигающей ненависть политики нашего времени и наших представлений о правде – зависит от языка.

Что такое риторика? Этот первый вопрос, который мне задают, когда я рассказываю людям о своей работе. Это также вопрос, ответ на который знал практически каждый человек на протяжении всей истории западноевропейской культуры до настоящего времени. А всё потому, что после своего возникновения в Древней Греции риторика обязательно присутствовала в учебном плане всех классических учебных заведений Европы, Ближнего Востока, Северной Африки и Америки вплоть до начала XX в. Лишь около 100 лет назад – практически вчера в историческом плане – значение риторики уменьшилось.

Риторика возникла как наука об искусстве речи и убеждения. Некоторые считают, что одно из самых ранних произведений, в котором обсуждается риторика, – это диалог «Федр» греческого философа Платона¹¹. В этом диалоге герой Федр читает речь о любви из недавно купленного им свитка. Речь убедительно доказывает невероятное положение: человеку лучше лечь в постель с тем, кто его не любит, чем с тем, кто влюблён в него. Впервые услышав эту речь, Сократ (в лице которого выступает Платон) потрясён её силой и верит в каждое слово, хотя чувствует, что ошибается. Внимательно изучив речь, Сократ переосмысляет свою первоначальную реакцию. После этого начинается долгая дискуссия, в ходе которой Сократ и Федр выявляют убедительные приёмы и недостатки речи. В начале диалога оба убеждены в силе речи; к концу они приходят к противоположному выводу и выявляют слабые места текста, а также определяют, почему она так очаровала их при первом прочтении. Это в двух словах и есть риторика. Изучая язык, его многочисленные формы, фигуры и влияние, герои выясняют, как он работает, почему может быть убедителен и что заставляет людей верить ему.

Вначале риторика была тесно связана как с философией, так и с политикой. С первой – потому что обе дисциплины рассматривали язык как инструмент познания мира. Со второй – потому что своим красноречием ораторы влияли на социальную и политическую ситуацию. Слова помогают нам осознавать реальность, но также, как заметил философ и автор первой книги по риторике, Аристотель, они могут «сбивать судью с толку, возбуждая в нём гнев, зависть и сострадание… как если бы кто-нибудь искривил прямую линейку, прежде чем ею пользоваться»¹².

Аристотель создал эту метафору с кривой линейкой, находясь под впечатлением от того, как неправильно использовало риторику предыдущее поколение афинян в войне со Спартой: эта война привела к падению афинской демократии и концу её политической свободы. Во время войны Афины принимали одно неверное решение за другим, подстёгиваемые лишь силой речи, в частности убеждениями софистов, о которых я расскажу в следующих главах. Софисты были странствующими преподавателями и философами, которые приезжали из разных уголков эллинистического мира и поражали Афины своими выступлениями и языковыми трюками. Используя силу слова, софисты могли перевернуть традиционные взгляды с ног на голову и убедить людей в любой очевидной неправде. Последователи платили софистам баснословные суммы за уроки овладения их «искусством». Обладая этим орудием, полученным от софистов, афиняне выступали с речами на собраниях и склоняли к своей воле сограждан. Именно это привело Афины к окончательному поражению в войне со Спартой.

Изначально риторика возникла именно потому, что люди хотели понять, как софистам удалось посеять такой хаос с помощью языка. Я часто успокаиваю себя тем, что ощущение, будто демократия катится по наклонной, а политические распри только приумножают ненависть, было знакомо людям тысячи лет назад. Например, грекам, которые изобрели риторику как дисциплину, основываясь на своём опыте. Я изучала древнегреческую риторику на протяжении почти всей своей жизни по той же причине. Для меня она не пережиток старины и не некий воображаемый апофеоз западной цивилизации, а живой, актуальный инструмент, позволяющий мыслить по-новому.

После Аристотеля на протяжении почти двух с половиной тысячелетий люди учились правильно строить речь, придумывать убедительные аргументы и отрабатывать приёмы красноречия. Изучение риторики заключалось в тщательном заучивании исторических и литературных текстов, памятников ораторского искусства и различных фигур речи, имитации дебатов и отстаивании разных позиций, создании и критике собственных речей и речей соперников. Эта практика сохранялась вплоть до конца XIX – начала XX в., пока письменность не вытеснила устную речь как доминирующую форму не только образования, но и всех форм публичной коммуникации, а сама риторика не исчезла из поля зрения. И если к ней вновь прибегают, то обычно получается цензурированная версия по сравнению с вольностями, допустимыми раньше.

Вероятно, вы знакомы с тремя аспектами риторики: логосом (апелляция к логике), этосом (апелляция к авторитету оратора) и пафосом (апелляция к эмоциям). Или с пятью канонами: изобретение мысли (инвенция), её композиция (диспозиция), стиль (элокуция), запоминание (мемория) и произнесение речи (акция). Или, возможно, с жанрами: судебная риторика для вынесения решений в судах, совещательная риторика для определения будущих действий в собрании и эпидейктические речи для восхваления или порицания кого-либо. Сила и мощь риторики, которыми она когда-то обладала, если не принимать во внимание некоторые её пережитки, в значительной степени забыты.

Однако, забросив риторику, мы, к сожалению, забыли и важнейшие уроки, которые преподавала нам эта дисциплина: как и почему некоторые слова и способы коммуникации влияют на нас, вселяют в нашу голову идеи и определяют наши действия. Когда люди принимаются за изучение риторики, они заново открывают для себя эту сокровищницу прошлого и вспоминают то, что было забыто.

Человек знакомится с риторикой каждый раз, когда пытается абстрагироваться от сказанного или написанного, чтобы критически взглянуть на язык, как это сделали Сократ и Федр с речью о любви. Вместо того чтобы соглашаться или не соглашаться со словами, люди, изучающие риторику, анализируют влияние слов: почему они были выбраны и как они влияют на ход аргументации.

Другими словами, риторика – это метаязык, который описывает и объясняет, как работает язык. Грамматика – это ещё один вид метаязыка. Слова «существительное», «глагол» и «прилагательное» используются для описания других слов, которые называют людей, описывают их действия или характеризуют места или вещи и т. д. Логика – это тоже метаязык. Например, такие термины, как дедукция и индукция, описывают приёмы аргументации, которые, в свою очередь, наш язык применяет для построения логических доказательств. Хотя риторика объясняет трудные для понимания аспекты использования языка, она функционирует примерно так же, как грамматика и логика. Неудивительно, что грамматика, логика и риторика изучались вместе на протяжении всей своей долгой истории. Они назывались три́виум – три первоначальные гуманитарные науки и основа для всех остальных областей обучения.

Риторический метаязык предлагает способы описания различных процессов, которые происходят в речи, и определения механизмов, которые делают её эффективной и убедительной (или наоборот). Термины, которые сегодня изучаются как средства художественной выразительности на уроках литературы, такие как аллитерация, звукоподражание, аллегория, метафора, сравнение и так далее, возникли в древних трудах по риторике как риторические термины в противоположность литературным приёмам. До того как они приобрели репутацию эффективных стилистических украшений, они считались мощными инструментами влияния на мысли людей и их поступки. В дополнение к ним существовало бесчисленное множество других: гипе́рбатон, ана́фора, хиа́зм, си́мплока, не говоря уже о таких стратегиях аргументации, как теория стасиса и система общих мест, построение доказательств, методы подражания и запоминания и многое, многое другое. Риторы когда-то изучали и осваивали эти и множество других приёмов языка.

Риторика хранит в себе термины и лексику, которые исследователи накапливали на протяжении веков, чтобы описать приёмы, повышающие эффективность дискурса и убеждения. Риторика абстрактна: она не даёт определения существительным и глаголам, она устанавливает тонкие языковые шаблоны, которые склоняют людей поверить в то, что говорит оратор. Риторика обширна. Существуют тысячи терминов, изобретённых за века. Риторика постоянно пополняется. Исследователи и ораторы придумывают новые и интересные приёмы в речи, чтобы повысить её убедительность. Риторика – сложное и комплексное явление. Свидетельством умелого использования риторики служит то, что вы не заметили её приёмов. Если бы мы осознавали уловки оратора, его речь, вероятно, не оказала бы на нас сильного воздействия. Античные философы понимали это глубже, чем мы. Если бы мы вступили в спор с искусным античным оратором, то ни за что бы не победили. Мы даже не знаем основных правил игры.

С течением времени риторы пришли к выводу, что человеческое ухо естественным образом обращает внимание на определённые вещи. Оно ценит организованность. Ему нравится повторение. Его привлекает ритм. Его щекочут паузы. Его завораживают яркие описания. Оно хочет чего-то знакомого и предсказуемого, но в то же время неожиданного и спонтанного. И самое главное, оно обожает умелое, продуманное, комплексное использование всех этих элементов. Когда мы не можем точно объяснить, почему слова оратора вызывают у нас ком в горле, мурашки по телу или слёзы в глазах, или мы верим, что слова оратора – правда, это верный признак того, что риторические приёмы сработали.

Главная цель этой книги – предложить читателям новый способ мышления, который я называю риторическим. Риторическое мышление заставляет нас преодолевать нашу пассивную, бессознательную реакцию на язык и превращает её в активную и осознанную. Мыслящие риторически люди понимают, как работает убеждение, но не поддаются ему. Они не соглашаются с позицией, а оценивают способ, с помощью которого позиция преподносится как правильная. Мыслящие риторически люди не верят в то, что им говорят, а подвергают сомнению каждое слово. Прежде всего мыслящие риторически люди критичны; они используют теорию риторики для тщательного анализа «внутренней кухни» дискурса, целью которого является получить их согласие. Мыслящие риторически люди – чрезвычайно прихотливые слушатели.

В этой книге я делюсь с вами некоторыми из наиболее важных открытий о силе риторического мышления, которые мне удалось сделать с тех пор, как я начала изучать дисциплину более двух десятилетий назад. В каждой главе представлен метод или набор методов и приёмов риторического мышления для анализа спорных тем, над которыми мы зачастую размышляем, находясь в пределах нашего герменевтического круга, при этом не имея никаких инструментов, чтобы думать – причём самостоятельно! Раскрывая утраченные инструменты риторики, эта книга предлагает свежие способы мыслить по-новому. Вы узнаете, как определённые формы подачи информации могут стирать грань между правдой и ложью (глава 1). Как риторическое обрамление слов делает факты оспоримыми (глава 2). Как слова, которые могут показаться просто стилистическими или поэтическими приёмами, такие как нарратив и метафора, неявно влияют на то, что мы думаем и как действуем (глава 3). Как идеология скрывается в аргументах, которые мы приводим (глава 4). Насколько уязвимы для манипуляций наши эмоции и ценности (глава 5). И как умение формулировать правильные вопросы может задать новое направление самым ожесточённым спорам (глава 6).

Каждый риторический приём даёт нам возможность заглянуть в прошлое, а также по-новому взглянуть на будущее. Вместо того чтобы по привычке до посинения (или покраснения) лица утверждать, что ваша точка зрения – правда, а то, что вы отрицаете, ложно, вы сможете мыслить иначе, взглянуть на проблему свежим взглядом, не быть ни «за», ни «против». Методы риторического мышления позволяют понять, в чём именно заключаются различия точек зрения и откуда эти различия берутся в языке, а также выйти за рамки стандартной реакции «мы против них» или «правые против левых». Выводя вас за пределы чёрного и белого полюсов, искусство риторики поможет вам обнаружить третий, четвёртый или даже пятый способы мышления по тому или иному вопросу.

Эта книга писалась не с целью укрепить ваши идеологические интерпретации или подвергнуть критике интерпретации ваших оппонентов. Она не предназначена для того, чтобы научить вас защищать свою идеологию или опровергать позицию вашего оппонента. Она создана, чтобы показать вам, как проникнуть в ткань вашего мировоззрения и научиться мыслить с позиции риторики. Для этого она учит вас анализировать сам язык идеологии. Благодаря риторическому осмыслению наших идеологических предпочтений люди кардинально разных взглядов могут вести более эффективные и продуктивные разговоры по многим актуальным вопросам. В этой книге приводятся аргументы в пользу отказа от прежних установок: выбора стороны, оспаривания тезисов и злословия в адрес оппонентов, – и в защиту осознания того, как политическая идеология формирует нужные ей мнения и создаёт убеждения.

Эта книга предполагает, что вы, читатель, заинтересованы в проверке, а не просто в укреплении собственной позиции. Если вы больше заинтересованы в подтверждении своих убеждений, чем в понимании того, почему вы верите в то, во что верите, как ваши убеждения структурируются и распространяются или как вы пришли к вере в то, что принимаете за правду, то эта книга, вероятно, не для вас. Но если вы хотите развить критическое мышление для анализа своих убеждений и того, как вы их приобрели, по-новому взглянуть на долгий путь становления риторики, которую мы используем сегодня, и новые способы вести более продуктивные, гуманные и разумные разговоры с людьми, которые не разделяют вашу точку зрения, то вы пришли по адресу. В идеале мы предполагаем, что вы будете читать эту книгу вместе с людьми, которые не разделяют ваших взглядов. В этом случае в конце книги есть вопросы для обсуждения и советы, как мыслить риторически, которые должны помочь вам в любой дискуссии.

После прочтения книги вы не превратитесь в консерватора или либерала. Скорее вы лучше поймёте, как мнение приобретает убедительность, как не поддаться переубеждению и как более содержательно и интересно общаться с теми, кто занимает позицию, отличную от вашей. Вы станете критичнее подходить к тому, во что верите. И, возможно, поможете сократить пропасть, которая сегодня разделяет людей, используя силу риторики и способность взглянуть на проблему с разных сторон.

Глава 1. Сказка о двух правдах

Прошлое и настоящее

Нам трудно понять, каким потрясающим новшеством стала афинская демократия в своё время. В смене естественного принципа родства на искусственно сотворённый и более комплексный принцип социального сотрудничества как основы всех отношений в обществе древние греки выразили квинтэссенцию гуманизма. Демократия также заменила первобытное доминирование меньшинства над большинством и гегемонию, передававшуюся по наследству, на противоположное: власть большинства, вре́менную и регулируемую, когда лидер обязательно отвечал за свои поступки перед обществом.

Демократия в Афинах отличалась от современной демократической политики. Там не было политических партий, поэтому люди не придерживались определённой идеологии, как это принято в наши дни. А значит, афинская политика могла быть непредсказуемой. Политические решения, такие как основать колонию, изгнать гражданина, построить стену, отправить войска на защиту союзника и т. д., часто зависели от убедительности какой-либо речи или аргумента.

В афинской демократии V в. до н. э., как ни странно, не существовало элитарного государственного деятеля-демагога, который мог бы безоговорочно навязать свою волю или программу массам. Вместо этого любой гражданин, независимо от того, насколько высокопоставленным и высокородным он был (или, наоборот, он мог быть нищим простолюдином), должен был убедить своих сограждан в том, что его план действий превосходит те, которые предлагали его соперники. На каждом выступлении симпатию жителей нужно было завоёвывать заново. В отличие от современных политических партий, которые занимают несколько предсказуемые или предписанные позиции по конкретным вопросам, в афинской демократии всё решалось более или менее индивидуально. Исход решения зависел от того, какие аргументы люди приводили в тот момент и насколько убедительными могли быть. Отдельному государственному деятелю было бы практически невозможно получить от сограждан полное, всеобщее и окончательное согласие по всем вопросам и всем направлениям действий. Ему пришлось бы завоёвывать новую поддержку с каждой новой инициативой, как бы начиная каждый раз с нуля.

Каким бы притянутым за уши это ни казалось, в большинстве случаев ситуация была такова. Люди произносили глубокомысленные речи, взвешивали все «за» и «против», отвечали на аргументы своих противников, защищались от нападок и приводили доводы в пользу своего плана действий. Когда наступала очередь согражданина говорить, остальные слушали. Слушали внимательно, ведь другой оратор вполне мог привести более весомые аргументы, которые заставили бы слушателей скорректировать свою точку зрения. Могло оказаться, что у другого человека есть более аргументированный подход к проблеме, а значит, более разумный план действий.

На практике это означало, что в V в. в Афинах речь была хозяйкой положения, как и должно было быть, поскольку в демократических Афинах устная коммуникация вытеснила значимость родства. Основная идея заключалась в том, что каждый член общества, имеющий право голоса, мог внести полезный вклад в дебаты, способствуя выработке коллективной общественной мудрости и ответственности. Следовательно, человек мог стать политиком, даже популярным, не благодаря праву крови или рождения, а просто будучи хорошим оратором. Не обладая особым социальным статусом или положением, не занимая никаких политических постов и не имея военных достижений, человек мог выступить на собрании и убедить demos (то есть народ или граждан), что его аргументы обоснованны, что его слова правдивы и что его предложение – это лучший вариант действий. Конечно, система не была безупречна. Женщины не имели права голоса, общество было рабовладельческим, а гражданство имело очень малое количество людей. Тем не менее это была базовая система, руководствуясь которой демократические Афины принимали свои решения, и так на протяжении нескольких поколений город наслаждался безопасностью, богатством и, самое главное, свободой. По большей части система работала.

Но к концу V в., во время войны со Спартой, этот процесс претерпел значительные изменения. Афины стали принимать одно катастрофическое решение за другим в том числе и потому, что афинянам стало трудно отличать правду от лжи. Вся мудрость древних была поставлена под сомнение, и жители не могли понять, как выбрать действительно верное политическое решение. Робин Уотерфилд описывает политическую суматоху этих лет как эпидемию непостоянства и неуверенности:

В течение одного-двух дней в 433 г. до н. э. афиняне сначала проголосовали за то, чтобы не вмешиваться в дела Ко́рфу, а потом решили оказать помощь острову, который, как все догадывались, станет причиной Пелопоннесской войны. В 430 г. они сместили полководца Перикла, но в следующем году восстановили его в должности. В течение двадцати четырёх часов в 428 г. они изменили свое мнение о том, какому наказанию подвергнуть город Митили́ни. В 415 г. они от всей души поддержали сицилийскую кампанию, но после её провала отреклись от ответственности¹³.

Затем, всего через 200 лет после своего возникновения, афинская демократия рухнула.

Ослабленный многолетними войнами, болезнями и перебоями в продовольствии, город стал грустной пародией на себя к концу V в. до н. э. Ещё до того, как их военная удача пошла на спад, Афины потеряли не менее четверти населения из-за чумы. Под конец войны спартанцы лишили Афины доступа к запасам зерна, что привело к голодной смерти большого числа горожан. Древнегреческий историк Ксенофо́нт так описывал этот конец: «Афиняне, осаждаемые с суши и с моря, оказались в безвыходном положении: у них не было ни флота, ни союзников, ни провианта. Они страшились того, что им придётся, по-видимому, пережить все те ужасы, которым они прежде подвергали другие народы»¹⁴. С каждым днём всё больше и больше людей умирало от голода. И вот в 404 г. до н. э. они капитулировали. Когда Афины окончательно пали, Спарта захватила флот города и разрушила длинные стены, которые укрепляли его и обеспечивали выход к морю – его торговой артерии.

Серьёзнее всего пострадала политическая сфера: афинская демократия была уничтожена, и Спарта отдала власть в руки Тридцати тиранов, отобранных из числа богатой афинской знати. Они правили огнём и мечом: в ярости приговаривая к казни без суда и следствия всех, кого считали врагами. Первым делом тираны арестовали и казнили тех членов общества, которые, по их мнению, противостояли им во времена демократии, впоследствии конфисковав их имущество. По одной из оценок, тираны казнили 5 % всего населения Афин менее чем за восемь месяцев. Казнь в Афинах была жутким делом. Если вы не могли позволить себе оплатить дозу ядовитой цикуты, вас привязывали к деревянной доске, надевали кандалы на шею, запястья и лодыжки и оставляли под открытым солнцем умирать медленной мучительной смертью.

Это был безжалостный и жестокий режим, резко контрастировавший со свободой, которая была характерна для афинской демократии. Граждане, которые когда-то стояли у рулевого весла демократии, были лишены своих прав и имущества. Там, где раньше они имели полное право участвовать в собраниях, присутствовать, выступать, обсуждать и голосовать по разным государственным решениям (о подписании договора, вступлении в войну, начале новой кампании, установлении дипломатических отношений или жаловании гражданина наградами и почестями), теперь они должны были бояться за свою жизнь, жизнь семьи и имущество. Тридцать тиранов «вошли в историю Европы как первые, кто заставил сограждан жить в страхе перед утренними облавами»¹⁵. Если вы были бедны, то, скорее всего, умирали на улицах от голода, не имея возможности пожаловаться на несправедливость, которую вы терпели от рук тиранов, поскольку одним из их первых шагов было упразднение народных судов, где старались обеспечивать демократические права даже для самых бедных граждан.

Как такое случилось? Что развалило первую демократию западноевропейской культуры всего через 200 лет после её рождения? И почему?

Ответ, конечно, неоднозначен. Империи растут и рушатся, и чем больше империя, тем сложнее её сохранять. Олигархи на столь плодородной почве умножают богатства и власть, не особо заботясь, приведут ли их действия к гибели демократии. Это понятно даже тому, кто лишь поверхностно знаком с историей, не говоря уже о тех, кто ежедневно просматривает ленту новостей. Падению Афин же предшествовали нестандартные обстоятельства: на протяжении нескольких лет до краха демократии правда не торжествовала.

В преддверии войны со Спартой произошёл масштабный скачок в развитии: в Греции появилась письменность, которая навсегда изменила значение понятия «правда», создав серьёзные политические проблемы. Рост грамотности был афинской версией революционного изобретения Гутенберга¹⁶ или интернета. Письменность безвозвратно расширила возможности применения языка, что затруднило отделение факта от вымысла, правды от лжи, потому что поставила сложный вопрос о том, что вообще значит «правда». То есть письменность изменила отношения между языком и пониманием правды, и теперь афиняне не могли даже сформулировать правдивое высказывание. Раньше безусловность этого термина была просто ощутима и понятна.

Этот вопрос остаётся актуальным и для нас. Что есть правда?

Что есть правда?

Многим этот вопрос кажется абсурдным. Разве существует человек, который не знает, что такое правда?

Послушайте.

Мы склонны считать правду настолько безусловной, определённой, абсолютной, что не думаем, будто она может меняться или эволюционировать, как, скажем, меняются стандарты красоты, правила этикета, модные тенденции или способы ухаживания за понравившимся человеком. Но, пожалуй, один из самых интересных аспектов правды – это насколько сильно менялась её суть с течением времени¹⁷. Те, кто изучает риторику, не могут не заметить этого явления. Сегодня правда разговаривает намёками, как когда-то викторианская девушка платками¹⁸, хотя раньше она, подобно прогрессивным барышням, была напористой и высказывалась прямо.

Эту разницу можно заметить на конкретных примерах. Как правило, сегодня правда – это понятие, существующее в рамках языка. То есть мы используем язык, говоря либо то, что соответствует действительности, либо то, что не соответствует ей. Когда я говорю: «Мой кофе остывает», – я использую язык для описания чашки кофе, стоящей на моем столе; утверждение является правдой, если кофе остывает, и ложно, если нет. Таким образом, категории правдивости и ложности отражают аспект использования языка для описания мира в данных категориях. В итоге для нас:

• Правда существует только в языке.

• Язык существует для описания мира.

• Значит, правда есть правдивое описание мира.

Так было не всегда. На самом деле современное представление о правде не было таковым для обычного человека, жившего в Древней Греции до V в. до н. э.

Хотя правда для древних греков также жила в речи и языке, устный язык до появления письменности не функционировал как средство отображения мира. Скорее он открывал определённые аспекты этого мира для восприятия человека или скрывал их от него. Если я рассказываю вам о своём кофе, я обращаю на него ваше внимание. Вероятно, вы вообще не заметили бы мой кофе, если бы я не заговорила о нём. По сути, для вас он мог бы и не существовать. Мои слова о нём – это то, что открывает его для вашего восприятия, что даёт ему возможность войти в ваше сознание. Такой была правда. А если я вообще не говорю о своём кофе или рассказываю о чем-то другом, чтобы вы не заметили мою чашку, можно сказать, я скрываю её от вас. В итоге для древних греков:

• Правда существовала только в языке.

• Язык существовал для того, чтобы показывать или прятать вещи от сознания людей.

• Значит, правда делает вещи видимыми для сознания людей.

Сегодня мы считаем правду и ложь антонимами. Но они стали противоположностями после Платона. Для греков до Платона «правдивое и скрытое» и «точное и ложное» были безусловной парой противоположностей в языке. Именно письменность впервые выдвинула идею о том, что верное описание мира является функцией языка. Таким образом, произошло «смещение», и правда стала противоположностью лжи¹⁹.

Чтобы понять, как и почему это произошло, сначала нужно понять, что до появления и распространения письменности и грамотности люди использовали язык по-другому. В ранней греческой культуре люди говорили запоминающимися, шаблонными и повторяющимися фразами, чтобы информация легко усваивалась и запоминалась. Эта традиция не совсем потеряна для нас сегодня. Моя бабушка, выросшая в бедном и относительно неграмотном городке в сельской местности юго-восточного штата Южная Каролина в начале XX в., всё ещё сохраняла в своём разговорном репертуаре некоторые из языковых формул, имеющих форму таких поговорок, как «штопай дыру, пока невелика», «тише едешь – дальше будешь», «лучше синица в руке, чем журавль в небе», «не выплёскивай ребёнка вместе с водой» и т. д. Эпическая поэтическая традиция (например, поэмы «Одиссея» и «Илиада» Гомера) сохраняла древнюю мудрость и прописные истины: историю, обычаи, этику и социальные кодексы. Ахилл был не просто Ахиллом, а «храбрейшим Ахиллом», потому что воплощал само представление общества о храбрости. Одиссей был не просто Одиссеем, а «мудрым Одиссеем», потому что был воплощением сообразительности и житейской мудрости. Не только автор эпической поэмы, но и культура в целом были заинтересованы в повторении общепринятой мудрости и, по словам критика риторики Уолтера Дж. Онга, в том, чтобы «снова и снова произносить то, что изучалось в поте лица веками»²⁰. В таком контексте было бы очень рискованно говорить что-то другое, играть с языком или вводить новшества, потому что терялись бы знания, которые кропотливо собирались от столетия к столетию. Это было бы равносильно уничтожению самой мысли или знания об Ахилле. Он стал бы просто еще одним «неизвестным героем». Новые истории, конечно, можно было вплести в старые, но даже лучшие поэты не могли выразить всё нужное сразу. Устное творчество копило истории разумно, медленно и прежде всего с глубочайшим почтением.

Люди, не умеющие писать, совершенно по-другому воспринимали язык (в отличие от грамотных). Неграмотные слушатели сопереживали рассказывающим и эмоционально присутствовали в истории. Чувство единения, рождённое общим восприятием звука, возникало у говорящих и слушающих. Звук исходит из тела одного человека и входит в тело другого; сознания говорящих и слушающих вовлечены в общий физический речевой акт. Следовательно, слова обладали огромной властью над аудиторией. Как описывает Онг, в устных культурах, где слова существуют исключительно как звуки, «без всякой опоры на какой-либо визуально воспринимаемый текст и без осознания даже возможности существования такого текста, восприятие речи глубоко проникает в человеческое ощущение реальности»²¹.

До повсеместного распространения грамотности слушатели были заворожены магией поэтического языка, и слушание таких поэтов, как Гомер, вводило людей в состояние почти транса. Это было «полное погружение в эмоциональное и телесное сопереживание»²².

Слушатели Гомера, примерно 700 лет до н. э.²³

Это было похоже на сексуальное возбуждение или физическое влечение. Грань между сексуальной стимуляцией и эйфорией от слов была очень тонкой для древних людей. Поэзии было крайне важно оказывать такое физическое воздействие на слушателей, потому что она отвечала за сохранение всей культуры: её законов, обычаев и истории. Работа языка заключалась в том, чтобы околдовывать людей. Общество строилось на этом. Правда должна быть прямой и напористой.

Появление письменности резко изменило ситуацию. Хотя люди в Греции знали о письме уже несколько сотен лет и примерно с VIII в. до н. э. в стране было несколько грамотных писцов, не так много людей умели читать и писать до V в. до н. э., когда быстрое процветание Афин привело к стремительному распространению грамотности. Ко времени жизни и творчества Платона в конце V – начале IV в. грамотность и письмо прочно вошли в употребление. Грамотность изменила отношение людей к языку, а значит, к правде²⁴.

С распространением письменности поэзия больше не несла тяжёлое бремя сохранения знаний целой культуры. Вместо того чтобы поддаваться чарам мерного и неторопливого стихотворного ритма поэм Гомера в исполнении профессионального сказителя, греки времён Платона умели читать их сами. Они могли абстрагироваться от устного исполнения и изучать не только то, что было сказано, но и то, как это было записано. Они могли оценить язык поэмы. Развернув папирусный свиток, они могли указать на конкретные строки поэмы, которые вызывали у них чувство умиления, и начать строить гипотезы о том, как и почему язык произвёл такой эффект. В двух словах это и есть риторика. Риторика родилась в то же время, когда появилось новое понимание правды. Она перестала действовать напористо и начала ронять носовые платочки, словно викторианская скромница.

Кажется вполне логичным, что письменность и грамотность заставляют людей думать о языке, а значит и правде, как о способе описания и обозначения мира. В таких языках, как греческий, и других индоевропейских языках письменные символы визуально представляют устные звуки. Как только письменность получила широкое распространение, язык, который всегда жил исключительно в устной речи и произносимых звуках, стал восприниматься как знаковый и репрезентативный. Если до появления грамотности люди, возможно, интуитивно чувствовали, что язык относится к миру, то после распространения грамотности у них появилась чёткая теория, объясняющая, как язык связан с миром. Они придумали существительные для обозначения предметов и глаголы для обозначения действий. Но это было только начало. Как только язык начал соотноситься с восприятием мира, стало возможным думать о правде как о репрезентативной и символической. Благодаря письменности язык стал пониматься как визуализация звука. Письменность утвердила идею, что правда – это верное высказывание средствами языка. Случилась революция понимания правды.

С практической точки зрения это означает, что те повседневные идеи о правде, в которые мы по умолчанию верим, не являются естественными или врождёнными. Скорее они исторически развивались в ответ на новое понимание языка. И это не произошло само по себе. Отнюдь! Эта новая модель правды – та самая модель, которую мы носим в себе сегодня, – возникла потому, что Платон буквально изобрёл её. И хотите верьте, хотите нет, он сделал это по явно политическим причинам.

Правда или победа?

Именно Платон изобрёл новое понимание языка как представления о мире, а не как способа сделать что-то «видимым» для восприятия человека, чтобы его можно было воспринять²⁵. Как Платон это сделал – длинная история (и тема для гораздо более толстой книги!²⁶). Важнее всего для нас, почему он это сделал.

Платону пришлось выработать новое понимание языка и правды из-за политики его времени или, точнее, времени его учителя Сократа, поскольку большинство диалогов Платона происходит во время войны со Спартой или в её преддверии. Платон считал, что проблема с неоднозначностью правды в условиях запутанной политики войны была порождена группой богатых и влиятельных философов и преподавателей красноречия, называемых софистами. Снова и снова в диалогах Платона Сократ вступает в спор о правде с софистами или их последователями.

Платон высказывает достаточно нелестных слов о софистах, поскольку, хотя они и не были уроженцами Афин, они пользовались огромным влиянием в городе-государстве. Сегодня о человеке, который использует красноречие, чтобы исказить истину в своих корыстных целях, мы скажем, что он софи́ст. В V в. до н. э. им обозначали бродячих интеллектуалов, которые приезжали в Афины из разных уголков эллинистического мира, из Малой Азии (современная Турция), Сицилии, Апеннинского полуострова и зарабатывали на жизнь словами. Они сколачивали целые состояния, произнося речи и обучая других убедительно высказываться на темы, в которых они разбирались или ничего не смыслили. В своих речах они поражали афинян новизной стиля и способностью убедить почти любого человека практически в чём угодно. Некоторые из самых выдающихся граждан Афин, уважаемый военачальник Перикл, богатейший человек Греции Каллий, государственный деятель Алкивиад, платили за уроки, чтобы стать такими же убедительными, как софисты, выступая на собрании. Это дало софистам возможность войти в афинскую политику, но их политическое влияние не пошло на пользу жителям города. Скорее конечной целью софистов было использовать афинскую политику в интересах своих родных городов. И всё в преддверии войны.

Если бы вы спросили софистов, кто они такие и чем занимаются, они бы ответили, что являются философами международного уровня и преподавателями искусства речи. Они также могли бы сказать, что обучали своих последователей общественным добродетелям или тому, как быть порядочным гражданином, что включало в себя базовое и важнейшее умение хорошо говорить. Но если бы вы спросили выживших в войне афинян, кто больше всего виноват в падении Афин, то они не ответил бы, что Спарта. Они даже не сказали бы, что олигархи или приспешники, сотрудничавшие с тиранами. Почти все сходились во мнении, что в гибели Афин виноваты только софисты, поскольку именно они научили афинян убедительно доказывать то, что не соответствует действительности.

Софисты были чрезвычайно хороши в своём деле и весьма убедительны. Их речи, дошедшие до нас, показывают, насколько они были умными и насколько головоломными были их аргументы. Они приводили умелые доказательства в защиту того, во что согласно здравому смыслу нельзя верить²⁷. Например, софист по имени Горгий убедительно доказал, что ничего в мире не существует. А софист по имени Протагор утверждал, что противоречие одновременно и невозможно, и неизбежно, причём его доказательства, что весьма примечательно, не противоречили друг другу²⁸! Итак, они были умны – именно поэтому их и называли софистами. Это слово означает «мудрец» (или, возможно, более точно, «знаток»). Платон использовал этот термин как обратный комплимент, подобно ситуациям, когда члены моей семьи называют меня «эрудиткой» или «интеллектуалкой», – они не имеют в виду ничего хорошего.

Софисты были мастерами слова, и их речи сильно отличались от устной традиции, существовавшей до широкого распространения письменности. Интеллектуальные эксперименты, игра с языком и искажение накопленной веками мудрости уже не были столь рискованным предприятием. Поскольку вековая мудрость теперь сохранялась в письменной форме, умный оратор мог смело искажать эту мудрость, не рискуя потерять её навсегда. Софисты, хорошо знавшие литературную традицию, могли, по словам Платона, «использовать силу слова, чтобы сделать мелочи важными, а важные вещи – тривиальными, чтобы новые идеи звучали старо, а старые – свежо и по-новому»²⁹. Шутки ради Ахиллеса превращали в сопливого труса, Одиссея – в безрассудного глупца, Елену – в саму невинность. Письменность сделала так, что знание потеряло статус с трудом заработанного, хрупкого сокровища, поэтому необходимость его тщательно оберегать исчезла. Софисты эксплуатировали этот эффект письменности для собственного развлечения. Как мы увидим в следующих главах, они также применяли его в сфере политики. Греческий историк Фукидид описал, как люди следовали примеру софистов:

Они утверждали, что имеют право искажать значения слов, чтобы те соответствовали их поступкам. Так, например, иррациональное безрассудство было названо храбростью, а рациональная осторожность – попыткой замаскировать свою трусость; самообладание – утаиванием своего малодушия, а использование разума для рассмотрения проблемы со всех сторон – неспособностью действовать. Импульсивность стала качеством истинной мужественности, а обдумывание возможных опасностей было названо оправданием для избегания опасностей. Критиканство и беснование стали признаком человека, которому можно доверять, противоречить ему означало делать себя объектом подозрений. Ум проявлялся в удачных интригах, а ещё больший ум – в разгадывании интриг³⁰.

Иными словами, правда была под угрозой.

Софисты использовали своё профессиональное ноу-хау (риторику), чтобы манипулировать афинской политической сценой в собственных интересах. Они умели представить чёткие и умные доказательства, в основе которых были лишь слова. Богатые афиняне были впечатлены и хотели научиться делать то же самое, чтобы выступать более убедительно в законодательных собраниях и судах. Они платили – и много! – за занятия с софистами. Больше всех, вероятно, платили два самых богатых афинских гражданина: Каллий и Алкивиад. Научившись говорить так же убедительно, как софисты, они с лёгкостью убедили Афины бросить вызов Спарте на Сицилии, чтобы освободить сицилийцев от спартанского контроля. Сицилийская экспедиция оказалась однозначно плохой затеей: необдуманный акт и необратимые последствия погубили афинский флот и войско. Тем не менее, соблазнившись пополнением запасов зерна и древесины, афиняне были убеждены, что экспедиция отвечает их интересам. И только сила слова заставила их игнорировать очевидное: освобождение Сицилии от контроля Спарты принесло бы больше пользы учителю Каллия и Алкивиада, Горгию, который был родом из Сицилии. Афины потеряли около пятидесяти тысяч солдат и гребцов, а также бо́льшую часть своих кораблей, что напрямую привело к дальнейшему упадку Афин. Каллий лишился своего состояния и умер в нищете, а Алкивиад сначала дезертировал, затем был изгнан из Афин и в конце концов убит в отместку за свое предательство³¹. Спарта передала правление Афинами Тридцати тиранам, которые положили конец демократии.

Платон считал, что в падении Афин и подчинении их чужеземной тирании виноваты словесные хитрости софистов. Возможно, Горгию доставляло удовольствие доказывать, что ничего в мире не существует, или Протагору – не противореча самому себе – доказывать, что противоречие одновременно неизбежно и невозможно. Но когда подобные словесные трюки проделывались не для развлечения, а для принятия решения о том, отправлять ли корабли в бой или войска на войну, последствия были разрушительными. Платон стремился выработать иное понимание правды и языка именно для того, чтобы словесные трюки софистов не удавались так легко.

Один из любимых вопросов Платона, который он заставляет своего учителя Сократа задавать снова и снова на протяжении всех диалогов, звучит так: «Согласен ли ты, что существует такая вещь, как ложная речь?» Сегодня этот вопрос кажется абсурдным (разве кто-то не знает, что существует такая вещь, как ложная речь?), но тот факт, что Платон задаёт его много раз и не находит на него быстрого ответа, указывает на то, что ответ не был очевиден ни для Платона, ни для его читателей. Хотя герои его диалогов с готовностью соглашаются, что ложная речь существует, задача определения или измерения того, что делает ложную речь ложной, оказывается практически невыполнимой почти каждый раз.

Почему так? Древние греки, как мы уже говорили, имели другое понимание правды. Поскольку правда ещё не перестала использоваться, чтобы сокрушить аргументы оппонента, они не думали о языке как о чём-то, что обозначает мир. Они также не думали о правде как о правильном обозначении нашего мира. Вместо этого, по крайней мере для софистов, правда равнялась успеху в споре. Затруднение Платона заключалось в том, что было трудно определить, что делает речь правдивой, поскольку правда определялась в конкретном контексте по тому, кто победил или проиграл. Правда ограничивалась конкретным словесным состязанием между ораторами.

Представьте поединок слов, а не кулаков. Софисты делали невозможным для оппонента сохранить его точку зрения, они вынуждали его отказаться от неё и признать свое поражение, лишив его возможности говорить. Молчание оппонента означало его поражение. В этой модели словесного поединка софисты были невероятно хороши, а помогало им искусство противоречия, называемое антилогией.

Вот пример. Два менее известных софиста, братья Евтидем и Дионисодор, сумели заставить своего оппонента согласиться с абсурдным утверждением, что невозможно сказать ложь, – позиция, которая противоречит здравому смыслу³². Они проделали этот трюк следующим образом.

• Сначала они заставили его согласиться с тем, что человек не может создать «ничто», потому что «ничто» не существует.

• Затем они заставили его согласиться с тем, что речь – это своего рода акт творения (то есть создание языка).

• В конце концов они заставили его согласиться с тем, что говорить ложь – это говорить «ничто».

Оппонент софистов был загнан в угол: сказать ложь невозможно, потому что ложь – это то, чего не существует, а значит, это «ничто». (Обратите внимание на хитрость софистов: позиция, которую они заставили принять своего оппонента, сама по себе является ложью!) Первоначально их оппонент утверждал, что человек может сказать ложь, софисты же заставили его опровергнуть собственную точку зрения, и оппонент проиграл. Софисты победили, когда их оппонент отказался говорить дальше.

Мастерство софистов вынуждать оппонентов противоречить самим себе было эффективно лишь постольку, поскольку оппоненты считали подобные самопротиворечия признаком поражения³³. Они принимали свое поражение потому, что их речь была неотделима от них, она являлась продолжением их тела и души. Поскольку люди относились к своим словам как к части себя, они становились частью своей речи. Подобно тому как борцы используют физические приёмы, чтобы уложить противника на лопатки, так слова софистов и их оппонентов вступали в схватку друг с другом, пока одна сторона не теряла силы и не замолкала. Слова победившего считались правдивыми не потому, что точно отражали реальность, а потому, что в конце поединка он «удержался на ногах». Когда противник умолкает и не может защищаться словами, его слова перестают существовать в физическом мире, что делает их ложью. Правда – это последнее слово победителя, и заставить противника признать, что он противоречит сам себе, – значит лишить его слов.

Победитель хотя и «одолел» слова противника, но не опроверг их. В этом-то и заключалось недовольство Платона этой формой правды. Война со Спартой недвусмысленно продемонстрировала, что неправильная позиция могла победить или заставить замолчать правильную. Платон хотел создать такую форму правды, которая позволила бы раз и навсегда опровергнуть то, что он считал неправильной позицией. А для этого язык нужно отделить от говорящих и физического мира. Он должен стать репрезентативным. Он должен перестать идти напролом, а стать викторианской леди с её кокетливыми платочками.

В этом заключается самое большое различие между правдой Платона и нашей: для Платона она была равнозначна молчанию оппонента без опровержения его слов, для нас она является опровержением слов оппонента без обоюдного молчания. Поскольку мы считаем, что язык существует отдельно от реальности – вне её, над ней, при этом выражая и обозначая её, – мы не считаем его частью нас. Язык так же отделён от нас, как и от мира, который он описывает. Поэтому мы можем сказать что угодно, противоречим сами себе или проявляем непоследовательность. Всегда можно удалить твит, стереть сообщение, отрицать собственные слова или сказать что-то другое. Мы говорим, говорим, говорим ещё долго после того, как наши слова опровергнут. Это объясняет то, почему сегодня нам всё труднее понять, что является правдой. Что есть правда? Кому верить?

Правда и импровизация

Подобные вопросы о правде зазвучали ещё громче в эпоху президентства Дональда Трампа. В зависимости от того, кого вы спросите, Трамп был либо самым честным президентом в истории США, либо самым большим лжецом в мире. А что, если я скажу вам, что тот, кто мыслит риторически, считает обе эти позиции в некотором смысле верными? Чтобы понять, как такое может быть, давайте рассмотрим, что говорят о нём его сторонники, а также данные, собранные относительно некоторых фактов, которые он приводил.

Сторонники Трампа:

• Он говорит как есть.

• Приятно видеть искренность, которую сейчас редко можно встретить в политике.

• Он не приукрашивает ситуацию.

• Он прямолинейный человек.

• Лучше жёсткий, но честный человек, чем тот, кому я не вполне доверяю.

Трамп импонирует своим сторонникам, потому что он «не представляет ситуацию в розовом цвете», потому что он нелицемерный и говорит без обиняков, потому что он «предельно честный»³⁴. Это впечатление сохранялось, несмотря на то количество лжи, которую Трамп говорил как в ходе предвыборной кампании, так и будучи президентом³⁵. Например, 23 января 2017 г. он утверждал, что «от 3 до 5 миллионов незаконных голосов» стали причиной его поражения во всенародном голосовании³⁶ или что «ему вручали награды за экологию»³⁷. И нет, не либеральная газета The New York Times делает эти заявления ложью: Трамп действительно так говорил, и его слова действительно оказались неправдой. По оценкам, количество лживых заявлений Трампа за время его президентского срока исчисляется десятками тысяч³⁸.

Однако сторонники Трампа считали, что Трамп не только всегда говорит правду, но и более честен, чем другие политики.

Сторонники Трампа:

• Он не прячется за уловками, которые используют политики, когда играют в словесные игры.

• Я считаю, что эта женщина [Клинтон] – лгунья. У Трампа есть то, чего нет ни у одного из них, – ген лидерства.

• Я голосую за Дональда Трампа из-за его честности. Хиллари Клинтон – навязчивая лгунья.

• Хиллари не честна, а Трамп честен.

• Кажется, он говорит правду. Он не говорит ерунды, не политизирует и не врёт вам наперёд, как Обама. Он человек слова.

Данные:

По мнению сторонников Трампа, он был более честен, чем Хиллари Клинтон или Барак Обама. Однако, как показано на рисунке, Трамп оказался наименее честным среди двадцати политиков, в то время как Клинтон и Обама вошли в число самых правдивых наряду с республиканцами Джоном Казичем и Джебом Бушем и демократом-социалистом Берни Сандерсом³⁹.

Как объяснить противоречие между верой сторонников Трампа в его честность и данными?

Ответ очевиден. Если вы склонны верить данным, то скорее всего, считаете, что сторонники Трампа настолько находятся под влиянием консервативной идеологии, что не способны распознать даже очевидную ложь. Если же вы предпочитаете соглашаться с заявлениями его сторонников, то, напротив, считаете, что эти данные – всего лишь попытка «дезинформирующих СМИ» дискредитировать Дональда Трампа. Именно так интерпретировал эти данные мой отец и многие члены моей консервативной семьи.

Но если рассуждать риторически, то, с одной стороны, Трамп в каком-то смысле может быть «правдолюбом», а с другой – очень немногие из его слов подтверждаются фактами или объективно отражают реальность. Другими словами, одинаково верно и то, что он «говорит как есть», и что почти 70 % сказанного им – откровенная ложь (как следует из оценки PolitiFact)⁴⁰.

Я не утверждаю, что обе позиции – Трамп говорит правду или Трамп лжёт – верны, поскольку Трамп верил в то, что его слова – правда. Я также не утверждаю, что обе позиции верны, поскольку Трамп не знал, что лжёт. И я не утверждаю, что обе позиции верны, поскольку Трамп намеревался сказать правду. Скорее, я утверждаю, что обе позиции верны, потому что сторонники Трампа, с одной стороны, и сборщики данных – с другой, основывались на двух разных представлениях о правде. Античные риторы признали бы, что эти формы правды являются мощными инструментами, способными формировать убеждения.

Трамп – намеренно или случайно – использовал модель изложения правды, которая имеет тысячелетнюю историю в риторической традиции. Она основана на импровизации без помощи письменных подсказок. Именно живая устная речь, а не чтение предварительно подготовленного монолога привлекает сторонников Трампа и заставляет их считать его слова настоящими, реальными, а значит, правдивыми. И наоборот, заранее написанные речи других политиков делают их слова пустыми, ненастоящими, даже если они фактически верны. Когда люди говорят, что Трамп честен и правдив, они не смотрят на правду с позиции фактов. Скорее они бессознательно поддаются древнему представлению о правде как об инструменте, который либо скрывает, либо обнаруживает вещи для нашего сознания. Подобное представление о правде становится возможным, лишь когда люди говорят экспромтом, как в старые добрые времена.

Мы уже писали, что появление письменности было похоже на эквивалент современного технологического бума. Вы замечали, что люди обычно относятся к новым технологиям с подозрением? И древние греки не были исключением⁴¹. По мере развития и распространения письменности её все чаще критиковали за побочные эффекты.

Среди критиков были Платон и его друг Алкидамант. Однако они бы, наверное, не хотели, чтобы их считали луддитами⁴². Хотя Платон и критиковал письменность, он был продуктивным (и умелым) автором. Алкидамант же критиковал спичрайтеров, считая подобное занятие крайне примитивной работой: «Ему легко научиться, его просто практиковать, и оно доступно каждому»⁴³. И напротив, Алкидамант был высокого мнения о людях, умеющих произнести речь без предварительной подготовки: «Говорить спонтанно и в соответствии с ситуацией, быстро приводить разнообразные аргументы, умело использовать обширный словарный запас, парировать атаку оппонента, цепко следить за ходом его мыслей, анализировать его слова и поступки, говорить подобающим языком – такие способности редки и не являются результатом обучения».

Человек, который может произнести только то, что написано заранее, просто следует определённому сценарию. Следовательно, говорит Алкидамант, «лишив речь спонтанности, он лишил её и любого намёка на правдивость». Он не открывает правду, но просто пересказывает то, что было создано «искусственно». Тем, кто следует сценарию, Алкидамант говорит, негодуя: «Вы наполняете умы слушателей недоверием и раздражением».

Поэтому лучшие спичрайтеры стараются сделать так, чтобы написанные ими речи казались как можно более спонтанными, ведь тогда они будут звучать более правдоподобно. Если очевидно, что говорящий опирается на сценарий, нам кажется, будто он «не в своей тарелке». Он невыгодно выделяется на фоне импровизирующих «коллег», которые крайне наблюдательны и говорят «то, что требует момент». И самое главное, по мнению Алкидаманта:

Человеческому разуму трудно, а может быть, невозможно точно предвидеть отношение слушателей к продолжительности того, что говорится. Но, импровизируя, оратор может приводить аргументы с учётом влияния его слов на аудиторию, в процессе сокращая то, что длинно, и излагая подробнее то, что выходит слишком сжатым⁴⁴.

Другими словами, импровизирующие ораторы более чутко реагируют на аудиторию, которая находится непосредственно перед ними. Те, кто импровизируют, будто раскрываются перед аудиторией, а не прячутся за готовой речью.

Заранее написанная речь не может считаться эквивалентом правды. Скорее «она образец, паттерн, имитация», но не настоящая речь, поскольку «лишена какой-либо живой силы». Она не живая, как мраморная статуя. А в речи, «идущей прямо от сердца под влиянием момента, есть душа». Она является правдой – в истинном смысле этого слова, – ведь «рождается в сердце».

Платон выражает похожую точку зрения в диалоге «Федр». Он сетует, что записанные речи не могут быть правдивыми, потому что не принадлежат говорящему полностью. Напротив, они «внешние» по отношению к говорящему, то есть приходят извне его живого тела. То, что говорит оратор, может казаться правдой, но никогда не станет ею по-настоящему, потому что не исходит из тела или души того, кто говорит. Как и Алкидамант, Платон считает, что написанные слова подобны произведениям искусства.

[Они] как живые, а спроси их – они величаво и гордо молчат. То же самое и с записанными речами: думаешь, будто они говорят как разумные существа, но если спросить их о чем-нибудь из того, что они сказали, желая понять это лучше, они всегда отвечают одно и то же. Они не знают, с кем говорить, а с кем нет. Если их критикуют или ругают несправедливо, они нуждаются в помощи своего создателя, потому что не способны ни защититься, ни помочь себе⁴⁵.

Но «живая речь знающего человека, – пишет Платон, – умеет говорить с кем следует, умеет и промолчать». Алкидамант и Платон признавали, что импровизирующий оратор реагирует на слушателей тонко и непосредственно. Он «считывает» аудиторию, знает, что сказать в каждый момент и что будет звучать наилучшим образом. Его слова – это не образы или копии идей; они – сама идея. Когда люди говорят без подготовки, их тела и слова звучат в унисон: их жесты, мимика, телодвижения и звук голоса образуют единое целое. Их голоса и тела не прячутся за сценарием. Спонтанная речь – это модель правды, в которой язык не называет объективную реальность, а обнаруживает её для нашего внимания. В этом случае наше внимание обращено на сущность оратора.

По мнению древних риторов, в том числе Платона и Алкидаманта, когда люди произносят неподготовленные слова, которые приходят к ним естественным образом, они говорят правду, потому что раскрывают перед слушателями свою сущность, неважно, хорошую или плохую. И этот аспект в конечном счёте закладывает в умы аудитории определённое мнение, часто чрезвычайно устойчивое. Это объясняет, например, как церковным проповедникам в евангелической церкви, которую я посещала с родителями в детстве, удавалось доводить нас до такого состояния, что мы были абсолютно уверены в том, что слышим голоса и видим виде́ния. Спонтанная речь умело и эффективно использует дописьменное представление о правде.

И наоборот, заранее подготовленная речь, сколько бы фактов она ни содержала, никогда не будет звучать правдиво, потому что не сможет совпасть с настроением публики и не раскроет личность оратора. На ум приходят Тед Круз, которого Дональд Трамп называл «лживым Тедом», или Эл Гор в 2000 г.⁴⁶ Диссонанс между словами ораторов и их движениями, голосами и жестами породил некое ощущение неискренности и, за неимением лучшего слова, неправды. Трамп понял это, как и Билл Клинтон, и Барак Обама, не говоря уже о премьер-министрах Италии и Великобритании Джорджи Мелони и Борисе Джонсоне. (Что ни говори о бывшем британском премьере, он был мастером импровизированных парламентских дебатов.) В риторике мы говорим, что оратор обладает сильным э́тосом, если он производит впечатление правдивого или авторитетного человека. Этос даже может стать формой доказательства (наряду с логосом или логикой и пафосом или эмоциями), потому что ораторы могут использовать свою авторитетность как средство придания убедительности и, следовательно, истинности их точке зрения. Однако нет смысла говорить об этосе оратора, если мы не понимаем, откуда он берётся!

Возможно, вам и не понравится это утверждение, но «живая» речь воспринимается как более авторитетная и правдивая. Заранее написанная речь никогда не передаёт энергию импровизированных слов. Язык сохранил связь с древним пониманием правды, возникающим всякий раз, когда мысль естественным образом формируется в текущий момент времени. Человек может говорить правду, подтверждённую фактами, но поскольку его слова заранее подготовлены, им не хватает энергии, которая помогла бы поверить в их правдивость.

Взаимосвязь между импровизацией и подобным пониманием правды помогает объяснить парадокс «феномена правдивости Трампа»: хотя многое из того, что говорил Трамп, было неправдой, что подтверждалось фактами, его манера импровизации убеждала многих в достоверности его слов. Таким образом, Трамп говорил вещи, которые казались правдой, хотя они являлись очевидной ложью. Но в наше время язык существует отдельно от реальности: мы не чувствуем тесную связь между языком и физическим воплощением мира. Слова Трампа существуют отдельно как от Трампа, так и от мира, который они описывают. Поэтому Трамп может сказать что угодно, а обнаружив в своей речи противоречие или непоследовательность, не будет сильно переживать: он станет отрицать свои слова и продолжит говорить.

Разные представления о правде объясняют противоречие между мнением сторонников Трампа и фактической правдивостью его слов. С одной стороны, импровизационный характер речей Трампа даёт ему возможность использовать силу, которую несёт в себе античное понимание правды. С другой стороны, поскольку его слова отделены от него и являются лишь средством описания мира, нестыковки в речи не способны заставить его замолчать. Он продолжает говорить, говорить, говорить ещё долго после опровержения его слов. Да и мы часто тоже.

Это вовсе не означает, что правда не важна или что «всё в мире относительно». Напротив, правда важна. Чрезвычайно. И многие из нас твёрдо убеждены в этом. Однако мы вряд ли сможем отделить правду от лжи, если не разберёмся в наших размытых представлениях о том, что она вообще собой представляет. Иными словами, правда навсегда останется недосягаемой, если мы не осознаем, что в отношении правды находимся в пределах собственного герменевтического круга. Как только мы проанализируем наши устоявшиеся, негласные, архаичные представления о правде, мы поймём, как и почему правда стала уязвимой в современном обществе. И нам станет понятнее, почему неопровержимые на первый взгляд факты так ненадёжны. Об этом в следующей главе.

Глава 2. Факты и язык

Горгий о том, как (и почему) работают теории заговора

Многие афиняне считали, что софисты первыми придумали, как создавать альтернативную реальность исключительно силой слова, то есть отрывать слова от реальности. По крайней мере, так полагал Платон. Поскольку софисты учили богатейших граждан убедительно использовать аргументы, противоречащие здравому смыслу, по мнению Платона, именно из-за софистов Афины принимали одно катастрофическое решение за другим, что в конце концов привело город-государство к катастрофе. Особую вину за то, как сложились отношения со Спартой, возлагали на софиста Горгия.

Горгий был известен тем, что мог убедить любого человека в чём угодно. Он был прирождённым импровизатором, выступая даже на темы, в которых не разбирался. Он просил своих слушателей предложить любую тему и без подготовки произносил яркую речь. Все древние мастера риторики умели так, а Горгий был лучшим.

Горгий верил, что оратору нет необходимости быть знатоком в какой-либо теме, нужно просто уметь говорить о ней. Политика, медицина, экономика – неважно, Горгий мог научить любого рассуждать на каждую из тем. Известно, что он хвастался этой своей способностью, утверждая, что тот, кто брал у него уроки, мог подчинять себе других людей просто силой своих слов. «Я говорю о способности использовать устное слово для убеждения в суде, в Совете и в народном собрании, да и во всяком ином собрании граждан. Обладая такой силой, ты и врача будешь держать в рабстве, и учителя гимнастики, и дельцы не для себя будут наживать деньги, а для другого – для тебя, владеющего словом и уменьем убеждать толпу»⁴⁷.

Хвастовство Горгия должно было насторожить афинян. Но не тут-то было. Наоборот: за уроки с ним платили баснословные суммы. Он брал 100 мин за курс. Трудно точно сказать, сколько это в пересчёте на современные деньги, но, вероятно, чуть большее 50 000 долларов. Знаменитые афинские граждане Алкивиад, Фукидид, Исократ, даже один из «отцов-основателей» афинской демократии Перикл были готовы платить Горгию. (Что Горгий делал с этими деньжищами, спросите вы? Он не отличался оригинальностью: носил сшитые на заказ пурпурные одежды и воздвиг себе в Дельфах памятник из чистого золота.)

Горгий был родом из восточной части Сицилии, и именно он убедил Афины бросить все силы на сицилийскую военную кампанию, которая в итоге сыграла решающую роль в падении полиса. Если бы Афинам удалось освободить Сицилию от спартанского гнёта, Горгий получил бы политическую власть и престиж на родине. Каким-то образом Горгию нужно было убедить афинян, что эта военная кампания также отвечает их интересам. И ему это удалось. Он внушил афинянам, что вторжение на Сицилию принесёт им славу, богатство, власть и приведёт к окончательному поражению Спарты. В итоге всё оказалось иначе.

Никто не знает, какие приёмы риторики использовал Горгий, чтобы убедить афинских граждан предпринять сицилийский поход, потому что его речи на эту тему не сохранились. Но для него это, скорее всего, было как пересечь агору⁴⁸. Судя по другим речам Горгия, дошедшим до нас, его методы убеждения включали в себя элемент отрицания действительности, чем он и славился.

Одна из самых известных его речей – «Похвала Елене». Елена, которая, согласно легенде, спровоцировала Троянскую войну, покинув своего спартанского мужа Менелая и сбежав с троянцем Парисом, по словам Горгия, не сделала ничего плохого. Согласно традиционному представлению, именно из-за неё земля захлебнулась в крови: «Нескончаемые жестокие бойни велись из-за неё между ахейскими государствами и Троянским царством на потеху богу войны Аресу»⁴⁹. У Горгия было альтернативное толкование событий. Возможно, Елена всё-таки не была виновата: «Правильным будет опровергнуть слова тех, кто порочит Елену, свидетельства о которой, данные знаменитыми поэтами, стали однозначными и единодушными, равно как и печальная слава её имени»⁵⁰.

Горгий полностью опровергает эти «однозначные и единодушные» свидетельства, утверждая, что Елена не виновата, потому что, очевидно, попала под влияние речей. «Слово – величайший владыка, – говорил Горгий. – Малое и незаметное, а дела творит чудесные: может страх прекратить и печаль отвратить, вызвать радость и усилить жалость». Горгий опроверг общепринятое мнение, превознося силу речи и риторики, иными словами, восхваляя себя и то, что может совершить с помощью слов. Надо отдать должное Горгию, это был умный ход.

Это была даже не самая впечатляющая речь Горгия. Он написал книгу «О не-сущем, или О природе», в которой убедительно доказывал, что ничего не существует⁵¹. Как? С помощью серии отрицаний, в которых он отрицал возможность существования чего-либо. Вот одно из его отрицаний: «Если не-сущее существует, то не должно существовать сущее, потому что “сущее” и “не-сущее” противоположны. И если не-сущему свойственно бытие, то сущему должно быть свойственно небытие». Звучит словно скороговорка! Но на этом дело не кончается:

Итак, сущее и не-сущее, ни то ни другое, не существуют – это ясно из наших [соображений]. Поскольку если не-сущее существует и сущее существует, то не-сущее является суть сущим с точки зрения существования. А значит, ни то ни другое не существует. <…> В самом деле, если сущее является суть не-сущим, то оба не могут существовать. Ведь если и сущее и не-сущее существуют оба, они не являются подобным, а если являются подобным, оба не могут существовать. Отсюда вывод, что не существует ничего. Действительно, если ни сущее, ни не-сущее, ни обоюдное не существуют, а иная возможность не мыслима, то ничего и не существует.

Запутались? Хорошо. В этом-то и смысл.

Действительно ли Горгий пытался доказать, что ничего не существует? Не совсем. Как и в речи, восхваляющей Елену, он хотел продемонстрировать, на что способен язык. «Как вещи открываются людям?» – спрашивает Горгий. Конечно же, с помощью языка. «Но язык – это не сами вещи, и у него нет субстанции, как у вещей, которые можно видеть и слышать». Горгий говорит о том, что язык живёт вне той реальности, к которой, как нам кажется, он относится. Он нечто совершенно иное. Его слова сбивают с толку, поскольку мы считаем, что язык связан с реальностью. (Это, кстати, лишь один из примеров споров о языке, которые велись до того, как Платон провозгласил, что язык – инструмент для отражения реальности.)

В данном случае аргумент Горгия о том, что ничего не существует, был призван продемонстрировать фундаментальную истину о риторике: искусный ритор может поставить под сомнение существование чего угодно, даже самого существования (!), просто отрицая его с помощью слов. Слова существуют в реальном мире, но не являются его частью, утверждал Горгий. Его аргумент: хотя мы по природе и интуиции склонны считать, что слова отражают реальность, на самом деле слова относятся только к другим словам. Использование слов для отрицания или опровержения других слов влияет на наше восприятие реальности, хотя мы отрицаем и опровергаем лишь слова. В этом и заключалась мысль Горгия.

Мастерская речь Горгия о том, что ничего не существует, объясняет, почему абсурдные взгляды на реальность порой кажутся убедительными. Высадка на Луну была сфабрикована, Земля – плоская, Обама родился в Кении и многое другое – подобные теории заговора начинаются с простого отрицания фактов. Эти теории оказываются чрезвычайно живучими, потому что нам трудно отделить слова, отрицающие факты, от фактов, которые те якобы отрицают. По этой причине использование слов для отрицания реальности – это риторический манёвр, обладающий определённой риторической силой. Создаётся впечатление, что слова имеют прямое отношение к миру, который они представляют; на самом же деле они имеют прямое отношение только к другим словам, к нашему языку. Противоречия и отрицание действенны из-за этого ошибочного восприятия. В V в. до н. э. Горгий понимал это гораздо лучше, чем мы: он знал, что в борьбе фактов и противоречий последние всегда побеждают. По этой причине сообщение новых фактов редко помогает установить, что есть правда, раз и навсегда. Вместо того чтобы приводить новые факты в защиту правды, согласно учению Горгия, люди должны более осознанно относиться к используемым словам и, в частности, к словам, которые отрицают или опровергают реальность.

Как опровергать реальность

В 2017 г. Питер Макиндоу, которому на тот момент было всего девятнадцать лет, организовал новое движение, чтобы привлечь внимание к важнейшей проблеме: птиц не существует. По его мнению, то, что большинство людей принимает за птиц, на самом деле является беспилотниками. Настоящие птицы были полностью истреблены Правительством США в период с 1959 по 2001 г. Макиндоу и его последователи, объединившиеся в движение Birds Aren’t Real (то есть «Птицы ненастоящие»), путешествовали по стране, открывая людям глаза на «большую ложь» о птицах.

Первые несколько лет существования движения Макиндоу ни разу не вышел из придуманного им образа. Но в 2021 г. он решил признаться в том, что сыграл с общественностью шутку. Хотя движение Birds Aren’t Real было пародией на типичную теорию заговора и попыткой «бороться с безумием с помощью безумия», СМИ относились к движению как к реальному, а представители общественности воспринимали его всерьёз. «Если кто-то верит, что птиц не существует, – говорит Макиндоу, – то мы последняя из их проблем, потому что в таком случае, вероятно, не существует теории заговора, в которую они не поверят»⁵². Макиндоу не ошибся. С точки зрения формата и риторических приёмов пародийная теория заговора мало чем отличается от настоящей. Они следуют предсказуемой схеме, основанной на отрицании бытия и предложенной Горгием много веков назад.

Согласно выдуманной предыстории, движение возникло в 1976 г., в том же году, когда была выдвинута другая теория, не менее немыслимая, но реальная. Именно в тот год Билл Кейсинг опубликовал свою печально известную книгу We Never Went To The Moon или «Мы никогда не были на Луне». В 1969 г. США и весь мир были охвачены волнением по поводу высадки космического корабля серии «Аполлон» на Луну. Мир готовился разделить восторг от того, что человечество ступит на иную планету, совершит величайшее открытие и осуществит самую древнюю мечту. Но Кейсинг, бывший сотрудник Лаборатории ракетного двигателестроения, работавшей над миссией «Аполлон», оставался равнодушен. Он не испытывал всеобщего восторга и решил, что у его равнодушия должна быть какая-то веская причина. «Я не чувствовал ни малейшего интереса к этому астрофизическому цирку… Почему? Почему я не ликую от возможности увидеть плоды своего труда и труда тысяч других людей, участвовавших в программе “Аполлон”. Действительно, почему?»

Кейсинг пришёл к выводу, что единственным возможным объяснением отсутствия интереса к гигантскому скачку для всего человечества стало то, что он был мистификацией. «Я решил, что не верю в то, что Армстронг, Коллинз и Олдрин или кто-либо ещё может отправиться на Луну. И следовательно, я не могу испытывать восхищение при просмотре фальшивого действа». Его решение не было основано на секретных данных, которыми Кейсинг располагал, работая над ракетной программой. Оно вообще не было основано на каких-либо данных:

Я всё думал, откуда взялась эта идея. Почему-то мне казалось, что проект «Аполлон» был гигантской мистификацией и что никто не покидал Землю и не был на Луне, уж точно не в июле 1969 г. Считайте это интуитивной догадкой, информацией из неосознаваемых и загадочных каналов познания, метафизическим посланием. При всей хрупкости и эфемерности истоков моего убеждения оно было сильным и ярким по форме. Короче говоря, это была твёрдая убеждённость в собственной правоте⁵³.

Билл Кейсинг отправился на поиски объяснений отсутствия интереса к высадке на Луну и доказательств, подтверждающих его теорию о том, что высадка была мистификацией, и нашёл их в избытке. «Доказательства», которые Кейсинг представил в своей книге, теперь хорошо известны. Почему на фотографиях, сделанных на Луне, не видно звёзд на небе? Что является источником света для отражений на светофильтрах скафандров? Почему грунт под посадочным модулем не деформировался при посадке? И прежде всего – не похож ли лунный ландшафт на ландшафт в окрестностях Лаборатории реактивного движения в Калифорнии, где, предположительно, исследовались и разрабатывались технологии для миссии «Аполлон»?

Кейсинг сделал для себя открытие, которое за 25 тысяч лет до этого сделал Горгий: опровержение обладает особой силой, и, будучи высказанным, оно стремится обрести собственную жизнь. Следовательно, отрицать можно буквально всё, даже само существование. Потребовалось более 400 тысяч учёных, сотрудников NАSА и специалистов всех областей, чтобы посадить человека на Луну, но достаточно было одного возражения от любителя отрицать факты, чтобы убедить тысячи людей в том, что высадка была мистификацией⁵⁴. (Опрос, проведённый к пятидесятой годовщине высадки на Луну, показал, что 5 % опрошенных считают её мистификацией, а ещё 34 % сомневаются в её достоверности.⁵⁵) Подобные сомнения легко культивируются, если мы не понимаем, что отрицание факта не всегда основывается на физических доказательствах. Язык же предшествует доказательствам, формирует их, доводит до нашего сознания. Отправной точкой для Кейсинга стали его сомнения, затем он начал формировать в пространстве языка доказательства, подтверждающие его сомнение. Но, как заметил Горгий, эти «доказательства» лишь слова, а не реальный мир. Наша проблема с определением правды возникает потому, что мы предполагаем, что отрицание факта реальности равнозначно отрицанию нечто большего, чем просто словесное выражение этого отрицания.

Какое-то время мой отец и некоторые другие члены моей консервативной семьи поддавались на подобные уловки: не в том смысле, что птиц не существует или высадка на Луну была фальшивой, а в том, что массовое убийство учащихся и персонала начальной школы Сэнди-Хук в 2013 г. было подстроено правительством в качестве предлога для принятия более строгих законов об оружии. Основатель ультраправого американского сайта Infowars («Информационные войны») и торговец пищевыми добавками Алекс Джонс громче всех отрицал реальный факт трагедии, приводя доказательства, подтверждающие его мнение⁵⁶. Он утверждал, что люди в новостях не родители якобы погибших детей, а «подставные жертвы» и что их предполагаемых детей никогда не существовало. Из-за Джонса родители, потерявшие маленьких детей в Сэнди-Хук, получали угрозы, подвергались преследованиям в интернете и реальной жизни и испытывали психическое давление. Одной семье пришлось переехать двенадцать раз после того, как их личные данные и домашний адрес сделали доступными в интернете.

После того как в суде Джонс признал свою ошибку и принёс извинения, с этой теорией заговора было покончено. Но пока он, подобно Биллу Кейсингу в 1976 г., ещё занимался отрицанием событий, произошедших в Сэнди-Хук, Джонс основывал свои утверждения на следующих «доказательствах»⁵⁷.

• Он утверждал, что в криминальных сводках за 2012 г. не было ни одного убийства в городе Ньютауне, где была расположена школа.

• На своём сайте Infowars он разместил видео, на котором отец одного из убитых детей улыбается и смеётся непосредственно перед общением с репортёрами.

• Он привёл в пример кэшированные Google копии веб-страниц, посвящённых жертвам, на которых были указаны временны́е метки, предшествующие стрельбе.

• Он показал кадры с воздуха, на которых ученики школы Сэнди-Хук маршируют по кругу вокруг школы, предполагая, что они инсценируют эвакуацию, а не эвакуируются на самом деле.

• Он показал фотографии, на которых одни и те же люди, казалось, были свидетелями стрельбы и других трагических событий, таких как взрыв на Бостонском марафоне⁵⁸, предположив, что это подставные жертвы, нанятые правительством для участия в подобных событиях.

Джонс основывал свои аргументы на криминальных сводках, записанных видео, временны́х метках Google, аэрофотосъемке, фотографиях и т. д. Мнение Джонса подкреплялось фундаментальным недоверием к правительству и популярным СМИ, но его мнение формировалось исключительно на основе того, как он отбирал, упорядочивал и интерпретировал отрывки новостей и что, по его словам, эти отрывки указывали на реальный факт. Он считал, что его убеждения отражают реальный факт, как и отобранные им отрывки новостей.

Мы нечасто замечаем, что СМИ обрабатывают новость перед подачей её зрителям. Вместо этого мы склонны думать, что СМИ просто сообщают нам сухие факты. И мы критикуем СМИ за враньё, когда считаем, что они не представили нам факты, или когда они приводят альтернативные факты. Но что же такое факты?

Факты и СМИ

Философ Людвиг Витгенштейн написал: «Мир – совокупность фактов, но не вещей»⁵⁹. Другими словами, мир и его содержимое неощутимы, пока не представлены нам как факт. Факты – это то, что можно однозначно и определённо утверждать о мире, это просто утверждения, фиксирующие исходную информацию о мире, это то, что либо произошло, либо не произошло. Я работала на своём ноутбуке этим утром, но технически это не факт, пока я не заявлю о нём как о факте.

Предполагается, что факты относятся к вещам, которые существуют в реальности и могут быть доказаны или опровергнуты. При этом интерпретации, эмоции и ценности отличаются от фактов. Они представляют собой не исходную информацию о мире, а то, как эта информация обрабатывается или оценивается нами, то есть это абстрактные суждения, личный опыт или лингвистические надстройки, а не действительная реальность.

Именно здесь с точки зрения риторики всё становится немного запутанным. Любой факт, например стрельба в начальной школе Сэнди-Хук, высадка на Луну или существование птиц, по своей сущности может быть опровергнут. Чтобы что-то стало фактом, оно должно обладать способностью быть подделанным или фальсифицированным в отличие, скажем, от ценностей, идеалов, убеждений, интерпретаций, историй, чувств, метафор, поэзии и т. д. Мы склонны судить о фактах как о вещах, являющихся правдой, которую можно доказать. Эффективный способ понять, является ли утверждение фактом, – это доказать его ложность⁶⁰. Фактическое утверждение «Адам Лэнза вошёл в начальную школу Сэнди-Хук в 9:30 утра 14 декабря 2012 г.» может быть опровергнуто как ложное. С практической точки зрения это означает, что существует непреходящее и негласное понимание того, что факты можно опровергнуть.

Поэтому функция фактов в рамках риторики не такая, как вы о ней думаете, пусть это и звучит для вас невероятно и контринтуитивно. Мы склонны размышлять о фактах как о неоспоримых и неизменных вещах, которые вещественно существуют в мире. С научной точки зрения это может быть и так, но с точки зрения риторики дело обстоит иначе. Как только факты получают языковое воплощение, научный подход больше не работает. Факт достаточно опровергнуть один раз, чтобы он потерял статус факта в риторике⁶¹. Следовательно, чтобы стрельба в Сэнди-Хук казалась менее реальной, достаточно опровержения Алекса Джонса. Факты в реальности твёрдые и незыблемые, но факты в риторике шаткие и уязвимые.

Факты перестают быть фактами, как только кто-то ставит их под сомнение. Их легко превратить из неоспоримого аспекта реальности в нечто требующее доказательств в ходе спора, и это происходит независимо от того, верны или ложны сами факты. Отрицание факта подобно риторическому щелчку пальцев: достаточно лишь выразить сомнение, и наше восприятие реальности пошатнётся, что зачастую приводит к катастрофическим последствиям.

Нас удивляет, если не сказать шокирует, как ловко и повсеместно оспариваются, отрицаются и не принимаются во внимание факты, которые должны считаться неоспоримыми. Различие между тем, как мы думаем о фактах, и тем, как факты функционируют в риторике, объясняет, почему отрицание фактов имеет такую большую риторическую силу и почему существует множество случаев, аналогичных Сэнди-Хук. Подобные теории заговора наглядно демонстрируют уязвимость фактов. Здравомыслящие люди не сомневаются в фактичности фактов. Но одновременно они также должны понимать возможность их фальсифицируемости. Таким образом, по иронии судьбы именно фактичность фактов делает их риторически уязвимыми: как только человек сомневается в факте или оспаривает его правдивость, в риторике факт теряет статус «факта». Сам акт постановки факта под сомнение каким-то образом делает сомнение более обоснованным, чем заявленный факт.

То есть ключевой аспект риторического мышления – следить за отрицанием фактов. Ни одно утверждение, как крепко оно бы ни опиралось на факт, не застраховано от того, что не будет подвергнуто сомнению. Неизбежно кто-то поставит его под сомнение, и этого достаточно, чтобы даже самое правдивое утверждение утратило свой высокий статус факта. Таким образом, риторическое мышление заключается не столько в том, чтобы спросить, правомерно ли отрицание факта, сколько в том, чтобы заметить, какой сильный эффект оказывает отрицание факта.

Беспилотные летательные аппараты, используемые правительством для наблюдения за гражданами, расположились на рекламном щите⁶²

Чтобы усомниться в том, что Земля круглая, достаточно, чтобы кто-то предположил, что это не так. Некоторые сомневаются в том, что теракты 11 сентября 2001 г. были совершены «Аль-Каидой», лишь потому, что кто-то задаётся вопросом, не было ли это делом рук американского правительства. Некоторые считают, что Барак Обама не родился в США⁶³, только потому, что кто-то предположил, что он родился на Гавайях. Хотя сами по себе факты могут отражать суровую правду реальности, когда они используются в риторике, они становятся мягкими и податливыми. Поскольку для того, чтобы факт утратил свой статус, достаточно просто поставить его под сомнение, теории заговора легко рождаются и распространяются. Как только это происходит, факты ускользают от нашего внимания, ведь они больше не кажутся реальными и надёжными. И до тех пор, пока они снова не обретут статус факта, их больше нельзя использовать в качестве неоспоримой основы для любого аргумента или позиции. Отсюда следует, что лучшая защита от отрицания фактов – это подвергнуть сомнению само отрицание. Один из важнейших вопросов, который мы можем себе задать: кто отрицает факты? И почему?

Если вы начнёте внимательно наблюдать за отрицанием факта, то заметите, что оно происходит по предсказуемой схеме. Как правило, одним из двух способов: через противопоставление и через утверждение. Люди либо говорят, что факт противоречит другим фактам, либо приравнивают его к чему-то, что является утверждением без доказательств. Именно так поступил Билл Кейсинг в 1976 г. Он представил всевозможные противоречащие альтернативные факты (например, несоответствия и аномалии на фотографиях), которые ставили высадку на Луну под сомнение, и обосновал, почему Соединённые Штаты были вынуждены сделать «заявление» о высадке на Луну: чтобы одержать верх над Советским Союзом. Так же поступил и ведущий Infowars Алекс Джонс: он заявил, что «факт» стрельбы противоречит другим «фактам» и является частью продуманной лжи правительства США с целью принять более строгие законы об оружии. Джонс заключил:

Друзья, у нас есть видео Андерсона Купера⁶⁴ на фоне голубого экрана. Его нет на городской площади. Мы видим, как люди подходят и смеются, а затем фальшиво плачут. Мы видим актёров, которые исполняют роли разных людей. Я посмотрел запись, и это, несомненно, подлог. Актёры. Манипуляция. И они были пойманы на лжи. И они заранее готовились к своей роли⁶⁵.

Находя противоречия с другими «фактами»: на кончик носа Андерсона Купера наложили фильтр, что Джонс принял за доказательство постановочного интервью, снятого перед голубым экраном, – и рассматривая съёмку как акт обмана, а не отчёт о событии, произошедшем в реальности, Джонс лишает факты их фактического статуса. Именно так работает отрицание фактов. Те, кто отрицает факты, часто прибегают к методами, целью которых является изменить отношение людей к реальной ситуации. Если вы хотите опровергнуть факт, усомнитесь в нём.

До тех пор пока его теория не рухнула, Джонс использовал силу несоответствий, чтобы убедить людей вроде членов моей семьи в том, что он обладает неограниченным доступом к правде. Как обычно, мои споры с отцом и остальной семьёй ни к чему не привели, и мы достигли détente⁶⁶ только тогда, когда полностью отказались от разговоров на эту тему.

Но что, если бы мы с семьёй твёрдо решили уладить наши разногласия? Что нам нужно было бы сделать? Отправиться всей семьёй в город Ньютаун, штат Коннектикут. Поговорить со свидетелями, которые видели нападение, или с родителями, чьи дети учились в школе. Побеседовать с полицейскими и спасателями, которые первыми прибыли на место происшествия, или с врачами, которые безуспешно пытались спасти жизни детей. Обратиться в полицейский участок и попросить их предоставить нам доступ к полицейским отчётам. Вышли бы мы из тупика? Не думаю. Почему?

Даже если бы мы сели в самолёт и отправились в город Ньютаун, чтобы поговорить с работниками больницы или очевидцами, нам всё равно пришлось бы интерпретировать чужие слова, а также официальную документацию. Результатом любого нашего расследования в конечном счете стали бы собранные материалы и данные. А далее мы должны бы были решить, являются ли они отражением реальности или чем-то совершенно иным. Вы, наверное, понимаете, к чему я клоню. Мы попытались бы разобраться в нюансах того, как СМИ освещают происшествие, обратившись к ещё большему количеству информации: стенограмме звонков в службу спасения «911», интервью, отчётам, больничным записям, фотографиям и т. д. Когда Горгий говорил, что язык не равен вещам, он имел в виду именно это. Мы считаем, что язык – это средство передачи реальности; но пытаясь проникнуть в сущность этого средства и добраться непосредственно до реальности, мы не находим ничего, кроме языка, в котором ещё сильнее застреваем.

Слово «средство» произошло от слова «среда» как окружение, пространство существования или вещество, материал, носитель определённых свойств, отсюда наше представление, что оно является промежуточным звеном между нами и правдой, миром или реальностью, ступенькой между фактами и нашим восприятием. Теоретически существует важное различие между первичными и вторичными источниками. Интервью с очевидцами, полицейские протоколы, больничные карты, стенограммы телефонных разговоров и т. д. считаются первичными источниками, поскольку, фигурально выражаясь, находятся в одном шаге от реальности. Журналистские репортажи – это вторичные источники, потому что между ними и реальностью как минимум два шага: репортаж всегда опирается на первичные источники, например полицейские отчеты. Но это различие стирается, потому что в наши дни первичные и вторичные источники расцениваются как равноценные средства распространения информации, атакующие нас одинаково яростно с экранов наших гаджетов. Стенограмма звонка пострадавшего в службу спасения «911», журналистский репортаж и опровержение Алекса Джонса – всё на одном экране. Смотрим ли мы новостной репортаж о происшествии, в одном случае, или читаем стенограмму судебного заседания и полицейский протокол – в другом, – мы получаем доступ к реальности с помощью разных средств хранения данных. Подобная неограниченная доступность лишь питает наши предубеждения и не сообщает нам то, что, по нашему мнению, должна: данные, сырые факты, правду.

Так, в поисках правды мы находим лишь больше новых и разных источников информации. Один тип промежуточного звена (видеосюжеты, новостные репортажи, записанные интервью, видео на YouTube) заменяет другой (стенограммы, звонки в «911», интервью в прямом эфире, официальные документы). Мы никогда не сможем полностью избавиться от этого промежуточного звена, непримиримо стоящего между нами и реальностью.

Это версия 2.0 проблемы, которую Горгий описал много веков назад. Хотя он убедительно продемонстрировал, как слова относятся к другим словам, наше представление, будто язык отражает реальный мир (и отсутствие понимания, что подобное представление у нас существует), делает нас особенно уязвимыми для влияния, которое отрицание фактов оказывает на нас. Наша уверенность в том, что СМИ описывают реальность, усиливает этот парадокс. Наши предположения о правде складываются в герменевтический круг, который, если мы его не осознаем, отдаляет от нас эту правду, а наш герменевтический круг о СМИ, то есть наша слепая вера в то, что СМИ просто и ясно передают реальность, делает эту реальность недосягаемой. Хотя язык описывает для нас мир, бывает трудно определить, какой «мир» существует по ту сторону языка.