Kitobni o'qish: «Красная папка. Шрамы, которые дают крылья»

Rex Ogle

Free Lunch

© 2019 by Rex Ogle

© Христофорова Н. И., перевод на русский язык, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Эта книга для каждого, не важно, платит ли он за свой обед или нет.

Купоны

В животе урчит. Я сегодня пропустил завтрак не то чтобы по своему желанию. Стоит маме припарковать нашу старую двухдверную «Тойоту» у супермаркета «Крогер», я бормочу: «Ненавижу ходить по магазинам».

– Так, а что нам тогда есть? – спрашивает мама.

– Что есть? Ты никогда не покупаешь то, что я люблю.

– Когда пойдешь на работу и начнешь сам платить за продукты, сможешь покупать все, что захочешь.

– Я не могу пойти работать, я ребенок.

– Это твои проблемы. Не мои.

– Когда Лиам идет в магазин со своей мамой, она разрешает ему взять все, что он захочет. Пирожные, штрудель, шоколадки, чипсы – что угодно.

– Это потому, что Лиам – избалованный ребенок. А мама его богатая.

– Они не богатые, они просто живут в частном доме.

– Ну, они богаче нас! – кричит мама. Она выходит из машины и хлопает дверью. Я не отстегиваю ремень безопасности. Мама обегает машину и пытается открыть дверь. На это уходит некоторое время, потому что у машины большая вмятина на боку, из-за которой дверь застревает, когда ее открываешь.

Она открывает дверь рывком, и металл скрежещет о металл.

– Вылезай из машины!

– Можно мне хоть что-нибудь из того, что я хочу?

– Можешь получить по заднице, если сейчас же не выйдешь из машины.

Я смотрю прямо перед собой, не двигаясь с места. Руки скрещены на груди, словно щит. Не знаю, почему я так из-за этого злюсь. Так было всю мою жизнь. Но иногда… иногда я ненавижу свою жизнь, и мне хочется бороться. Бороться с мамой, бороться с другими детьми, бороться со всем миром. С кем угодно. Просто как-нибудь избавиться от чувства, что я бедняк.

– Считаю до трех! – рычит мама сквозь стиснутые зубы. Я вижу, как ее пальцы сжимаются в кулаки. – Раз…

– Ладно! – ору я в ответ. Выхожу из машины и захлопываю сломанную дверцу, металл скрежещет, как ногти по доске. Обычно я не уступаю. Но когда у мамы так краснеют глаза, я понимаю, что лучше прекратить спорить.

Я вытягиваю магазинную тележку из-за загородки. Одно из ее колесиков шатается и крутится влево-вправо, вместо того чтобы ехать прямо. Я подумываю вернуть ее на место и взять другую, но потом мне становится не по себе. Тележка не виновата в том, что она такая перекошенная.

Мы проходим по одному ряду, затем – по другому. У меня слюнки текут. Полки заставлены едой – арахисовым маслом, пастой, всякой всячиной для приготовления тако или бургеров, всевозможными хлопьями, наверное, тысячью видов чипсов, соусов и сальсы, печенья, арахисовой смеси, вяленой говядины, жареных палочек моцареллы, вафель, яблочных пирогов, пончиков, десятков видов мороженого с различными вкусами.

И мне ничего из этого нельзя.

Я знаю, что лучше ни о чем не просить. Мама всегда отвечает «Нет», или «Ни за что», или «С ума сошел? Положи обратно. Это слишком дорого».

Что за глупость говорить, что пакетик картофельных чипсов стоит слишком дорого. Целая упаковка стоит около четырех баксов. Кажется, что это куча денег, но ее можно разделить на десять небольших порций. Всего по сорок центов за штуку.

Теперь у меня в животе урчит по-настоящему. Я стараюсь не обращать на это внимания, толкая пустую тележку позади мамы. Сегодня утром у нас было хлопьев и молока примерно на полпорции одному человеку. Я встал первым и мог бы съесть все. Только я этого не сделал. Я оставил их Форду. Это мой младший брат, ему всего два года. Значит, ему это нужнее.

Мама сует мне в руку открытый конверт. Внутри – просроченный счет.

– А это для чего? – спрашиваю я.

– Смотри на обороте, глупый, – отвечает она.

На обороте – список покупок.

Почерк у мамы размашистый и корявый, его трудно разобрать, но в списке есть все, что нам нужно. Молоко. Хлопья. Хлеб. Все такое. Обычно мама придерживается этого списка, но иногда изменяет привычке, увидев желтые стикеры рядом с сегодняшними специальными предложениями или уцененными товарами.

– Смотри! Говяжий фарш за доллар! – говорит она.

По правде сказать, мясо какого-то странного коричневого цвета. Я морщусь.

– Сырая говядина должна быть розовой.

Мама закатывает глаза, укладывая мясо в тележку.

– Эта еще хорошая. Главное – хорошо прожарить.

Переходя от одного ряда к другому, я замечаю продавщицу с бесплатными образцами для дегустации. Я оставляю тележку и бегу к ней. Она улыбается и спрашивает:

– Не хотите ли попробовать колбасу «Мейплвуд»?

Я беру маленький кусочек с воткнутой в него зубочисткой, обмакиваю его в горчицу и отправляю в рот. Как же вкусно! Только слишком мало… Прежде чем продавщица успевает возразить, я беру еще два кусочка. Улыбаюсь и говорю: «Спасибо».

– Мам, там попробовать дают, – показываю я. – Так вкусно. Может, купим?

Мама не обращает на меня внимания. Она слишком занята рытьем в папке купонов. Каждую неделю она тратит все воскресенье на вырезание купонов из газет. А за продуктами мы ходим только по вторникам, потому что по вторникам действуют двойные купоны.

– Ага! – победоносно восклицает мама. – Этот купон дает скидку в два доллара! А двойная скидка означает экономию в четыре доллара!

– Раз уж ты экономишь четыре доллара, давай купим упаковку макарон с сыром?

– Нет.

– Но Форд их любит.

– Он еще маленький, у него нет ничего любимого.

За углом нас встречает другой продавец с образцами для дегустации. У этого парня сыр и крекеры. Только нигде не видно надписи «бесплатно».

– Это бесплатно? – вежливо спрашиваю я.

Он бросает на меня неприязненный взгляд.

– Если потом купите.

– Эй! – кричит мама. – Я не вижу, где тут написано, что покупать обязательно. Рекс, давай. Ешь сколько хочешь.

Я чувствую, что краснею. Есть хочется, но вот вести себя по-хамски – нет. Я беру самый маленький крекер с кусочком сыра на нем и шепчу: «Спасибо».

– Не благодари его, – огрызается мама, свирепо глядя на продавца. – Думает, что лучше нас, а сам продает сыр.

Продавец сыра бормочет себе под нос: «Сброд из трейлерного парка».

– А мы больше не живем в трейлере! – кричит ему мама. – Так-то вот!

Она берется за ручку тележки, и мы отчаливаем. Я испытываю облегчение. На секунду мне показалось, что она полезет в драку. Ей не впервой. Моя мама мало чего боится. Конфликтов – уж точно нет.

Несколько минут спустя, когда мы подходим к кассе, мама все еще на взводе и разговаривает сама с собой, как сумасшедшая.

– Смотрит на нас свысока. Он даже не знает меня. Он не в курсе моей ситуации. Думает, что он чем-то лучше. Пошел он к черту.

На кассе я перекладываю товары из тележки на ленту конвейера. Кассирша наблюдает за мной, пока я рассматриваю стеллажи с конфетами. Кассиры всегда смотрят на меня так, словно хотят понять, не собираюсь ли я что-нибудь стянуть. Как будто я виноват, что у меня одежда из секонд-хенда.

Пока кассирша пробивает товар, мама достает кошелек. Она пересчитывает деньги, только они выглядят не как обычно. Я никогда раньше таких не видел. Похожи на игрушечные деньги, как в игре «Монополия». Все такие яркие, и написано «Талон на питание».

– Что это? – спрашиваю я.

– Не лезь, – огрызается мама и подталкивает меня к концу прилавка. – Не стой столбом, пакуй продукты.

Кассир заканчивает сканирование, затем делает скидку по купонам. Называет сумму. Мама протягивает ей странные деньги, похожие на фальшивые. Кассир нажимает на какие-то кнопки и говорит:

– С учетом талонов на питание с вас десять долларов и тридцать восемь центов.

– А что такое талоны на питание? – интересуюсь я.

– Не лезь, – повторяет мама, но на этот раз смотрит на меня сердито.

Талоны – это для очереди на почте. Мама что, собирается отправлять еду нам домой по почте? Но это же глупо. Мы приехали сюда на машине, так что можем отвезти продукты домой, как обычно.

Мама высыпает из кошелька всю наличность и мелочь. Она разворачивает восемь однодолларовых купюр, затем отсчитывает 97 центов, в основном монетками по центу. Ее руки напрягаются, пальцы становятся похожими на когти.

– У меня немного не хватает, – говорит она.

Кассирша пожимает плечами, хотя она явно очень раздражена. Я вижу это по ее лицу. Женщина с полной тележкой позади нас разводит руками и восклицает: «Чего так долго?» Мужчина, стоящий дальше, покашливает. Ощущение, что все смотрят на нас с разочарованием. Лицо мамы напряжено, на лбу вздулась вена. Кажется, она чувствует себя неловко. Я тоже.

Мама достает из коричневого пакета буханку хлеба и протягивает ее кассиру.

– Вот! Уберите это. Довольны?

И так каждый раз. Только почему-то в этот раз все еще хуже. Может, из-за талонов на питание? Мама выглядит пристыженной. Люди пялятся на нас. Я просматриваю список покупок. Мы не купили и половины. На все не хватает денег.

Между мной и мамой повисает молчание. Я отношу единственную сумку к машине и кладу ее на заднее сиденье. Сажусь вперед и вижу, что мама плачет. Я не знаю, что сказать, поэтому молчу.

Так мы сидим долго.

Я пробую положить руку на ее ладонь, но она меня отталкивает.

– Не трогай меня! Это ты виноват! Ты вообще понимаешь, как дорого содержать такого неблагодарного спиногрыза?!

В животе у меня тянет. Не знаю, из-за чего – от злобы, грусти или голода. Может быть, от всего сразу.

Министры, священники, буддийские монахи и ведущие ток-шоу – люди, должно быть, неглупые – постоянно твердят, что «деньги – это еще не все» или «все лучшее в жизни бесплатно». Они ошибаются.

Деньги решают все.

Все лучшее в жизни не бесплатно.

И не надо глупостей вроде «любовь бесплатна». Потому что это не так. Забота о людях, которых ты любишь, стоит денег. Когда у мамы нет работы, она всегда расстроена и печальна и не может любить меня как нормальная мама. Она злится из-за каждой мелочи. Нет работы – значит, нет денег, поэтому нет ни продуктов, ни электричества. Из-за этого из моей мамы уходит вся любовь, как воздух из воздушного шарика. А кому нужен пустой воздушный шарик?

Когда мама работает, она становится добрее. Она определенно любит меня больше, когда у нее есть деньги, потому что она может позволить себе покупать продукты и вовремя оплачивать аренду, счета и все прочее – она может мыслить здраво. Она помнит, что я ей небезразличен.

Так что не надо говорить, что любовь бесплатна. Я знаю правду. В этом мире нет ничего бесплатного. Каждая мелочь чего-то стоит.

Но почему-то, когда ты беден, вещи стоят намного дороже.

Средняя школа

Я хочу убедиться, что у меня есть все необходимое, завтра первый день в школе. Составляю контрольный список, он, конечно, скучноват, но тут явно чего-то не хватает. Вот он:

• Расписание занятий

• Номер шкафчика

• Замок и код от него

• Рюкзак

• Ручки

• Тетрадь

• Ключи от дома

Перечитываю список несколько раз. Чего не хватает? Я ложусь спать в десять, но знаю, что не засну, если не пойму, в чем дело. Бывает, что у меня в голове возникает навязчивая идея и я не могу от нее избавиться: она все крутится и крутится в голове, и от этого хочется кричать. Это я чувствую и сейчас.

Не могу уснуть, поэтому встаю. Хожу взад-вперед по комнате, пытаясь вспомнить. Места много.

Мебели нет вообще, только спальный мешок на полу. Я снова сажусь и просматриваю расписание занятий. Мне нравится этот год. Некоторым детям не нравится школа, но уж лучше я буду там, чем дома.

В средней школе есть два предмета по выбору, выбирать можно самому. Мама посоветовала мне изучать домоводство. Глупо как-то. Я и так занимаюсь всем этим – готовлю, убираю, сижу с ребенком, контролирую мамину чековую книжку. Зачем это делать еще и в школе? Я выбрал ИЗО. Люблю рисовать и раскрашивать.

Около одиннадцати я наконец вспоминаю, что мне нужно – деньги на обед.

В гостиной мама и Сэм сидят на диване обнявшись. Телевизор включен, но они шепчутся и хихикают о чем-то своем.

– Мам…

– Ты почему не спишь? Марш в постель.

– Я забыл деньги на обед.

Мама подталкивает Сэма локтем и говорит: «Только и слышу от этого ребенка, что “дай, дай, дай”. Тьфу».

Оба смеются.

– Нет. Но мне нужны деньги на обед. Мне нужно есть.

– Т-т-т-тебе? – говорит, заикаясь, Сэм. Это не издевка, он просто так говорит. – Мой о-о-отец заставлял меня зарабатывать на обед.

Мама холодно улыбается и говорит:

– А ты знал, что сто лет назад родители просто выгоняли своих детей на улицу? Им приходилось самим заботиться о себе. Как в «Гензель и Гретель». Жаль, что теперь уже не так.

– Да, очень жаль. Просто дай мне денег на обед, и я пойду спать.

– В этом году тебе не нужны деньги на обед.

Мама отворачивается к телевизору.

– Ты участвуешь в программе бесплатных обедов.

– В чем?

Мама ворчит, недовольная тем, что приходится объяснять.

– Это программа, по которой бедным людям не нужно платить за питание своих детей. Мама Мануэлы рассказала мне об этом в прачечной, и я записала тебя.

– Что? Почему ты просто не можешь заплатить за мой обед? Мы не настолько бедны.

Мама практически слетает с дивана и хватает меня за руку. Она сжимает ее так сильно, что пальцы впиваются в мышцы и кости.

– Почему бы тебе не заплатить за обед? А еще лучше – позвони своему отцу и попроси его заплатить!

– Он каждый месяц присылает чек на алименты! Разве не для того, чтобы прокормить меня?

– Тебя кормят! – кричит мама и трясет меня. – Ты одет, у тебя есть крыша над головой, тебе не нужно работать! Это больше, чем есть у многих людей, ты избалованный мальчишка!

Я пытаюсь вырваться, но не могу. И кричу в ответ:

– Как я могу быть избалованным, если живу с тобой в этой дыре?

Не следовало этого говорить. Я понимаю это в тот момент, когда слова слетают с языка. Но сказанного не воротишь. Что происходит дальше…

Об этом говорить не хочу.

Семья

Мое самое давнее воспоминание – ссоры родителей. Не с Сэмом. Между мамой и моим настоящим папой. До того, как они развелись.

Мы жили втроем в трейлерном парке в Сан-Антонио. Когда они ссорились, весь трейлер ходил ходуном. Это было похоже на землетрясение, словно мир разлетался на части и боги сражались друг с другом. Казалось, что их битва не оставит камня на камне от всей Вселенной. И я останусь один в темном космосе.

Папа ушел, когда мне было пять лет. После этого у мамы была куча бойфрендов. Каждый из них был все большим придурком. Потом она встретила Сэма. Он был ремонтником в нашем жилом комплексе. Сначала с ним было неплохо: он научил меня кататься на велосипеде и прекрасно плавать, водил в пиццерию. Потом он начал бить маму.

Я все надеялся, что он уйдет. Потом у них родился Форд, его назвали в честь любимой машины Сэма (по-моему, это странно). Раз у нас одна мама, значит, Форд мой младший брат. Он не младенец, но ведет себя именно так. Ему два с половиной года, и он, пожалуй, самый надоедливый ребенок из всех, кого я когда-либо встречал. Но я все равно люблю его, потому что он мой брат и я обязан его любить. Даже когда он ломает мои вещи.

Мне приходится все время присматривать за Фордом и заботиться о нем. Каждый день я готовлю ему еду, включаю его глупые детские передачи вместо того, что хочу смотреть сам, играю с ним и все такое. Я пытаюсь научить его читать, и он уже немного умеет. Он очень умный. Как же он вопит, когда что-то не соответствует его желаниям. И как же это раздражает. Я так рад, что наконец-то приучил его к горшку. Теперь мне больше не нужно менять ему подгузники. Это было отвратительно.

Хотя мне не слишком нравится тратить на него все свое свободное время. Особенно когда друзья катаются на велосипедах, смотрят фильмы и занимаются всякими классными вещами, понимаете? Так что да.

Сэм живет здесь уже пять лет. Говорит, что он мой отчим, но это неправда. Они с мамой даже не женаты.

Однажды он был сильно пьян и лежал на диване еле живой. Мне стало любопытно, и я спросил, почему он остался, ведь они с мамой только и делают, что ссорятся. Он ответил: «Из-за Фо-фо-форда». Думаю, многие родители так поступают – остаются ради своих детей.

А мой отец так не сделал. Он оставил меня. Без сожалений.

Прожив несколько лет в Сан-Маркосе, мама решила переехать. Они с Сэмом много переезжали с места на место, пока мы не оказались здесь. С тех пор как мы переехали в Бирмингем, мама и Сэм ссорятся больше обычного. Иногда из-за ерунды. Обычно из-за денег. Наверное, потому, что они оба не могут найти работу.

Мама говорит, что найти работу сложнее, чем кажется. Странно, потому что в ресторанах всегда висят объявления, что требуются посудомойки. Неужели так трудно мыть посуду? Я мою постоянно, и никто мне не платит.

По всему городу развешаны объявления о поиске домработницы. В газете даже есть куча объявлений о работе.

Однажды я попытался помочь: просматривал газету и обводил подходящие объявления. Мама была в бешенстве. Накричала на меня: «Я не буду заниматься этим дерьмом!»

Сэм тоже разозлился и сказал что-то вроде: «Это работа для ме-мексиканцев ваших. Я? Я бе-бе-белый. Я за-заслуживаю лу-лучшего».

Сейчас у Сэма и мамы работы нет.

Вот так. Мы вчетвером живем в квартире с двумя спальнями и одной ванной комнатой. Наверное, это хорошо. Мы живем на втором этаже, так что в окна светит солнце. А с балкона открывается вид на внутренний двор, где играют дети.

В нашей квартире нет настоящей мебели, кроме потертого твидового дивана и старого черно-белого телевизора. И то и другое Сэм нашел за мусорным контейнером, когда мы сюда только переехали. Он заставил меня помогать их нести, и я чуть не сломал спину. Мама боялась микробов и чистила диван и телевизор целых два дня. Ну да, у мамы с Сэмом есть кровать, кто-то им подарил. Форд спит с ними.

У меня в комнате есть только спальный мешок и несколько картонных коробок для одежды. Еще у меня есть куча книг. Я люблю читать. Раньше у меня было больше вещей, но каждый раз, когда мы переезжали, мама оставляла их. Особенно подарки от моего отца. У многих других детей в комнатах куча вещей. И обычно в остальной части дома у родителей их тоже много.

По сравнению с ними у нас мало что есть. Хотя я не возражаю. На некоторых моих друзей кричат, когда они ломают что-то в доме. У меня в квартире ломать нечего.

Деньги на обед

Как только я сажусь в школьный автобус, Лиам Форрестер орет:

– Ну и фингал! Черт побери!

Водитель автобуса смотрит на Лиама в зеркало заднего вида и предупреждает:

– Следи за языком!

Лиам всегда такой – шумный и в центре внимания. Он постоянно улыбается и смеется, как на него злиться? Он просто веселый, жизнерадостный парень. Мой лучший друг с тех пор, как я переехал в Бирмингем, штат Техас. Он живет в Грейсон-Виллидж, очень красивом жилом районе за «Виста Нуэва», жилым комплексом, в котором я живу.

Прежде чем успеваю сесть на место, которое он для меня занял, он спрашивает:

– А в этот раз что у тебя с лицом, недотепа?

– Налетел на дверь, – вру я.

Тут виновата не только мама – я тоже виноват. Не нужно было повышать на нее голос. Я очень стараюсь быть хорошим ребенком, но иногда меня охватывает такая злость! Все вокруг становится красным. Такое чувство, что кровь горит и меня сейчас стошнит, или я потеряю сознание, или… не знаю. А потом я понимаю, что громко кричу. Кричу, но не более.

Я не бью маму в ответ, даже когда по-настоящему больно.

– Ты чаще получаешь фингалы, чем я на тхэквондо – смеется Лиам. – Тебе надо пойти со мной на футбол. Там тебе хоть шлем дадут.

Всю поездку я пытаюсь радоваться средней школе, как радовался все лето. Не получается. В Бирмингеме три начальные школы и только одна средняя. Значит, будет куча новых учеников. Все будут пялиться на мой глаз и гадать, что случилось. Я не хочу, чтобы кто-нибудь узнал правду. Это неприятно. Девочкам повезло, что они могут замазать все косметикой. Если бы такое случилось с кем-нибудь из них, наверное, они просто смогли бы все скрыть, и никто ничего не узнал бы.

На первых трех уроках – истории, математике и английском – мне трудно сосредоточиться. Одноклассники смотрят. Две девчонки в соседнем ряду то и дело передают друг другу записки. Одна из них кивает в мою сторону. Обе хихикают.

Учителя тоже это замечают. Когда я вхожу в новый класс английского, миссис Уинстед замечает дырки в моей обуви, слишком маленькие джинсы, слишком большую рубашку, мой подержанный рюкзак и синяк под глазом. В тот момент она решает, что я ей не нравлюсь. Я понимаю это по ее взгляду – такому же, как у кассирш в магазине. Кончиком пальца она откидывает прядь седых волос и поправляет очки. Затем объявляет классу:

– Никаких драк ни в моем классе, ни за его пределами. Я придерживаюсь политики абсолютной нетерпимости к насилию. Это понятно?

Она говорит это классу, но все время смотрит на меня.

Понятно? Она думает, что от меня одни неприятности. Теперь придется приложить усилия, чтобы доказать обратное. Полный отстой. Совсем не так мне хотелось начать учебный год.

После третьего урока наступает время обеда. Супер, потому что я умираю с голоду. Когда я наконец добираюсь до столовой, там уже успевает выстроиться огромная очередь за едой. Я высматриваю кого-нибудь знакомого. Парочка знакомых находится, но близких друзей нет, так что подойти не получится. Встаю в очередь. Никогда не видел столько учеников. Кто-то говорил, что здесь учится около двух тысяч ребят, но мне кажется, что поменьше. Хотя столиков много – сотня или около того. Найти здесь Лиама – все равно что отыскать монетку в переполненной помойке.

Наконец я его замечаю. Он машет, приглашая за свой столик. Это обнадеживает. Хотя бы буду знать, куда сяду, когда раздобуду еду.

Очередь двигается быстро. Я беру свой пластиковый поднос и протягиваю его перед собой. Работницы кафетерия напоминают мне мою бабушку, маму моей мамы. Она из Мексики. Поэтому, получив от каждой из них по порции картофельного пюре, зеленой фасоли и рыбных палочек, я обязательно говорю: «Gracias»¹.

Беря упаковку шоколадного молока, я вспоминаю, что у меня нет денег на обед. Еще хуже, я понятия не имею, как работает эта программа бесплатных обедов. Желудок сжимается, появляется неприятное ощущение. Я наблюдаю за тремя учениками впереди, надеясь, что один из них знает, как это делается, и я смогу увидеть, как они действуют. Но каждый из них платит наличными. Я оглядываюсь. Повсюду люди. С обедом не улизнуть. Я все равно так не поступил бы. Я бедный, но не вор.

Лицо горит, лоб вспотел. Руки тоже.

Это ужасно. Почему мама не могла дать мне денег? Хотя бы на первый день в школе? Зачем так усложнять?

– Два доллара, – говорит кассирша.

– О, эм… – начинаю я, только не знаю, что сказать дальше. Продолжаю оглядываться, сам не зная почему. Наверное, потому, что все смотрят на меня.

– Милый, два доллара, – повторяет кассирша. Она старая, наверное, лет девяносто. Ее худощавое тело кажется таким хрупким, будто может сломаться. Она щурится из-за толстых очков с запотевшими стеклами.

– Я участвую… ну, вы понимаете.

– Э-э-э?

– В программе. Ну, там, ну, вы понимаете, в том, что…

– Говори громче. Я глуха на одно ухо.

Школьники позади меня начинают негодовать: «Что задерживаешь?», «Давай, чувак», «Я есть хочу!».

Я наклоняюсь как можно ближе к кассирше и говорю:

– Я участвую в программе бесплатных обедов.

– Прости, дорогуша, повтори-ка, – просит она, повернув ко мне ухо.

– Я участвую в программе бесплатных обедов! – рявкаю я. Не специально. Я уже говорил, что иногда злюсь.

– Не нужно повышать на меня голос, – говорит кассирша. Она достает красную папку и начинает листать вкладки. – Как тебя зовут?

Хочется кричать. Ученики позади меня злятся.

Все смотрят на меня.

«Плати и вали, чувак», «Почему он тут столько торчит?», «Я сегодня поем?».

– Как тебя зовут? – снова спрашивает кассирша.

Я пытаюсь произнести свое имя приятным тоном, но не могу сдержать скрежета зубов.

– Рекс Огл.

Старушка облизывает палец перед тем, как перевернуть страницу. Наконец она находит мое имя и ставит напротив него красную галочку.

– Вот так.

Я не благодарю ее. Я хватаю поднос и ухожу как можно быстрее.

Сердце бешено колотится в груди. Ладони вспотели. Легкие сжались так, будто мне не хватает воздуха. В пятом классе со мной такого не было. В школе я всегда чувствовал себя в безопасности от того, что творится дома. Так я ощущаю себя только тогда, когда мама безумствует или Сэм что-то затевает. Я что, заболел, или у меня сердечный приступ, или я схожу с ума? Встряхиваю головой. Я не такой, как мама. Я не сумасшедший. Я могу это контролировать.

Делаю глубокий вдох, затем еще один.

Наконец я подхожу к Лиаму и понимаю, что за каждым столиком всего по восемь мест. Его столик полностью занят. Не могу удержаться и выдаю:

– Ну спасибо, что занял место.

– Остынь, чувак. Я пытался, но сегодня первый день. – Лиам наклоняется к другому своему другу, Дереку. – Да-а-а… Он ведет себя как моя девушка или типа того.

Они оба смеются надо мной.

Убегая, я врезаюсь плечом в какого-то коротышку и кричу:

– С дороги, кретин.

Я тут же сожалею об этом, но не извиняюсь, а иду дальше.

В конце концов я сажусь за пустой столик на втором этаже. Отсюда я вижу, как Лиам и Дерек смеются, вероятно, надо мной.

В кафетерии все сидят со своими друзьями. Только я сижу один.

Я так надеялся, что этот год будет классным. И вот: только первый день, а все уже разваливается. Вчера я так волновался и ждал, а сегодня я злюсь, бешусь и сижу один. И все из-за… из-за чего? Я прихожу в школу с синяком под глазом и вынужден выпрашивать бесплатный обед. Какая ерунда. Никто не должен просить милостыню. Никто. Особенно дети. Теперь все знают, что я просто отброс из трейлерного парка.

Этот год обещал быть удачным.

Но, похоже, таким он не будет.