Kitobni o'qish: «Эхо Апейрона. Книга первая»

ПРОЛОГ

Все началось со звездопада.

В ту ночь я смотрела на небо через окно в потолке своей комнаты: маленький стеклянный экран напоминал старый планшет, который достался мне от родителей. Только на этом прозрачном экране было лишь одно изображение — небо во всех его разных проявлениях.

Я долго вглядывалась в кусочек звездного неба, пока не заметила, как из угла окна к его центру ползет темное пятно. Оно двигалось медленно, но это было заметно, ведь я изучала этот стеклянный «экран» с самого детства. Обычно изображение неба не менялось, но сегодня происходило нечто необычное. Я прищурилась: показалось, что пятно остановилось на полпути к центру окна и больше не двигалось.

Да, пятно перестало расти.

Но то было только начало.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ПЕПЕЛ СТАРОГО МИРА

1

Мама называла его «окном в другой мир», а папа, смеясь, говорил, что это просто очень старый и большой планшет, встроенный в крышу. Окно занимало половину потолка в моей комнате и открывало для наблюдения кусочек неба — невероятную и завораживающую картину. Пусть изображение все время было одним и тем же, оно все равно казалось мне волшебным.

Каждую ночь я забиралась на кровать и ждала, когда ко мне поднимется мама, чтобы рассказать сказку о космосе.

— Меня ждешь, Кис-кис? — Мама тихонько зашла в комнату и присела на край кровати. Ее волосы цвета молочного шоколада мягко струились по плечам.

— Представляешь, у меня тут снова звезды показывают. — Я скорчила гримасу и показала на окошко в потолке.

— Все? как обычно, — рассмеялась мама и погладила меня по волосам. — Хочешь, разбавлю твою скучную картину хорошей историей?

— Да! Да-да-да! — Я радостно вскочила на кровати и полезла обниматься.

— Ну, Кис-кис, ты меня сейчас раздавишь. — Мама чмокнула меня в щеку и, когда я устроилась рядом, приобняла одной рукой. — Залезай под одеяло и слушай. Давным-давно, когда звезды были моложе и смелее, на краю Галактики жила Одинокая Луна. Она была не такой, как наш спутник над Землей, — эта Луна была живой. Её ядро светилось мягким, тёплым светом, а поверхность покрывали серебристые леса из кристаллов, которые издавали красивое «пение» под космическими ветрами. Но однажды случилась беда: Луна заблудилась.

— Это у нее просто не было в телефоне навигатора!

Мама засмеялась и чмокнула меня в щеку.

— Так почему она заблудилась? – спросила я, заинтересованная маминым рассказом.

— Сила, что несла Луну сквозь звёздные моря, исчезла. Она застряла в безмолвной черноте между мирами, где не было ни Солнца для тепла, ни планет, чтобы с ними дружить. Луна тосковала, и её свет постепенно угасал.

Мама посмотрела на небо через окно, где виднелся кусочек нашего спутника, и продолжила:

— В тех же космических глубинах медленно плыл Каменный Кит. Его темные плавники лениво двигались в бездне. Кит был древним, мудрым и бесконечно грустным. Всю свою долгую жизнь он искал Звук — идеальную вибрацию, от которой звенели бы каменные ребра, а свет переливался в жилах. Но Вселенная молчала. Кит слышал лишь рёв комет и шепот черных дыр — одновременно слишком громкий и слишком тихий.

Она замолчала и хитро посмотрела на меня.

— Ну ма-а-а-м, не молчи! Что там дальше?

— А ты обещаешь, что когда я закончу свою сказку, ляжешь спать?

— Ла-а-адно, обещаю.

Мама чмокнула меня в макушку, а я прижалась к ней, вдыхая приятный аромат морковного пирога с корицей.

— И вот однажды Кит увидел угасающий свет Одинокой Луны. Он подплыл к ней (медленно-медленно, ведь он был размером с целый мир) и коснулся её своим каменным боком.

— Ей было больно?

— Нет. Луна была счастлива, что к ней прикоснулись, и она теперь не будет одинока. Её кристаллические леса зазвенели такой чистой, хрустальной нотой, какой еще не слышала вселенная. И Кит услышал. Эта мелодия была тем, что он искал всю вечность, — тихим, пронзительным звуком, который отзывался в его каменном сердце громче любой звезды.

«Ты потерялась?» — спросил Кит у Луны.

«Да», — прошептала она своим звоном. — «И я так устала быть одной».

«А я устал плыть в тишине», — ответил Кит. — «Давай теперь будем вместе? Я дам тебе силу плыть. А ты дашь мне звук, чтобы не сбиться с пути».

Так они заключили договор. Каменный Кит осторожно обнял Луну своими гравитационными «плавниками», и они медленно тронулись в путь. Летели они долго. Луна снова сияла, а Кит напевал мелодию её лесов. Они искали место, где можно было бы отдохнуть — тихую, теплую систему с доброй звездой. Но…

— Но? Какое еще «но»? Не хочу никаких но!

— Ох, моя девочка… Даже в сказках не всегда все идет по плану. Кит был слишком велик, а Луна — слишком хрупка. Когда они приблизились к звездам, их жар опалил серебристые леса Луны. Пролетая мимо планет, они ощущали гравитацию, которая ранила Кита. Им был неведом покой, потому что Луна и Кит — слишком разные, чтобы найти свое место в чуждом им мире.

И тогда мудрый Кит предложил дерзкий план: «Если мы не найдем дом. Давай создадим его сами. Я стану для тебя новой системой, надежной опорой и защитой. А ты… Ты будешь моим солнцем, светом и звучанием в центре этого мира. Вместе мы вырастим сад, в котором расцветут искры жизни. Они услышат твой зов и согреются в моей тени. И тогда одиночество останется позади».

Луна испугалась. Это был конец для ее свободы, но иначе Луне пришлось бы одной бродить в холодном космосе. И она согласилась.

— Поэтому, моя умница, — мама гладила меня по собранным в косички волосам, — когда смотришь на небо, помни: настоящая связь рождается не из похожести, а из того, как одна одинокая душа дополняет другую. Порой это кажется странным и пугающим. Но души стремятся найти способ быть вместе, не причиняя друг другу боли. Это — самая сложная и значимая задача во всей вселенной.

Я глубоко вздохнула, не до конца понимая, как можно дружить с теми, кто так сильно отличается. Но спорить не стала, чтобы не огорчать маму.

— А теперь — спать, солнышко. Завтра рано тебя подниму, чтобы ты смогла нас с папой проводить в поездку. Люблю тебя. — Она оставила горячий след поцелуя на моей щеке, а я улыбнулась от её нежности.

— И я тебя, мам.

Мама погасила свет в комнате и тихо закрыла за собой дверь. Я бросила мимолетный взгляд на небо в окне и закрыла глаза, пожелав Луне и звездам приятных сновидений.

***

В носу щипало от запаха корицы — тетя Райли с утра пекла печенье, и в доме пахло уютом. Она приехала из другого района, где снимала комнату в общежитии, чтобы присмотреть за мной, пока родители будут в отъезде. Я сидела за кухонным столом — в самом безопасном и теплом месте на свете — и дорисовывала огненный хвост ракеты. Он получался кривым, и я злилась. Папа говорил, что у настоящих ракет хвост ровный, как лазер.

Голоса взрослых текли над головой — тёплый ручей из слов, которые я не до конца понимала.

— Надо проверить все внешние сенсоры, — сказал папа. Он стоял рядом со мной в темно-синем комбинезоне. На его плече красовался знакомый знак: желтый круг с тремя дугами, напоминающий рябь от брошенного в воду камня. «Департамент внеземного наблюдения», — в очередной раз прочитала я надпись.

— Всего на две недели, Рай, — добавила мама. — Ничего необычного. Просто проверка. Но иначе никак, ты же знаешь.

Я повернула голову и увидела, как мама быстро укладывает в чёрную сумку голографические схемы. Её пальцы мелькали, словно крылья колибри из моего любимого атласа.

— Опять ваш чёртов протокол, — вздохнула тётя Райли с усталой улыбкой. Она поставила передо мной тарелку с тёплым печеньем. — Ладно. Кис-кис будет королевой. Устроим пижамную вечеринку, наедимся мороженого и будем смотреть мультфильмы до полуночи. Да, Кис?

Я кивнула, не отрывая взгляда от маминых рук. Она всегда так спешила, когда нужно было уезжать. «Работа» — это было там, за стенами нашего города.

— Не смотри такими грустными глазёнками, — папа наклонился, и его лицо оказалось рядом с моим. В его глазах, серых и глубоких, как вечернее небо в программе «астрономия для начинающих», отражалась я и моя кривая ракета. — Мы скоро вернемся. А чтобы тебе не было скучно...

Он вынул из кармана сумки что-то плоское и положил передо мной. Это был старый планшет с потертыми углами и царапиной на экране, похожей на маленькую молнию.

— Вот. Там твои мультики, — он подмигнул. — И «Звездная карта». Наша с мамой старая игра. Мы её... немного доработали. Если будешь скучать, включай и смотри на звёзды. Мы всегда там.

— Мне не нужны мультики, я уже взрослая. — насупилась я. Да, они всегда возвращались после командировок, но я ненавидела расставаться с ними надолго.

— Кис-кис, мы вернемся. Ты даже не заметишь, как пройдет время.

Я прижала планшет к груди. Он был теплым от папиных рук. Мама наклонилась, и её волосы, пахнущие чем-то сладким и уютным, упали мне на щёку.

— Будь умницей, наше солнышко, — прошептала она, и её губы коснулись моего лба. — Слушайся тетю Райли.

Я снова кивнула, уже чувствуя комок в горле. Родители вместе обняли меня, и на секунду я утонула в их запахах: сладком и прохладном, с нотками мяты и цитруса. Потом раздался звук двери, щелчок замка, и в квартире стало тихо. Слишком тихо.

Тётя Райли вздохнула и взяла печенье с тарелки. Оглушительный хруст пронесся по всей кухне.

— Ну что, королева Кис-кис, — сказала она, жуя звездочку из теста. Её голос снова наполнился весельем, но глаза оставались тревожными. — Заказывай мультик. Или хочешь дорисовать свой межгалактический крейсер?

Я посмотрела на фломастер, потом на планшет у себя на коленях. На экране, сквозь царапину-молнию, тускло светился значок игры: жёлтая планета в кольце из спутников.

Впервые за всё то время, что родители уезжали в другой город, я почувствовала, что тёплый, пахнущий корицей воздух кухни стал хрупким. Будто в нём появилась невидимая трещина. Такая же, как на экране папиного планшета.

***

Неделя без родителей превратилась в тягучую субстанцию, с которой я пыталась справиться, как могла, не без помощи тёти Райли, — она старалась развеять скуку и придумывала различный досуг: организовывала прогулки, покупала мороженое и говорила, что время пролетит быстро. Днём это действительно помогало, но по вечерам я всё равно тосковала по маме и папе.

В тот день Райли повела меня в Центральный парк. Он назывался просто «Парк», но взрослые иногда, глядя на слишком ровные аллеи и слишком яркие цветы, называли его «Гесперидским садом». Я не знала, что это значит, но слово звучало очень круто и скучно одновременно.

Парк был идеальным. Слишком идеальным. Трава имела один оттенок зеленого, будто её покрасили. Розы цвели ровными рядами, каждая бутон к бутону. Даже белкам, резвившимся на лужайках, будто назначили маршруты — они прыгали по ветвям с такой деловой точностью, словно это были не животные, а заводные игрушки с моторчиками.

Мы сели на скамейку у искусственного озера. Вода была синей-синей, как чернила в папиной ручке, и в ней плавали рыбы с перламутровой чешуей. Райли купила мне шарик мороженого «космическая пыль» — оно сверкало и шипело на языке. Я ела и смотрела вокруг.

Мисс Авила говорила, что слово «перфекционист» значит «стремящийся к идеалу». Идеальная Ойкумена — точно про наш город. Когда мы с тётей Райли вошли в парк, я видела только часть — ровные аллеи, цветы, высаженные по линеечке. Но на уроке нам показывали карту Ойкумены. Она висела на стене, огромная и плоская, как лист бумаги, и город на ней был похож на… на печатную плату из папиной мастерской. Только вместо микросхем — квадратики и кружочки.

Учительница водила указкой и объясняла:

— Вот центр — главная площадь. От нее лучами расходятся шесть главных улиц. Как спицы у колеса. Представили?

На карте это действительно было похоже на колесо. Или на солнце с лучами, такое аккуратное и симметричное. По обеим сторонам луча — дома, во многом схожие друг с другом. Колесо поделено на сектора с многоэтажными зданиями и жилыми домами с зелеными садами-двориками. Все дома были одинаково красивыми: белые стены, колонны у входа, треугольные крыши. Мне это напомнило коробку с пазлом, где для каждой детальки было свое место.

На картинках в учебнике город выглядел еще страннее — будто его построили не люди, а очень аккуратный, но немного скучный великан. Даже деревья на улицах, как нам говорили, были специально выведены — они росли ровно настолько, чтобы давать тень, но не загораживать вид, и никогда не сбрасывали листья, чтобы не засорять улицы. Осень в Ойкумене была не желтой, а просто чуть менее ярко-зелёной.

Я спросила как-то у мисс Авилы:

— А почему всё такое одинаковое? Разве это не скучно?

Она улыбнулась своей ровной, как линеечка, улыбкой.

— Одинаковость — это не скука, Кассандра. Это порядок. Порядок рождает гармонию. А гармония — это красота, которую можно понять и измерить. Представь, если бы одна стена была красной, а другие белыми. Разве это красиво?

Я подумала про папин старый красный свитер, который он надевал дома. Он был один такой, яркий, и от этого наш диван казался уютнее, когда папа сидел на нем. Но я не сказала этого вслух. Потому что на картинках в учебнике действительно всё сочеталось.

Город для перфекциониста. Мне иногда снилось, что я беру огромный ластик, стираю одну улицу, а на её месте рисую кривую, смешную, с домиками разного цвета и кошкой на заборе. Просыпаясь, я смотрела в окно на белую стену дома напротив. Ойкумена казалась безопасным местом, но она была слишком идеальной. Словно картинка из учебника, город не оставлял места для фантазии. Иногда хотелось внести в его безупречный облик что-то необычное, даже немного неправильное.

Я подняла голову, разглядывая плывущие по небу облака.

— Скучно? — спросила Райли, доедая свое мороженое.

Я пожала плечами. Не то чтобы скучно. Просто… предсказуемо. Я знала, что будет дальше: мы пойдём домой, тётя будет готовить ужин из курицы в сырном соусе и салат из овощей, а я буду смотреть образовательные мультики. И так — снова и снова, пока не вернутся мама с папой и не взорвут пространство своим смехом, своими спорами о «гравитационных аномалиях» и запахом настоящего кофе.

Так все и случилось.

Вечером, когда в окне-экране включили «ночной режим» и первые звезды начали мерцать на небе, я устроилась в кровати с планшетом. Не ради игры — я уже достигла там всего, что хотела. Теперь моей целью была «Звездная карта».

Я подняла планшет на уровень глаз и запустила её. На экране вспыхнула трехмерная модель нашего сектора Галактики. Программа брала данные с внешних телескопов (тех самых, что, возможно, сейчас проверяли родители) и показывала созвездия и планеты. Водя пальцем по экрану, я искала «папину звезду» — Вегу в созвездии Лиры. Папа говорил, что если очень захотеть, то можно отправить ей свое желание силой мысли. Я каждый вечер посылала одно единственное желание, которое могла придумать: «Вернитесь скорее».

Вот она, Вега. Яркая, голубоватая точка. Я навела на неё камеру планшета, как меня учили. Обычно на экране вокруг звезды появлялась золотая обводка, и дикторский голос (папин, записанный в программу!) говорил: «Вега, альфа Лиры. Расстояние: 25 световых лет».

Но в этот раз что-то пошло не так.

Золотая обводка моргнула. Потом появилась не вокруг Веги, а чуть левее, вокруг пустого места.

— Вега… — начал было папин голос и захрипел, превратившись в шипение.

Созвездие на экране дернулось. Как будто кто-то сзади тряхнул невидимую картинку. Звезды сместились на миллиметр, потом вернулись. Вега на секунду погасла и тут же вспыхнула снова, уже не голубым, а тревожно-оранжевым светом.

Я замерла. В животе похолодело. «Если звёзды на экране будут вести себя странно… запоминай».

— Не ломайся, — прошептала я планшету, по-детски пытаясь договориться с техникой. — Пожалуйста.

Ткнула пальцем в экран, чтобы перезапустить программу. В этот момент по небу за окном, как по расписанию, начался «звездопад» — десятки золотых полосок, бесшумно скользящих по черному бархату. Я на мгновение отвлеклась, глядя на это чудо. Оно было очень красивым и я не могла оторвать от этого космического явления глаз — впервые на моем «небесном экране» показывали что-то новое.

Я снова посмотрела на планшет. Программа перезагрузилась. Вега светилась на своём месте ровным голубым светом. Папин голос чётко произнёс: «Вега, альфа Лиры. Расстояние: 25 световых лет».

— Все хорошо, — выдохнула я. Просто глюк. Старая техника. Папин планшет устал. Всё объяснимо.

Но тонкий, невидимый лед тревоги уже тронулся где-то в глубине моего сознания. Я выключила планшет и положила его под подушку. Лучше не смотреть, чтобы не волноваться зря.

Из кухни доносился запах «курицы» и голос Райли, напевающей что-то весёлое. В окне плыли убаюкивающие звёзды. Я медленно закрыла глаза, надеясь, что во сне увижу маму и папу.

Но сон не шел.

Тревога внутри меня оказалась живой и скользкой — она шевелилась, мешая спать. Я ворочалась, слушая, как звучит ночной город — далекий гул машин, сверчки под окном и ветер, гуляющий в листьях деревьев.

Не выдержав, вытащила планшет из-под подушки. Его экран, отражая тусклый свет из окна, был похож на чёрный лёд. Я не стала включать «Звёздную карту». Просто села в кровати и уставилась в окно-экран на потолке.

Ночное шоу было в самом разгаре. Звездопад закончился, и теперь по черному бархату плыло северное сияние — полосы изумрудного и сиреневого света, которые колыхались, как занавес. Это было красиво. Я поймала себя на мысли, что мне очень хочется потрогать его рукой…стоп.

А это что такое?

В правом верхнем углу окна, там, где обычно горела самая яркая голубая звезда, появилось пятно. Светло-серое, но достаточно темное, чтобы заслонить собой звезды. И оно двигалось. Медленно, неохотно, словно плыло в густом масле.

Внутри всё сжалось.

Я сглотнула комок, который встал в горле, и дрожащими руками включила планшет. Запустила «Звёздную карту». Программа загрузилась с привычным звёздным гимном — тихой мелодией, которую сочинила мама. Я подняла планшет, навела камеру на то самое пятно.

И тут знакомый мир дал трещину.

Экран планшета не показал привычной сетки координат и красивых подписей. Он замер. Изображение зависло, а потом по нему пошли волны. Буквы интерфейса поплыли и распались. На секунду воцарилась тишина, а потом, снизу вверх, поползли строчки текста. Настоящего, взрослого текста, а не того, что обычно дают читать детям.

Я читала медленно, шевеля губами:

— Системный скан… Активирован. Цель: неопознанный объект в секторе Дельта.

Цифры, проценты заполнения шкалы мелькали слишком быстро, но я не сдавалась:

– Объект… Не опознан. База данных каталога Рейса пуста.

Каталог Рейса? Это было из папиных рабочих бумаг! Значит, программа и правда вышла на какие-то взрослые, служебные данные.

— Категория: ксено-объект. Угроза… Не определена? Что это значит?

Ксено… Ксено… Чужой. Объект – чужой. От этого слова по спине пробежали мурашки.

Слова последней строки выплыли на экран не белым, а густо-алым, цветом тревоги, цветом кнопки экстренного отключения в папиной лаборатории.

— Траектория… Расчет… Ошибка, — шевелила я губами, пытаясь успеть за мелькающими буквами. — Вероятность коллизии девяносто семь процентов. Статус: критический.

Я не знала слова «коллизия». Но «97.8%» и «критический» поняла прекрасно. Это как в мультике, когда на экране корабля загорается красная надпись «Столкновение неизбежно».

Алое свечение планшета освещало моё лицо, руки, простыню. Я сидела, не в силах оторваться. Пятно в окне за те минуты, что я читала, выросло. Теперь оно было размером с мой кулак.

Я почувствовала, как по щеке скатывается что-то горячее. Но я не плакала. Было нельзя.

Планшет выпал из ослабевших рук и шлепнулся на одеяло, всё ещё излучая свой жуткий багровый свет. Я сползла с кровати. Босые ноги коснулись холодного пола.

В прихожей горел ночник. Я толкнула дверь в комнату тёти Райли. Она спала, свернувшись калачиком, с подушкой на голове — её давняя привычка.

— Тётя Рай… — я удивилась, как хрипло звучал мой голос, и позвала еще раз, чуть громче. — Тётя Райли!

Она не шевельнулась.

Я подошла ближе и дотронулась до её плеча. Райли вздрогнула и открыла глаза.

— Кис? Что такое, солнышко? Опять кошмар? — она потянулась, чтобы обнять меня.

— Там… — я смогла выдохнуть только это слово и показала пальцем в сторону своей комнаты. — В окне. Там что-то двигается.

— Солнышко, ты же знаешь, что это всего лишь звёзды. Чего ты так испугалась?

— Пожалуйста! Пойдем! — закричала я и потянула ее за рукав пижамы.

Лицо Райли изменилось. Сон как рукой сняло. Она встала, накинула халат.

— Ну хорошо, пошли.

Мы вернулись в мою комнату. Подтолкнув тетю в центр, я указала на пятно в окне. Теперь оно было размером с небольшую тарелку и медленно, неумолимо плыло к центру экрана-неба, словно гигантская космическая амёба, поглощающая звёзды.

Ладонь тети взлетела к губам. Она смотрела не на пятно, а сквозь него, будто пыталась разглядеть то, что за ним.

— Боже правый… — прошептала она. — Это же…

Райли обернулась и увидела планшет на моей кровати, всё ещё светящийся алым. Она подошла, подняла его. Её глаза пробежали по строчкам. Я видела, как под кожей на ее скулах напряглись мышцы, как белки глаз налились кровью от напряжения. Она читала, понимая каждое слово.

Цвет сбежал с ее лица, оставив кожу землисто-серой, как пепел после пожара.

— Нет, — простонала она. — О, нет, нет, нет, Хейли, Марк, что же вы…

Она швырнула планшет на кровать, как обожжённая, и бросилась к стене, где был вмонтирован телевизор. Её пальцы, всегда такие точные и ловкие, теперь дрожали и скользили по сенсорной панели. Она включила общий канал.

На экране появился улыбающийся диктор в небесно-голубом костюме. Он рассказывал о рекордном урожае. За его спиной сияло идеальное голубое небо Ойкумены. Никакого пятна.

— Врёшь! — хрипло выкрикнула Райли и стала лихорадочно переключать каналы.

Детский канал — мультик про веселую молекулу воды.

Канал погоды — «Ясно, давление в норме».

Новости — репортаж об открытии новой спортивной площадки.

Везде — одна и та же картина. Идиллия. Спокойствие. Ложь.

— Они… они всё отключили. Где прямая трансляция? О, нет, нет!

Райли кинулась к себе в спальню и вернулась с телефоном, по пути что-то набирая на экране.

— Хейли, ну же!

Я слышала оглушительные гудки в зажатом ухом телефоне тети. Тишина.

— Маркус, возьми трубку! Чтоб тебя! — та же тишина. Райли набрала код городской экстренной службы — три цифры, которые знал каждый ребенок. Длинный гудок… и на другом конце — тихий, механический женский голос: «Все операторы заняты. Пожалуйста, не паникуйте. Следуйте указаниям на официальных каналах. Ваша безопасность — наш приоритет».

В этот момент свет в комнате погас. Лампочки на потолке потускнели до мягкого, тёплого свечения ночника. Затем и это свечение исчезло, оставив нас в полной темноте. Внезапно из этой тьмы раздался звук, который оглушительно ударил по барабанным перепонкам.

Низкий, рокочущий, идущий не из динамиков, а из самых стен, из пола, из воздуха. Он входил через кости, заставлял вибрировать зубы, стекла в шкафу, струны гитары в углу. Это был гул — такого масштаба, что его источником могло быть только что-то размером с Луну.

— Кэсси, оставайся тут. — Райли выбежала из моей комнаты и помчалась в сторону своей спальни.

— Райли! Подожди, не оставляй меня! — Какой нормальный ребенок будет слушать взрослого в такой ситуации? Тетю нельзя было оставлять одну, поэтому я бросилась за ней.

Райли стояла на балконе. Ночной ветер трепал тюль, скрывая ее силуэт. Она не шевелилась, устремив взгляд в ночное небо. Я знала: когда подойду к ней, то увижу что-то, что заставит мою кровь застыть от страха.

Бесконечная ночь, усыпанная ледяными бриллиантами звёзд, простиралась на километры вокруг, как чёрная бархатная бездна — ночь, о которой мне шептали папа и мама — на была прекрасной и ужасающей в своей бескрайности.

И на фоне этой бездны, закрывая собой полнеба, плыла на нас… Луна.

Это точно была Луна, — исполинская, пористая, как пемза или грунт под микроскопом, круглая стена из серого камня. Она была так близко, что я, казалось, могла разглядеть каждую трещину, каждую пропасть. И в глубине мерцал тусклый, зеленоватый свет, будто где-то в недрах этого чудовища тлели ядовитые болота. Она не вращалась — просто плыла на нас.

После гулкого шума наступила оглушительная тишина. Я услышала, как тетя Райли с какой-то непонятной почтительностью произнесла самое страшное взрослое слово, какое я знала. Она повернулась ко мне. На её лице не было ни страха, ни слез. Никаких эмоций.

— Всё, Кис-кис, — сказала Райли хриплым голосом. — Игра закончилась. Одевайся. Тёплую кофту, штаны, носки. Сейчас же. И не забудь планшет.

Она уже не смотрела на меня. Тетя рывком вытащила из-под моей кровати чёрный, неприятный на вид рюкзак, который я раньше видела только краем глаза и считала частью скучного тетиного хлама. Теперь Райли открывала его, проверяя молнии и содержимое. Казалось, что она уже давно жила в ожидании этого момента.

Я двигалась на автопилоте, запихивая дрожащие ноги в штаны, натягивая колючий свитер. Планшет, всё ещё тёплый и пугающе тяжёлый, я засунула за пазуху, под свитер. Он прижался к ребрам, как второе, неровно бьющееся сердце.

Райли уже стояла в прихожей, застегивая на себе черный непромокаемый жилет поверх домашней одежды. Она воткнула в мои руки детские ботинки.

— Шнурки не завязывай. Просто сунь в них ноги. Быстро.

Её собранность действовала на меня завораживающе и пугающе. Я натянула холодные ботинки. В этот момент мне показалось, что домофон наконец заговорил. Но нет, голос доносился отовсюду — из стен, с уличных динамиков, проникая даже сквозь оконное стекло.

Это был ровный, металлический, лишенный всяких эмоций женский голос — голос самой Системы.

«ВНИМАНИЕ, ГРАЖДАНЕ ОЙКУМЕНЫ. ОБЪЯВЛЯЕТСЯ ПЛАНОВАЯ УЧЕБНАЯ ТРЕВОГА. УГРОЗЫ ДЛЯ НАСЕЛЕНИЯ НЕТ. ПОЖАЛУЙСТА, СОХРАНЯЙТЕ СПОКОЙСТВИЕ И ПРОСЛЕДУЙТЕ К БЛИЖАЙШИМ УБЕЖИЩАМ В ПОРЯДКЕ, УКАЗАННОМ НА ВАШИХ ЛИЧНЫХ ТЕРМИНАЛАХ. ПОВТОРЯЮ: УГРОЗЫ НЕТ. СОБЛЮДАЙТЕ ПОРЯДОК».

Голос звучал так, будто читал прогноз погоды. На чёрном экране домофона, буквально на секунду мелькнуло реальное изображение с внешней камеры. Та же картина, что я видела в окне: чёрная бездна, звёзды и плывущая на нас гигантская серая Луна, вся в трещинах и язвах зелёного света. Изображение дернулось и погасло, будто его с силой выключили. Кто-то там, в центре управления, боролся с правдой и проигрывал.

Райли фыркнула.

— Учебная тревога, — повторила она с такой ядовитой горечью, что мне стало жутко. — Ну конечно. Встань, Кис.

Она накинула мне на голову капюшон, взяла за руку и рванула к входной двери. Её ладонь была влажной и холодной. Перед выходом она на секунду замерла, прислушиваясь. Снаружи доносился новый звук. Не гул, а нарастающий шум. Как рев водопада, но составленный из тысяч голосов: криков, плача, приглушенных воплей, топота ног. Звук толпы, которая перестала быть картинкой из учебника и стала живой, дикой, напуганной стихией.

Райли распахнула дверь, и хаос вломился в наш холл.

Звук ударил по ушам, обрушился тяжелой, горячей волной. Воздух на лестничной клетке дрожал. Сверху, снизу — грохот бегущих по ступеням ног. Кто-то плакал, кричал чьё-то имя. Я увидела соседку, миссис Делла, которая всегда ходила с идеальной прической. Теперь она стояла в пижаме посреди лестницы, сжимая в руках клетку с канарейкой, и просто бессмысленно кричала, широко открыв рот.

— Держись за меня! — рявкнула Райли, и ее голос, такой знакомый и родной, резко прорвался сквозь шум. Она втянула меня в этот поток. Мы оказались на лестнице, и толпа понесла нас вниз, как щепку. Я цеплялась за тетину руку, ботинки шлёпали по ступеням, я едва касалась их. Вокруг мелькали лица — бледные, искаженные, с круглыми от ужаса глазами. Один мужчина нёс на плечах маленькую девочку, она ревела, уткнувшись лицом в его шею.

Мы вывалились на улицу.

Наш тихий, чистый переулок превратился в течение, куда со всех сторон вливались люди. Они текли из подъездов, как муравьи из разрушенного муравейника. Но не это было самым страшным. Все, абсолютно все, раз в несколько секунд поднимали головы вверх. И замирали.

Я тоже подняла голову.

Над нами нависал огромный купол. Обычно я его не замечала, потому что даже не подозревала о его существовании. Сейчас купол светился изнутри тревожным синим светом, как кожа медузы под ультрафиолетом. Сквозь мутное, потрескавшееся стекло купола виднелся гигантский серый объект. Он уже не парил вдали, а заполнил всё небо, оказавшись так близко, что я различала горные цепи на его поверхности и темные кратеры, похожие на слепые глазницы. Этот мир медленно приближался с чудовищным беззвучным скрежетом. Через купол доносился низкий гул — звук мощных гравитационных полей, которые разрывали нашу хрупкую защиту.

— Луна… На нас падает Луна!

— Не смотри! — крикнула Райли, дернув меня за руку. — Беги! Сюда!

Тетя потащила меня сквозь толпу. Люди вокруг уже не просто боялись. В их глазах поселилось оцепенение. Они шли, спотыкались, роняли вещи, не замечая этого. Ребенок уронил плюшевого зайца, и его тут же затоптали. Никто не обернулся.

На перекрёстке стояли люди в чёрной форме. У них были щиты из темного прозрачного пластика и короткие предметы в руках, напоминающие палки. Я никогда прежде не видела их так близко. Маски на их лицах были непроницаемыми, а визоры на шлемах — затемненными. Они не кричали и не пытались успокоить собравшихся. Просто стояли, образуя живую стену, которая разделяла улицы и направляла людей в другие стороны. Один из них монотонно, словно робот, выкрикивал в рупор:

— К СЕКТОРУ 7! УБЕЖИЩЕ, СЕКТОР 7! СОБЛЮДАЙТЕ ПОРЯДОК! ВСЕ К СЕКТОРУ 7!

Над его головой, прямо в воздухе, подрагивая, горела голографическая стрелка, указывающая направление.

Райли, не раздумывая, рванула в указанную сторону. Мы бежали, вернее, нас несло течением человеческой реки. Я спотыкалась, наступала людям на пятки, меня толкали в спину. Вдруг где-то совсем близко, может, в соседнем квартале, раздался оглушительный треск, а потом грохот падающих конструкций. Толпа взревела. Послышались новые крики, уже от боли. Что-то рухнуло. Часть купола? Здание? Я не увидела, меня пригнули к земле спины впереди бегущих.

И в этот самый миг, когда казалось, что мир сжимается до размеров спин, ног и рёва, я подняла голову в последний раз.

Там, наверху, в синем свечении купола, в двух шагах от нас, гигантская серая стена коснулась защитного поля, и в месте касания по куполу, как по льду от брошенного камня, побежали трещины. Сотни, тысячи молний из чистой энергии, рвущихся изнутри наружу. Они разветвлялись, росли, шипели ослепительно-белым светом. Сквозь эти трещины хлынул ветер — ледяной, солёный, дикий ветер, пахнущий океаном и пылью.

Последнее, что я увидела перед тем, как Райли резко наклонила мою голову и мы вбежали в тёмный, зияющий проем бетонного здания с мигающей надписью «СЕКТОР 7», было лицо женщины в толпе. Она не двигалась: смотрела вверх — на трескающийся купол и огромного монстра за ним. На её лице читалось изумление. Чистое, почти детское восхищение перед невероятным чудом конца света.

Потом стальные двери убежища с грохотом захлопнулись за нашей спиной, отсекая свет, ветер и рев. Нас поглотила тишина подземелья, пахнущая бетоном и страхом. Я вцепилась в руку Райли, чувствуя, как планшет под свитером жжёт мне кожу. Он был единственным кусочком того старого мира, что остался у меня. И единственным доказательством, что я не сошла с ума. Пятно было настоящим. Конец — настоящим. А мы — живыми. Пока что.

2

Ойкумена. Девять лет спустя

Если бы мне задали вопрос, что же произошло после Падения, я бы не стала отвечать сразу. Особенно сейчас, когда меня держали в комнате с мягкими стенами и ждали, пока мои глаза перестанут светиться.

Во-первых — потому что нависшую над городом Луну не увидел бы только слепой: эта громадина висела так близко, что при взгляде на нее замирало дыхание и развивалась трипофобия. Я в жизни не видела такое скопление отверстий в одном месте.

Во-вторых — теперь нужно тщательно выбирать слова и хорошо понимать, что и кому ты говоришь: мне еще не настолько надоела относительно спокойная жизнь, чтобы привлекать к своей персоне ненужное внимание.

И главное — все, кто был за пределами Ойкумены, погибли.

Приближение Аркоса к Земле привело к катастрофическим последствиям. Вода с планеты устремилась к нему, словно бульдозер, смывая все на своем пути. Трудно представить, каково это — видеть волну высотой три километра над головой. Мы тоже этого не видели, находясь в убежище, но я уверена, что прибрежные города исчезли за считанные часы.

Спящие веками вулканы пробудились один за другим, вызывая «вулканическую зиму». Небо затянуло пеплом, и тьма опустилась на планету.

За три недели произошли все ужасы, о которых мы читали в учебниках географии или видели в фильмах: отказ электроэнергии, радиация, падение атмосферного давления, ядовитые дожди.

В живых остались только жители Ойкумены.

Почему?

На этот вопрос сложно дать однозначный ответ. Слова будут похожи на консервы, которые нам выдавали в убежище: они сохранили жалкое подобие вкуса, а суть осталась лишь в воспоминаниях — ржавых обрывках, которые до сих пор глубоко режут душу.

Нас не учили добывать огонь или искать воду. Нас учили сдаваться. И позже я осознала, что это был главный урок новой жизни.

Представьте бетонную коробку. Нет, не комнату. Именно коробку, — без окон, с потолком, по которому бесконечно ползли трубы и мерцали желтые лампочки, тонущие в глубокой темноте. Ее рассчитали на пятьсот человек.

Нас было восемьсот.

— Быстро, Кис, за мной! — тетя Райли тащила меня, пробираясь сквозь лес спин и вытянутых рук. Люди стонали, как раненые звери, и их стоны сливались в один низкий, пугающий гул. Глаза у всех были огромными и белыми, будто они выцвели от ужаса.

Райли нашла нам место у дальней стены, где пахло ржавчиной и сыростью. Она поставила наш чёрный рюкзак, сняла свой жилет и очертила им на пыльном полу квадрат.

— Вот, — выдохнула она. — Наша территория. Видишь границу?

Я растерянно кивнула.

— Не выходи за нее без меня. Никогда.

На пыльном, сером бетоне лежал её жилет, очертив неровный прямоугольник. Мой новый мир состоял из нескольких шагов: два вперёд и два — назад, а вселенная сократилась до размеров собачьей будки. Я медленно опустилась на этот жилет, ощутив под собой его холодную, мокрую ткань. Поджала ноги, обхватив колени руками. Хотела спрятаться, стать маленькой-маленькой, чтобы вписаться в эти новые рамки.

На левой ноге был тёплый, шершавый ботинок. На правой – только колючий мокрый носок. Я вытянула ногу, разглядывая грязные полоски. Где второй?

Я обернулась, вглядываясь в хаос: мелькающие ноги в тапочках, кроссовках, просто босые. Мужские туфли с грязными носками. Детские сандалики. Серое море, которое колыхалось, гудело, но не приносило мне моего маленького, коричневого ботинка. Он исчез. Растворился в этом человеческом потоке. Моя первая безвозвратная потеря, которая случилась в первые полчаса.

– Райли, – я дотронулась до ее руки. – Я ботинок потеряла.

Она даже не повернулась. Стояла спиной ко мне, спиной прикрывая наш квадрат, и смотрела в толпу.

– Ничего, – выдохнула она в пространство. – Потом найдётся.

Я знала, что не найдётся. И она знала. Это была наша первая совместная ложь в новом мире.

Позже, когда первые сутки растянулись в жёлтую от аварийного света вечность, я изучила законы нашей новой геометрии. Если вытянуть ноги, ты залезешь в чужой квадрат и тебя оттолкнут. Если лечь, над тобой нависают чужие спины.

Оставалось только сидеть, привалившись спиной к холодной стене, и наблюдать, как по потолку тянутся трубы. Жёлтые лампочки тонули в темноте, отбрасывая дрожащие тени. Они мерцали в такт далекому рёву генераторов.

Время в бункере измерялось не часами, а скрипом тележки, запахом немытых тел и угасанием надежды.

Раз в день, когда тусклые лампы мигали, знаменуя «утро», в дальнем конце бункера открывалась дверь и входили двое. Их лица были скрыты за серыми защитными костюмами, респираторами и тёмными очками. Они двигались механически, как марионетки, одинаковые и безликие. Один из них толкал тележку с аккуратными пирамидками из консервных банок с надписью «Суточный паек». Рядом, в отдельной коробке, лежали шоколадные батончики в серебристой обертке. Это была единственная сладость в мире, который превратился в серую, безвкусную пустоту.

Очередь собиралась мгновенно. Люди стояли молча, опустив головы и не глядя друг на друга. Дети больше не плакали, взрослые не спорили. Все понимали: если сегодня не получишь паёк, завтра тебе его уже не выдадут.

Но однажды тишина оборвалась.

Я стояла в очереди, держась за руку Райли. Её пальцы были холодными, но хватка — крепкой. Вдруг впереди нас закричал мужчина. Он бросился к тележке, сбив с ног женщину с ребёнком — мальчик упал, ободрав колени, но не издал ни звука.Мать помогла ему подняться, прижала к себе и зашептала что-то быстро-быстро, не сводя глаз с мужчины, который держал в руках их паёк.

— Посмотрите на него! — мужчина указал на мальчика, который стоял рядом с матерью. — Ему дают целую банку! Ему! А мне, взрослому человеку, который работал, строил этот город, — только половину?!

Он потряс банкой перед лицом женщины.

— Твой ребенок съест это за день, а мне на что жить?! — выкрикнул он.

Женщина молчала. Она сильнее прижала мальчика, заслоняя собой. Затем медленно протянула руку, не глядя мужчине в глаза.

— Отдайте, — тихо попросила она. — Это порция сына.

— Отдать? Больше ничего тебе не дать? — мужчина оскалился. — Почему он получает столько же, сколько я? Он же ничего не делает! Он просто жрет и спит!

Он швырнул банку на пол. Жестянка с грохотом ударилась о бетон и со звоном покатилась под ноги толпе. Кто-то в очереди ахнул.

— Верните! — закричала женщина. — Это наше!

— Ваше? — Мужчина с вызовом шагнул к ней. — А что ты сделала, чтобы это заслужить? Рожала? А я — работал. Я строил этот город! А теперь я должен дохнуть с голоду, потому что какая-то баба с прицепом получает столько же, сколько и я?!

— Не трогай её! — крикнул кто-то из очереди.

— А ты заткнись! — Мужчина обернулся, распугивая окружающих перекошенным лицом. — Все вы тут… сидите, жрёте, а нас, кто работал…

Он не успел закончить свою речь.

Из темноты вышли ликторы — черные фигуры в зеркальных шлемах. Они молча схватили мужчину за руки и оттащили в сторону. Послышались глухие удары. Мужчина замолчал.

Женщина опустилась на колени, подобрала банку и прижала её к груди. Мальчик беззвучно плакал, уткнувшись ей в живот, а она гладила его по голове, шепча что-то быстро, взволнованно.

— Следующий, — произнёс человек в сером костюме.

Очередь двинулась вперёд, как ни в чём не бывало.

Райли прижала меня к себе. Я чувствовала её частое, испуганное сердцебиение.

— Смотри на меня, Кис-кис, — прошептала она. — Только на меня.

Я смотрела на неё, но всё равно видела, как люди вокруг стоят с опущенными головами. Никто не обернулся, не посмотрел туда, куда увели мужчину. Мы все научились не смотреть.

В тот же день, когда мы вернулись на наше место, к нам подошли двое парней. Лиц я почти не запомнила, но руки врезались в память: грязные, с длинными ногтями, тянущиеся к нашему пайку — банке с кашей и батончику, который я ещё не успела открыть.

— Слушай, отдай по-хорошему. У нас растущие организмы, нам нужней, — сказал один, впиваясь взглядом в батончик.

Райли встала между нами. Худая, бледная, она всё же не отступила. Я видела, как дрожали ее руки, сжатые в кулаки.

— Уходите, — сказала она тихим, твердым голосом.

Тот, что пониже, усмехнулся и шагнул ближе.

— Ты чего, мать? Мы же по-хорошему…

— Я сказала: уходите.

Другой парень шагнул к Райли, встав почти вплотную и грозно нависая над ней. Попытался дотянуться до меня, но я успела встать за спину Райли, спрятав батончик в карман.

— Убери свои поганые руки и вали отсюда, — прошипела она сквозь зубы.

— Ух, какая дерзкая, — громила присвистнул.

— И что ты сделаешь?

— Закричу. Придут ликторы, и вас вышвырнут отсюда. Больше вы ничего не получите. Никогда.

Громила замер, уставившись на неё, но Райли не отвела взгляд, продолжая смотреть с вызовом. Я не знала, что будет, если они решат ударить, но удара не последовало. Возможно, что-то в глазах тети его остановило, а может, он просто не хотел привлекать внимания.

Громила сплюнул на пол.

— Как бы ты не пожалела, тварь, — бросил коротышка, уходя. Второй пошёл за ним, даже не оглянувшись.

Райли медленно опустилась рядом со мной. Я видела, как трясутся её руки, когда она разломила батончик пополам.

— Ешь, — сказала она. — Быстро.

Я взяла свою половину — та была теплой и мягкой от её пальцев.

— А как же ты? — спросила я, беспокоясь за тетю.

— Я не голодная, Кис-кис, — тихо ответила Райли, погладив меня по голове.

— Но ты ведь врешь, — возразила я, посмотрев на тетю в попытке найти подтверждения своим словам.

— Ешь, Кис-кис, — настаивала та и отвернулась, пытаясь скрыть слезы. — Не заставляй тебя уговаривать.

Я быстро поняла: в этом мире выживает не тот, у кого больше силы. Выживает тот, кто умеет ждать, кто привык скрывать слабость, кто глотает слёзы вместе с кашей, чтобы никто этого не видел.

По ночам, когда Райли спала, я лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к звукам, которые пугали меня больше, чем темнота.

Плач тех, кто потерял надежду, доносился отовсюду: справа, слева, и даже из-под земли. Я не плакала — боялась, что если позволю слезе скатиться по щеке, то не смогу остановиться. Но стеклянный дождь из чужих голосов резал сердце, и я украдкой вытирала глаза, чтобы не расстраивать Райли.

Шепот взрослых и обрывки фраз я собирала, как интересные и драгоценные камни: хотела знать больше о том, что произошло с нашим миром, и не желала принимать правду о гибели родителей.

— Катастрофа… гравитация… никто не выжил…

Эти слова складывались в картину мира, от которой хотелось закрыть уши, но я не закрывала — не могла.

Тишина наступала поздно вечером, когда плач затихал, а шёпот прекращался. В ней слышалось дыхание людей, скрип матрасов, тихие всхлипы. Райли осторожно, стараясь не разбудить меня, доставала свой телефон из внутреннего кармана рюкзака. Тот самый телефон с розовым чехлом, который раньше всегда звенел веселыми мелодиями. Но теперь экран был темным и безжизненным.

Она подносила его к уху, сжимая в белых от напряжения пальцах, закрывала глаза и беззвучно шевелила губами:

— Хейли… — пауза. В ответ — тишина. — Марк… Ответьте… ради всего святого… просто дайте знак…

Я притворялась спящей, зажмурясь так, что перед глазами всплывали белые звёзды. И слушала. Эта многослойная симфония ада — плач, шёпот, рёв генераторов и тишина, – была моей хроникой тех недель, которая констатировала факт: мир, который мы знали, давно исчез.

Однажды, когда я уже автоматически протягивала руку, привыкая к холодной жести банки, к нам подошел мужчина. Я запомнила его по седой, колючей щетине, пробивающейся на сером, словно пепельном лице, и по безжизненным глазам, в которых не осталось даже надежды.

Он получил свою порцию — банку и целый батончик. Обернулся. Его взгляд скользнул по мне, по моему носочку без ботинка, и рукам, которыми я вцепилась в Райли. Мужчина протянул руку: на ладони лежал серебристый брикет.

— Бери, девочка.

Райли, стоявшая позади, внезапно подняла руку, чтобы оттолкнуть мою, но вдруг остановилась и внимательно посмотрела на мужчину. В его дрожащих, пустых руках ничего не было: ни ложки, чтобы есть кашу, ни сумки. Только этот батончик, который он протягивал.

— У меня… аппетит пропал, — сказал он еще тише. Дождавшись, когда батончик окажется в моей руке, мужчина резко развернулся и растворился в толпе.

Я замерла с холодной банкой в одной руке и теплым, чуть помятым батончиком — в другой. Райли медленно опустила руку. Она не смотрела на меня — взгляд был прикован к тому месту, где исчез мужчина.

— Ешь, — сухо сказала она, не глядя в мою сторону. — Не заставляй эту жертву пропасть даром.

Я села на край жилета, положила банку между ног и немного развернула обертку. Шоколад пах химией и горечью, от которой хотелось скорее избавиться.

— Райли, будешь? — окликнула я.

Она не ответила — взгляд был прикован к кому-то в глубине зала.

Там стояла женщина с мальчиком — та самая, у которой мужчина пытался забрать паёк. Мальчик был чумазым, худым, с огромными глазами и старым шрамом, рассекающим левую бровь. Женщина получила паёк. Свой батончик тут же отдала сыну. Он взял, не глядя, и съел целиком. Женщина смотрела на него, слабо улыбаясь.

Не долго думая, я поднялась и медленно подошла к женщине. Та удивлённо посмотрела на протянутую мной руку — на ладони лежал батончик.

— Возьмите. Я не ела, только открыла.

— Но он же твой…

— Возьмите. Съешьте сами или отдайте сыну. Я не люблю шоколад.

Женщина посмотрела на неё, не веря своим глазам.

— Ты уверена?

— Уверена, — женщина осторожно взяла батончик с моей ладони.

— Спасибо, — раздался тихий голос где-то сзади.

Я обернулась. Рядом со мной стоял мальчишка с искренней улыбкой на лице.

— Спасибо, — повторил он, взял мать за руку, и семья скрылась в толпе.

Вернувшись, я села на жилет, положила холодную банку между ног и, дрожа, развернула обертку батончика, который отдала мне Райли. Шоколад пах химией. Я откусила — он был мягким, вязким, горечь какао боролась с приторным привкусом витаминов. Я жевала. Кусок не хотел покидать рот, прилипал к нёбу, к зубам, будто боялся расстаться со мной.

— Я горжусь тобой, малышка, — прошептала мне на ухо Райли и легко поцеловала в щеку.

Дни в бункере слились в один бесконечный серый поток, и я потеряла счёт времени. Но однажды вместо тележки с пайком двое людей в защитных костюмах внесли огромный телеэкран, который тут же засветился.

Сначала на нем возник яркий белый прямоугольник, заставив всех невольно ахнуть и зажмуриться после долгих месяцев тусклого желтого света. Затем цвета ожили, сливаясь в успокаивающий сине-голубой градиент. На этом фоне, словно на пьедестале, появился Он.

Такого мужчину я ещё не видела. Его словно выточили на совершенном станке и отполировали до блеска. Тёмные янтарные волосы были уложены идеально, каждый волосок лежал на своём месте. Лицо — гладкое и без единой морщинки, он выглядел как дорогая кукла, только что вынутая из коробки.

— Граждане. Выжившие, друзья, — сказал он. — Меня зовут Кассиан Авис, я Представитель орды патрициев. Обращаюсь к вам в этот критический момент.

Люди замерли, уставившись на мерцающий экран, как древние на явление божества.

— Первое и главное: технический сбой в защитных системах нашего купола полностью устранен. Угроза для вашей безопасности миновала.

— Купол… Значит, всё это время нас защищал купол, а мы даже не знали, — прошептала Райли скорее себе, чем мне. Я сжала её руку, чувствуя, как она дрожит.

Слово «сбой» казалось слишком маленьким и безобидным для того, что мы пережили. Оно не могло передать ни рёв ветра, ни треск купола, ни гигантскую тень, пожирающую небо. Я даже не знала, что наш город защищён куполом — это открытие стало шоком не только для меня. Что еще они скрывали от нас?

— Данные с внешних сенсоров неопровержимы, — голос Кассиана Ависа стал чуть твёрже. — Вне наших стен жизни не осталось. Атмосфера непригодна. Биосфера уничтожена. Вы – не просто выжившие. Вы – избранные. Последние носители семени человечества. Хранители будущего.

В толпе пронесся протяжный, сдавленный стон. Кто-то упал на колени. Я же не могла оторвать взгляда от рта мужчины на экране.

— Тёмные дни остались позади. Сила Аркоса остановила хаос, а ваша стойкость помогла всем пережить испытание. Но такая катастрофа не проходит бесследно. Она разрушает старый мир и создает новые правила, где права идут рука об руку с ответственностью.

— В этих условиях, — продолжила марионетка, — наш главный долг — это порядок. Начинается всеобщая регистрация. Каждому присвоят новый статус. Мы заключаем новый общественный договор.

Рядом со мной тётя Райли затаила дыхание.

— Прослушайте Заповеди Ойкумены, которые теперь будут действовать для всех без исключения.

По толпе пробежал удивленный и возмущенный ропот.

— Заповедь Первая: Единство. — продолжил Кассиан величественным голосом. — Ойкумена — более не часть чего-либо. Отныне и навсегда Ойкумена есть альфа и омега, начало и конец, единственное человеческое государство под небесами. За ее пределами — мёртвая зона. Мы — избранные. Каждый из вас — драгоценная клетка единого организма. Разделение убьет нас. Поэтому все ресурсы будут распределяться централизованно, по единой карточной системе, дабы ни один гражданин не страдал от произвола или жадности. Отныне ваша талонная книжка — второй паспорт.

— Талоны?

— Мы что, вернулись в Каменный век?

— Да замолчите вы! Слушайте!

— Заповедь Вторая: Бдительность, — продолжала марионетка как ни в чем не бывало. — Ночь — время уязвимости. Чтобы зло, порожденное страхом, не проникло в наши дома, с девяти часов вечера и до шести утра устанавливается обязательный комендантский час. Улицы будут патрулировать Ликторы. Это не надзор, а забота. Ваша безопасность — наш священный долг. Ваш дом — крепость. Не покидайте ее в час, отведенный для сна и восстановления сил.

Люди снова возмущенно загудели.

— Заповедь Третья: Благодарность. Над нами висит не просто небесное тело. Висит Аркос — наш Спаситель, наш Щит, источник гравитации, удержавший наш купол в момент вселенского катаклизма. Заблуждение — считать, что мы спаслись случайно. Мы были избраны. И долг избранных — благодарить. Поэтому каждое воскресенье в полдень на Главной площади будет проводиться Общенародное Благодарение. Участие — обязанность и честь каждого гражданина. Пренебрежение благодарностью есть высшая форма неблагодарности и будет караться в соответствии с Кодексом Единства.

— Эта махина нас чуть не убила! Какой же это спаситель? Вы там с ума посходили? Выпустите меня!

Мужчина, стоявший недалеко от нас, стал прокладывать себе путь через толпу к выходу. Но дойти он не успел — двое, которые привезли экран, уже стояли наготове. Мужчина приблизился, и, когда один резко ударил нарушителя порядка по колену сзади, другой приложил что-то к его шее. Раздался оглушительный треск, и мужчина без сознания рухнул на пол.

Никто не произнес ни слова.

— Заповедь Четвертая: Чистота. Прошлое отравлено. Оно тянет нас в пропасть тоски, разобщает воспоминаниями о том, чего больше нет. Оно — яд для нового начала. Поэтому мы объявляем прошлое, мир «До Падения», закрытой темой. Его обсуждение, изучение архивов, хранение запрещенных артефактов — действия, подрывающие единство и наносящие вред психическому здоровью общества. Взгляд гражданина Ойкумены устремлён вперёд. Не оборачивайтесь. Там — лишь прах и тени.

— Заповедь Пятая: Служение. Человек без цели в замкнутом мире — балласт. Каждый гражданин должен приносить пользу Республике Ойкумены. На основе ваших навыков, здоровья и данных психодиагностики вы будете приписаны к одной из Священных Орд. Отныне каждый из вас получит своё место, свою роль и свою орду, — произнёс Кассиан, поднимая руку. На стене за ним вспыхнули силуэты — пять нечетких человеческих фигур. — Патриции будут управлять и разрабатывать стратегию для нашего будущего, — продолжил он. — Без порядка мы лишь стадо. Ликторы обеспечат безопасность и порядок, чтобы вы могли спать, не опасаясь за свою жизнь.

Авис выдохнул. За ним появился силует в белой тунике.

— Авгуры займутся знаниями и технологиями, — сказал Кассиан. — Они будут следить за работой техники и предотвращать болезни. Фаберы отвечают за созидание и ремесло: хлеб, одежда и другие жизненно важные вещи, которые поддерживают нас на этой земле. А Сервы — за чистоту и поддержание порядка. Без них город утонет в собственных отходах.

Он замолчал. Тишина сгустилась, став почти осязаемой.

— Это не наказание, — добавил Кассиан тише, но твёрже. — Это наш единственный шанс выжить. Каждый должен быть на своём месте. Вы все — части единого целого. И если кто-то решит, что его место не здесь, что он хочет свободы... — Кассиан усмехнулся. — Увы, свобода закончилась там, наверху, вместе с чистым воздухом и старыми надеждами. Теперь мы обязаны служить человечеству в Республике Ойкумене.

Он опустил руку, и силуэты на стене погасли.

— От своих орд вы получите крышу над головой, еду и высшую награду — смысл жизни, — продолжил Кассиан. — Ваш труд станет кирпичиком в нашем новом доме. Выбирайте свой путь и помните: от этого выбора зависит не только ваша жизнь, но и жизнь тех, кто рядом с вами.

Кассиан сделал самую длительную и неуместно драматичную паузу.

— И наконец… особое слово к родителям. Катаклизм оставил не только шрамы. Он дал дар. Возможно, у некоторых из ваших детей могут проявиться… необычные способности. Не бойтесь. Это не болезнь. Это — знак. Знак того, что Аркос отметил новое поколение. Эти дети — Палладии, будущие защитники Ойкумены. Они будут взяты под опеку государства, обучены и воспитаны, чтобы их дар служил всем нам. Это — великая честь для ваших семей.

Кассиан посмотрел прямо в камеру, и его лицо смягчилось.

— Вот новые правила нашего нового общества. Суровые? Да. Но таковы законы жизни в ковчеге, несущемся через океан вечной ночи. Они — гарантия того, что наш свет не погаснет. Что семя человечества даст росток. Слушайте. Подчиняйтесь. Трудитесь. Благодарите. И помните: ваше выживание — наша единственная цель. Ваше неповиновение — угроза этому выживанию. Да пребудет с нами воля Аркоса. Да здравствует Республика Ойкумена!

Райли тихо обняла меня за плечи и прижала к себе.

— И в знак доброй воли, — голос Кассиана снова стал «тёплым», — в обмен на лояльность и своевременную регистрацию, каждому домохозяйству будет гарантирован увеличенный паек. Включая специальные витаминные добавки для детей — для их роста, здоровья и счастливого будущего.

В этот момент пальцы Райли впились мне в плечо с такой силой, что я вздрогнула. Я подняла на неё глаза. Она смотрела на экран и ее губы беззвучно повторяли: «Витамины… для детей…». В её глазах я прочла не благодарность, а холодный, животный страх.

Спустя годы я поняла, что это не просто ложь, а утверждения, которые создают реальность одним своим звучанием, если они произнесены с достаточной силой. «Вне стен нет жизни» – и она исчезает. «Вы избранные» – и мы перестаём быть жертвами, становясь элитой. Ложь, вводимая в мир такими аккуратными, тщательно отмеренными дозами, всегда несет в себе что-то гнилое. В том вонючем бункере мы даже не представляли, что скоро будем дышать этим гнильем полной грудью, наши лёгкие привыкнут к нему, а мозг начнёт считать этот ядовитый газ чистым воздухом Истины.

В последнее утро нас построили, выдавая белые тканевые повязки с геометричным чёрным штрих-кодом.

— Временные идентификаторы, — монотонно объяснял серый человек. — Без них выход невозможен.

Райли взяла две повязки. Её руки, обычно такие быстрые и точные, дрожали. Она завязывала повязку на моем рукаве, но пальцы казались холодными, словно она связывала не ткань, а нас с ней по рукам и ногам.

— Минута молчания, — раздался голос из динамиков. — Мысленно попрощайтесь с миром, который был. Он больше не вернётся. Примите новый. Ради вашего же блага.

Я закрыла глаза. Попыталась увидеть мамину улыбку, папины веснушки на носу. Но вместо этого передо мной встали, выжженные огнём, алые буквы на планшете: «ВЕРОЯТНОСТЬ СТОЛКНОВЕНИЯ 97.8%».

Прощаться надо было не с миром. Мир был мёртв. Прощаться нужно было с правдой, — она погибла там, снаружи, раздавленная гравитацией падающей Луны и ложью с экрана. То, что ждало нас за дверью, было чем-то другим.

Подделкой. Красивой, но страшной подделкой.

Я открыла глаза. Рядом стояла Райли. Её лицо было обращено к полу, по щекам текли две молчаливые слезы. Она вытерла их тыльной стороной белой повязки, оставив на ткани мокрые тёмные пятна.

Если бы меня спросили, когда умерла старая Ойкумена, я бы назвала точную дату. Не тогда, когда треснул купол, о котором мы даже не знали. Нет, она умерла, когда восемьсот человек в бетонной коробке безмолвно позволили надеть себе на руки белые петли и кивнули, притворяясь, что верят в сказку. Мы сами закрыли дверь в тот мир своими руками.

Двери бункера с глухим стоном разъехались в стороны.

Свет, ворвавшийся в помещение, не был солнечным. Он был белым, ослепительно ярким, резал глаза и пространство вокруг. Воздух ударил в лицо – не свежий, а густой, с запахом озона, гари и ещё чего-то сладковато-гнилостного.

Над всем этим, закрывая четверть неба, нависал Аркос.

Не пятно и не Луна. Громада. Серая, пористая, мёртвая планета-призрак. Она висела неподвижно, как гвоздь в ткани реальности.

Райли взяла меня за руку. Её ладонь была сухой и твердой. Мы сделали шаг вперёд, потом ещё один. В новый мир, построенный на лжи, страхе и молчаливом камне в небе.

Я подняла голову и посмотрела на Аркос сквозь небольшое окно под потолком. Вспомнила ужас двенадцатилетней девочки, увидевшей эту громаду после долгого заточения. Но сейчас внутри меня жило лишь холодное, чёткое понимание девушки, которая больше ничего не боялась.

3

Когда я думаю о доме, то ощущаю пустоту. Словно кто-то вынул из этого слова всю суть, оставив лишь безликую оболочку. Раньше мне казалось, что дом — это место, где тебя всегда кто-нибудь ждет. Где пахнет корицей, папиным кофе и лежит забытый рисунок ракеты на полу. Направляясь с Райли от бункера к нашему дому я отчаянно желала, чтобы мир стал прежним, а дверь нам открыли родители с распростертыми объятиями.

Но этого не случилось.

Райли резко остановилась, и я врезалась в её спину. Подняв взгляд, увидела, что тетя смотрит вперед, не говоря ни слова. Её ладонь была мокрой, но она так сильно сжимала мою, будто хотела срастить наши кости. Видимо, на случай, если придётся бежать.

Но, проследив за ее взглядом, я поняла: бежать было некуда.

В конце улицы виднелся многоквартирный дом — я видела мое окно на мансарде, балкон Райли, даже трещинку на асфальте, где однажды разбила коленку.

Недалеко от нашего дома возвышалась гора черного скрученного металла, похожая на скелет гигантской птицы, разбившейся о невидимую стену. Вокруг скелета лежала стеклянная крошка. Её не убрали — все это обнесли бархатной верёвкой, будто экспонат в музее. На табличке у основания уже мерцала ровная, красивая надпись: «Фрагмент защитного купола. Сектор 7. Поглотил кинетический удар в Час Падения».

Вот так разрушение стало памятником, а ужас — частью экскурсии.

И всё же это была не самая страшная часть картины.

Страшнее было то, что висело над всем этим.

Я подняла голову, следуя за взглядами людей. Они вышли из убежища вместе со мной, и их глаза, будто на невидимых нитях, тянулись вверх. И забыла, как дышать.

Я ожидала увидеть Луну, о которой мама рассказывала истории — серебряную, далекую и одинокую. Но это была не Луна, а глыба. Огромный камень висел прямо в центре неба. Он казался таким близким, что, если забраться на крышу самого высокого дома, можно было бы потрогать его шершавую, пористую поверхность с ямами-глазницами. Из этих глазниц сочился тусклый, ядовито-зелёный свет. Дома под Аркосом выглядели игрушечными, люди казались муравьями, а привычного неба, которое я видела из своего окна в потолке, больше не было.

Внезапно тишина разорвалась, и раздался ровный нечеловеческий голос: над нами, почти бесшумно, проплывал дрон — изящный, серебристый, с голубыми огоньками по бокам. Из него и лилась речь, будто записанная на самой качественной аппаратуре: «ВНИМАНИЕ ВЫЖИВШИМ. ДВИГАЙТЕСЬ ПО ОБОЗНАЧЕННОМУ КОРИДОРУ К ПУНКТУ РЕГИСТРАЦИИ «ДЕЛЬТА-7». СОХРАНЯЙТЕ СПОКОЙСТВИЕ. ВЫ — СПАСЕННЫЕ. ВЫ — ИЗБРАННЫЕ. РЕСПУБЛИКА ОЙКУМЕНА ЗАБОТИТСЯ О ВАС. ДВИГАЙТЕСЬ».

Прямо на асфальте перед нашими ногами вспыхнули ярко-салатовые стрелки. Они пульсировали, указывая путь, образуя узкую дорожку, ведущую в сторону от нашего дома.

Сзади и сбоку раздался ровный стук шагов. По краям улицы выстроились люди в черной форме. Они не напоминали солдат из старых фильмов. Скорее, это были манекены в пластиковом обмундировании. Лица скрывали зеркальные шлемы, в которых толпа отражалась искаженной, маленькой и жалкой. Ликторы стояли неподвижно, их руки свисали вдоль тела рядом с устройствами на поясах. Это были не пистолеты, а нечто угловатое и непонятное. Угроза исходила не от оружия, а от их застывших фигур.

Райли сделала шаг вперед, будто ноги двигались сами по себе. Я последовала за ней, чувствуя босой ногой холод асфальта, пыль и мелкие острые предметы — осколки стекла и пластика. Я не остановилась, понимая правило Нового мира: здесь останавливаться нельзя.

Мы шли вдоль указателей, а я озиралась по сторонам, пытаясь осмыслить всё, что произошло за последний месяц. Над головой нависла громада Аркоса, а голос дрона твердил о спасении. По сторонам стояли безликие зеркальные стражи. Под ногами мелькали зеленые стрелки, а в груди поселился тихий, ледяной ужас, который шипел, как утекающий газ: всё только начинается.

И теперь все это называется «дом».

Без маминых сказок перед сном. Без папиного смеха и рассказов о космосе. Без его теплых объятий и заразительного смеха.

Райли шагала вперед, глядя прямо перед собой. Я держалась за её руку, сунув замёрзшие пальцы в разорванный карман. Она больше не была моей тетей, которая пекла звёздное печенье. Теперь она стала моим единственным ориентиром в новом мире.

Мы свернули на перекрёстке, и я увидела, что наш дом закрыт. На двери висела аккуратная голографическая печать — сияющий круг с цифрой «7». Я потянула Райли за рукав:

— Почему мы не идем домой? — прошептала я.

Она наклонилась ко мне, и на уголке ее рта появилась тонкая складка.

— Позже, Кис-кис, — тихо ответила она. — Сначала нужно отметиться. Правило такое.

Я кивнула.

Стрелки указывали на бывшую площадь Свободы. Теперь на гранитном постаменте, где раньше стояла абстрактная скульптура «Гармония», возвышалась другая. Это был огромный шар, грубо высеченный из тёмного камня, с рельефным покрытием, напоминающим хаотично расположенные углубления. Один глаз шара был закрыт, другой — широко раскрыт, и смотрел прямо в небо, на Аркос. Под ним золотыми буквами сверкала новая надпись: «ПЛОЩАДЬ БЛАГОДАРЕНИЯ».

Но нас гнали не на площадь. Стрелки свернули в широкие ворота Главного стадиона — того самого, куда папа брал меня с собой на футбол. Теперь над входом висела простая, чёткая вывеска: «СТАНЦИЯ ПЕРВИЧНОЙ АДАПТАЦИИ. ДЕЛЬТА 7».

Внутри нас настиг звук — гул сотен голосов, приглушенных высокими потолками, перебиваемый ровными, металлическими объявлениями: «Граждане с номерами семьдесят-ноль-ноль и семьдесят пять-ноль-ноль, пройдите к сектору «Альфа». Следующие за ними — к сектору «Бета». Сохраняйте спокойствие. Имейте при себе временные идентификаторы».

Здесь уже работал конвейер.

Всех, кто пришел из убежища «Сектора 7», встретила женщина в белом защитном костюме. Она сняла маску и широко улыбнулась.

— Приветствую вас! Меня зовут Глория, я — ваш проводник на сегодня. — Женщина подняла руку и указала в сторону. — Первая остановка — дезинфекция. Прошу следовать за мной.

Нас заставили встать под дуги, похожие на те, что стояли в аэропортах, но вместо тихого гудения на нас обрушились потоки ледяной розовой жидкости. Она шипела на коже, пропитывала одежду, оставляя мокрые темные пятна и резкий химический запах. Я закрыла глаза и задержала дыхание, как учила мама перед погружением в воду. Рядом вскрикнула женщина, пораженная неожиданным холодом.

На втором этапе нас ждал осмотр.

Нас построили в цепочку перед столами, за которыми сидели люди в белых халатах и прозрачных масках. Их глаза выглядели усталыми. Когда подошла наша очередь, женщина-медик, даже не взглянув на меня, приложила белый прибор к моему лбу и посмотрела на экран планшета.

— Температура в норме. Дыхание чистое, — монотонно сказала она соседке. Та поставила галочку. Потом та же женщина взяла мою руку, резко дернула вниз, чтобы посмотреть на ладонь, на ногти. Её взгляд задержался на грязном носке и босой ноге.

— Травм видимых нет. Признаков лучевой болезни нет. Психомоторное возбуждение в пределах допустимого для возраста, — отчеканила она. — Статус: условно годна к адаптации. Категория: «Дельта-7. Стандарт».

Она протянула Райли два новых металлических жетона на цепочках, один из которых она надела мне на шею. Я взяла свой жетон в руку. На небольшом черно-белом экране читался штрих-код, маленький герб Ойкумены и надпись: «КАССАНДРА РЕЙС. ОРДА: НЕ НАЗНАЧЕНО. КВОТА: СТАНДАРТ».

На третьей остановке нас ожидало анкетирование.

За столом сидел молодой человек с идеально уложенными волосами и неестественной улыбкой. Он устало постучал стилусом по экрану.

— Райли Рейс, — сказал он. — Ваше последнее место работы?

Райли задумалась. Её губы дрогнули. Она была старшим биотехнологом в проекте «Зерно будущего». Выводила новые сорта пшеницы, способные расти при искусственном свете. Тетя спасала мир еще до того, как он решил, что его спасать больше не нужно.

— Биотехнолог, агросектор, — тихо ответила она.

Молодой человек даже не поднял глаз. Его пальцы быстро скользили по экрану, отмечая пункты.

— Навыки: базовое понимание биологических процессов, работа с оборудованием, соблюдение протоколов, — бормотал он. — В условиях мобилизации ваши навыки оцениваются как пригодные для орды Фаберов. Подкатегория: пищевые технологии, 3-й разряд.

Он поставил печать. На экране жетона Райли что-то щелкнуло. Информация обновилась. Теперь там высветилось: «РАЙЛИ РЕЙС. ОРДА: ФАБЕРЫ. РАЗРЯД: 3. КВОТА: СТАНДАРТ».

Райли просто смотрела на эту надпись.

— Извините, но что значит «Фабер»?

— Ремесленник. Теперь вы — винтик большой, но важной системы восстановления и формирования нового общества.

— Но…

— Проходите, пожалуйста дальше, не задерживайте очередь.

— Извините, — тихо произнесла Райли, и, взяв меня за руку, прошла дальше.

Когда мы подошли к следующему столу, я уловила запах выпечки и шумно сглотнула. Женщина в серой форме выдала нам по пакету и велела отойти в сторону. Райли потянула меня за руку в сторону трибун.

— Кис-кис, посмотри, что у тебя в пакете.

Мне тоже не терпелось узнать, что внутри. Я с радостью развернула пакет.

Там оказались две простые бежевые туники, льняные брюки, два куска мыла, зубные щетки и паста в невзрачном тюбике. На самом дне, завернутая в вощеную бумагу, лежала желтая витаминка в форме медвежонка. У неё была глупая нарисованная улыбка. На упаковке было написано: «Для укрепления иммунитета. Принимать каждое утро после еды».

Райли, стоявшая рядом, резко, почти незаметно качнулась вперёд, будто хотела выбить витаминку у меня из рук. Но застыла. Её пальцы впились в спинку сиденья, побелев.

— Пойдем, малышка. Сложи все обратно в пакет и идем.

Пятой и последней остановкой был инструктаж.

Нас, уже прошедших весь путь в мокрой одежде, с мерзлыми руками и новыми жетонами на шее, загнали в небольшой зал. На сцене стоял экран, в котором снова появился Кассиан Авис. Он выглядел ещё более идеальным, почти сияющим.

— Поздравляю вас, граждане, — зазвучал его голос, теплый и отеческий. — Вы прошли первичную адаптацию. Вы — часть организма под названием Ойкумена. Ваши жетоны — это ваша жизнь. Потерять их — значит потерять себя. Ваша орда — это ваша семья и ваше предназначение. С сегодняшнего дня комендантский час начинается в 21:00. В воскресенье, ровно в 12:00, явка на Площадь Благодарения обязательна для всех. В ваших жилищах установлен виртуальный помощник, с которым будет легче разобраться в устройстве нового мира. Вопросы о прошлом вредят вашему психическому здоровью и здоровью общества. Ваша лояльность будет вознаграждена. Ваше неповиновение… — он сделал паузу, и его идеальная улыбка ни на йоту не дрогнула, — …будет пресечено. Ради общего блага. Да пребудет с вами воля Аркоса. Добро пожаловать домой.

Домой.

Мы вышли со стадиона, когда короткий, серый день уже клонился к вечеру. Аркос на небе зажегся чуть ярче, его зелёное свечение теперь отбрасывало резкие, чёрные тени. Жетон на шее оттягивал кожу, как ошейник.

Дойдя до подъезда, Райли вытащила ключи из кармана жилетки и приложила к домофону. Раздался писк, но дверь не открылась.

— Они сменили замки… — выдохнула она в ужасе.

— Может, нужен жетон? — я не знала, откуда взялась эта мысль, но Райли молча поднесла свой жетон к панели, и дверь, открывшись, тихо щелкнула.

Мы поднялись на наш этаж. У двери была чёрная панель. Райли вздохнула, приложила жетон, и дверь открылась.

Внутри стоял запах нашей старой квартиры — пыль, дерево, воспоминания, — но сверху пробивался едкий аромат химической чистоты. Кто-то здесь побывал. Всё «привели в порядок».

На полу в прихожей лежала аккуратная стопка наших вещей — одежда, постельное бельё. Всё постирано, поглажено и… безлико. Без запаха, без воспоминаний. Фотографии со стен исчезли. Папины схемы с холодильника пропали. Мамин вязаный плед с дивана тоже исчез. Остался лишь пустой кокон, в который нас заточили.

Райли прошла на кухню, включила свет. На идеально чистой столешнице стояли новая индукционная плита и две тарелки из тёмного пластика. Больше ничего.

Она молча положила серый пакет на стол. Достала туники, мыло, затем медленно вынула жёлтую витаминку. Положила на ладонь и долго на неё смотрела. Лицо тети в тусклом свете Аркоса, пробивающемся сквозь окно, казалось беззжизненной маской.

— Кис-кис, — тихо произнесла она, не отрывая взгляда от медвежонка. — Запомни. Это... самое важное правило. Ты никогда, понимаешь, никогда не должна задавать вопросы о маме и папе. Никому. Даже мне. Это... опасно. Для нас обеих. Их больше нет. — Голос ее дрогнул на последних словах, стал тонким, как лезвие. — Ты должна принять это. Как мы приняли всё остальное. Это цена за то, чтобы остаться здесь. Вместе. Ты понимаешь?

Я стояла посреди этой чистой, мёртвой кухни, с холодным металлом жетона на шее, и смотрела на её сгорбленную спину. Я видела, как её плечи мелко-мелко дрожат, хотя она не издавала ни звука.

Всё, что диктовал этот мир, было нелегко принять. Но я поняла главное: чтобы выжить в этом новом «доме», мне нужно было сделать две вещи: проглотить желтого медвежонка и убить в себе всё то, что тосковало по прежней жизни.

Я молча кивнула. Слова теперь стоили дорого.

— Умница, малышка, — прошептала она. — Иди ложись. Завтра начнется новый день.

***

Новая жизнь превратилась в бесконечный, серый и тихий сон наяву. Прошлое в бункере иногда вспоминалось почти с ностальгией — там был враг, которого можно было увидеть: голод, теснота, темнота. Здесь же враг был невидим. Он скрывался в правильных углах домов, в безупречном графике и тишине, которой мы научились дышать. Мы стали частью механизма, и самым страшным оказалось понять, что это начинает нравиться. Нравится не думать, нравится, когда за тебя уже всё решили.

В первую ночь после освобождения из бункера я долго не могла уснуть, с ненавистью глядя на проклятое окно в потолке и вспоминая последнюю мамину сказку. Это чувство душило, сжигало изнутри. Боясь, что Райли услышит, я уткнулась лицом в подушку и впервые за долгое время заплакала. Беззвучно крича, я осторожно стучала кулаками по одеялу.

Когда силы иссякли, я провалилась в сон.

Утро начиналось с писка встроенного в стену гостиной терминала — ровно в шесть тридцать. Он сообщал погоду («ясно, давление стабильное»), план работ для Орды Фаберов (это касалось Райли) и... доброе утро от имени Республики. Райли, уже одетая в простую бежевую тунику фабера, молча ставила на стол две порции пищевого концентрата — безвкусную серую кашу с запахом овсянки и пыли. Рядом с моей тарелкой всегда лежал желтый мишка.

— Привет, Кис-кис.

— Привет, Райли.

Ни «Доброе утро», ни «Как спалось?» — ничего из привычных приветствий теперь не подходило.

Райли наблюдала, как я сажусь за стол и кладу мишку в рот. Сладкий, приторный вкус прилипал к зубам и горлу, вызывая легкую тошноту. Я сглотнула. Её лицо на мгновение смягчилось, но тут же снова стало непроницаемым, готовым к рабочему дню.

Так повторялось каждый день.

Витаминки раздавали в пункте выдачи пайка раз в неделю, и за ними выстраивалась идеально ровная, молчаливая очередь. Отказаться было нельзя — это фиксировали, а «недостаточная забота о здоровье подрастающего поколения» могла снизить категорию пайка. Однажды я увидела, как мальчик выплюнул своего мишку в лужу. Через час к его матери подошли два ликтора. Они не кричали. Они тихо, вежливо поговорили с ней. На следующий день мальчик стоял в очереди с глазами, полными тихого ужаса, и, давясь, глотал свою порцию. Больше его не видели на улице в одиночку. С ним всегда была мать, держащая его за руку слишком крепко.

В девять вечера по громкой связи на всех улицах звучал ровный, мелодичный гонг: «Граждане Ойкумены. Наступает час покоя. Республика заботится о вашем сне. Возвращайтесь в свои дома. Спокойной ночи». После на улицах оставались только ликторы. Их черные силуэты, освещённые желтоватым светом фонарей и мертвенным сиянием Аркоса, были частью пейзажа. Как фонарные столбы. Как скамейки. Неодушевлённые и вездесущие. Окна в домах гасли ровными рядами, будто по команде, включая окна нашей квартиры, которые гасли одними из первых. Райли выключала свет, и мы сидели в темноте, прислушиваясь к мерным шагам на улице. Сердце замирало от приближающихся к дому шагов, даже если ты не делал ничего плохого.

В конце недели был День Благодарения.

Впервые мы шли туда, как на казнь. Площадь была переполнена людьми. Тысячи людей, одетых в цвета своих орд: бежевый и коричневый оттенки фаберов, черные полосы ликторов, белые пятна авгуров. На специально отгороженной трибуне редкие пурпурные каймы патрициев сверкали, как драгоценные камни. Тишина была настолько плотной, что казалось, можно было услышать, как падает волос. Не было ни разговоров, ни детского плача. Дети стояли с опущенными глазами и прижимались к ногам родителей.

В полдень на балконе Капитолия, как теперь называли бывшее здание парламента, под каменным ликом Аркоса появился Жрец. Не рыжий Авис, а другой, старый. Его лицо изрезали глубокие морщины, а глаза казались живыми и мертвыми одновременно. Он не использовал микрофон. Его голос, низкий и вибрирующий, проникал прямо в голову, словно его вложили в череп.

— Взгляните! — прогремело у меня в висках, и тысячи голов, будто на невидимых нитках, поднялись к небу. — Взгляните на Щит наш! На Спасителя! Он недвижим! Он вечен! Он принял на себя удар Хаоса, дабы вы жили! И разве вы не чувствуете Его взгляд? Его заботу? Он не просто камень. Он — Око, что не спит. Он видит вашу стойкость. Вашу благодарность. И горе тому, в чьём сердце Он найдёт червоточину сомнения!

Жрец говорил долго. О жертвах. О долге. О том, что все мы — части единого тела Ойкумены, и это тело должно быть здоровым. В его словах не было угроз, только факты, как прогноз погоды: «Завтра будет дождь. Неблагодарные будут изъяты ради здоровья Ойкумены». Мы стояли, глядя на огромный, бездушный камень, и пытались ощутить благодарность. Страх — отличный катализатор для такого чувства.

Я думала о папином планшете. Он лежал у меня под матрасом, мертвый, с разряженной батареей, и был единственной правдой в этом мире. Всю остальную технику у нас забрали. Я поклялась себе, что найду способ оживить его. Что бы ни говорил жрец и как бы ни давила тишина комендантского часа, голос отца в наушниках звучал громче всех их молитв.

Жрец поднял руки. Наступила тишина, настолько глубокая, что я слышала биение собственного сердца.

— Повторите за мной, дети Аркоса! — его настойчивый голос, звучащий у меня в голове, стал глубже. — Воля Твоя — закон мой. Свет Твой — путь мой. Благодарю за кров и хлеб. Благодарю за тишину и порядок.

Тысячи губ беззвучно двигались, повторяя слова. Я видела, как шевелятся губы Райли. Её лицо оставалось пустым, но губы двигались. Я тоже открыла рот, но не издала ни звука, лишь имитируя движение. Страх сковывал. Я боялась, что Аркос увидит, что я не повторяю слова, что его Око заметит дефект в моём организме.

С тех пор воскресенья превратились в рутину. Днем город на час становился одной огромной сектой, все дышали в унисон. Вечером, расходясь по домам, люди снова становились обычными — уставшими и серыми.

Когда мы вернулись домой, Райли, снимая пальто, бросила через плечо:

— Прости, Кис.

И ушла наверх. Дверь её комнаты закрылась. Я осталась одна в пустой гостиной. За окном, в синих сумерках, зловеще мерцал свет Аркоса.

По ночам, лежа в кровати, я вместо привычного страха перед новой жизнью и будущим сталкивалась с более холодным и настойчивым вопросом, который мешал мне погрузиться в сон.

Папины уроки физики, схемы орбит и силы притяжения тихо, но логично напоминали мне о том, что большое космическое тело не может просто висеть в воздухе. Оно должно либо упасть, либо вращаться вокруг своей оси. А Аркос не делал ни того, ни другого. Он просто был там, наверху, как картинка, приклеенная к небу.

Почему?

Я пыталась избавиться от этой мысли, которая казалась безумной и пугающей.

Страх можно было скрыть. Но если высказать эту мысль вслух, меня могли счесть ненормальной — той, кто покушается на основы нового мира.

***

На следующее утро Райли отправилась на распределение. Это была её первая смена в пищевом секторе Орды Фаберов. Вечером она вернулась домой, но пахла не едой, а стерильностью и усталостью. Обычно ловкие пальцы слегка дрожали, когда она разминала протеиновый брикет.

— Что там было? — спросила я, наблюдая, как она механически крошит коричневую массу.

— Конвейер, — ответила она коротко. — Стерилизация, формовка, упаковка. Ничего из того, чем я занималась… раньше.

После ужина я заметила, как Райли, согнувшись, моет единственную миску в раковине. Я ушла в свою комнату, чувствуя, как сердце колотится. Из кухни доносился шум воды. Сейчас или никогда.

Залезла под кровать, в дальний угол, и вытащила сверток, спрятанный в старом свитере. Никто не догадается искать запрещённую технику у ребёнка.

Планшет папы был холодным и безжизненным. Кнопка питания не реагировала: батарея села после последнего сканирования неба. Но я знала, что в прихожей, в ящике с инструментами, лежит устройство для беспроводной зарядки. Это был старый диск от давно забытых гаджетов.

Я проскользнула в прихожую, как вор, крадущий не хлеб, а ключ от тюрьмы. Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно через стены. Нашла зарядное устройство — плоский серый диск, — и проводные наушники. Я не знала, подойдет ли зарядка к планшету, но у меня не было других вариантов.

Вернувшись в комнату, я прижала диск к задней крышке планшета. Никакой реакции. Никакой жизни. Слёзы бессилия выступили на глазах. В отчаянии я сунула зарядку вместе с планшетом под футболку, прижала к животу — к самому теплому месту — и закрыла глаза, пытаясь передать ему хоть каплю энергии силой мысли.

Не знаю, сколько прошло времени: минута или десять. Но вдруг я почувствовала лёгкую вибрацию под тканью, а затем тусклое свечение пробилось сквозь материал.

Я замерла. Осторожно, дрожащими руками вытащила планшет. На чёрном экране горел красный значок молнии рядом с почти невидимой полоской — один процент. Этого хватит на пять минут, может, меньше.

Запустила планшет, отключив все опции и Wi-Fi, хотя кто теперь знал, работал ли он вообще. Нашла скрытую папку «Протоколы». Она была на месте. Внутри лежал единственный файл без названия, только с датой — день их отъезда.

Вставила наушники, глубоко вздохнула и нажала «воспроизведение».

Сначала шум: фоновый гул, скрежет, далекие шаги. Лаборатория папы. Затем его голос, не такой мягкий и веселый, как обычно. Сосредоточенный, острый, как лезвие.

— Повторяю, данные с «Горизонта» не поддаются стандартной классификации. Объект не отражает сигнал в привычном спектре, — послышался нервный голос папы. — Он его поглощает и модулирует. Как чёрная дыра, но живая. Эхо идет с задержкой. Если мои расчёты верны, контакт не просто возможен. Он неизбежен. Протокол изоляции может быть ошибкой. Может, нам нужно не строить барьеры, а попытаться декодировать сигнал? Попробовать понять, что он хочет?

Тишина. Затем лёгкий скрип стула. Голос мамы, тихий, ближе к микрофону:

— Марк, ты с ума сошёл. Ты знаешь их протокол: любой неконтролируемый контакт — угроза первого уровня. Уничтожение данных и изоляция источника. Если они узнают, что ты рассматриваешь такую возможность… если узнают, что мы сохранили данные с «Горизонта»…

— Мы не можем этого игнорировать, Хейли! Это не астероид! Это…

Запись оборвалась внезапно, будто её намеренно остановили или стёрли. Я сидела в темноте, оглушенная тишиной. В голове крутились слова, складываясь в мрачную мозаику.

«Контакт неизбежен. Протокол изоляции — ошибка. Уничтожение данных».

Родители что-то знали. Они не просто предполагали — они видели это в данных. И хотели понять. Система, правительство, Кассиан Авис стремились уничтожить эти данные и изолировать... кого? Родителей или источник сигнала?

Планшет тихо погас. Батарея разрядилась окончательно. Но в моей голове вспыхнула новая, до чертиков пугающая мысль.

Всё вокруг — талоны, комендантский час, проповеди — служило лишь прикрытием. Система не просто наводила порядок, она скрывала истину. Возможно, Аркос был не просто слепой силой природы, а чем-то, способным говорить. Родители, скорее всего, хотели установить контакт, но система их остановила.

Если так — что с ними стало? Их «изолировали»? Или они действительно исчезли вместе со всем остальным человечеством?

Я убрала планшет в тайник. Руки больше не дрожали, внутри всё застыло. Из гостиной донесся шум шагов Райли. Я вылезла из-под кровати, стерла пыль с колен и сделала глубокий вдох. Она заглянула в комнату.

— Всё в порядке?

— Да, всё хорошо. Спокойной ночи, — ответила я, забираясь под одеяло.

— Сладких снов.

Райли вышла, закрыв за собой дверь, а я еще долго лежала без сна.

4

Прошлое умирало медленно. Люди перестали называть друг друга старыми прозвищами. На работе Райли стали звать «фабер Рейс, третий разряд». Сосед, инженер — фабер Корвин. Мы научились избегать прямых разговоров. «До Падения» превратилось в призрачную фразу, которую обозначали паузой, опущенным взглядом и сменой темы. Дети задавали вопросы о прошлом, но получали не подзатыльники, а испуганные взгляды родителей и поспешную смену темы. Правду убили не ликторы, а страх. Мы защищали детей от их же любопытства.

Шли месяцы и годы. Аркос на небе стал привычным, как облака в мире До Падения. Я росла. Училась в новой школе, где преподавали не Историю, а Основы Гражданственности Ойкумены. На уроках естествознания мы изучали не природу, а «благотворное влияние Аркоса на биоритмы города».

Я стала тихой и наблюдательной. Научилась чувствовать настроение класса, напряжение в плечах учителя и притворную радость одноклассников.

Когда мне исполнилось пятнадцать, произошел Эпизод Кроноса.

Было воскресенье. Мы стояли на площади, повторяя молитву благодарности. Жрец говорил о «даре внимания Аркоса к избранным детям». Вдруг... голос в голове захрипел, оборвавшись на полуслове с болезненным скрежетом.

Голограммы на зданиях Капитолия погасли и задрожали. Я подняла голову, нарушив правило — держать глаза опущенными в молитве.

На мгновение, всего на долю секунды, сияющий купол над площадью треснул. Это не было похоже на катастрофу в день Падения. Скорее, на сбой в проекторе. В небе проступили очертания чего-то огромного — не пористого камня Аркоса, а плотной паутины, сотканной из теней в виде щупалец, уходящих за пределы видимости.

Внезапно сверху хлынула тишина оглашающей звуковой волной. В ушах зазвенело, и я увидела, как люди вокруг стали падать, словно подкошенные.

Я стояла на краю толпы рядом с Райли, зажатая между телами и холодной стеной здания.

— Кэсси… — Райли пошатнулась, теряя сознание.

Я подхватила её под руки.

— Райли, держись! Обопрись на меня, давай же!

Я снова посмотрела на небо, и мне показалось, что я не только увидела щупальца, но и почувствовала их. Холод. Безразличие. И... голод. Не злой, не осознанный. Голод пустоты, которую нужно было заполнить.

Изображение внезапно изменилось, как будто переключили канал. Вновь появилось серое небо и неподвижный Аркос. Голос жреца в голове стал чистым и властным, как будто ничего не произошло. Однако на площади лежали десятки людей, из носа и ушей многих текла кровь, включая детей.

Началась паника. Люди пытались подняться, помочь другим. Но тут же, словно из-под земли, выросли ликторы и люди в белых халатах — авгуры.

— Спокойно! — Раздался усиленный голос чиновника с трибуны. — Произошел выброс защитной энергии Аркоса. Это благословение! Он отметил избранных. Не мешайте медикам!

Тех, кто быстро пришёл в себя, начали вытеснять с площади. Я оглянулась в последний раз и увидела, как авгуры укладывают на носилки бледных детей. Среди них была девочка из моего класса — Лина. Из её носа текла алая струйка, глаза были открыты и смотрели на небо с пустым изумлением.

Райли резко схватила меня за руку и потащила домой. Её дыхание было частым и прерывистым.

— Опусти голову, быстро! У тебя кровь идет носом, — прошипела она и прижала моё лицо к своему плечу. — Не вытирай, привлечешь внимание. Просто иди.

Я послушно прижалась к ней, но всё ещё чувствовала холод и голод, который прорвался ко мне с неба.

На следующий день на уроках объявили, что несколько наших одноклассников получили знак внимания Аркоса и теперь их переведут в Академию Палладиев. Это была большая честь.

Лина с нашего класса исчезла навсегда, и её место за партой теперь пустовало, как вырванный молочный зуб. Учительница, миссис Элоди, обходила его стороной, будто боялась заразиться. Первую неделю после исчезновения Лины в классе стояла гробовая тишина. Потом одноклассницу стали постепенно забывать. Но не все.

Мальчик по имени Тобиас, сидевший сзади меня, как-то на перемене прошептал, глядя в окно на Аркос:

— Говорят, у неё теперь глаза светятся в темноте. Как у кошки.

— Ты о ком? — Я обернулась.

— О Лине. — Тобиас смотрел на меня, и я почувствовала колючий, исследующий взгляд. Будто он ждал, не появятся ли и у кого-то еще «симптомы». Я опустила глаза в учебник, но сердце колотилось так, будто хотело вырваться и убежать. Я боялась, что если кто-то посмотрит мне в глаза слишком пристально, то увидит в них отблеск желтого света и голода, что исходил от теней в небе в момент Эпизода Кроноса. Я стала носить чёлку, закрывающую половину лица.

Той ночью я проснулась от странного ощущения. Мои ладони горели. В тусклом свете Аркоса я увидела на коже призрачные жёлтые узоры, похожие на трещинки. Они исчезли, когда я потерла ладони. Сердце колотилось где-то в горле.

Я никому об этом не рассказала, даже Райли.

С того дня я поняла главное правило выживания в Ойкумене: самое опасное — быть особенным, самое страшное — быть замеченным.

Я решила быть незаметной.

***

Шли годы. Эпизод Кроноса превратился в часть местного фольклора. Матери пугали детей: «Ты же не хочешь, чтобы Аркос отметил тебя, как ту девочку?» Это работало лучше любой дисциплины.

Я стала экспертом по незаметности. Мои оценки были стабильно средними — не хуже и не лучше, чтобы не вызывать подозрений. Я научилась улыбаться ровно столько, сколько требовалось, и молчать, когда все молчали. Темно-русые волосы, как у папы, я заплетала в две косы. Я была призраком в системе.

Но внутри меня тлела память о прошлом, и противоречия накапливались друг на друга, как снежный ком.

Как-то раз на уроке Гражданственности нам показали старую карту Океании, нашего континента «до». Ойкумена выглядела крошечной точкой в центре огромного материка. От края до края простирались тысячи километров. Учительница, миссис Элоди, рассказывала о «великом потопе», который смыл греховный мир, и о куполе, защитившем Ойкумену от волны. Я смотрела на карту и думала: чтобы затопить весь материк до горных хребтов, потребовалось бы больше воды, чем во всех океанах Земли. Откуда взялась вода и куда потом делась? Вопрос повис в воздухе, но никто не поднимал руку. Мы уже привыкли не задавать лишних вопросов.

Иногда я украдкой смотрела на ночное небо. Оно было красивым, но что-то меня в нем настораживало. Спустя несколько лет, благодаря своей фотографической памяти, я заметила: созвездия повторяются. Каждые три года ночное небо выглядит точно так же. Настоящее небо не должно меняться так кардинально.

Когда мне исполнилось шестнадцать, в нашу и другие квартиры установили небольшие терминалы с биометрическим сканером. Техник-авгур объявил:

— Ежемесячный контроль состояния здоровья молодого поколения. Для вашего же блага. Республика должна быть уверена в здоровье своих будущих граждан.

Аппарат был простым: нужно было приложить ладонь, посмотреть в линзу, подышать в трубку. Через десять секунд он показывал результат: «Показатели в норме. Категория: Стабильная» и отправлял данные в сеть.

Для Райли ежемесячные проверки стали источником тихой паники. За неделю до назначенного дня она начинала пичкать меня травяными чаями, следила, чтобы я высыпалась, и запрещала волноваться. Ее страх был осязаем. Райли боялась не за мое здоровье, а за аномалии, опасаясь, что машина заметит то, чего не видела она.

Я же боялась своего тела. С тех пор как в пятнадцать лет увидела золотистые трещинки на ладонях, странные вещи стали происходить всё чаще. От усталости или стресса у меня болела голова, а в ушах стоял тонкий звон после того, как на меня накатывали волны чужих эмоций: скука учителя, страх отличницы перед контрольной, тихая ненависть Тобиаса ко всем и вся. Однажды, когда соседский мальчик разбил окно и громко плакал, у меня из носа пошла кровь. Я успела стереть её, пока никто не заметил, скрывая симптомы, как преступник улики.

Чтобы успокоить Райли и себя, я согласилась на её план: через шесть лет подать заявку на вступление в орду Фаберов. Это было неизбежно. Дети наследуют орду родителей, что давало стабильность, паёк и официальный статус, который должен был сделать меня неинтересной для сканера. «Будь полезным винтиком, и система оставит тебя в покое», — говорил усталый взгляд Райли.

После окончания школы я училась быть незаметной. Меняла работы — помогала на общественной кухне, сортировала пайки, убирала склады. Везде старалась раствориться и не задерживалась на одном месте дольше полугода, — чтобы не привлекать внимания. Райли ворчала, что я не могу найти своё место, но в её глазах читалось облегчение. Чем меньше меня замечали, тем ей было спокойнее.

Райли трудилась на износ, и я старалась облегчить её жизнь. Стояла в очередях, относила пайки соседям, когда те болели, штопала одежду. Эти мелочи помогали нам выживать.

Друзей я не искала. Друзья — это лишние вопросы, взгляды и ненужный нам риск. Вместо этого я создала свой ритуал. Каждую субботу перед сном доставала папин планшет и слушала голос родителей. Одна запись, три минуты. Потом выключала и смотрела в потолок. Это был мой якорь, напоминание, что я — не просто винтик в системе. Что у меня было прошлое, и что должно быть будущее. Если я, конечно, до него доживу.

Вскоре я встретила свои двадцать лет. Прибор показывал норму моего физического состояния, и Райли начала расслабляться. Мы иногда смеялись — редкие островки тепла в море рутины. Я подала документы на курсы фаберов и получила вызов на финальное собеседование.

А потом всё кончилось. За день до собеседования.

Я возвращалась из центра, где взяла справку о здоровье. В руках — скудный паек на два дня. Вечерний воздух был ледяным, зелёный свет Аркоса ложился на пустынные переулки плотной, ядовитой глазурью. Я свернула на нашу улицу.

Их было трое. Это были не просто подростки, а настоящие хищники. Они бесшумно появились из тени арки, преградив путь без единого слова. Самый крупный из них, со шрамом, пересекающим его сросшуюся бровь, внимательно посмотрел на мой пакет. В его взгляде читался не просто голод. Это был голод насилия, который застоялся внутри и давно искал выход.

— Эй, фаберша, — его голос звучал хрипло, словно он только что выкурил что-то едкое. — Поделись добром. Говорят, вам пайки увеличили.

— У меня только норма, — сказала я, прижимая пакет к груди. Сердце колотилось, как барабан, отбивая тревожную дробь. Главное — не провоцировать. Отдать и уйти.

— Так норму и покажи. — Он сделал шаг вперед, опасно сокращая расстояние. Его друзья обошли меня с флангов, отрезая пути к отступлению. Дыхание перехватило. Это был не просто грабеж. Это была настоящая травля, и они явно наслаждались моментом.

Тощий парень с нервно дергающейся щекой рванулся вперёд, пытаясь выхватить пакет. Его холодные и цепкие пальцы впились мне в запястье. Паника, острая и ослепляющая, вспыхнула во мне, как огонь. В голове не было ни одной мысли — только животный инстинкт. Крик всего моего существа вырвался наружу, словно пуля из ружья:

— Отвали!

Слово сорвалось с губ молнией, заставляя пространство искриться. Воздух загустел и задрожал, как над раскаленным асфальтом. Я не видела волны, но ощущала её кожей на лице — горячий, сдавленный удар, будто хлопнули большой металлической дверью. В ушах вместо звона застыла тишина, в которой пульсировала только собственная кровь.

Тощий парень застыл. Его ладонь разжалась, он отшатнулся, будто увидел что-то ужасное. Его глаза остекленели, зрачки расширились до черноты. Он медленно развернулся и, спотыкаясь, пошёл прочь. Его товарищи переглянулись, их лица исказились от испуга. В глазах вспыхнул первобытный ужас. Они увидели не жертву, а чудовище.

— Глаза… Отмеченная… — хрипло произнес парень со шрамом и резко замолчал. Оба бросились бежать, их шаги гулко ударялись о стены переулка.

Я осталась одна, сжимая пакет и тяжело дыша. В ушах звенела оглушительная тишина.

А потом пришла расплата.

Внезапная боль пронзила затылок. Острая, сверлящая, она была невыносимой. Из носа хлынула кровь, заливая губы и подбородок. Мир закружился, зеленые отблески превратились в ядовитое марево. Колени предательски подкосились, и мир накренился, уплывая в зелёное марево Аркоса.

5

Я очнулась на диване. Голова пульсировала в такт шагам по ламинату — Райли металась по квартире и бормотала себе под нос:

— Я сейчас, Кис-кис, сейчас… Воды принесу. И бинты. У нас же есть бинты? Должны быть. Я вчера видела…

— Райли, — попыталась позвать я, но из горла вырвался только хрип.

— Сейчас, Кис, сейчас…

Она метнулась на кухню. Я слышала, как скрипят шкафчики, звенит посуда, льётся вода. Через минуту она вернулась с кружкой, поставила её на стол и снова исчезла.

— Бинты, где же бинты… В аптечке, наверное. Или нет? Может, в ванной? Я сейчас…

— Райли! — позвала я, откашлявшись. Попыталась сесть, но голова закружилась, и я снова откинулась на подушки.

Райли вылетела из ванной с бинтами в руках, остановилась посреди комнаты, посмотрела на меня — и замерла.

— Что с тобой случилось? — спросила она дрожащим голосом. — Кис-кис, что произошло?

— Я упала, — сказала я. — Споткнулась.

— Споткнулась, — усмехнулась она, не веря мне. — Конечно, споткнулась. Врунья из тебя просто никакая!

Райли снова начала ходить туда-сюда, сжимая бинты до хруста.

— Я не должна была отпускать тебя одну! Глупая, глупая, глупая… — она зажмурилась, помотала головой. — Марк бы… Марк бы пошёл с тобой. Был рядом. До самого дома. А я впервые решила отпустить одну — и вот что вышло!

— Райли, пожалуйста…

— Ты уже самостоятельная, я просто хотела показать, что доверяю. Просто хотела…

— Райли, — повысила я голос, и она испуганно замерла. — Сядь, пожалуйста.

Она опустилась на край дивана, всё ещё сжимая бинты дрожащими пальцами. Я взяла Райли за руку — до моих ушей донёсся тихий всхлип.

— Они бы справились лучше, — пробормотала она. — Марк и Хейли. Они бы знали, что делать. Они бы не допустили… не допустили, чтобы ты…

Райли не договорила — её глаза наполнились слезами. Она попыталась их смахнуть, но лишь размазала по щеке.

— Райли, поверь, справляешься. Все хорошо. Просто поверь мне, — я знала, что смысла уговаривать не было — Райли тонула в чувстве вины и стыда из-за данного когда-то обещания, — но все же попыталась ее утешить.

— Нет, Кис, — она покачала головой. — Я даже не знаю, что случилось на самом деле. Ты говоришь — споткнулась, а у тебя… — Райли перевела взгляд на мои руки, потом на лицо. — Синяки на руке, Кэсси. Кровь на лице. Кто-то избил тебя?

Я молчала.

— Не хочешь говорить, значит, — голос стал совсем тихим. — Ты никогда не говоришь, что с тобой происходит, Кэсси. Я понимаю, ты делаешь это ради меня. А я…

— А ты заботишься обо мне, защищаешь, — перебила я. — Каждый день.

— Это не одно и то же, — Райли подняла взгляд: в глазах была такая боль, что у меня сжалось сердце. — Я не могу защитить тебя от того, что происходит у тебя внутри, Кэсси. От того, что происходит из-за дара, который ты прячешь. Я не знаю, как тебе помочь, малышка…

Она уронила лицо в ладони, замолчала. Потом медленно поднялась, словно неся на плечах тяжёлую ношу.

— Воды принесу, — сказала она. — Тебе нужно попить.

— Райли…

— И бинты надо сменить. Я не так замотала, наверное. Марк бы…

— Райли! — я схватила её за руку. — Остановись.

Она замерла, глядя в стену. Её пальцы дрожали в моей ладони.

— Ты делаешь всё, что можешь, — сказала я. — Ты — всё, что у меня есть. Я не хочу, чтобы ты думала, что…

— Я боюсь, — выдохнула она. — Боюсь, что однажды ты не вернёшься. Что они придут за тобой, как пришли за другими детьми, и я ничего не смогу сделать.

— Они не придут, — твердо сказала я.

— Почему ты так уверена? — Райли повернулась ко мне — уставшая, напуганная, сломленная. — Ты не знаешь, что они сделали с теми, кого забрали. С той же Линой! Никто не знает, понимаешь? Её родители не видели свою дочь с тех пор, как за ней пришли. И не знают, увидят ли снова. Никто не знает… А если и с тобой…

— Со мной ничего не сделают, — я сжала руку. — Обещаю.

— Как? — В её глазах мелькнуло отчаяние. — Как ты можешь это обещать, Кис?

— Я не знаю, — сказала я честно. — Но я что-нибудь придумаю.

Райли долго смотрела на меня — и вдруг прижала к себе. Всего на несколько мгновений, но я почувствовала её тепло, согревшее мое сердце.

— Ладно, — она отстранилась, вглядываясь в мое лицо. — Ладно, малышка.

Я знала, что она не будет спрашивать дальше, и не потому что не хотела знать, а потому что боялась, что правда окажется страшнее её самых худших кошмаров. Райли предпочла остаться в неведении, лишь бы не давить и не видеть меня такой — побитой, перепачканной кровью, с глазами, которые светились золотым в темноте.

Затем Райли придвинулась ближе, взяла бинты и стала перематывать мою руку. Пальцы больше не дрожали.

— Марк бы сказал, что ты слишком упрямая, — сказала она вдруг.

Я улыбнулась.

— А мама сказала бы, что это у меня от неё.

— Скорее уж от отца, — тепло усмехнулась она, и в её улыбке я узнала черты папы. — Он всегда был упёртым. Помнишь, как спорил с Хейли из-за звездных карт?

— Ещё бы не помнить: всегда притаскивал их домой, а мама ругалась и твердила, что дом — не склад. — Я вспомнила папин голос и его руки, которые всегда с особой осторожностью раскрывали карту на столе.

— И ты слушала его, — Райли посмотрела на меня. — Всегда слушала.

— И тебя, — сказала я. — Я всегда слушаю тебя.

Райли покачала головой, но улыбнулась.

За окном гудел город, где-то внизу хлопнула дверь, а мы сидели рядом, и я чувствовала тепло её плеча.

— Райли, — позвала я.

— М?

— Спасибо.

Она не ответила. Просто положила голову мне на плечо, и мы так сидели, пока за окном не начало сереть.

***

В день собеседования Райли была сама не своя.

— Кис-кис, может, не пойдешь? Посмотри на себя — бледная, как мел, — тётя одевалась, чтобы проводить меня до гильдии фаберов.

— Я должна, ты же знаешь, — ответила я.

— Знаю, Кис. Тебе точно стало лучше? Голова не кружится? Может, у тебя температура?

— Райли.

— Или давление? У тебя всегда давление падает, когда нервничаешь. Помнишь, перед выпускным? Ты чуть не упала. А сейчас ты еще слабее, чем тогда…

— Райли! — я подошла к ней, взяла за руки. — Ты — единственная, кто у меня есть. Без тебя я…

— Не говори так.

— Без тебя я бы не выжила, — договорила я. — Ты всегда была рядом, научила меня всему. Ты научила меня быть сильной. И теперь я справлюсь — ради тебя.

Она всхлипнула и прижалась ко мне. Я крепко обняла её, чувствуя, как её тело дрожит от беззвучных слез.

— Я так боюсь, — прошептала она мне в плечо. — Так боюсь потерять еще и тебя. Я не переживу, Кис-кис. Я не переживу, если…

— Не потеряешь, — сказала я. — Я вернусь.

— Обещаешь?

Я отстранилась, заглянула ей в глаза.

— Обещаю, — я поцеловала ее в щеку, и мы вышли за дверь.

Райли была всего на десять лет старше меня, но время и страх за мою жизнь оставили на ее лице следы, которые не стереть.

Когда-то её волосы были ярко-розовыми, дерзкими, как она сама в юности: Райли слушала тяжелый рок и играла на гитаре, не оставляя тщетных попыток научить меня этому мастерству. Теперь волосы выцвели до бледного, почти пепельного оттенка, темные корни отросли — но Райли не стригла волосы в память о прошлом. Розовые концы были всем, что осталось от её прежней жизни.

Несмотря на годы, черты лица Райли оставались мягкими, как на старой фотографии, где она смеялась, обнимая меня, маленькую. Тогда ей было семнадцать, а сейчас — тридцать один. В уголках глаз появились тонкие морщинки — они становились заметнее, когда она улыбалась или волновалась.

А волновалась она всегда.

Глядя на неё, я часто вспоминала папу. Линия скул, разрез глаз, привычка прикусывать губу, когда что-то тревожит. Папа делал так же, когда смотрел на звездную карту и не мог найти нужное созвездие. Райли делала так, когда смотрела на меня.

Я никогда не видела в ней родителя. Несмотря на разницу в возрасте, мы были на равных. Она не учила меня жизни — просто была рядом. Не ставила запретов — объясняла, почему что-то делать не стоит. Когда мне было страшно, Райли не говорила «всё будет хорошо» — просто была рядом, и этого вполне хватало.

Подойдя к мрачному серому зданию фаберов, Райли остановилась, и с тревогой посмотрела на меня. В глазах читалась боль, от которой у меня перехватило дыхание.

— Если вдруг… если они спросят о чём-то… если поймут… просто солги, Кис-кис. Скажи им всё, что им нужно. Хорошо?

— Конечно. Придумаю что-нибудь.

Она кивнула, отпустила меня.

— Удачи, Кис-кис, — она сжала мою руку, и её ладонь показалась мне ледяной. — Я буду ждать здесь.

Я кивнула и порывисто обняла Райли. Чмокнув тетю на прощанье, я подошла ко входу и потянула на себя стальную дверь.

Внутри пахло пылью, металлом и страхом. Меня провели в небольшую комнату с зеркальной стеной и столом. За ним сидели мужчина и женщина в строгих белых туниках авгуров. На столе стоял прибор, отдаленно напоминавший старый детектор лжи, но с куда большим количеством датчиков и голографическим экраном.

— Кассандра Рейс, — начал мужчина без предисловий. — Вы подавали заявление в орду Фаберов. Последний этап — проверка на психофизиологическую стабильность. Работа на конвейере требует абсолютной надежности. Вы понимаете?

Я кивнула, шумно сглотнув. Что, если мне не удастся убедительно соврать? Даже с Райли у меня это плохо получалось, просто тетя делала вид, что верит мне. Но тут… Я почувствовала, как в горле пересохло.

— Начнем.

Они задавали простые вопросы: имя, возраст, адрес. Экран оставался зелёным. Потом женщина спросила:

— Вы когда-либо испытывали неконтролируемые эмоциональные всплески? Панику, необъяснимую агрессию?

— Нет, — прошептала я.

На экране дрогнула жёлтая полоска. Женщина подняла бровь.

— Вы уверены? Возможно, в детстве? После Эпизода Кроноса, например?

Лина.

Имя знакомой прозвучало в голове, хотя женщина молчала. Через стекло я почувствовала их эмоции: не любопытство, а холодную уверенность. Они что-то подозревали.

— Нет, — сказала я громче, но голос дрогнул.

Жёлтая полоска заколебалась. Мужчина наклонился вперед.

— Кассандра, — его голос стал мягче. — Иногда организм скрывает травмы. Это может быть опасно для вас и окружающих на производстве. Были ли у вас головные боли? Кровотечения из носа? Может, странные сны или... видения?

Каждое слово било в цель. Меня начало трясти. Я чувствовала их удовлетворение и холодное любопытство. Но ярче всего я ощущала собственный страх, который поднимался внутри, как лава, горячий и губительный. В висках зазвенело. Я попыталась сглотнуть, сжать кулаки под столом, но страх уже бурлил во всю силу. Они не заберут меня у Райли!

— Я... я не... — задыхалась я, воздуха не хватало.

На экране прибор взорвался алой вспышкой и пронзительным писком. Женщина резко встала.

— Тета-взрыв! Эмоциональный диссонанс зашкаливает!

Дверь распахнулась, вошли двое в черной форме. Но теперь я видела их иначе. Они казались сгустками холодной непоколебимой воли, и их пристальное внимание ударило по мне, как удар током.

— Нет, — простонала я, откинувшись. Голова раскалывалась, из носа снова потекла кровь. В глазах потемнело. Мои руки озарились призрачным золотым светом, который я видела лишь однажды ночью.

— Контакт! У неё контакт! — крикнул мужчина-авгур.

Кто-то схватил меня за плечо, обжигая прикосновением. Чужие эмоции тут же обрушились на меня волной. Я закричала. Мир сузился до белой вспышки боли и алого света.

Последнее, что я увидела, прежде чем тьма поглотила меня, было двустороннее зеркало. В нем отражалось мое лицо — бледное, искаженное страданием. И глаза... светло-карие, с крошечными ядовито-золотыми искрами в глубине.

Я не почувствовала, как меня подхватили. Не услышала ни слова из их разговоров. Очнулась уже в движении, на носилках, которые несли по длинному белому коридору. Чужие лица в масках мелькали надо мной.

Сквозь туман в сознании до меня доносились обрывки фраз:

— Первичная эмиссия подтверждена... класс восьмой, высокая нестабильность... немедленно в изолятор...

Я попробовала повернуть голову. В конце коридора, за стеклянной дверью, увидела знакомое лицо — Райли, которую прижали к стене два ликтора, её рот был открыт в беззвучном крике. Наши взгляды встретились всего на мгновение, но я успела увидеть в её глазах не страх за себя, нет. Я увидела наш с ней конец. Конец надежды. Конец тихой, серой жизни вместе.

Дверь захлопнулась, отрезав её от меня. Навсегда.

Лифт вез меня вниз, в недра системы. В кармане новой туники, которую мне выдали на днях, должен был лежать пропуск на курсы фаберов. Но его, увы, не было.

Моя многолетняя работа по превращению в невидимку провалилась.

Система не просто заметила меня.

Она вырвала меня с корнем и теперь собиралась изучить каждый кусочек.

6

Дверь открылась, и в помещение ворвался яркий свет. После темноты подвала он резал глаза. На мгновение я зажмурилась, но перед глазами все равно стояла Райли, кричащая через стекло. Она там, ждет меня. Эта мысль стала якорем, за который я могла ухватиться.

Меня положили на носилки. Потолок, напоминающий внутренности гигантского белого насекомого, был усеян трубами и проводами одинакового цвета. Воздух в помещении оказался абсолютно стерильным, безжизненным и лишенным каких-либо запахов. Единственное, что ощущалось — это едва уловимый химический привкус.

— Где я? — спросила я хрипло. — Куда вы меня везете? Хочу видеть Райли Рейс! Остановитесь!

Никто не ответил. Только стук шагов по металлу нарушал тишину.

В комнате, похожей на станцию техобслуживания, ко мне подошла женщина в белом халате. Она протерла мне лицо марлей, и я вздрогнула.

— Не трогайте меня! Я требую соблюдения процедур! Хочу знать, на каком основании меня задержали! Приведите Райли Рейс!

Женщина посмотрела на меня так, будто я была пустым местом — раздражающим шумом, мешающим ее работе. Шприц-пистолет коснулся моей шеи и щелкнул.

Холод волной прокатился по телу, но не смог заглушить желание выбраться из подвала и вернуться домой к Райли. Страх отступил, на его место пришла ледяная ясность. Тело стало ватным, но внутри всё сжалось в твердый ком.

— Кассандра Рейс, — произнесла женщина монотонным голосом автоответчика. — Снимите одежду и положите ее на кушетку.

— Нет, — ответила я, пытаясь подняться. Голос звучал ровно, но это слово далось с трудом. Мышцы дрожали, не желая слушаться. — Я хочу знать, кто вы. Вы из Палладиума? Почему задержали меня? У меня есть право на связь с родными. Вы не можете так просто…

Женщина не стала спорить. Резким движением она взяла меня за плечо, развернула и прижала к стене. Второй человек, мужчина в таком же комбинезоне, молча начал расстегивать мою испачканную кровью тунику.

— Что вы делаете? Отпустите меня!

Унижение обожгло изнутри. Щекой я чувствовала холодный бетон и то, как с меня снимают остатки прошлой жизни.

— Вы нарушаете... — начала я, но голос сорвался. Видимо, подействовало лекарство.

— Мы обеспечиваем вашу безопасность и безопасность окружающих, — услышала я тот же ровный голос.

— Безопасность? Но вы раздеваете меня силой! О чём вы говорите?

Мою одежду забрали и бросили в урну рядом с кушеткой. Когда женщина повела меня под душ в соседнюю комнату, я попыталась ухватиться за дверной косяк, но пальцы соскользнули, и меня силой втолкнули внутрь. Розовая жидкость обожгла кожу, смывая грязь, кровь и свободу.

— Я хочу поговорить с тем, кто здесь главный, — сказала я, стоя под шипящими струями. Вода заглушала слова. — Вы не можете просто стереть меня. Меня зовут Кассандра Рейс. У меня есть семья, и меня ждут дома. Вы это понимаете?

Женщина стояла в проеме, наблюдая за мной. Ответа не было, только шум воды и белый свет.

Мне выдали белую льняную рубаху, брюки-карго и ботинки с плотной подошвой, но я всё ещё дрожала от холода и переполняющих эмоций. Женщина взяла мою руку, послушную и тяжёлую, и закрепила на запястье пластиковый браслет. Он с тихим жужжанием затянулся по размеру.

— Что это? — спросила я, глядя на символы: ПЭ-8\114.

— Идентификатор, — ответила она, глядя на браслет. — Для вашего же блага. Теперь вы под наблюдением.

— Пэ-восемь? Что значит «сто четырнадцать»? Я сто четырнадцатая? Где?

Она отвернулась, её миссия была выполнена. Протокол, видимо, не предусматривал объяснений.

Глядя ей вслед, я осознала: в бункере мы думали, что потеряли всё. Но там, среди вони и тесноты, я шептала имена. Мама. Папа. Райли. Эти слова были якорями, которые помогали мне жить дальше.

Теперь же якоря исчезли. От меня остались только буквы, символизирующие неизвестность, и порядковый номер в длинном списке проблем, которые нужно было решать. Для них я больше не была человеком. С людьми так не обращаются. Я стала пушечным мясом, которое вели на убой. Никто не знал, что происходило с теми, кого забирали Палладии. Слухи сразу пресекались. Но если информация не выходила за стены академии, значит, здесь происходило что-то плохое. И первым уроком нового мира стало осознание: твой голос здесь — всего лишь шум. Ты можешь кричать, умолять, но стены глухи. А у тех, кто ходит между ними, уши закрыты протоколом.

Я посмотрела на браслет. Сто четырнадцатая. Значит, до меня было ещё сто тринадцать человек. Что с ними стало?

— Кажется, этот День Рождения станет самым ужасным в моей жизни.

***

Меня привели в комнату, полную мягкого, пористого материала цвета яичной скорлупы. Стены, пол и потолок были затянуты им, создавая ощущение стерильности. В центре стояло массивное кресло с высокой спинкой и подлокотниками. Оно напоминало трон для пыток нового времени. Меня пристегнули широкими ремнями из эластичного материала. Они не врезались в кожу, а мягко обхватывали, сковывая. Я попыталась пошевелиться, но безуспешно.

Я устало вздохнула.

Сегодня мне исполнился двадцать один год, но встречаю его в этой белой, безликой комнате. Не так я представляла свой день рождения.

В голове роились вопросы: почему я подверглась влиянию Аркоса? Есть ли те, кто избежал этой участи? Какие у меня способности и сколько нас таких? Как Райли справится одна? Что ждет меня дальше? Смерть? Я не хотела умирать, несмотря на все трудности. Теперь моя цель — найти ответы на все вопросы, чего бы это ни стоило.

Не знаю, сколько времени прошло, но, закрыв глаза, я погрузилась в тревожное забвение. Мысли, как волны, накатывали на меня: родители, падение Луны, мамины сказки, планшет, Райли. Я пыталась осмыслить, во что вляпалась, но не могла.

Дверь хлопнула, и в комнату вошел человек в серой тунике с символикой авгуров. Лицо мужчины было изрезано мелкими морщинами, вряд ли от смеха. Его усталые глаза светились голодным огоньком. Мужчина смотрел на меня, как на сложную головоломку.

— Кассандра Рейс, — сухо сказал он, скользнув пальцем по планшету. — Первичное сканирование показало неконтролируемый всплеск энергии класса «ПЭ-8». Это опасно.

— Вы произносите слишком умные фразы, от которых становится душно. Может быть, вы скажете, где я сейчас нахожусь? — с ухмылкой спросила я. — По какому праву меня держат?

Он поднял на меня взгляд.

— Мы здесь, чтобы помочь вам, — ответил мужчина, проигнорировав мои вопросы. — Ваша способность без контроля может навредить вам и другим. Вы не задержаны, а на карантине. После этого вас ждет терапия и обучение важному для вас контролю.

Он включил аппарат над моим креслом. Я подняла голову: из купола выдвинулся сложный коготь с сенсорами. Мужчина приставил его к моей макушке, и на его планшете ожили зеленые линии.

— Что это? — я дернула головой.

— Спокойнее, Кассандра, — сказал он. — Сейчас вы испытаете несколько стимулов. Ваша задача — подавить физиологическую и эмоциональную реакции. Стабилизировать состояние. Готовы?

Я не ответила, сосредоточив взгляд на зелёных линиях, словно они были единственной точкой опоры в этом нестабильном мире: «Не реагировать. Молчать. Не дать им того, чего они ждут. Сопротивляться, Кис-кис, ты сможешь».

Сначала в комнате исчезла звуковая завеса, оставив давящую тишину. Затем тишину прорезал тончайший, высокий писк, который быстро нарастал, превращаясь в пронзительный визг, словно раскалённые сверла впивались в оба уха. Я вцепилась в подлокотники, костяшки побелели, глаза зажмурились от боли. На экране зелёные линии дрогнули и взметнулись вверх, заливаясь алым.

— Плохо, даже очень… — заключил авгур, и в его голосе прозвучала… удовлетворённость? — Восприятие крайне чувствительно. Вы не отсеиваете поступающую информацию. Вы очень уязвимы.

Писк внезапно стих. В звенящей тишине я услышала свое прерывистое дыхание. Затем в нос ударил запах. Сначала едкая гарь расплавленного пластика и проводов, как в день падения Аркоса. Потом — острый, режущий запах озона после мощного разряда. Воздух стал густым, дышать было невозможно. Сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться из груди. Перед глазами поплыли темные пятна. Сквозь приоткрытые веки я видела, как алая кривая на экране судорожно дергается.

— Сильная ассоциативная связь с травматическим событием, — пробормотал авгур, делая пометки. — Память не утрачена, а словно заморожена. Любое напоминание пробуждает её в полной мере. Это серьезная угроза.

— Прекратите… — хрипло прошептала я. — Хватит…

Но он не остановился. На стене передо мной вспыхнуло изображение. На долю секунды, но этого хватило. Это не было воспоминанием из детства. Это было оно — сложная геометрическая структура, похожая на кристалл или схему жуткого механизма. В её центре — тот самый символ: круг, рассеченный стрелой, уходящей в бесконечную спираль.

Меня скрутило. Не от голода — желудок давно был пуст — а от мучительных спазмов, которые высасывали воздух и последние силы. Я обмякла в ремнях, слезы и слюна стекали по подбородку на ткань рубашки.

Авгур замер, глядя на экран. Его усталые глаза вдруг вспыхнули холодным, почти восторженным светом.

— Интересно... Крайне интересно, — прошептал он, наклоняясь к планшету, словно боялся упустить что-то важное. — Визуальный триггер вызывает не эмоциональную, а сильную физиологическую реакцию. И этот образ... Это знакомый паттерн. Глубоко подавленная, но структурированная память. — продолжал он, глядя на меня. В его взгляде впервые появилось что-то кроме анализа — жажда. — Классифицируем как триггер класса «Омега». Источник неизвестен. Риск спонтанной активации... чрезвычайно высок. Вы... вы настоящая находка, Рейс.

Эти слова прозвучали не как приговор, а скорее как утверждение истины... и, возможно, даже как похвала. Сквозь пелену своей боли я уловила тонкую, холодную нить его эмоций: не страх, а алчность. Это был азарт коллекционера, обнаружившего редкий и уродливый экспонат.

Я сидела, свесив голову на грудь, разбитая и униженная. Меня не просто раздели. Меня вскрыли. Не скальпелем, а страхом и болью. Они нашли все мои тайные уязвимости и безжалостно использовали их. Они обнаружили все мои скрытые слабости и бессердечно их эксплуатировали. Они не наносили мне физических ударов. Они терзали мою психику.

Каждый мой срыв, каждая вспышка страха для них были просто данными, подтверждающими их гипотезу.

После тестов меня отвезли не в камеру, а в помещение, которое было сложно назвать комнатой. Это был куб с закругленными углами, где стояла койка, приваренная к стене, и санузел, встроенный в пол. На одной из стен висел черный экран.

Я сидела на койке, обняв колени, и смотрела на браслет с номером, который сдавливал мою кисть. Тишина здесь была особенной: она вытягивала из меня звуки дыхания, стук сердца и шелест мыслей. Она была такой тяжелой, что начинала звенеть в ушах. Сидя в этой тишине, я чувствовала, как растворяются границы: сначала пропало желание говорить, потом — двигаться, а затем и думать связно. Я просто существовала, медленно становясь частью интерьера — «Человек-на-Койке».

Внезапно экран беззвучно вспыхнул, и на нем появилось лицо женщины. Ее нельзя было назвать ни красивой, или некрасивой — эти слова не подходили. Каждая черта ее лица, от скул до изгиба губ, выглядела так, будто была результатом точного расчета, а не генетики. Пепельно-седые волосы были собраны в такой тугой низкий пучок, что кожа на лбу и висках казалась натянутой и тонкой, как пергамент. Но самое главное — ее глаза. Светло-серые, почти прозрачные, они смотрели сквозь меня, фиксируя данные на невидимом дисплее за моей спиной.

— Кассандра Рейс, — произнесла женщина глубоким, ледяным голосом. — Я — Присцилла Ликург, архонт Палладиума.

Она сделала короткую паузу, словно давая этим титулам осесть в моем сознании.

— Диагностика показала, что вы классифицированы как Психоник-эмпат восьмого класса. Ваши способности нестабильны, спонтанны и представляют угрозу вашему психическому и физическому здоровью, а также безопасности окружающих, — добавила она.

— Психоник-эмпат? Какую, к черту, угрозу? Это вы мне угрожаете, а не я вам! — я впервые разговаривала с экраном, зная, что меня никто не услышит. Но злость на этот новый мир копилась во мне давно, и я разрешила ей выйти наружу.

— Палладиум — это не тюрьма. Это клиника и школа. Это ваш единственный шанс научиться контролировать то, что иначе сожжет вашу личность, воспоминания и всё, что делает вас Кассандрой Рейс. Мы не наказываем. Мы лечим и обучаем, — её слова звучали с абсолютной уверенностью, от которой становилось ещё страшнее.

— Завтра к вам приставят куратора из числа наших лучших учеников. Он познакомит вас с правилами и основами контроля. Ваша задача — слушаться его и стараться изо всех сил. Это важно для вашего же блага, — продолжила Архонт.

Она замолчала, её ледяной взгляд, казалось, сверлил экран, пробиваясь сквозь мою защиту.

— От вашего усердия зависит многое. А именно — сможете ли вы когда-нибудь снова увидеть свою семью. И сможет ли семья принять вас — не как угрозу, от которой их нужно защищать, а как защитника. Не как проблему, которую нужно изолировать, а как инструмент, обеспечивающий их безопасность в этом хрупком мире, — её слова били прямо в цель.

«Увидеть семью».

Эта фраза ударила не в сердце, а глубже, в живот. Она была не пряником, а стальным крюком, загнанным мне под рёбра и привязанным к невидимой веревке. «Вот твоя боль. Вот твоя любовь. Вот твоя единственная уязвимость. Мы взяли их в залог. Дернем за эту верёвку, когда захотим проверить твою покорность. Подчиняйся».

— Райли…

Экран погас внезапно, оставив после себя не темноту, а призрачное пятно на сетчатке и ледяной ожог в груди.

Я осталась одна. Тишина снова вернулась, но теперь была наполнена эхом её слов. Они висели в воздухе, как ядовитый газ.

Я не чувствовала ни ярости, ни страха — только пустоту. Холодную, кристально-чёткую пустоту, которую я ощущала в щупальцах Аркоса во время Эпизода Кроноса. Здесь, в этой пустоте, утонули все мои старые «я».

Девочка с планшетом, мечтающая о звёздах.

Подросток, прячущий свои золотые трещинки на ладонях.

Племянница, застывшая от страха, слушая за стеной сдавленный плач Райли.

Годы разрушали их, но здесь, в этой клетке, над их могилами поставили окончательный памятник: ПЭ-8\114. Восьмой класс. Живой образец, маркированный как «нестабильный».

Я медленно разжала руки, опустила колени и прислонилась спиной к холодной, монолитной стене. Уставилась в чёрный экран, на своё отражение, смутное и искаженное в глянце. Завтра придёт куратор. Я не знала, чего ожидать. Куратор? Наставник? Нет. Тюремщик в образе спасителя. Система обожала такие парадоксы. Я представила себе идеального палладия: холодные глаза, идеальная форма, твердая вера в каждый их лозунг. Завтра мне предстоит встретиться с ним лицом к лицу.Первым делом я проверю, не трясутся ли у него руки, когда он заговорит о «благе».

Лёжа на кровати и глядя в потолок, я думала о том, что так заканчивается детство — с тихим щелчком, когда в голове переключается тумблер с «человека» на «ресурс». Дом — это не место, а состояние, когда у тебя есть что терять. У меня, кроме Райли, больше ничего и не было. Вместо него дали выбор, который выбором-то не был: стать идеальным лезвием в чужих руках или сломаться и превратиться в металлолом, который утилизируют.

«Райли, ты научила меня выживать, — пронеслось у меня в голове. — Не говорить лишнего, наблюдать за происходящим, находить уязвимые места. Вот я и живу по твоим правилам».

Буду молчать, пока не обнаружу слабое место. Буду анализировать, пока не пойму, как использовать их силу против них самих.

Они боятся того, что нашли во мне. Я видела этот страх в глазах авгура, когда на экране взлетела красная черта. Страх — это слабость. А у каждой слабости, как и у каждой силы, должно быть назначение.

Я научусь управлять своей силой — но не ради них. Я сделаю это ради того дня, когда система даст сбой.

7

Райли не спала. Всю ночь она сидела у окна, впившись пальцами в подоконник. Её суставы побелели от напряжения. Взгляд был прикован к пустой улице, залитой мертвенным зеленым светом Аркоса. Как же она скучала по солнцу, по его ярким восходам и пылающим закатам! Теперь небо было закрыто остатками пепла, а от радиации защищал полупрозрачный купол.

Каждый звук — скрип кресла, шорох в вентиляции — заставлял ее вздрагивать и оборачиваться к двери. Но Кэсси так и не появилась. Внутри бушевала метель из образов: маленькая Кис-кис с планшетом в руках, взрослая Кассандра за завтраком с печальной улыбкой, и племянница, почти дочь, исчезающая за стеклянной дверью, — в её глазах плескались ужас и золотые искры.

Утром Райли встала с ощущением невидимого груза на плечах. Она подвела Маркуса, не оправдала надежд Хейли и осталась одна. Всё, чего она так боялась, случилось. Неужели это всё сила мысли?

— Бред… Что мне теперь делать?

Райли вздохнула, встала с кресла и подошла к шкафу. Надела чистую тунику — бежевую, с аккуратным швом на плече, которую берегла для праздников. Это был не просто наряд, а её доспех. Знак того, что она законопослушный гражданин, фабер третьего разряда, имеющий право задавать вопросы. Провела ладонью по гладкой ткани, разглаживая несуществующие складки, и глубоко вдохнула. Страх нужно нести с достоинством. Иначе он съест тебя на пути к цели, и ты превратишься в лужу паники на их идеальном полу.

Каблуки её рабочих ботинок выбивали чёткий ритм по мостовой. Она шагала, сдерживая порыв бежать и прислушиваясь к мерному стуку сердца — этот звук был единственным ее протестом.

Приёмная участка ликторов выглядела пустой и холодной, как склеп. За бронированным стеклом сидела молодая девушка лет двадцати. Её волосы были собраны в такой тугой пучок, что казалось, будто он оттягивает кожу на лице, придавая ей вечно удивленное и пустое выражение.

Райли подошла к окну и положила ладони на холодный акрил, покрытый царапинами от тысяч таких же прикосновений. Девушка посмотрела куда-то поверх её головы.

— Мою племянницу, Кассандру Рейс, забрали вчера вечером, — её голос прозвучал громче, чем она ожидала, эхом разносясь по пустому залу. — Произошел инцидент. Мне нужно знать, где она сейчас, состояние здоровья и по какому протоколу задержали. Я требую соблюдения моих прав как единственного родственника и опекуна Кассандры Рейс.

Райли сделала особый акцент на слове «требую» — ей казалось, что слово имело вес, способный повлиять на кого-угодно.

Девушка за стеклом медленно перевела взгляд на Райли. Её голубые глаза были безжизненными и стеклянными. Она что-то напечатала на терминале, и звук клавиш раздался сухо и громко.

— Фамилия? — спросила девушка.

Райли стиснула зубы. Казалось, девушка её не слышит.

— Кассандра Рейс, — ответила Райли.

— Возраст?

— Двадцать один. Сегодня её день рождения, — добавила она с горечью, вспомнив, что её забрали накануне праздника.

— Орда? — прозвучал следующий вопрос.

Райли почувствовала, как внутри всё сжалось. Её ещё не распределили. Кэсси должна была стать фабером, как и сама Райли. Они бы работали вместе, и Райли обучала бы её, защищала…

— Кэсси… — голос Райли дрогнул. Она сглотнула, выпрямилась. — Кассандра подала документы на вступление в орду Фаберов. Собеседование было вчера. Последний этап.

Девушка напечатала что-то на компьютере. Ждала, глядя на экран с бесстрастным выражением, как будто просто наблюдала за мигающей лампочкой.

— Данных о задержании Кассандры Рейс в системе нет, — произнесла она ровным тоном, словно объявляя, что лифт не работает.

— Как это – нет? — Райли повысила голос. — Её забрали на моих глазах! Люди в чёрном! Я видела, как её увозили!

— Возможно, её направили на плановое медицинское обследование после инцидента на интервью, — девушка продолжила, не меняя выражения лица. — Обратитесь в медицинский сектор Авгуров. Следующий.

Слово повисло в воздухе. За Райли никого не было. Стало ясно: разговор окончен и Райли просят уйти.

— Я не уйду, пока не получу ответ! — выкрикнула Райли. — Буду ждать здесь. Позовите начальника!

Девушка подняла глаза. Во взгляде мелькнуло раздражение, как у человека, которому мешают выполнять монотонную работу. Она, вероятно, нажала кнопку под столом. Сзади раздался мягкий, настойчивый гудок.

— Обратитесь в медицинский сектор авгуров, — повторила девушка, отвернувшись и снова уставившись в экран.

Сердце Райли колотилось, звеня в ушах. Она поняла: это часть системы, с главным принципом которой она только что столкнулась.

Ноги понесли её в медицинский сектор. Она цеплялась за надежду: «Может, это действительно обследование? Может, всё будет хорошо?»

Очередь, духота, запах спирта и отчаяния. Пустые бланки, которые нужно заполнить в трёх экземплярах. Чиновник, даже не взглянув на её дрожащие руки, забрал бумаги.

— Рейс, Кассандра… — пробормотал он, вводя данные в терминал. Пожал плечами. — Нет сведений о её поступлении в наши стационары. Возможно, пациентка находится на карантине в изоляторе. Обратитесь в Центр регистрации новых граждан. Следующий.

Круг замкнулся. Она металась от одного здания к другому, от окошка к окошку. Везде — одна и та же вежливая стена: «Нет данных», «Возможно», «Обратитесь». Слова теряли значение, превращаясь в стену, которую невозможно преодолеть.

В пятый раз за день она стояла в очереди в Центре регистрации. Внезапно её осенило: это не сбой и не бюрократия. Это язык, на котором с ней говорили все эти годы, но который Райли не хотела понимать. Язык системы: «Ты — никто. Твой страх — статистическая погрешность, твоя любовь — неучтенная переменная. Ты думаешь, что борешься за человека? Ты борешься с эхом своего голоса в пустой комнате. Она больше не принадлежит тебе. Она — наша. Мы не отчитываемся перед инструментами. Забудь. Или станешь следующей, о ком ничего не знаем».

Райли резко обернулась и вышла на улицу. Слёз не было. Они бы означали конец, которого она не хотела. Кэсси… Их разделяли километры и стены, но связывало одно: леденящее осознание, что их любовь, их «мы» больше не существуют в глазах этого нового мира.

***

Отчаявшись, Райли направилась на работу, но не в цех, а к Томасу. Старший фабер, Томас Корвин, бывший инженер-проектировщик, а теперь надсмотрщик на конвейере по производству пищевых концентратов, имел руки, пропитанные запахом дрожжей, и глаза, способные видеть душу. Его кабинет представлял собой застекленную будку на втором этаже цеха, откуда открывался вид на гудящие котлы и согнутые спины фаберов.

Райли постучала в дверь и, не дожидаясь ответа, вошла. Воздух был насыщен паром и запахом еды. Томас сидел за столом, глядя на мерцающие графики на рабочем терминале. Увидев её, он лишь глубоко вздохнул.

— Райли, — произнёс он, — ты должна быть на линии. Пятый котел дал сбой.

— Том, — сказала хрипло Райли. Она прокашлялась и не стала закрывать дверь, пусть цех слышит, ей было всё равно. — Они забрали Кассандру. Вчера. На моих глазах. Понимаешь? Мою Кэсси.

Томас медленно откинулся на стуле и потёр переносицу, оставляя на коже грязный след.

— Райли, — сказал он, глядя на неё, — ты — мой лучший технолог. Третий разряд за год… таких я помню по пальцам. Ты держишь всю линию. Не губи себя. Вернись к котлу.

— Она мне как дочь, Том, — вдруг произнесла Райли, и голос её дрогнул, стал тонким и пронзительным, почти детским. — Она всё, что у меня осталось. Я не могу просто… я не могу!

Райли сжала кулаки, глядя на Томаса, ища в его опущенных глазах хоть каплю сочувствия. Но не нашла. Там была лишь безликая стена, с которой она уже сталкивалась в приёмных.

Томас помолчал, глядя куда-то мимо неё.

— А ты думаешь, у тех, кто ее забрал, нет своих детей? — тихо спросил он, почти шепотом, словно боялся, что стены всё слышат. — У них есть и дети, и жёны, мужья, старые родители. И они тоже живут по правилам.

— Не нужно напоминать мне о правилах, Том! — резко ответила Райли. Ногти больно впились в ладони, но она этого даже не заметила. — Мы с самого начала их соблюдали, не привлекали внимания…

— Правила гласят: если у человека появляется это… он перестаёт быть человеком, — спокойно продолжил Томас. — Он становится ресурсом. Ценным, опасным, но ресурсом. Как электричество в сети или вода в трубах. Ты спрашиваешь не о племяннице, Райли. Ты хочешь знать, куда делась особо ценная государственная собственность. А государство никому не отчитывается, особенно перед фабером третьего разряда.

— Я имею право! — выкрикнула Райли, её глаза заблестели от ярости. — Я ее опекун! Я…

— Ты никто, — резко перебил он. — Как и я. Как все мы здесь. Мы просто функциональные единицы. И если одна из них начинает шуметь, требовать, выбиваться из общей схемы… её признают ненужной.

Он сделал паузу, давая слову повиснуть в тяжёлом воздухе кабинки.

— Знаешь, что происходит с фаберами, которые не поддерживают правительство? Их не наказывают сразу. Сначала снижают разряд. Потом переводят на грязную работу. А потом… — он кивнул в сторону окна, где в дыму пара копошились фигуры в серых комбинезонах. — Ты становишься Сервом. Твоё лицо стирается. Имя забывается. И если твоя племянница когда-нибудь выйдет оттуда, она не найдёт тебя. Тебя не будет. Останутся только отходы системы, которые та переработала.

Райли застыла, дыхание сбилось. Весь гнев, вся материнская ярость ударились об эту простую, чудовищную правду.

— Хочешь помочь ей? — спросил Томас устало. — Тогда оставайся здесь. Будь тихой, незаметной. Будь полезной, чтобы твоё имя не упоминалось ни в одном негативном отчёте. И тогда… если она выживет, если станет чем-то большим, чем ресурс… у нее будет куда вернуться. К тебе. А не к безымянной могиле.

Райли отшатнулась от правды, которая проникла в её душу и вцепилась когтями. Ее борьба — это не подвиг. Это самоубийство и отсутствие шанса для Кэсс вернуться.

Она медленно кивнула, не найдя слов. Только горький вкус отчаяния на языке.

Томас помолчал, глядя куда-то мимо неё. В его глазах мелькнуло что-то — не жалость, скорее усталое понимание.

— Знаешь, — сказал он тихо, почти неслышно, — ты не первая, кто теряет ребёнка. И не последняя. Но иногда… молчание — это не слабость. Это способ дожить до того дня, когда можно будет сказать правду. И найти тех, кто скажет её вместе с тобой.

Он не объяснил, что имел в виду. Но Райли запомнила его взгляд — и то, как он на секунду кивнул в сторону цеха, где фаберы работали, согнув спины. Там, среди пара и грохота, кто-то ждал своего часа.

Райли развернулась и вышла из кабинки. Спустилась в цех, подошла к пятому котлу. Положила руки на шершавый металл, чувствуя его дрожь. И стала одной из согнутых спин в ряду таких же.

Её бунт закончился, не начавшись. Её любовь теперь жила в тишине, работе и ежеминутном расчете. Это была цена — не за спасение Кэсси, а за право ждать. Даже если придётся ждать вечность.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: В СТЕНАХ АКАДЕМИИ

8

— Кассандра Рейс?

Глубокий мужской голос заполнил тишину, а лёгкая хрипотца добавила интимности — будто он только что встал с кровати с моим именем на губах.

Я с трудом разлепила глаза, игнорируя мурашки, бегущие по спине, готовая увидеть авгура или безликого ликтора. Но в проеме стоял кое-кто совершенно иной.

Парень, на вид немногим старше меня, был слишком живым и настоящим, словно от него исходил теплый свет, который не вписывался в стерильную белизну изолятора.

Белая рубашка из тонкого шёлка сияла серебром по краям рукавов и швов, переливаясь в свете ламп. Волосы цвета ночного костра падали на лоб непослушными прядями, и он, похоже, даже не пытался их убрать. Казалось, в них мелькали искры — словно где-то внутри горел огонь.

Рыжих людей в Ойкумене встречала не так часто: лишь один человек на моей памяти был с похожим оттенком волос — Консул Авис, глядящий на меня с экрана в бункере. Те же огненные волосы, тот же типаж. Этот парень... Возможно, они как-то связаны? Мысль быстро промелькнула и тут же исчезла — сейчас было не до семейных тайн.

Серые, чуть прищуренные глаза, подернутые легкой дымкой, внимательно смотрели на меня. В глубине глаз читалась усталость — такая глубокая, как у человека, который долгое время занимался не тем, чем ему действительно хотелось.

Взгляд упал на подбородок, затем на щёки, покрытые жесткой темно-рыжей щетиной. Я задумалась: будет ли она колоться, если… Стоп. О чём я вообще?

Он сделал три шага вперед и остановился, не сводя с меня глаз. Я заметила, как под рубашкой напряглись мышцы.

— Кассандра Рейс? — уточнил парень, но я не удостоила его ответом на такой очевидный вопрос: была уверена, что в планшете, который он держал в руках, было открыто мое досье со всеми мельчайшими подробностями.

— Я Логан, — представился он, явно сдерживая раздражение. — Ваш куратор. Будем знакомы.

Логан улыбнулся — ровно настолько, чтобы казаться вежливым. Но уголки глаз остались напряженными, а под веками залегла тень усталости, которую было не скрыть никакой улыбкой.

Я продолжала молчать. Просто смотрела на него, сжимая край тонкого матраса.

— Ваше сопровождение и адаптация в академии поручены мне, — продолжил он, сложив руки за спиной — уверенная поза экскурсовода, который уже не раз провожал палладиев под заключение. — Сейчас мы отправимся в академию. По пути я расскажу вам основные правила — важно их запомнить, так как от из знания будет зависеть очень многое.

— Мне нужно умыться.

Куратор повернулся к выходу, дав понять, что разговор окончен, но обернулся. Его брови удивленно взлетели.

— Умыться?

— Да. Стандартная процедура после сна. Или вы так не делаете? — я кивнула в сторону раковины. — Подождите меня за дверью, я дам знать, когда буду готова.

Кажется, он не ожидал такой простой просьбы. Вероятно, думал, что я буду истерить. Как же. Мечтай. Просто еще не время.

— Хорошо. Жду за дверью.

Куратор вышел, а я поднялась и подошла к раковине. Зеркала не было, поэтому приходилось действовать на ощупь. Я распустила две косы, пальцами расчесала волосы, заплела их снова. Умылась и, не найдя зубной щетки, прополоскала рот водой. Надеюсь, в академии условия будут лучше.

Открыв дверь, я увидела Логана, прислонившегося к стене.

— Иди за мной, — сказал он, переходя на «ты», видимо, намекая на более неформальное общение. Отлично.

— Так тебя тоже силой забрали из семьи? Или ты сдался добровольно? — вырвалось у меня.

Логан резко остановился, и я чуть не врезалась в его спину. Я понимала, что задаю рискованные вопросы, которые противоречат системе, но не могла сдержаться. Злость все еще кипела внутри.

— Я твой куратор. Этого достаточно. И, Кассандра… — в его серых глазах мелькнуло предостережение, когда Логан бросил взгляд через плечо. — Здесь не место для лишних вопросов, особенно таких. Пойдем.

Пройдя по коридору, мы свернули к лифту и поднялись наверх — туда, где ещё вчера я провалила тесты на способность врать так, чтобы ни у кого не возникало ненужных вопросов. Я снова вспомнила о Райли: надеюсь, она в безопасности и не станет привлекать к себе ненужного внимания.

Фургон, который нас ждал у входа, был небольшим, закрытым, с мягкими сиденьями цвета мокрого асфальта и тонированными стеклами. Мы сели напротив друг друга у окна, и машина двинулась с места.

Наблюдая в окно за мелькающим городом, поняла, что мы держим направление на окраину — район, недоступный для простых людей. Когда пейзаж наскучил, я перевела взгляд на Логана. Он не смотрел на меня, пролистывая страницы досье на планшете. Логан щурился, поднося экран то ближе, то убирая дальше от лица, будто свет резал по воспаленной сетчатке. Знакомое чувство. Так я щурилась в детстве, пытаясь разглядеть пятно на небе через папин планшет. Только у меня это было от напряжения, у него, скорее всего, от привычки.

Я сидела, стараясь дышать ровно, и изучала Логана. Не просто глазами, а пытаясь почувствовать: отгородилась от гула двигателя и позволила сознанию осторожно дотянуться до него. Я не умела читать мысли — просто хотела уловить его эмоциональный фон. Тот самый шум, исходящий волнами, который слышала у одноклассников, Райли или людей на площади.

Сначала я ничего не почувствовала, но через несколько секунд ощутила гул. Глухой, ровный, как от работающего вдалеке генератора. В нем читалась усталость и что-то еще. Острое, спрятанное глубоко. Раздражение? Страх? И тут же — тишина. Глухая непробиваемая стена возникла перед моим сознанием, за которую мне больше не было доступа. Я открыла глаза и еще минуту озадаченно смотрела на куратора.

— Ты пялишься. — Голос Логана вывел меня из оцепенения, заставив вздрогнуть от неожиданности.

— Что? — не поняла я.

— Говорю, что ты пялишься, — повторил Логан, не поднимая глаз от планшета.

— Просто не ожидала, что мой куратор окажется небритым дровосеком.

Он оторвался от планшета, буравя меня тяжелым взглядом. Я знала, что в моих зрачках при таком освещении могли мерцать золотые искры — следы дара, который я так долго прятала. Он проявлялся сам собой, когда я чувствовала чужие эмоции, потому что не умела его контролировать. В школе приходилось прятать лицо за длинной челкой и отводить взгляд, лишь бы никто не заметил этот золотой отсвет, который выдавал меня с головой.

Кажется, прятаться уже было поздно.

— Смотрю, изолятор не пошёл тебе на пользу, Рейс, — сказал он наконец. — Раз решилась дерзить.

— Дерзить? Я просто констатирую факт.

— Не умеешь врать, да? — он усмехнулся.

— Если бы умела, сейчас была бы на курсах фаберов, а не здесь, с тобой.

Логан приподнял бровь и взглянул на меня исподлобья.

— О, так ты не рада быть в числе палладиев?

Вопрос прозвучал с подвохом.

— Что ты! Это ведь такая честь для меня и моей семьи, — усмехнулась я.

— Тебе предстоит хорошенько поработать над тем, чтобы эта фраза звучала правдоподобно. Иначе придется очень плохо.

— Угрожаешь?

— Всего лишь «наставляю». Я ведь здесь именно для этого. — Куратор снова уставился в планшет.

— Ты давно в Палладиуме? Там много таких, как я?

Логан медленно отложил планшет и устало взглянул на меня. В глазах не было гнева, только легкая тень раздражения, которое было на исходе, как у взрослого, уставшего отвечать на бесконечные вопросы ребенка.

— Кассандра, — сказал он спокойно. — Задача куратора — помочь тебе освоиться, объяснить правила и поддержать в первые дни. Но не обсуждать систему и не отвечать на личные вопросы. Советую сосредоточиться на своем состоянии. Остальное придет со временем, если проявишь усердие.

Логан снова отвернулся к окну. Плечи чуть сгорбились, словно он мысленно выстроил между нами невидимый барьер. Я почувствовала, как едва уловимый эмоциональный фон изменился, став плотным и непроницаемым. Логан явно закрылся, специально отгородившись от меня стеной. Как будто мои вопросы были не только неуместными, но и опасными для него самого.

— Может, расскажешь, что меня ждет в академии? Или так и будем играть в молчанку? — Не отставала я. — Ты ведь сам сказал, что твоя задача — поддержать и помочь освоиться, так давай, помогай.

Логан прикрыл на секунду глаза и глубоко вздохнул — плечи медленно приподнялись, а затем резко опустились. Затем он отложил планшет, сложил руки на груди и посмотрел на меня с такой усталостью, будто я была занозой в заднице, требующей от него непосильной работы.

— Хорошо, — сказал он, — Я расскажу. Надеюсь, после этого ты наконец от меня отстанешь.

— Разве я не верно поняла, что это и есть твоя прямая обязанность?

— Верно, — кивнул Логан. — Просто обычно те, кого я сопровождаю, не требуют таких подробных объяснений, предпочитая сидеть в тишине.

— Ну, я — не все.

— Это я заметил.

Вдруг его голос изменился, став ровным и безэмоциональным. Кажется, ему надоело раз за разом говорить одно и то же.

— Первое, о чем тебе нужно знать: Академия Палладиев — это не школа, к которой ты привыкла. Это центр адаптации и тренировок. Твой день расписан по минутам. Подъём в шесть тридцать, после — завтрак и медицинский осмотр. С восьми утра начинаются занятия: занятия в медитариуме, проповедь и физическая подготовка.

— Проповедь? — перебила я. — Не помню, чтобы я хотела стать жрецом. Или это обязательно для всех палладиев?

Логан проигнорировал мой вопрос и продолжил:

— После обеда тебя будут ждать индивидуальные и специализированные тренировки. Ужин в половину шестого. С шести и до девяти у тебя личное время. Потом отбой.

— Личное время? Можно будет выйти из академии и наведаться к домой?

— Личное время — это время для самостоятельного изучения материалов, повторения практик и отдыха в жилом секторе. Выход за территорию академии запрещён. Связь с внешним миром возможна только через официальные каналы и с разрешения архонта или старшего куратора, если заслужишь.

— То есть, нельзя?

— Нельзя. Теперь академия — твой дом, — резко отрезал Логан, стиснув зубы.

— Ясно, — бросила я, закатив глаза. — Можешь продолжать.

— Каждую неделю проходят Агоны — показательные испытания. Участвовать обязаны все палладии, кроме тех, кто в изоляторе.

— Неужели? Так, значит, нужно всего-то отсидеться в изоляторе?

— Это не место для отдыха, Рейс. Туда забирают тех, кто не справился с контролем, нарушает дисциплину или представляет угрозу. — Его взгляд стал тяжелым, словно Логан говорил все это конкретно обо мне. — Ты уже была в похожей ситуации. Здесь всё устроено иначе, и в изоляторе академии остаются надолго. Без контакта с другими людьми, в одиночной камере. Не думаю, что тебе захочется снова там оказаться.

Фургон начал замедляться. Через тонировку я увидела огромное здание, похожее на смесь древнегреческого Колизея и строгого форпоста.

— И сколько я там буду находиться?

— В изоляторе?

— В академии.

— Сколько потребуется для защиты Ойкумены.

— То есть — защиты Ойкумены? Разве нам что-то угрожает?

— Рейс, послушай, — Логан наклонился ко мне и понизил голос, сделав его почти интимным. По моей спине пробежали мурашки. — Запомни главное: полное подчинение, никаких сомнений, все вопросы — только по учебной программе. Личные чувства и обиды ни к чему. Здесь выживают и достигают успеха только те, кто видит в соседе не друга, а союзника или соперника за ресурсы. Поняла?

Я смотрела на его уставшее лицо и думала о том, как ненавижу этот вызубренный наизусть цинизм.

— Поняла, — произнесла я, стараясь говорить ровно, чтобы Логан не почувствовал в моем голосе презрения.

Логан задержал на мне взгляд, затем кивнул, словно я наконец сказала что-то умное.

— Можешь врать, но постарайся делать это убедительно. И помни, мне тоже нельзя доверять. Моя задача — не быть другом, а сделать тебя послушным и эффективным инструментом для защиты Ойкумены.

Снова говорит о защите. От чего? Что нам угрожает? Очередной катаклизм? Что, черт возьми, здесь происходит?

Нарастающее волнение внезапно оборвалось: фургон остановился и двери открылись с тихим шипением. Логан первым вышел наружу, протянул мне руку и помог спуститься.

— Добро пожаловать в новый дом, Кассандра Рейс, — сказал он. — Постарайся остаться в живых как можно дольше.

Я вышла следом, подняла голову и увидела фасад здания. Оно действительно напоминало Колизей, но уменьшенный в размерах и высотой с семиэтажный дом.

Фасад украшали портики, барельефы с атлетами и аллегорическими фигурами. Но если присмотреться, в каменные венки были вплетены голографические панели с мерцающие строками данных, расписаниями и рейтингами с пометкой «Агон».

— Интересный намек, — заметила я.

— Ты о чем? — Логан повернулся к входу и уже собирался шагнуть вперед, но я схватила его за рукав и впилась взглядом в его спину. Я рисковала, но это было необходимо: мне нужна была карта минного поля, а не общие фразы.

— Подожди, — сказала я.

Логан обернулся. Его бровь снова поползла вверх: «Опять?»

— Ты перечислил расписание, как автоответчик, но мне не все понятно.

— И что тебе не понятно?

— Например, специализированные тренировки. Что мы будем там делать? И что такое «Агоны»? Это смертельно? Почему мне нужно остаться в живых?

Логан подошел ближе, и я увидела, как он еле сдерживается, чтобы не закатить глаза. Похоже, это была его стандартная установка — раздражаться на все по умолчанию.

— Специализированные тренировки — это работа с вашим конкретным классом, — сухо ответил он. — Для психоников это развитие экранирования, точечное воздействие и контроль над собственными эмоциональными выбросами. Чтобы ты не теряла сознание от чужих эмоций и в итоге не сошла с ума.

Я сглотнула, стараясь не отводить взгляд и слушать дальше.

— «Агоны» — это не гладиаторские бои. Они, скорее, созданы для демонстрации контроля своих способностей, ну и как публичные испытания перед патрициями и другими палладиями. Агоны нужны, чтобы показать твой прогресс, устойчивость и умение применять дар в различных ситуациях.

— Каких таких «различных ситуациях»? — Не отступала я. — Вроде защиты? Или мы сами станем теми, кто атакует в числе первых?

— Возможно, — уклончиво ответил он.

— А что будет, если я провалюсь на Агоне? Или откажусь участвовать? — я смотрела ему в глаза, ожидая реакции. — Меня отправят в изолятор? Или просто…?

Логан прищурился, будто пытаясь рассмотреть меня сквозь непроглядную завесу. Лицо стало каменным.

— Провал — это данные для анализа и корректировки программы подготовки. Система не заинтересована в «списании» ценного ресурса. — Пауза. — Но отказ от участия, саботаж, неповиновение — это угроза дисциплине. С угрозами здесь не церемонятся. Теперь все ясно? Или нужно наглядно продемонстрировать?

Куратор говорил без злобы, холодным тоном, и это пугало больше ярости. Я кивнула.

— Да, — тихо сказала я. — Поняла. Может, уже пойдем?

— Я сам решу, когда продолжить экскурсию, — бросил он, развернулся на пятках и направился в сторону академии — к зияющему чёрным провалом входу.

Меня пронзила холодная мысль: он боялся меня и моих вопросов. Почему? Я закусила губу. Вопросы жгли язык, но я глотала их один за другим. Где сейчас моя тётя? Что будет со мной? От чего нужно защищать Ойкумену? И почему моя жизнь под угрозой?

Логан либо молчал, либо отвечал так, как было выгодно ему. «Защита Ойкумены», «честь для избранных», «порядок» — за этими словами скрывалась пустота. Но в этой пустоте что-то таилось. Что-то, о чем Логан не хотел говорить. Это безумно злило. Хотелось кричать, трясти его, вынудить дать прямой ответ. Но ещё больше злило то, что я не понимала, чего именно он боялся: за свою жизнь, мою или за то, что я могла узнать? Неизвестность пугала больше всего. Когда не знаешь, куда идешь и что тебя ждет впереди, каждый шаг может стать последним.

Я смотрела на его прямую, напряженную спину и почувствовала, как внутри закипает ярость. Но сейчас она была бесполезна. Нужно спрятать ее и втереться в доверие, потому что Логан — моя единственная связь с системой изнутри. Он — мой единственный выход, и я должна найти ключ, а не выбивать дверь силой.

Выдохнув, я расправила плечи и последовала за ним, в эту проклятую академию. В неизвестность, которая боялась меня больше, чем я её.

***

Внутри академия напоминала огромный атриум с высоченными сводами, мраморными колоннами и сверкающим полом. Все это должно было меня впечатлить, но вызывало желание спрятаться или уйти как можно дальше.

Здесь не было ничего живого: ни картин, ни растений, ни мебели. Только холодный камень и стерильная белизна. Всё это создавало ощущение пустоты и давящего объёма, в котором человек казался крошечным и ничтожным.

Мы шли по гладкому мраморному полу, и наши шаги тонули в тишине. Мимо нас проходили палладии в одинаковой форме: белые рубашки, черные брюки-карго и массивные армейские ботинки заполняли собой пространство так, что взгляду было не за что зацепиться. Они двигались группами, парами или поодиночке, бесшумно, словно роботы. Кто-то смотрел прямо перед собой, игнорируя окружающих. Другие бросали на меня короткие, равнодушные взгляды и тут же отворачивались, как будто я была не человеком, а лишь объектом, который не стоит их внимания.

Ни смеха, ни разговоров. Только гулкое эхо шагов и тяжелое молчание.

«Вот, где обитают избранные», — подумала я. Величественная пустая коробка, где даже воздух пропитан холодом и одиночеством.

— Это центральный атриум, — произнес Логан, не оглядываясь. — Он в южном секторе. Слева, в западном, — крыло теоретических дисциплин и медитариум. Справа, в восточном, — тренировочные залы. Прямо в центре — стадион для Агонов. В северной части — жилые сектора. Вы живете на третьем ярусе в первом секторе, ближе к восточной части. Иди за мной.

Я шла за Логаном по коридору, ощущая на спине чужие взгляды. Изредка за дверями слышались сдавленные крики, но никто не придавал этому значения. Даже когда мы почти поравнялись с ликторами, идущими прямо на нас, Логан не замедлил шаг. Две черные фигуры шли ровным строем: лица скрывались за зеркальными шлемами, а шаги солдат сливались в единый ритм, как биение огромного сердца. Я почувствовала, как по спине пробежал холод. Взглянула на Логана: тот шел ровно, не глядя в их сторону, будто ликторов не существовало. Только когда они прошли мимо, я выдохнула, а Логан даже не обернулся.

Лифт из темного металла в сочетании с деревом поднял нас на верхние этажи. Двери открылись, и мы оказались в длинной, ярко освещенной галерее. По правой стороне тянулись одинаковые двери, а слева открывался вид на поле для Агонов.

— Твоя комната — 714, — Логан остановился у двери и приложил пропуск к панели. Она вспыхнула зеленым, и дверь в мой сектор бесшумно отъехала. — У тебя есть два часа до вечерней поверки, чтобы всё осмотреть. Завтра в восемь я за тобой зайду, чтобы проводить на первое занятие.

Логан уже собирался уйти, но я всё же решилась задать последний вопрос:

— Я буду в комнате одна?

Он замер и медленно повернулся ко мне. В его взгляде промелькнуло что-то необычное — не раздражение, а предостережение с примесью жалости.

— Твоя соседка — Сибилла Алетейя, — тихо произнёс он, будто боялся, что кто-то услышит. — Она… особенная. Будь осторожна с её словами и не верь всему, что она говорит.

Не сказав больше ни слова, он кивнул и ушёл. Шаги быстро стихли в конце галереи.

Пройдя к двери с номером «714» так и осталась стоять на пороге, не решаясь открыть дверь. Я совершенно не представляла, каково это — делить жилую площадь с кем-то ещё. Вдохнув поглубже, я открыла дверь.

Комната была крошечной: две узкие кровати, два шкафчика, один общий стол. У окна за столом, заваленного листами бумаги, сидела девушка.

— Привет. Я твоя новая соседка, — сказала я, подходя ближе. Но она меня будто не слышала.

Хрупкая, со светлыми, небрежно остриженными до плеч волосами, падавшими ей на лицо. Девушка быстро рисовала углем на большом листе. Когда она подняла голову, я увидела глаза.

Их радужка переливалась, как бензиновая плёнка на асфальте, мерцая фиолетовым, зеленым и золотым. Взгляд был острым, но расфокусированным, словно она видела меня, стену и что-то невидимое одновременно.

Девушка смотрела на меня секунду, другую. Затем её губы, испачканные углём, растянулись в ухмылке.

— А, новенькая, — хрипло произнесла она, продолжив рисовать. — Предсказуемо. Вчера я видела, как ты упала в лужу. Или это была кровь? Я вечно путаю.

Я застыла, не зная, что сказать. Так вот о чем предупреждал Логан.

— Не ходи на крышу в полную Луну, — продолжила Сибилла, уткнувшись в свой рисунок. — Там падает птица. Или девочка. Вчера я видела, как она упала. А может, это случится завтра? Время здесь какое-то вязкое, знаешь ли.

Её слова звучали отрывисто, словно обрывались на полуслове. В моей голове, и так переполненной новыми мыслями, начала звенеть тревожная тишина как перед эмоциональным взрывом.

— Я… Кассандра, — едва выдавила я.

— Знаю, — буркнула Сибилла, не поднимая глаз. — Ты уже неделю в моих мыслях. Весь коридор заляпан твоим именем.

Она резко встала, подошла к стене у кровати и надавила пальцем на незаметную неровность. Та щелкнула и отъехала, открыв нишу. Внутри лежали потрепанные книги с облупившимися корешками и исписанные чертежи.

Сибилла вытащила лист и протянула мне.

— Смотри, — сказала она. — Такого в учебниках не увидишь.

На бумаге с пугающей точностью была изображена сложная механическая структура, напоминающая нечто среднее между скелетом, механизмом и щупальцем. Под рисунком дрожащим почерком было написано: «Он смотрит. Всегда смотрит. Вторая фаза».

Я взяла лист дрожащими пальцами. Казалось, воздух в комнате сгустился.

— Что это? — прошептала я, едва слышно.

Сибилла наклонилась ближе, и её радужные глаза блеснули в полумраке.

— Это правда, — сказала она таинственно. — А всё, что говорят другие — ложь. Ты чувствуешь это, да? Ложь на вкус как… витаминки. Помнишь мишку?

Она отступила назад, снова став загадочной и отстраненной.

— Хорошо. Можешь положить вещи на ту кровать. Только не трогай камни под подушкой. Они начинают разговаривать по ночам и мешают мне спать.

Я стояла с листом в руках, глядя на эту странную девушку. Страх постепенно отступал, сменяясь жгучим любопытством и странным чувством близости. В ней было что-то такое, что меня, без сомнения, притягивало.

Положив лист на стол, я медленно подошла к своей кровати и села, не представляя, что сейчас должна делать. Взгляд машинально двинулся в сторону окна, за которым зажглись ночные огни Ойкумены.

Сибилла, похоже, забыла обо мне: она снова уткнулась в свои листы, что-то бормоча о «сломанных шестеренках» и «глазах в потолке». Её слова звучали пугающе странно, но сама Сибилла вызывала симпатию и интерес.

Я оглядела комнату. Моя половина выглядела аккуратно, её же представляла собой хаос. Стены вокруг кровати были усеяны рисунками. Связками линий, стрелками, непонятными символами, похожими то ли на древние руны, то ли на обозначения в электротехнике. Среди всего этого хаоса я разглядела знакомые формы: контур купола Ойкумены, дугу Аркоса.

— Его имя нельзя произносить вслух, — неожиданно сказала Сибилла, не отрываясь от рисунка. — Он слышит, когда о нем говорят.

Я вздрогнула.

— Кто?

Девушка подняла на меня свои сверкающие глаза.

— Тот, кто шепчет нам сладкие слова и читает наши сны. Они думают, что мы не замечаем. Что мы только чувствуем. Но чувство — это как зрение в темноте.

Её слова звучали загадочно, но каждая фраза была как ключ, открывающий что-то в моей голове.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — тихо спросила я. — Ты разве не боишься, что я расскажу об этом?

Сибилла фыркнула.

— Тебя? Нет, не боюсь. Ты никому не расскажешь. Тем более меня уже наказали. — Она указала углём на свои глаза. — Они разрешили мне видеть насквозь и слышать информационные потоки, а взамен забрали покой. Спокойный сон. Умение не замечать, как пауки ползают по стенам. — Она наклонилась ко мне. От неё пахло графитом и чем-то горьким, как полынь. — Тебя наказали иначе. Тебе дали способность чувствовать мир. Боль, страх, ложь, любовь. Ты — живой детектор лжи. И они этого боятся.

— Что со мной будет? Ты знаешь? Чего мне ждать?

Сибилла перестала рисовать, откинулась на спинку стула и посмотрела в потолок, где трещина в штукатурке создала причудливый узор.

— Сначала сломают. Покажут, что твоя боль, воспоминания и тоска по близким — это слабость. Затем перекуют. Сделают из слабости оружие. Острое, послушное. Ты не просто будешь чувствовать боль других, а будешь использовать её против них самих. Твой страх не парализует, а заряжает, как батарейка. А потом начнётся «Вторая фаза». Для избранных, самых стабильных или... интересных.

Сибилла не стала объяснять и вернулась к рисованию. Внезапно по всему этажу раздался мягкий мелодичный гонг. Она вздрогнула, как от удара током:

— Поверка, — прошептала она и быстро спрятала рисунки в нишу, закрыв панель.

В дверь постучали три раза. Она открылась, и я увидела девушку, на пару лет младше меня самой.

— Утренняя поверка. Сибилла Алетейя, Кассандра Рейс. Всё в порядке?

— Иначе и быть не может, — иронично заметила Сибилла, глядя в стену.

Девушка отметила что-то на планшете, её взгляд на мгновение задержался на моем лице.

— Новичок? С правилами ознакомлены?

— Ну, как сказать… — Начала я, но девушка меня перебила:

— Отбой ровно в девять. Нарушение тишины и комендантского часа карается изоляцией. Будьте исполнительны, Рейс, и вам это зачтется, — сухо бросила девушка и вышла.

Дверь за ней закрылась, и мы снова остались одни. Атмосфера в комнате изменилась. Хаос Сибиллы уступил место тихой, сосредоточенной напряжённости. Она сидела на койке, обхватив колени, и смотрела в пустоту. Ее радужные глаза потускнели.

— Они приходят каждую ночь, — тихо произнесла она, не глядя на меня. — Не только через дверь. Иногда являются во снах. Иногда данные в стенах начинают кричать. Думаю, сегодня ночью будет тихо. Они заняты тобой. Анализируют первичные показатели, решают, как тебя использовать.

— Меня хотят использовать? Как? — Я легла на спину и уставилась в потолок, пытаясь понять, о чём говорит Сибилла, и стараясь унять мелкую дрожь.

— Не доверяй Логану. Но притворись, что доверяешь. Он — дверь с двойным замком. Один откроет тебе, другой захлопнет за спиной.

Я задумчиво прикусила губу, начав зубами методично отрывать корочки.

— Логан сказал также.

— Как? — спросила Сибилла, растянувшись на кровати.

— Не доверять. Ни ему, ни кому либо еще.

— В каком-то смысле он прав, — согласилась Сибилла. — Но тебе крайне повезло оказаться в комнате именно со мной.

— Почему же? — Я приподнялась на локте, усмехнувшись ее самоуверенному заявлению.

— Поверь: довериться мне будет лучшим твоим решением, — глядя в потолок и таинственно улыбаясь выдала Сибилла. Ее слова прозвучали так просто и уверенно, что я ухмыльнулась, решив именно так и сделать — довериться девушке, с которой собиралась делить одно пространство.

***

Не знаю, сколько я пролежала на кровати, потому что, кажется, ненадолго провалилась в сон. Резко села, протерла глаза и уставилась в окно.

— И чем мне теперь заняться? — пробормотала я вслух, не ожидая услышать ответа от Сибиллы:

— Занятий сегодня у тебя, как новичка, нет, так что все время в твоем распоряжении, — сказала соседка, явно куда то собираясь. Сибилла стояла возле раковины, методично расчесывая светлые волосы.

Я помолчала, переваривая услышанное и думая, как использовать предоставленное мне время. Потом встала с кровати и подошла к небольшому шкафу у стены — любопытство взяло верх, — и открыла дверцу.

Внутри лежали аккуратные стопки одинаковой одежды. Три комплекта: белоснежная рубашка и такие же брюки-карго, как на мне. Всё одного размера, одного цвета, такое безликое и чужое. Рядом — несколько пар сменного белья, хлопковая пижама: рубашка и штаны бежевого цвета, как у фаберов. Полотенце, мыло, зубная щётка, паста в невзрачном тюбике, и пачка прокладок. На самом дне — резиновые сланцы. Видимо, чтобы ходить в душ.

Я перебрала вещи, чувствуя, как внутри разрастается странная пустота. Всё это было выдано мне заранее, как заключенной. Как будто меня готовили к долгому тюремному сроку.

Закрыв шкаф, я оглядела комнату. Кроме входной двери, других дверей не было. Только стены, кровати, стол и маленькая раковина в углу за ширмой. Душевая, видимо, была где-то в другом месте.

В этот момент раздался стук в дверь. Три коротких удара.

Мы с Сибилла тут же обернулись, молча наблюдая, как открылась дверь открылась, и вошла девушка с подносом в руках.

— Завтрак, — объявил она, ставя поднос на стол. — Две порции.

Больше ничего не сказав, девушка развернулась и вышла.

Я посмотрела на поднос. Две миски с кашей, два яйца, два ломтика хлеба и две кружки с травяным чаем.

Часы над входной дверью показывали девять утра.

— Давай, ешь, — сказала Сибилла, садясь на свою кровать. Она взяла свою миску и начала медленно зачерпывать ложкой сомнительного вида субстанцию. — Наверняка ты голодная после пребывания в изоляторе.

Кивнув, села напротив. В животе заурчало, и я взяла свою порцию. Каша была серой, безвкусной, с слабым запахом овсянки и пыли. Но я ела, потому что понимала: сил нужно много. Я не знала, что ждёт меня в этом месте, но я должна была быть готовой ко всему.

Проглотив очередную ложку, я взглянула на Сибиллу, думая над ее словами: «Не доверяй Логану. Но притворись, что доверяешь».

Может, она была права. Может, мой куратор должен стать ключом к моему выживанию. Но почему она предупреждала меня именно о Логане? Что она знала такого, чего не знала я?

Я вспомнила его слова в фургоне: «Постарайся выжить как можно дольше».

Куратор знал, что это место опасно. Он знал, что меня ждёт. Но он не сказал мне всю правду. Почему?

Вопросы роились в голове, как потревоженные осы. Что скрывала академия? Что скрывал он? И что скрывала Сибилла?

Я доела кашу, запила её чаем и встала.

— Я скоро вернусь, — сказала я, бросив взгляд на Сибиллу. — Хочу осмотреться.

Она подняла на меня свои радужные глаза.

— Будь осторожна, — сказала она тихо. — Здесь не любят любопытных.

Я кивнула и открыла дверь.

***

Выйдя в коридор, я несколько секунд раздумывала, не зная, в какую сторону идти. Двери жилого сектора и слева, и справа были одинаковыми. Везде пахло бетоном, дешёвым мылом и чужим страхом. Сделав несколько шагов вперед, я наткнулась на прозрачную стену и посмотрела вниз: там, на первом ярусе в самом центре здания было круглое поле, усыпанное песком. По бокам располагались трибуны — наверное, это место и было предназначено для проведения испытаний, о которых упоминал Логан.

Я смотрела вниз, на песок, но видела только свое отражение в темном стекле. Агоны. Почему-то это слово звучало как приговор, объявленный сильно заранее.

Что, если я не справлюсь с испытаниями и опозорюсь перед всей академией? Если упаду в грязь лицом перед патрициями, которые будут наблюдать за каждым моим шагом?

Перед глазами возникла картинка: я выхожу из главных ворот на арену, и на меня смотрят сотни глаз. Пытаюсь использовать свой дар, но безуспешно — я теряю сознание с залитым кровью лицом.

Я тряхнула головой, прогоняя видение.

— Тренировки не должны пройти даром, — пробормотала я себе под нос. — Я тщательно подготовлюсь и обязательно справлюсь.

Но что, если тренировок будет недостаточно? Что, если здесь есть что-то опаснее Агонов? Что-то, о чём мне никто не говорит? Я вспомнила слова Сибби: «Сначала — сломают. Потом перекуют. Сделают из слабости оружие».

Мне совсем не хотелось думать о том, что я могу быть уязвима перед чем-то более опасным, чем ликторы или Агоны. Но что такого есть в академии, что может поставить мою жизнь под угрозу? Ответов у меня не было. Только вопросы, которые кружились в голове и жалили, как осы. Неизвестность, в которую меня толкнули, не предоставив спасательный круг в виде нужной мне информации, пугала больше всего.

Я выдохнула и сжала кулаки.

Мне нужно выжить. Нужно быть готовой ко всему. И чтобы это ни произошло, я встречу опасность в полной боевой готовности.

Сделав шаг назад, развернулась и пошла вправо по галерее. Мимо прошли трое палладиек: они двигались медленно, опустив голову и даже не взглянув на меня. Я была для них пустым местом. Новичком, одной из многих, кого ждала похожая участь, что и их самих: жить вдали от семьи, мучаясь от последствий своих способностей. Жизнь без выбора и личных желаний, в угоду общества и защиты Ойкумены.

Свернув в пустой коридор, я заметила узкую лестницу, которая вела наверх. Каменные ступени были старыми, потёртыми — видимо, ею редко пользовались.

Тут же любопытство взяло верх: я решила подняться и посмотреть на город с высоты. Возможно, мне удастся почувствовать эмоции Райли и убедиться, что она в порядке. Когда я находилось рядом с тетей, отделить эмоции Райли не составляло большого труда. Получится ли у меня сделать это на расстоянии? Я не знала, как именно собиралась это сделать, но попробовать стоило.

Дверь наверху была железной, ржавой. Я толкнула её, и она легко поддалась, лишь тихо скрипнув под моим весом. Я шагнула на крышу и остановилась.

В лицо ударил воздух: такой же спертый и затхлый, как и внутри, с едва уловимым привкусом металла и пыли. Сделав глубокий вдох, я ожидала почувствовать хоть что-то другое — свежесть, ветер, свободу. Но ничего не изменилось. Только слабый,искусственно созданный ветер коснулся лица, и тот был чужим и безжизненным.

На крыше было пусто. Плоская каменная поверхность уходила вперёд, огражденная низким парапетом. Никаких труб, никаких антенн — только серая плита под ногами и тусклое небо над головой.

Приблизившись к краю, я положила руки на холодный камень и окинула взглядом простирающийся внизу город. Подо мной раскинулась Ойкумена — бесконечные серые крыши, тусклые огни, улочки, на которых я больше никогда не побываю. Где-то там, среди этих безликих домов, была Райли. Интересно, думает ли она сейчас обо мне?

Я закрыла глаза.

Представила её лицо. Отросшие темно-русые волосы, бледно-розовые на концах, которые Райли больше не красила. Морщинки у глаз, которые становились глубже с каждым годом. Её руки — шершавые, в мозолях, пахнущие тестом и усталостью.

Мысленно я потянулась к ней.

Но вместо эмоций Райли я наткнулась на стену. Холодную, глухую, непроницаемую. Она встала перед моим сознанием, как бетонная плита, — такая же, как та, что я почувствовала, пытаясь прочитать Логана. Та же пустота и непробиваемая тишина.

Зажмурившись, я представила, как Райли обнимает меня и целует в висок. Как её пальцы перебирают пряди моих волос, заплетая косички. Как она шепчет: «Всё будет хорошо, Кис-кис».

Но ничего не изменилось.

Я открыла глаза. Аркос висел над головой — огромный, серый и равнодушный. Он смотрел на меня тысячью своих кратеров, и в его виде не было ни жалости, ни гнева — только отрешенность и пустота.

Я не чувствовала Райли — чувствовала внутри себя маленькую Кэсси, запертую в каменной тюрьме, слабую и одинокую.

— Ты не найдёшь её здесь, — раздался голос за спиной. — Даже не пытайся. Отсюда до нее не дотянуться.

Я вздрогнула и обернулась.

На крыше стояла девушка, на несколько лет старше меня — я поняла это по потухшему взгляду и еле заметной морщинке между бровей, как если бы она часто хмурилась. Светло-русые волосы с золотистым отливом были собраны в низкий хвост. Поверх формы палладия девушка надела белый халат — как у авгуров, но без знаков отличия. Она смотрела на меня с лёгкой, едва заметной усмешкой.

— Ты новенькая, — сказала она, делая несколько шагов в мою сторону. — Психоник, прибывшая в академию утром, верно?

— Откуда вы знаете? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Я старший инструктор Академии, — ответила она, усмехнувшись. — Меня зовут Эйна. Я знаю о всех, кто входит в эти стены. По статусу положено.

Эйна подошла ближе и встала рядом со мной у парапета. Её взгляд скользнул по городу, но оставался где-то далеко, будто она видела то, что было недоступно моему взору.

— Ты пыталась дотянуться до кого-то, — предположила Эйна. — До члена семьи. Я права?

Я не ответила. Лишь сглотнула, продолжая смотреть на расслабленную позу Эйна и то, как та облокотилась на парапет, практически свесившись вниз.

— Я тоже пыталась, — сказала она тихо. — Три года назад. Думала, что если я достаточно сильная, то смогу пробить эту стену. Но здесь всё устроено иначе. Чем сильнее ты пытаешься, тем глубже застреваешь.

— Что вы имеете в виду? — спросила я, пытаясь понять, о чем говорит Эйна.

Она повернулась ко мне, посмотрев мне в глаза.

— Ты не первая, кто пытается дотянуться до внешнего мира. Но ты должна понять: эта Академия создана для изоляции таких как мы от внешнего мира. Стены здесь не просто каменные. Они — живые. Они чувствуют, когда ты пытаешься сбежать. И они это помнят.

— Помнят? — переспросила я.

— Каждый твой шаг, каждая мысль, каждое желание, — сказала она. — Здесь всё регистрируется. И то, что ты стоишь сейчас на этой крыше — уже отметка в твоём деле. Вопрос не в том, что ты делаешь. Вопрос в том, что они в конечном итоге решат сделать с тобой.

Она сделала паузу и посмотрела на Аркос.

— То, что происходит сейчас — только начало. Они наблюдают за тобой. За всеми нами. Проверяют пределы наших способностей, выносливость и готовность подчиняться их прямым приказам.

— Кто они такие? Патриции? Авгуры? О ком вы говорите? — Взвилась я, сжав кулаки и стиснув зубы.

Эйна снова повернулась ко мне и слегка наклонила голову.

— Скажи мне, Рейс, ты готова подчиняться?

— С чего бы мне говорить об этом с вами? — Вопросом на вопрос ответила я.

Она улыбнулась — без усмешки. Скорее, с печальным пониманием.

— Верно, Рейс. Пока ты задаешь вопросы — ты живая, — сказала Эйна. — Но как только перестанешь их задавать — ты станешь такой же, как все.

Она отошла от парапета и направилась к двери. На пороге остановилась и обернулась.

— И ещё, — сказала она. — Не доверяй тем, кто говорит, что хочет тебе помочь. Здесь все помогают только себе. И Логан — не исключение.

Девушка исчезла за дверью, а я осталась одна. Ветер дул в лицо, и я чувствовала, как внутри разрастается холод. Не тот, от которого стынут пальцы. Другой — тот, что зарождается в груди, когда понимаешь, что ты осталась совсем одна среди тайн и загадок.

«Они наблюдают за тобой», — звучало в голове.

Я посмотрела на Аркос. Он висел над городом, огромный и равнодушный. Как тюремщик, который никогда не спит.

— Чего ты хочешь от меня, бездушная каменная глыба? — прошептала я. — Чего ты хочешь от всех нас?

Ответа не было. Впрочем, я его не ожидала.

Я повернулась, чтобы уйти, и увидела его в дверном проеме. Логан смотрел на меня, и в глазах плескалось раздражение, смешанное с чем-то еще, чему я не смогла дать название.

— Ты не должна была подниматься сюда, — процедил он сквозь зубы. — Если кто-то увидит, как ты ошиваешься на крыше одна, без куратора, и у тебя, и у меня будут большие проблемы.

— А что мне было делать? — спросила я, прислонившись к парапету спиной. — Как я поняла, занятия будут только с завтрашнего дня.

— Это не повод разгуливать по всей Академии.

— Но сейчас только день, — возразила я, сложив руки на груди. — Если бы действительно было запрещено подниматься на крышу, дверь бы так легко не поддалась. Ты так не думаешь?

— Не думаю, — бросил Логан, выйдя на крышу и распахнув дверь, словно приглашая меня пойти за ним внутрь.

— Ну конечно, — фыркнула я, закатив глаза и направившись к выходу. — Вижу, это место у вас пользуется популярностью.

— В каком смысле? — Удивился Логан, когда я поравнялась с ним. — Ты было не одна? Тебя кто-то видел?

— Не бери в голову. — Я покачала головой, не собираясь говорить Логану об Эйне, чтобы он не стал ворчать еще больше. — И что, теперь ты меня посадишь под замок?

— Нет. Просто позабочусь о том, чтобы ты не покидала свой уровень до обеда. — Я услышала, как за моей спиной хлопнула дверь, и лестничная клетка погрузилась во мрак.

— И как ты собираешься это сделать? — хмыкнула я, продолжая спуск. — Посадишь меня под замок?

— Если только так ты останешься до обеда в своей комнате, то, пожалуй, придется и правда пойти на крайние меры. — Голос Логана отскакивал от стен, заставляя вибрировать внутренности. — У меня, кроме того, чтобы с тобой нянчиться, есть много других важных дел.

— Значит, я в этот список не вхожу?

Мы вышли обратно на галерею, и я резко обернулась, чтобы посмотреть в его глаза: неужели куратору настолько плевать на новичка-палладия, который толком так и не понял, из чего теперь будет состоять его жизнь? Я с удивлением уставилась на него, не понимая, как куратор собирался помогать мне в адаптации к порядкам Академии.

Логан успел остановиться, едва не налетев на меня, но промолчал. Я видела, как он колеблется с ответом. Но потом его лицо снова стало непроницаемым.

— Это не моя проблема, — процедил он сквозь зубы. — То, что меня приставили к тебе, не отменяет моих других обязанностей. И я не буду ими жертвовать, чтобы повсюду за тобой следовать, лишь бы ты не нарвалась на неприятности. Возвращайся в свою комнату. И не выходи больше на крышу.

Логан развернулся и ушёл.

А я осталась стоять одна в пустой галерее.

9

Логан велел мне вернуться в комнату. Его тон был таким, будто я была провинившейся собакой, которую нужно загнать обратно в конуру. Я наблюдала, как он уходит, сжав зубы так сильно, что заболела челюсть. Я видела его прямую спину, напряженные плечи и кулаки, крепко сжатые в карманах. Его шаги гулко раздавались по галерее, и каждый удар ботинок о каменный пол отзывался у меня в груди, словно кто-то бил в барабан.

Выждав минуту, я прижалась спиной к стене, чувствуя, как холод проникает сквозь тонкую ткань рубашки. Когда шаги стихли в конце коридора, я нарушила его запрет и пошла за ним.

Я не понимала, почему ослушалась. Может, хотела разгадать, что скрывается за его ледяным взглядом. Или увидеть его настоящего, без маски безразличного куратора. Возможно, я просто хотела проверить, насколько он холоден. Убедиться, что в этом нет ничего личного. Что для него я — лишь очередная задача, очередной пункт в списке.

Но где-то внутри теплилась глупая, ненужная надежда. Та самая, которую я так долго пыталась в себе убить. Она шептала, что за этой маской скрывается кто-то другой. Кто-то, кого я ещё не видела. И я ненавидела себя за эту надежду. Потому что верить в людей — это слабость. А я не могла позволить себе быть слабой.

Но когда я двинулась вперёд, крадучись вдоль стены, я уже знала, что ошибаюсь. Что-то во мне тянулось к нему. Возможно, лишь праздное любопытство. Так я оправдывала свое желание, и проклинала себя за это.

Остановившись около лифта, Логан нажал кнопку вызова кабины. Я следила за ним из-за угла небольшого коридора. Когда дверцы кабины с мягким шипением закрылись, и кабина пришла в движение, я в миг оказалась рядом. «Первый ярус» — высветилось на экране над проемом. Я тут же прыгнула в соседний лифт и спустилась вслед за Логаном. Уже на месте, когда двери лифта открылись, я заметила огненную макушку, которая двигалась по галерее к восточному крылу. Я шла за ним, держась на расстоянии, стараясь не отличаться от редких палладиев, идущих по своим делам. Логан не оглядывался. Видимо, даже не думал, что кто-то может его преследовать.

Логан остановился у двери в тренировочный зал: куратор, распахнул перед собой дверь, шагнул внутрь. Дверь за ним закрылась.

Я подошла ближе, нервно оглядываясь по сторонам, и выдохнула, когда рядом никого не оказалось Зато в двери нашлось маленькое окно. Прижавшись к двери, я заглянула внутрь.

Внутри было светло. Просторный зал заливал ровный белый свет, отражаясь от блестящего пола и делая пространство стерильно-чистым. По всему периметру тренировались палладии — разбившись на пары, они отрабатывали захваты и броски. Глухие удары о маты, тяжёлое дыхание, короткие команды инструкторов — всё это смешивалось в единый гул, который просачивался даже сквозь закрытую дверь.

И тут на меня накатила волна: чужие эмоции — напряжение, страх, адреналин, сосредоточенность. Каждый из них излучал что-то своё, и этот шум давил, вызывая слабую мигрень, к которой я привыкла, как к родной.

Я попыталась отгородиться, но не смогла. Просто задвинула шум на второй план и сосредоточилась на кураторе.

Логан стоял у стены, так близко ко входу, что я могла расслышать каждое слово. Напротив него переминался с ноги на ногу парень лет семнадцати — плечи напряжены, кулаки сжаты, на лице застыл страх. Он явно боялся атаковать первым.

— Начинай, — приказал Логан тоном, в котором звенела сталь. — Давай, бей.

Парень ударил. Неуклюже, с замахом, оставляя корпус открытым. Логан ушёл в сторону и одним движением вывел палладия из равновесия. Тот рухнул на маты и уставился в потолок, тяжело дыша.

— Слишком медленно, — заключил Логан, склонившись над ним. — Ты слишком много думаешь, хотя должен полагаться на чувства. Давай еще раз.

Парень поднялся, попробовал снова, но и сейчас его ждал провал.

«Он и с ним такой же холодный», — подумала я. — «Не только со мной».

— Сними, — сказал Логан, указав на рубашку. — Одежда сковывает движения.

Парень стянул её через голову, не подружились расстегнуть пуговицы. Логан тоже скинул свою на маты, оставшись в одной белой майке без рукавов.

Руки были сухими, жилистыми, с рельефными мышцами, которые перекатывались под кожей при каждом движении. Вены выступали на предплечьях, когда Логан сжимал кулаки. А когда поворачивался, я видела широкие, четкие линии мышц на спине, которые плавным строем спускались к поясу брюк.

Мокрые пряди падали на лоб, и Логан откидывал их назад резким движением головы. Простое, почти неосознанное движение, но в нём было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. Мышцы на шее напряглись, кадык дернулся, и я проследила за этим движением, не в силах отвести взгляд. Я завороженно наблюдала, как капли пота стекают по его виску, как блестит кожа в свете ламп. Я смотрела на его руки, на то, как двигаются мышцы, когда он сжимает кулаки. На его спину, на широкие плечи, на линию позвоночника, которая уходила под майку.

Я смотрела на Логана и не могла отвести взгляд. Потому что в этом движении — простом, почти животном — было что-то такое, чему я не могла дать названия. Что-то, от чего внутри разливалось тепло, которое я не хотела признавать.

— Смотри, — сказал он парню, встав в стойку. — Удар идёт не от руки, а от бедра. Нужно задействовать весь корпус.

Он тут же продемонстрировал: разворот, перенос веса — и кулак замер в сантиметре от лица парня. Тот моргнул, но не отшатнулся.

— Теперь понятно? — спросил Логан.

Парень кивнул, но по его глазам было видно, что он не до конца был в этом уверен.

— Тогда попробуй на мне.

Парень замахнулся. Снова неуклюже, с той же ошибкой. Логан перехватил его руку, шагнул вперёд, и парень взлетел над его плечом, описав дугу. Я слышала, как он выдохнул в момент касания с матами.

Я зажмурилась, ожидая резкого приказа. Но Логан просто протянул руку парню. Тот схватился за неё, и куратор помог подняться, одобрительно похлопав по спине.

— Неплохо, — сказал Логан. — Ты перестал бояться падать. Это уже прогресс.

Парень улыбнулся. Робко, но искренне. Логан же остался серьёзным, даже не улыбнувшись в ответ. Но в его голосе, когда прозвучало одобрение, не было холодной отстраненности. Было что-то другое — отдаленно похожее на искреннее желание помочь.

Тем временем куратор снова показывал парню удар: разворот корпуса, перенос веса — и кулак снова замер у лица.

— Запомни это ощущение, — сказал Логан. — Тело должно запомнить, даже если ты внезапно очнешься с амнезией.

Палладий часто закивал. Логан выпрямился, провёл рукой по влажным волосам, и на секунду его взгляд скользнул в сторону двери. Туда, где стояла я.

Мгновенно среагировал, я отшатнулась. Прижалась спиной к стене, чувствуя, как бешено колотится сердце. Я ждала разгневанного Логана и уже готовилась получить выговорит, но ничего не произошло.

Прождав несколько секунд, я снова заглянула в окошко. Куратор стоял спиной к двери, поправляя майку. Палладий что-то ему говорил, но я не слышала слов — только видела, как двигаются мышцы на спине Логана под тканью.

«Ты чего на него пялишься?» — спросила я себя. — «Он просто тренирует парня. Ничего особенного».

Но я не могла уйти — ноги словно приросли к бетонному полу.

Я продолжала смотреть, как двигался Логан — плавно, хищно, как зверь, который уверен в своей силе. От созерцания представший передо мной картины в груди разливалось тёплое ощущение, которое было приятно и пугало одновременно.

Осознавая, что должна была его ненавидеть, я наслаждалась его силой и ловкостью. Но Логан был частью системы, которая забрала меня у Райли. Именно он приказал мне сидеть в комнате, как собаке. Был холодным и грубым. А понимание, что он не собирался мне открывать тайны, которые могли угрожать моей жизни, жутко злили.

Но я стояла у двери и смотрела на него, как завороженная.

Логан снова повернулся. На этот раз я не успела отшатнуться. Его глаза встретились с моим через грязное стекло, и я почувствовала, как внутри всё перевернулось. Я не знала, увидел ли он меня или просто смотрел в пустоту. Но в его взгляде не было привычного раздражения или злости. Только незнакомое мне чувство, которому я так и не смогла дать название.

— Эй, подружка, ты записалась в сталкеры?

Я вздрогнула и резко обернулась.

Прямо за моей спиной стояла девушка. Длинные прямые волосы цвета вороньего крыла падали ниже груди, обрамляя лицо с высокими скулами и раскосыми, почти чёрными глазами. Кожа у неё была тёплого оливкового оттенка — ровная, гладкая, словно её никогда не касались подростковые гормоны. За ней маячили две блондинки с похожими чертами лица, как у близнецов. Обе с ровной стрижкой до плеч и прямой челкой, которая практически скрывала глаза.

Черноволосая бесцеремонно шагнула вперёд, влезла между мной и дверью и заглянула в окно.

— О, прекрасная картина, — протянула она. — Мальчики тут, что надо. Собрались как на подбор.

Она повернулась ко мне, окинула оценивающим взглядом.

— А ты, значит, новенькая? Психоник, да? Кажется, прибыла сегодня утром.

Я промолчала, не зная, что добавить: девушка говорила так уверенно, будто все обо мне знала.

— Меня зовут Джей Линн, — представилась она, чуть склонив голову. — Настоятельно советую запомнить моё имя.

— Извини, но у меня плохая память на имена, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — Особенно на те, в которых больше двух слогов.

Джей Линн усмехнулась — не обиделась, скорее заинтересовалась. Вместо ответа она шагнула ближе и бесцеремонно взяла меня под руку, словно мы были старыми подругами, а не двумя незнакомками, встретившимися пять секунд назад.

— Пойдём, — сказала Джей Линн, увлекая меня за собой. — Не люблю, когда мои слова достаются тем, кому они не предназначены.

Я не успела опомниться, как девушка уже тащила меня в сторону небольшого темного коридора — подальше от зала, где тренировался Логан. Блондинки остались стоять у входа в нишу, скрестив руки на груди, и я поняла: они здесь только для страховки.

— Ты чего такая напряженная? — спросила Джей Линн, когда мы остановились. Её голос стал мягче, почти дружелюбным. — Расслабься. Тут все свои. Мы как одна большая семья.

Девушка подошла ближе — так близко, что я чувствовала её дыхание у своего уха. От неё пахло чем-то сладким, приторным, почти тошнотворным.

— Академия — это не тюрьма, Рейс, — прошептала Джей Линн. — Теперь это твой новый дом.

Словом «дом» меня зацепили, как рыбу, безрассудно всплывшую к поверхности воды. Я выдернула руку из её хватки и отступила на шаг.

— И что вы все заладили про «новый дом»? — возмутилась я, выдергивая руку из ее хватки и отступая на шаг. — Академия никогда не станет моим домом, потому что мой настоящий дом за этими проклятыми стенами!

Удивленно приподняв бровь, Джей Линн вскинула руки в примирительном жесте.

— Полегче, малышка, не кипятись, — проговорила она, с притворным беспокойством. — Неужели тебе нравилась такая жизнь? Быть никем, еще одной из числа безликих... кем ты там была?

— Фабером, — процедила я, и зубы неприятно скрипнули от напряжения.

— О, — протянула девушка, и в этом звуке прозвучало столько высокомерия, что захотелось приложить ее красивую головушку об стену. — Работать до кровавых мозолей, жрать серую кашу и молиться на патрициев, которые даже не знают твоего имени. Какая прелестная жизнь.

Быть фаберами мы не выбирали — этот выбор сделали за нас. Просто так сложилось, и это была наша с Райли жизнь. Мы считали ее своей, потому что другой не было. Если бы патриции не забирали детей из семей, и Академия не была тюрьмой… может, я бы согласилась стать палладием. Но не так. Не ценой того, чтобы потерять единственного близкого человека.

Джей Линн медленно обошла меня, оказавшись за спиной. Я слышала её голос, но не видела лица, уставившись куда-то в пространство впереди себя.

— Понимаешь, Кассандра — здесь, в стенах Академии, у тебя есть все шансы стать кем-то важным и ценным. — Продолжила умасливать девушка, снова оказавшись в поле зрения. — Особенно если ты решишь присоединиться к нам.

Я хмыкнула, нисколько не удивившись ее словам и тому, что Джей Линн действительно знала мое имя.

— И почему же я должна так поступить? — спросила я, подняв глаза и встретившись с ней взглядом.

Джей Линн снисходительно улыбнулась — как взрослый, который объясняет ребёнку очевидные вещи.

— В академии существует иерархия, Рейс. Даже среди палладиев. И я — её главный представитель. Те, кто со мной, получают защиту от ликторов и авгуров, редкие лекарства. Агоны будут проходить так, чтобы ты не рисковала жизнью. Тебя не отправят в изолятор за то, что пренебрегла правилами. А ещё... — девушка сделала паузу, наслаждаясь эффектом от волнительного ожидания, — я могу устроить так, чтобы ты получила весточку из дома.

Я замерла.

— Ты можешь связаться с семьёй?

Джей Линн ухмыльнулась уголком губ, задрав подбородок и сложив руки на груди.

— Я могу многое, Рейс. Вопрос только в том, готова ли ты быть на моей стороне.

— Почему я должна тебе верить?

— Потому что я здесь уже три года, — ответила она. — И я всё ещё жива. А многие, кто был против меня, — уже нет.

Она сделала паузу, давая мне переварить услышанное.

— Тебе не выгодно отказываться от моего предложения, Рейс. Поверь, в этом нет ничего хорошего. А если будешь со мной... — она улыбнулась. — Ты даже можешь получить доступ к тому, о чём другие только мечтают. К примеру, я могу кое-что рассказать тебе о том, как здесь всё на самом деле работает. Кто на самом деле принимает решения. И кому стоит доверять.

Предложение Джей Линн звучало заманчиво: перспектива быть в курсе того, что происходит в стенах академии и знать наперед, к чему готовиться, манила меня, как мотылька на яркий свет, который обещал хоть какое-то подобие предсказуемости, позволяя тревоге немного утихнуть.

Но с другой стороны, ее сладкие слова и уверенный голос слишком сильно походили на мышеловку. Даже то, что Джей Линн так просто решила мне все это предложить, казалось неправильным: будто девушка специально умалчивала о цене, которую придется в итоге заплатить, и ждала, пока я сама попадусь в её сети.

Я смотрела на неё, чувствуя, как внутри всё сжимается. Защита, информация, связь с домом — всё, чего мне так не хватало. Но я также чувствовала за её словами что-то тёмное. Опасное. То, чему я не могла дать названия, но что заставило меня насторожиться.

— Я-то тебе зачем? — Я убрала руки в карманы и стала ковырять носком ботинка ямку в бетоне. От абсурдности происходящего хотелось закатить глаза, но я удержалась, хоть и с трудом. — Зачем так стараться переманить меня на свою сторону, если ты еще не видела, на что способен мой дар?

Джей Линн усмехнулась, и в её глазах мелькнул холодный, оценивающий блеск.

— Я собираю команду. В моей компании нет психоника. А вы, ребята, — ценный экземпляр. Нечего разменивать ваш дар налево и направо.

Я нахмурилась, пытаясь понять, что она имела в виду.

— То есть ты просто хочешь собрать полный комплект? Для разнообразия?

Она рассмеялась — и в этом тихом звуке мне послышалось шипение змеи.

— Можно и так сказать. Но поверь, Рейс, — Джей Линн шагнула ближе, понизив голос, сделав его почти интимным. — когда у тебя есть психоник, ты можешь знать всё, что происходит в головах других. Ты можешь видеть, кто хочет предать, кто слаб, а кто готов пойти ради тебя на всё. А это, как ты понимаешь, бесценно.

— Я правильно понимаю: ты хочешь использовать меня, как живой детектор лжи? — уточнила я. — И тебя ни капли не смущает тот факт, что ничего из тобой перечисленного я не умею?

— Я хочу, чтобы ты была частью команды, — поправила Джей Линн. — Использовать — слишком грубое слово. Скажем так: я ценю твой дар. И я знаю, как в будущем извлечь из него пользу. Для нас обеих.

«Для нас обеих», — повторила я про себя. «Или только для себя?»

Это было предложение о сделке. Насколько она была выгодна для меня, я не знала. Но что знала точно: если соглашусь, пути назад для меня уже не будет. Хотелось знать, о чем может попросить Джей Линн ради письма для Райли. Я попыталась прочитать эмоции девушки краем сознания, чтобы понять, что она на самом деле задумала, и чуть не подпрыгнула на месте, когда Джей Линн резко дернулась.

— Ого! — Удивилась она, и в голосе проскользнули ледяные нотки. — Ты что, пытаешься меня прочитать?

— О чем ты?

Я не успела ответить. Девушки за её спиной переглянулись, и одна из них тихо фыркнула.

— Рейс, не прикидывайся: у тебя глаза светятся, — сказала вторая. — Золотом. Как у психоников, когда те лезут в чужую голову.

Джей Линн шагнула ко мне. Её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего.

— Ты совсем охренела, новенькая? — прошипела она. — Пришла, ещё ничего не заслужила, и уже пытаешься лезть в чужие мысли? Кто тебе сказал, что ты имеешь право использовать свой дар на мне?

Она замахнулась, и я увидела, как кожа на её руке стала каменной. Серой, шершавой, очень похожей на треснувший гранит. Пальцы медленно сжались в кулак с характерным звуком, похожим на скрежет скользящих камней. Я попятилась, но натолкнулась на стену. Никогда не видела этой способности так близко — чтобы кожа превращалась в камень, а мышцы становились непробиваемой стеной. Это было не просто страшно. Это было неестественно.

— Я просто хотела понять, что ты задумала, — ответила я, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё сжалось от удивления. — Ты сама только что использовала свой дар, угрожая мне. Разве не так?

Джей Линн усмехнулась, опуская руку. Камень исчез, и кожа снова стала гладкой, приняв человеческий вид, будто ничего и не было.

— Мне можно, — усмехнулась она. — Я из «элиты» Академии. На меня эти правила не распространяются.

— То есть я защищаться не должна, а ты можешь применять ко мне дар когда вздумается?

— Схватываешь на лету, — кивнула Джей Линн с довольной ухмылкой.

Я смотрела на неё, чувствуя, как внутри закипает ярость. Хотела сказать что-то резкое, но понимала: если я сейчас отвечу, она не остановится.

— Нам пора, — бросила девушка своей свите, отступая на шаг. — А ты, Рейс, знай: я тебя запомнила. Если ты решишь присоединиться к нам — милости просим. Если нет... — она усмехнулась. — Тогда просто не попадайся мне на глаза. По крайней мере, пока не научишься держать свои любопытные ручонки подальше от чужих голов.

Джей Линн развернулась и пошла по коридору. Две блондинки последовали за ней, как тени.

Я осталась стоять одна в полумраке, чувствуя, как бешено колотится сердце. «Элита», — подумала я. — «Значит, здесь действительно не школа. И у этой игры есть свои правила».

— Черт, — прошипела я, провожая взглядом уходящих девушек. — Во что я, черт возьми, ввязался?

***

Сидя на кровати, я пыталась переварить встречу с Джей Линн. Я видела своими глазам, как кожа на руке в одно мгновение превратилась в камень, также легко вернувшись в исходное состояние.

— О чём задумалась? — спросила Сибилла, оторвавшись от рисунка, над которым сидела уже целый час. Когда я вошла в комнату и кинула взгляд за ее плечо, увидела на бумаге лишь очертания человека, но черты разглядеть не смогла.

— Знаешь, за все годы своей жизни я совершенно не думала о том, что есть те, кто имеет способности, отличные от моих, — произнесла я, задумчиво покусывая нижнюю губу и теребя серебряную серьгу с месяцем в правом ухе. Единственную, что осталось в память о маме. Вторую серьгу я потеряла еще в детстве, поэтому была рада, что удалось скрыть от авгуров ту, что осталась, с помощью волос. Так было спокойнее.

— Ты не могла знать: все данные о способностях палладиев держат в секрете, а семьям запрещают говорить о том, какой дар проявился у их ребенка, — заметила Сибилла и взглянула на меня из под длинных светлых ресниц. — Ты уже видела проявление другого дара?

Мои брови взлетели вверх, потому что я поняла — Сибилла перестала говорить загадками. Ее слова впервые за день были похожи на речь обычного человека. Что ж, кажется, такие бредовые приступы были временными, что не могло не радовать. Но вслух я произнесла:

— Ага. Видела, как одна палладийка использует его, делая кожу на руке каменной.

— Тактил, — пояснила Сибилла. — Такие, как она умеют делать тело прочным.

— Необычная способность. — Задумчиво кивнула я. Пальцы переместились с серьги на косу, то расплетая, то заплетая ее вновь. Заметив за собой проявление старой привычки, я тут же откинула косы за спину и обняла колени. — Тогда какая способность у тебя?

— Когнитив, — выдохнула соседка с такой печалью в голосе, что мне стало не по себе. — Все данные и мысли, которые заполняют собой окружающее пространство, проходят через меня. И это никогда не прекращается.

Сибилла резко встала, подошла к окну и засунула руки в карманы. Она задумчиво смотрела на город, но не видела их. В ее позе — напряженных печах и том, как она стояла, опустив плечи, — сквозила обреченность человека, который уже давно перестал ждать чего-то хорошего.

— Ты слышишь, что говорят люди, что думают, какую информацию отправляют в сеть… И все это перемешивается, наслаиваясь друг на друга. В конце концов ты просто перестаешь понимать, где твои мысли, а где — чужие.

— Тогда и случаются твои… приступы?

— Заметила, да?

Я молча кивнула.

— Я очень от них устаю. От приступов, — поделилась Сибилла.

Меня поразила ее искренность: казалось, что не каждый человек, особенно палладий, так просто станет говорить о слабых местах. Но, кажется, эта девушка так сильно устала от своего дара, что утаивать свое состояние не было смысла.

— После того, как я прихожу в относительно нормальное для меня состояние, чувствую, будто из меня выкачали всю энергию. Хочется все время спать, — добавила она. — И даже в таком состоянии потоки информации не перестают меня беспокоить.

— Мне жаль, Сибилла.

Но девушка лишь покачала головой.

— Не стоит. Не тебе меня жалеть, потому что здесь мы все в одной лодке, которая медленно идет на дно.

Сибилла замолчала, и я не знала, что сказать.

В комнате повисла тишина. Я смотрела на Сибиллу и вдруг поняла: между нами есть что-то общее, что не имело отношения к дарам. Мы были разными — она слышала голоса в проводах, я тонула в чужих эмоциях, — но мне казалось, что мы в чем-то похожи. И впервые за долгое время я почувствовала — меня могут понять. Что я не одна и даже в этом безумии есть кто-то, кто сможет увидеть меня настоящую.

— Сибилла?

— Да? — Она обернулась.

— Ты что-то знаешь о психониках?

— Не больше, чем о самой себе, — ответила она. Кровать скрипнула под ее весом, когда соседка плюхнулась на матрас, подложив руки под голову. — Знаю, что вы можете считывать эмоции, а некоторые даже проявляют способности в телекинезе.

— Серьезно? — Мне казалось это чем-то за гранью возможного, ведь за собой таких проявлений дара я не замечала.

— Ага. Сама видела на тренировке. Завтра сама все увидишь. — Ее слова прозвучали как обещание, подогрев во мне интерес. Но тут Сибилла добавила: — Не против, если я немного вздремну?

— Да, конечно, — спохватилась я, вспомнив о ее состоянии. — Прости, что прислала к тебе с вопросами.

— Все хорошо.

— И спасибо, — пробормотала я, растягиваясь на кровати. — Что поделилась всем этим со мной. И что сказала правду.

Но Сибилла мирно посапывала, так и не услышав моих слов.

10

Внезапный звук заставил меня распахнуть глаза — тихий, ритмичный скрип, будто кто-то очень медленно точил нож о камень.

Я приподнялась на локте и поняла, что звук исходит со стороны кровати Сибиллы.

— Сибби? — позвала я, но соседка будто не слышала.

Она сидела на кровати, съежившись, с запрокинутой головой и приоткрытым ртом. Из горла вырывался хрип, пальцы судорожно сжимали простыню, впиваясь в ткань. Самым странным казались её глаза: они были открыты, но зрачки утонули под веками, обнажая белки с тонкими фиолетовыми прожилками.

«Приступ», — догадалась я. Нужно кого-то позвать. Но кого? Дежурную? Ликторов? Или авгуров? Но если ее увидят в таком состоянии — кто знает, что они могут сделать?

Паника поднялась внутри, но я быстро взяла себя в руки. Бесшумно соскользнула с койки и медленно подошла к кровати напротив. Нужно было что-то сделать. Но что? Взять за плечи? Привести в чувства, хлопая по щекам? Могло стать только хуже.

Не раздумывая, я положила ладони ей на виски. Кожа была ледяной и влажной. Закрыв глаза, попыталась сосредоточиться и настроиться на эмоциональный фон, как пыталась делать с Логаном и Джей Линн.

И тут же погрузилась в кошмар.

Это был вихрь образов — данные, боль, ужас. Обрывки голосов на непонятном языке, математический код, разрывающий на части и мерзкое чувство падения в пустоту. Но хуже было не это, а миллиарды невидящих глаз, которые буравили мой разум, проникая под кожу и впиваясь в мозг, как раскалённые иглы.

Я забыла, как дышать, и не могла ни о чем думать. Просто чувствовала нечеловеческую агонию и не знала, как от неё избавиться. Ноги подкосились, и я покачнулась, заваливаясь куда-то на бок, но каким-то чудом устояла на месте, не отрывая от Сибиллы своих рук.

А потом сквозь хаос пробился механический звук: безликий, как голос диктора в бункере. Он смутно напоминал сигнал бедствия, который повторялся снова и снова, как заевшая пластинка: «…нарушение целостности контура… перегрев ядра… требуется стабилизация…».

Я не пыталась понять слова, хотела лишь успокоить Сибиллу. Мысленно, как когда-то себя в бункере. Сосредоточившись на своем желании, представила мягкую тишину, густую, как вата, стараясь объять ею клубок паники в теле Сибиллы. «Тише», — послала я импульс, не зная, сработает ли. — «Всё хорошо. Это просто шум. Отпусти его. Вернись в реальность».

Через несколько секунд скрежет в её горле стал тише, светящиеся прожилки на белках глаз погасли, а дыхание выровнялось. Сибилла дернулась, обмякла, тихо застонав, и я уложила ее на подушку.

Все еще морщась от мигрени, осторожно убрала дрожащие руки лица соседу и вернулась на кровать. В носу защекотало, на губах появился солоноватый привкус — опять кровь. Вытерла ее рукой, оставляя темный след на белой простыне, и забралась прямо в одежде под одеяло, натянув до его подбородка. Мелкая дрожь прокатилась по всему телу, а внутри была такая пустота, будто из меня выкачали всю жизненную силу.

Сибилла проспала до вечера, ни разу не пошевелившись. Я же не спала. Лежала в кровати, закутавшись в одеяло, и смотрела в потолок, тупо разглядывая трещины, что вились по штукатурке, словно реки на старой карте. Мысли разбегались, но ни за одну не удавалось зацепиться — они скользили, таяли, оставляя после себя только пустоту. Во рту стоял привкус чужих кошмаров, и чужой голос продолжал звучать в голове, повторяя одни и те же слова. Но в какой-то момент голос затих. Растворился, как и всё остальное.

Когда прозвенел вечерний гонг, Сибилла медленно открыла глаза, словно после долгого, глубокого сна. Я сидела на своей кровати, поджав ноги, и смотрела, как она морщится, щурится, оглядывая комнату. В её глазах больше не было было отрешенности и пустоты — только радужные блики, мягко переливающиеся в тусклом свете.

— Что со мной? — нахмурившись, озадаченно спросила Сибилла.

— О чем ты? — пробормотала я, все еще чувствуя тяжесть в теле.

— Ты что-то сделала. Никто больше не мог, — произнесла соседка, с удивлением уставившись на меня. — Я давно не просыпалась с такой ясной головой.

Я усмехнулась, чувствуя, как напряжение в груди начинает отпускать.

— Кажется, у тебя был приступ. Я не смогла остаться в стороне, хотела помочь, и ничего не придумала лучше, как положить руки на виски и попытаться мысленно тебя успокоить.

— Правда?

— Угу, — Я неловко кивнула. — Сама не знаю, как это сработало.

— Вот как… — задумчиво протянула Сибилла. — Наверное, это одно из проявлений твоего дара. Получается, ты можешь влиять на эмоции других людей?

— Видимо, да, — согласилась я, все еще не понимая, как работал именно работал мой дар. — Кажется, это получилось неосознанно.

— Спасибо.

Сибилла улыбнулась с такой детской благодарностью, что у меня сжалось сердце. Я вдруг заметила, что Сибби выглядит моложе, когда ее не мучают приступы безумия. Кое-как встав, подошла ближе и села на край ее кровати.

— Часто такое происходит?

Соседка пожала плечами. Улыбка померкла.

— Чаще, чем хотелось бы. В последнее время — почти каждую неделю. Меня часто отправляют в изолятор после таких приступов.

— За что они тебя наказывают? — возмутилась я. — За то, что ты не в силах это контролировать?

Сибилла покачала головой.

— Скорее для того, чтобы я не разболтала ничего лишнего, — ответила она, глядя куда-то в стену. — Когда я в таком состоянии, границы стираются. Всё, что я вижу — обрывки будущего, данные, которые никто не должен знать — может вырваться наружу. Моя голова перестает все это фильтровать. И тогда мои слова звучат как бред. Но авгуры знают — среди этого бреда может быть правда. Поэтому они держат меня там, пока не убедятся, что угроза миновала.

— Ты можешь вспомнить то, что видела и слышала?

— Нет, — она вздохнула и провела ладонью по лицу, будто стирая невидимую усталость. — Всё смешивается в один ком. Звучит как бред, и я сама не отличаю правду от вымысла. Но они боятся. И поэтому я сижу в белой комнате с мягкими стенами без окон, изолированная от внешнего мира, пока авгуры не решат, что я снова безопасна.

Она говорила это буднично, но я слышала, как дрожит ее голос.

— Я не хочу туда возвращаться, Касс, — призналась Сибилла, и впервые я услышала в её голосе страх. — Поэтому, пожалуйста… никому не говори о том, что произошло.

— Не скажу, — ответила я, положив ладонь ей на плечо. — Обещаю.

Сибби кивнула, и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то тёплое. А потом соседка взглянула на часы над дверью и удивлённо вскинула брови:

— Ого. Мы пропустили обед. И если не хотим остаться без еды до завтра, нужно торопиться на ужин.

Я усмехнулась, чувствуя, как в груди разливается лёгкое, почти забытое тепло. Уголки губ Сибиллы дрогнули в короткой улыбке. Я вдруг заметила, что без тени усталости на лице она выглядит совсем иначе — почти обычной девушкой, и при том очень красивой. Белоснежные волосы до плеч, радужные глазами, переливающиеся в тусклом свете и светлая, почти прозрачная кожа добавляла ее образу воздушности, будто Сибилла была воплощением ангела в мире, полным несправедливости и боли. Падшим ангелом, страдающим от вечных земных мук.

Но в ее искренней я была рада увидеть ту, кем Сибилла была до того, как её сломали. Ту, кем она могла бы стать, если бы этот мир не забрал у нее свободу.

***

Мы спустились в столовую, и я сразу почувствовала разницу: в коридорах академии было пусто и тихо, тогда как здесь воздух дрожал от голосов, звона посуды и запах горячей еды. Переступив порог, я покачнулась: на меня накатила волна чужих эмоций практический всей Академии. Я на мгновение зажмурилась, пытаясь отгородиться, но не смогла.

— Ты привыкнешь, — попыталась приободрить Сибилла, заметив мою реакцию. — Здесь всегда так, особенно по вечерам.

Кивнув, я оглядела пространство.

Столовая оказалась огромной: с высокими сводчатыми потолками, фресками на стенах и длинными столами из темного дерева по всему периметру помещения. В каждом из углов на страже порядка стояли ликторы, наблюдая за палладиями. Я поежилась, чувствуя на себе их пристальные взгляды. Отвернулась и, повторив за Сибиллой, взяла поднос и двинулась вдоль раздачи.

Тушеное мясо в густой подливе. Картофельное пюре с маслом, мясное рагу. Свежие овощи — хрустящие, ещё пахнущие землей. Белый хлеб, тёплый, с золотистой корочкой. И десерт — что-то похожее на творожную запеканку, посыпанную сахарной пудрой.

Шумно сглотнув, я с ужасом вспомнила наши с Райли пайки: безвкусная каша из концентрата, лепёшка с тонким слоем пасты, снова каша. Иногда, если Райли удавалось выменять свою помощь у соседей, был кусок сыра или яйцо. Даже картофель был деликатесом. Но мы привыкли — пришлось, иначе было просто не выжить.

В столовой Академии пахло мясом — настоящим мясом, от которого у меня свело желудок.

— Берите, — сказал фабер за раздачей, заметив моё замешательство. — Вам положено по норме.

Я машинально набрала себе полный поднос. Мясо, пюре, овощи, хлеб. Рука потянулась за вторым куском, но остановилась на полпути. Стыд обжег лицо.

Райли сейчас в цеху, и на ужин снова каша, от которой её, наверняка, уже тошнит.

Я опустила взгляд на тарелку. Еды здесь было на три дня нашей с Райли жизни.

— Идем, — бросила Сибилла, увлекая меня за собой в дальний угол.

По пути я оглядела зал. Палладии сидели группами. Кто-то ел жадно и торопливо — сказывалось прошлое, в котором каждому приходилось бояться, что его порцию могли отобрать. Кто-то лениво ковырялся в тарелке, не съев даже и половины порции. Отпрыски патрициев? Или палладии, давно привыкшие к еде в академии?

В глубине зала, куда мы направлялись, я заметила девушку, одиноко сидевшую за столом: та смотрела на свою тарелку с ужасом, от чего у меня сжалось сердце. Наверное, новенькая, и за стенами академии у неё осталась семья.

Сев рядом с Сибиллой за свободный стол, я поставила перед собой поднос. Вдохнула — в нос снова ворвался запах горячего мяса, свежего хлеба и овощей. Последний раз я так ела в день перед Падением, девять лет назад. Желудок сжался, рот наполнился слюной. Я взяла вилку и застыла.

Всё это выглядело так, будто меня откармливали перед…

Я отодвинула тарелку.

— Ешь, — бросила Сибилла с набитым ртом, кивнув на мою тарелку.

— Не могу.

— Ешь, — настойчиво повторила она. — Ешь всё, что тебе дают. Поверь, силы тебе еще пригодятся.

Я посмотрела на её тарелку — пустую, выскобленную до блеска.

— Как? — спросила я. — Как ты всё съела? В смысле…

Сибилла понимающе усмехнулась.

— Я привыкла. Первый месяц давилась, думала, что стошнит от такого обилия еды. Но потом поняла: если не буду есть — стану слабой. А слабых здесь… — она не договорила.

Я взяла вилку. Отломила кусок мяса, положила в рот. Вкус был таким ярким, что у меня защипало в глазах. Я почти забыла, каково это — чувствовать вкус настоящего мяса во рту.

Зажмурившись, с трудом проглотила. Потом еще кусок. И ещё.

— Не торопись. — В голосе Сибиллы сквозило беспокойство. — Не думаю, что ты будешь рада в свой первый день попасть в лазарет.

Подняв голову, чтобы ответить, я вдруг заметила его. Логан сидел за столом на несколько рядов дальше, в стороне от основного шума. Он не ел — просто сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел в мою сторону. Я не была уверена, что он смотрел именно на меня, но когда наши взгляды встретились, Логан нахмурился и тут же отвернулся, будто его застали за чем-то постыдным.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Ты чего? — спросила Сибилла, заметив выражение на моем лице.

— Ничего, — ответила я, уткнувшись в тарелку.

Она не стала уточнять, но я чувствовала её взгляд.

— Тут всегда так кормят? — спросила я, чтобы сменить тему.

— Как? Будто нас…

— Откармливают на убой? — перебила я.

Наши взгляды встретились. Сибилла смотрела с удивлением, смешанным с пониманием.

— Тише, Касс! Услышат, — шикнула она.

— Тут всегда так кормят? — спросила я, не открывая глаз.

— Как? Будто нас…

— Откармливают на убой? — перебила я, сгорая от нетерпения услышать ответ.

Наши взгляды встретились. Сибилла смотрела с удивлением, смешанным с чем-то, похожим понимание.

— Тише, Касс! Услышат, — шикнула она.

— Но здесь и правда так много еды, — продолжила я шепотом, чувствуя, как еда попадает в желудок, наполняя его непривычной тяжестью. Внутри боролись два чувства: благодарность за сытость и стыд перед Райли, которая сейчас, возможно, давится противной серой кашей.

Я отодвинула тарелку с чувством вины за не съеденную половину порции.

— Ты не доела, — заметила Сибилла.

— Больше не могу, — выдохнула я, откинувшись на спинку стула. — Это слишком много. Живот такой полный, что мне трудно дышать.

Она не стала спорить и принялась за десерт.

В этот момент рядом с нашим столом кто-то остановился, заслонив собой свет от ламп. Я подняла голову.

Передо мной стоял парень: тщательно уложенные пшеничного цвета волосы, высокие и резкие скулы, тонкие губы, сложенные в снисходительную усмешку. И птичий взгляд — острый, внимательный, цепкий. Он выглядел слишком ухоженным для этого места, как один из отпрысков патрициев. Я окинула его взглядом и поежилась: он явно был из другого мира — того, который я ненавидела.

Не спрашивая разрешения, парень сел за наш стол, между мной и Сибиллой, бесцеремонно облокотившись на столешницу и развернувшись ко мне.

— Мне тут птичка на хвостике принесла весть, что ты отказалась от предложения вступить в ряды элиты, — сказал он, глядя на меня.

— Имя той птички случайно не Джей Линн? — съязвила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Допустим, это так, — усмехнулся парень. — Она разве тебя не убедила своим предложением, что с нами тебе будет лучше?

— Вы что, всех пытаетесь купить? — вставила Сибилла, не поднимая глаз от тарелки.

Парень перевел на нее холодный взгляд.

— Я не к тебе обращался, психичка. Сиди и помалкивай, тебе рот открывать никто не разрешал.

У меня дернулся глаз, а грудь сдавило от злости. Во рту пересохло, а внутри все вскипело, как вода на плите. Я сжала челюсти, с трудом сдерживаясь, чтобы сию минуту не вцепиться ему в лицо.

— Я не поняла, — процедила я, глядя ему прямо в глаза. — Ты пришёл ко мне, сел за мой стол, а теперь хамишь моей подруге? Мне кажется, тебе самому стоит вспомнить, кто кому первый присел на уши.

Парень удивлённо вскинул брови, будто не ожидал отпора с моей стороны.

— О, какие мы дерзкие! — протянул он. — Смотрю, к тебе на хромой кобыле не подъедешь. Записалась в сторожевые псы к этой умалишенной?

Я резко встала, нависнув над парнем. Он даже не шелохнулся, но в глазах мелькнула тень — наверное, не ожидал, что я полезу на рожон.

— Знаешь, что я тебе скажу? — голос дрожал от злости, но я старалась говорить ровно. — Ты, со своей уложенной причёской и чувством собственного величия, даже не стоишь того, чтобы я тратила на тебя время. Но раз уж ты пришёл — слушай: ответ отрицательный. В гробу я видела тебя, Джей Линн и ваше элитное сборище. Катись ты к чёрту!

Парень так и замер. Я видела, как напряглась челюсть и дернулся кадык. Кончики ушей покраснели — было видно, что он с трудом себя сдерживал.

Я перевела взгляд на стол элиты. Джей Линн сидела, скрестив руки, и смотрела на нас с любопытством. Кто-то из её свиты прикрывал рот рукой, чтобы скрыть смех. Две блондинки смотрели с широко раскрытыми глазами, плохо скрывая шок от услышанного.

Из-за соседнего стола донеслось:

— Эта новенькая что, только что послала Люция?

— Заткнись, Рейчел, и не смей трепаться об этом перед Катоном.

Люций резко встал: стул с противным скрипом отъехал по мраморной плитке. Он посмотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде не осталось и следа снисходительной усмешки. Только холодная ярость.

— Я услышал тебя, Рейс, — сказал Люций тихо голосом, в котором звучала сталь. — Надеюсь, ты не пожалеешь о своём выборе.

Он развернулся и ушёл, бросив на последок уничтожающий взгляд.

Я смотрела ему вслед, чувствуя, как бешено колотится сердце. Руки дрожали, но я не жалела о сказанном.

— Нужно было согласиться, — тихо сказала Сибилла. — Так будет меньше проблем.

— Плевать мне на проблемы, — возразила я. Голос мой дрогнул, но я тут же взяла себя в руки. — Не собираюсь быть подстилкой для тех, кто ставит себя выше других только потому, что родился в семье патрициев.

Сибилла посмотрела на меня долгим взглядом.

— Это так очевидно? — Она приподняла светлую бровь, а уголок взлетел вверх.

— Конечно, — усмехнулась я, проследив взглядом за Люцием, который уже скрылся в толпе. — От них так и веет высокомерием.

Я снова посмотрела в сторону, где должен был сидеть Логан. Но его там не было. Только пустой стул и остывшая еда.

***

После того, как мы вышли из столовой, я почувствовала, что напряжение начинает отпускать. И только сейчас заметила, что всё это время сжимала кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

— Он этого не забудет, — тихо сказала Сибилла, когда мы свернули в пустой коридор. И добавила, увидев мое замешательство: — Люций. Ты только что подписала себе смертный приговор.

— Я уже давно его подписала, — ответила я, бросив на нее полный разочарования взгляд. — С того момента, как переступила порог этой академии.

Сибилла остановилась. В коридоре было темно, только тусклая лампа под потолком выхватывала её лицо из полумрака.

— Ты не понимаешь, — возразила она тихо. — Катон не будет злиться молча — он все запоминает и будет ждать своего часа. На тренировках, в коридорах, во время Агонов — везде, где сможет сделать тебе больно. И не остановится, пока в итоге не достанет тебя.

— Значит, я должна быть к этому готова, — отрезала я, чувствуя, как внутри все сжимается от страха. Но отступать я не могла, твердо уверенная в своем решении.

Подруга посмотрела на меня долгим взглядом, полном тревоги.

— Идем, Касс, — сказала она, возобновляя шаг.

Коридор тянулся бесконечно, тусклые лампы под потолком выхватывали из темноты одинаковые двери. Я смотрела на спину Сибиллы, на её сгорбленные плечи, и почувствовала, что хочу прервать неловкое молчание.

— А тебя? — спросила я, поравнявшись с Сибиллой.

— Что — меня?

— Джей Линн или Люций… тоже пыталась тебя подкупить?

— Пытались, — горько усмехнулась она. — В тот день, когда меня привезли в академию. Я впервые оказалась в столовой, когда у меня случился приступ. Я упала прямо посреди зала, и всё, что я запомнила — это лица людей, которые смотрели на меня с отвращением. А потом пришли ликторы.

Она повернулась ко мне, и я увидела в её глазах то, чего не замечала раньше. Пустоту. Ту самую, которая появляется, когда человек перестаёт ждать, что мир будет к нему добр.

— После того дня ко мне никто больше не подходил. Даже они.

Я смотрела на неё, и внутри всё сжималось. Мне хотелось спросить: если бы не тот случай, если бы приступ не случился, выбрала быть с ними? Или ей было бы всё равно?

Но я не спросила, боясь услышать ответ.

— Давай, Касс, — сказала она, развернувшись. — Нам ещё нужно дойти до комнаты. Я так хочу спать.

Я хотела огрызнуться, но осеклась. В словах Сибиллы не было злорадства или желания меня напугать — только горькая правда, которую она знала лучше меня. И я не могла на нее злиться. Потому что Сибилла была единственной, кто не пытался меня обмануть.

Мы вернулись в комнату, и я рухнула на кровать, чувствуя, как гудит голова от переизбытка эмоций. Сибилла уже лежала на своей койке, прикрыв глаза. Она выглядела такой же уставшей, как и я, но в её позе чувствовалось что-то другое — не напряжение, а скорее усталое смирение. Как будто она привыкла к этому состоянию и просто ждала, когда оно пройдёт.

Я резко села, провела ладонями по лицу и вздохнула.

— Мне нужно душ, — сказала я, вставая. — Голова гудит. Нужно смыть с себя этот день.

— Душевые на нашем этаже, — пробормотала Сибилла не открывая глаз, словно сквозь сон. — Как выйдешь из комнаты, поверни налево. Не доходя до лифта, увидишь дверь Там и мужские, и женские. На каждой — табличка, не ошибёшься.

— Отлично!

Оказавшись возле шкафа, я и достала банные принадлежности: кусок серого мыла в поцарапанной упаковке, небольшое полотенце, которым, судя по жёсткости, можно было драить полы, резиновые сланцы и хлопковую пижаму — такую же безликую, как и всё, что выдавали в академии.

— Я бы пошла с тобой, — добавила Сибилла, — но меня жутко клонит в сон. После приступа всегда так. Как будто внутри выкачали все силы и оставили только оболочку. Ты бы знала, как я ненавижу это чувство.

Я оглянулась на неё. Светлые волосы разметались по подушке, под глазами залегли тени, а сама она казалась почти прозрачной в тусклом свете лампы.

— Не переживай, Сибби. Я уже не маленькая, могу разобраться сама, — напомнила я, улыбнувшись. — Но спасибо за заботу.

Она приоткрыла один глаз, и в нем мелькнуло что-то живое — короткая вспышка тепла, которую она редко позволяла себе показывать.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Что сказала.

— За что?

— Что справишься сама. Мне почему-то стало спокойнее. Будто я не одна в этом бараке.

Я не нашлась, что ответить. Просто кивнула, перекинула полотенце через плечо, взяла сланцы, пижаму и шагнула к двери.

— Я скоро, — бросила я уже на пороге.

— Буду ждать, — услышала я сонный голос Сибиллы.

Дверь за мной закрылась с тихим щелчком.

Душевую комнату я нашла без труда, следуя словам Сибиллы. Дверь оказалась слева, с потёртой металлической ручкой и табличкой «Женская душевая». Я толкнула её и шагнула внутрь.

В нос ударил влажный, спертый воздух, пропитанный запахом дешевого мыла и хлорки. Пар клубился под потолком, оседая на стенах мелкими каплями. Где-то в глубине помещения шумела вода — слышались голоса, смех, звон металлических перегородок. Кабинки были разделены высокими каменными стенами, почти до самого потолка, но звук проходил свободно, смешиваясь с паром и отражаясь от влажного кафеля.

Я выбрала свободную кабинку в конце ряда, повесила полотенце на крючок и встала под воду. Она была тёплой, почти горячей, и я закрыла глаза, чувствуя, как напряжение начинает отпускать, стекая вместе с водой по телу.

Вода стекала по лицу, по плечам, по спине, смывая с тела напряжение и запах чужого страха. Я закрыла глаза и позволила себе просто дышать. Впервые за этот день — не думать, не анализировать, не бояться. Просто стоять под горячей водой и чувствовать, как она смывает всё, что налипло за эти часы.

Где-то в соседней кабинке смеялись две девушки. Их голоса звучали легко, почти беззаботно — так разговаривают те, кто ещё не понял, что здесь ничего не бывает просто так.

— Слышала, что новенькая сегодня сделала?

Вторая хмыкнула.

— Мне кажется, об этом слышали все. Послать Люция при всей столовой… Наверное, она бессмертная.

— Или слабоумная.

— Точно!

— А ты слышала, кто она такая? Я вообще не понимаю, откуда она взялась.

— Да какая разница, кто она, — ответил голос с ленивой усмешкой. — Через неделю её здесь не будет. Они ее либо сломают, либо переведут. Так всегда бывает с теми, кто лезет не в свое дело.

Я замерла, стоя под струей воды. Ладони, которые только начали расслабляться, снова сжались в кулаки.

— А Джей Линн сказала, что сама предложила ей присоединиться к элите, а та отказалась.

— Сдурела, — фыркнула вторая. — Отказаться от такого шанса? Да она, наверное, не понимает, что поставила на себе клеймо.

— Понимает, — возразила первая, и в голосе её послышалась странная нотка уважения. — Просто хочет быть героиней. Подумаешь, Люция послала — зато теперь она знаменитость.

— Знаменитостью быть опасно для жизни, — ответила вторая, понижая голос. — Люций не простит публичного унижения.

— А Джей Линн? — вставила первая. — Ты видела её лицо, когда она услышала, что новенькая послала её парня? Кажется, ее стервозная сущность выбралась из своей скорлупы. Обидишь Катона — и она сделает всё, чтобы ты об этом пожалела.