Kitobni o'qish: «961 час в Бейруте (и 321 блюдо, которое их сопровождало)»

Перевод: Ольга Акимова

Оформление: Степан Липатов

© Editions P.O.L, 2015

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2023

Вспоминая Бейрут, я всегда вижу город, залитый светом.

Эта книга во многом отличается от предыдущих моих работ. Начну с того, что идея создать ее принадлежала не мне. Получив приглашение от Дома писателей в Бейруте, я не сомневалась ни минуты, хотя еще ничего не знала о городе. Это всё равно что отправиться в путешествие с незнакомым попутчиком. Я немедленно ответила, что готова создать портрет города сквозь призму кулинарии: движения рук поваров, кулинарные байки, рассказанные местными жителями… Кухня – главный инструмент, которым я пользуюсь, чтобы сблизиться с городом.

Я пробыла в Бейруте почти полтора месяца, с 6 апреля по 15 мая 2018 года, в сумме 961 час. Это чистое совпадение, но, когда я в шутку назвала эту цифру своей ливанской подруге, та воскликнула: «Знаешь, а ведь 961 – это телефонный код страны!» Значит, по чистой случайности я пробыла в Бейруте ровно столько, сколько нужно, чтобы набрать его номер… Столь же случайно я попробовала в Бейруте 321 блюдо, что и отражено в названии книги (к тому же есть марка пива «961», но это уже не так интересно).

И наконец, это моя первая «кулинарная книга». Вернее, то, какой она должна быть в моем представлении. Другие авторы уже не раз пытались привнести кулинарное искусство в мир большой литературы. Мне же захотелось написать поваренную книгу так же, как я писала бы роман. Надеюсь, у меня получилось: попробуйте пролистать эту книгу так же, как листаете книгу рецептов.

* * *

Такое предисловие было в первом варианте рукописи, который я отправила издателю весной 2020 года. Между моей поездкой в Бейрут и завершением работы над книгой в Ливане грянула революция. Это было в октябре 2019-го. В ноябре я вернулась туда еще на несколько дней. Закончить книгу осенью, как я предполагала вначале, было невозможно: мне потребовалось еще несколько месяцев, чтобы дописать последние абзацы.

Получив рукопись, мой издатель Фредерик Буайе сказал, что книга выйдет в апреле 2021 года. Летом я принялась неспешно править рукопись, но 4 августа в бейрутском порту прогремел взрыв.

Порой книгу сотрясает реальность. На этих страницах я не раз повторяю, что в Бейрут меня пригласил Шариф Маждалани, председатель Дома писателей в Бейруте – ему понравилась моя хроника Это не случайно, написанная по следам тройного бедствия, разразившегося в Японии 11 марта 2011 года: землетрясения, цунами и аварии на атомной станции. В той книге я часто возвращаюсь в канун катастрофы, ведь о беде узнаёшь, лишь когда она уже случилась, и всегда хочется вернуться назад, отмотать время. Пока я была в Бейруте, ничто еще не предвещало грядущей катастрофы.

Получается, что в моей нынешней книге показан канун двух трагедий – революции и взрыва в порту. И это не случайно. В октябре 2019 года все думали, что революция «уже» позади. Тогда никто и представить себе не мог, что оказался сразу между двумя событиями: одно «уже» произошло, а другое «еще» надвигалось. И сейчас, когда обе катастрофы «уже» свершились, я лишь надеюсь, что нас не настигнет очередное бедствие.

В Это не случайно я говорю, что было бы лучше, если бы некоторые книги вообще не приходилось писать. Когда я приступала к нынешней работе, у меня вовсе не было такого ощущения. Моя встреча с Бейрутом походила на любовный роман, и мысленно я представляла, как однажды вернусь туда, сниму на пару месяцев квартиру. Меня даже хвалили за то, что я не пишу о войнах и бедах, которые обрушивались на Бейрут раньше: никто и представить себе не мог, сколько трагедий нас ждет впереди.

После 4 августа я уже не понимала, что делать с этой рукописью. Когда произошла революция, я почувствовала, что надо добавить какие-то замечания по поводу тех событий, ведь увиденное мной во время поездки как-то с ними связано. Но на сей раз я не могла рассказать о произошедшем. Будто нож пронзил живое тело – память города, его надежды, неуемную энергию людей, населявших Бейрут… Я увидела, что они, всегда так горячо любившие родной край, любившие жизнь, любившие любить, вдруг оказались в растерянности. Картина взрыва навсегда отпечаталась в их памяти.

А еще я поняла, что моя книга стала вдвойне пророческой. До 4 августа я уже писала о разбитых стеклах, о голоде, какого жители Бейрута доселе не знали. Словно это было предсказание.

Пророчество. Я не знала, какой смысл и какое место займет это двойное предвестие в разгар новой беды.

Затем, когда все мы с нетерпением ждали новостей от ливанских друзей, Надин Шенад, член Дома писателей, с которой я познакомилась в Бейруте, сказала мне: «Как хорошо, что ты видела прежний Бейрут и таким он останется в книге».

Именно так все и думают, когда приходит беда: «Хорошо, что мы помним то, что было до катастрофы». Или даже: «Хорошо, что NN умер раньше и не видел этого ужаса».

«Как хорошо, что ты видела прежний Бейрут и таким он останется в книге», – сказала она.

Почему-то именно в этот момент я как никогда раньше ясно осознала: моя книга будет «кулинарной».

Что такое кулинарная книга? Это не просто учебник по приготовлению блюд. В ней одновременно проявляются все основные вкусы времени и сугубо личная или семейная память, если человек захочет приготовить блюдо по какому-то из рецептов.

Это архив, хранящий все пять чувств эпохи.

Вот почему порой кулинарная книга становится настоящим литературным произведением для тех, кто умеет ее читать.

Как предрекла Надин, эта книга получилась кулинарной. Я сохранила в нетронутом виде все основные вкусы города. Здесь он только оправляется после революции, и тон повествования скорее радостный, ведь мы по-прежнему в том Бейруте, который знали и любили, до взрыва в порту.

Надеюсь, моя книга станет не только слепком 2018 года, но и сохранит, как банка хороших консервов, все городские блюда; краски, запахи, голоса, вкусы и движения рук людей, готовящих еду. Крайне важно, чтобы этот образ оставался живым и цельным. Надеюсь, я смогу подарить вам несколько рецептов, которые воскресят картину Бейрута, залитого светом; и, может быть, однажды с помощью дошедших до нас рецептов мы по-настоящему восстановим тот город, который так любили и продолжаем любить.

1
Гостеприимство

Еще до отъезда меня поразил один факт, как мне показалось, символически отражавший суть города, куда я направлялась.

Я объявила в соцсетях, что перед поездкой в Ливан ищу информацию о Бейруте. В тот же день мне пришли десятки сообщений, причем не только от близких, но и от людей, которых я едва знала. Они присылали контакты друзей, предлагали показать город и накидывали множество полезных адресов…

Как легко впасть в банальность, используя слово «гостеприимство». Я сама из страны омотэнаси («гостеприимство» по-японски) и хорошо знакома с правилами этикета других восточных стран, например с таароф («этикет» по-персидски), поэтому знаю, о чем говорю. Я не первая, кого удивило радушие жителей Востока, которым иногда так злоупотребляют французы.

И всё же, если бы француз объявил в соцсети о том, что собирается в Киото, он не получил бы столько откликов от японцев. Тем не менее, в отличие от городов вроде Тегерана, где местные жители не раз признавались мне в недостатке внешних контактов, Бейрут, как мне казалось, был открыт для международных связей и не испытывал недостатка в гостях, прибывающих издалека.

После того как снимки их изуродованного города и страны облетели весь мир, ливанцы, вероятно, нуждаются в том, чтобы иностранцы приехали и увидели, как всё обстоит на самом деле. Но разве Бейрут не способен сам восстановить собственный образ, если его исказили?

Откуда же столь удивительная отзывчивость? Оставалось выяснить это уже на месте.

2
«Этот город остается несбыточной мечтой»

Реакция окружающих оказалась неожиданной: все или почти все с энтузиазмом отзывались о моей предстоящей поездке. «Чудесный город!» «Город моей мечты!» Один из друзей даже бросил мне такую фразу: «Завидую! Бейрут остается для меня несбыточной мечтой».

Я не осмелилась спросить его почему. Конечно, за последние годы средиземноморская и в том числе ливанская кухня набрала безумную популярность. Видимо, поэтому даже те, кто не особенно интересуются ливанской культурой, решили, что я выбрала модный гастротур и буду пробовать блюда, которые сейчас у всех на слуху.

Однако такие бравурные высказывания я слышала лишь от французов. Японцы, узнав, куда я отправляюсь, говорили: «Будь осторожна!», «А это не опасно?», «Надо же, куда тебя занесло…» Только те, кто был хорошо знаком с историей и культурой этого региона, искренне поздравляли меня с грядущим путешествием.

3
Выбор темы

Популярность ливанской кухни растет, но вся литература о Бейруте на французском по-прежнему посвящена войне.

Как будто у города не осталось ничего, кроме его трагедии… Уместно ли в таком контексте писать о том, что едят жители Бейрута? А вдруг тему ливанской кухни расценят как незначительную, вдруг сочтут, что она недостойна книги? Да и какую ценность может представлять кулинария и вообще еда в произведении, посвященном городу? Что кухня привнесет в литературу, или, если уж мы нарушаем правила, в чем ценность литературы для нашего отношения к пище?

4
Травма

Шариф Маждалани, председатель Дома писателей в Бейруте, предложивший мне эту поездку, объяснил, что ему хотелось пригласить автора, который «смотрит на мир совершенно иначе, чем французы», а затем добавил: «К тому же мне очень понравилась твоя книга Это не случайно».

В тот момент я никак не думала, что размышления о Токио, который в период написания моей книги пребывал в состоянии шока, когда-нибудь напомнят мне о днях, проведенных в Бейруте.

Книгу Это не случайно перевели на греческий в самый разгар экономического кризиса. Я спросила афинского издателя, что заставило его выпустить текст, коммерческий успех которого был столь неочевиден. Он ответил, что греки увидят в книге уязвимость другой страны, сочетание элементов, которые впоследствии привели к трагедии, и сплоченность людей перед лицом катастрофы… Трагедия Фукусимы могла быть прочитана как параллель с экономической и социальной драмой греков.

Шариф Маждалани оказался прозорлив: посетив Бейрут в 2018 году, за год до ливанской революции, я стала невольной свидетельницей «кануна трагедии», одной из главных тем книги Это не случайно.

5
Мой Восток

Шариф признался, что удивился моему быстрому и радостному отклику на его приглашение. Он не знал, насколько тесно моя жизнь раньше была связана с «Востоком». Студенткой я побывала во многих странах исламского мира, желая понаблюдать, как развивается и взаимодействует с государством искусство за пределами Европы. Я посетила Иран, Афганистан, Пакистан, Узбекистан, Турцию, Египет, а также страны Магриба. На протяжении пяти лет я в рамках своей работы регулярно приезжала в Мали по рабочим вопросам.

Немного выучив персидский, я перевела роман Земля и пепел Атика Рахими, написанный еще на дари, афгано-персидском языке. Я также ездила в Сирию и один раз – в Ливан.

Работы было много, и та прекрасная пора пролетела незаметно. Поэтому как же я могла не обрадоваться возможности пожить в Бейруте? Вдруг я сумею наконец исполнить там свою «миссию» и вернуть долг Востоку, которому я стольким обязана.

6
Всё мне о чем-то напоминает

Впрочем, это не просто один из «периодов» моей жизни. Можно сказать, что именно из-за стран Востока я решила обосноваться в Европе.

Когда я начала изучать французский, то находилась в плену простой дихотомии: Запад-Восток, Япония-Франция. Конечно, от этого только сложнее было понимать мир, который только-только открывался ничего не знавшей девочке с далекого острова на краю земли.

Только в девятнадцать лет, во время юношеской поездки по Средиземноморью, я впервые увидела страны, с которыми Францию исторически связывали глубокие узы, те узы, что сделали ее нынешней Францией. Это стало спасительным открытием. Страны Ближнего Востока развеяли старые предрассудки, воздвигнув в моей картине мира третий столп, и одновременно заинтриговали: чем же Восток так очаровывает французов? Да я и сама была очарована открытием «своего» Востока. Именно поэтому я выбрала историю искусств для изучения в университете. Вероятно, потом я забыла об изначальных причинах своего выбора, потому что со временем мой взгляд утратил былую широту, устремившись внутрь.

7
Прикоснуться вживую

Шестого апреля 2018 года я поселилась на улице Моно – на полтора месяца она станет моим домом.

Если попытка «ухватить самую суть» города – как и суть человека – заведомо обречена на провал, можно ли хотя бы «прикоснуться к нему вживую», «потрогать» его? Постучаться к нему в дверь, покричать в окошко, чтобы он спустился, послать ему сообщение? Даже если ты и так в нем.

8
Бейрут, первый приезд

Бейрут я посещала лишь однажды более пятнадцати лет назад. Две недели рождественских каникул я провела в Сирии, а в Бейруте остановилась на одну ночь.

Смена декораций показалась тогда разительной. Хоть меня предупреждали об ослепительных огнях города, по прибытии они меня изумили. В этот раз я ехала из Европы, и огни Бейрута подействовали на меня умиротворяюще, но тогда, после Дамаска и Алеппо с их густым сумраком, Бейрут показался мне Лас-Вегасом.

Помнится, я посетила квартал Ашрафие, Национальный музей и прогулялась по набережной. Тогда я сочла город очень европеизированным, слишком современным, даже решила, что он утратил свою душу (о которой, разумеется, я ничего не знала).

Теперь у меня была цель – написать о Бейруте книгу, и первое впечатление было совсем иным. Всё зависит от того, как именно ты знакомишься с городом.

Интересно, что бы я ощутила, если бы поехала в Сирию после Бейрута, то есть открыла бы их для себя в обратном порядке, а не так, как много лет назад?

9
Пустырь

Порой слово продолжает жить и после того, как вещь, которую оно обозначало, исчезла. Таково для парижан (в том числе для меня) французское выражение terrain vague, «пустырь». Хотя в городе еще существуют не до конца сформированные кварталы, пустырей в нем больше нет, или есть, но они огорожены заборами и спрятаны от посторонних глаз. Я сто лет не видела ни одного места, которое можно было бы назвать «пустырем».

С самых первых дней пребывания в Бейруте я заметила, как много здесь пустырей. Незастроенных, неокультуренных, незанятых пространств. Всевозможных размеров – иногда величиной с поле, а порой с небольшой домик. Здесь располагались снесенные постройки.

Я пытаюсь представить, как выглядело то, чего больше нет.

10
Сумерки

У каждого города свой особый свет и свои сумерки. В Риме меня удивляло его светлое ночное небо, хотя он был освещен не лучше, чем Париж. А вот Бейрут, как мне кажется, отличается от остальных городов сумерками. Французы говорят, что ночь здесь наступает слишком быстро, но для японцев, считающих, согласно пословице, что «осенняя тьма падает, как ведро в колодец», такая манера расставания с дневным светом скорее привычна. По моим ощущениям, этот момент напоминает югата или югуре (японский эквивалент сумерек), но я никогда не видела ничего подобного во Франции.

11
Свет

У каждого города свои ночные огни. Самые темные ночи, какие я знала, были в Афганистане, таких нет нигде. Если не вдаваться в крайности, практически любой город можно узнать по степени и природе его освещения. В Бейруте после заката, похожего скорее на югата, чем на «сумерки», я снова вижу токийскую ночь 1970-х годов. Огни, пробивающиеся сквозь затемненные стекла входных дверей; у нас были такие же. Порой можно заметить странное сходство между городами, инфраструктура которых развивалась одним и тем же образом. Жители далеких стран могут обнаружить близость друг к другу. Свет порождает общность.

12
Ритм шагов

Хотите узнать, нравится ли людям бывать на рынке? Тогда смотрите не только на прилавки с товаром, а взгляните вниз, на ноги посетителей. Если их шаги неровные, нетерпеливые, если их ноги спотыкаются о ноги других прохожих, если ритм шагов не слаженный, значит, людям здесь не слишком нравится. На профессиональных рынках шаг всегда быстр и проворен, как шаг хищников, умеющих грациозно расходиться друг с другом в стае.

На местном «фермерском рынке» Сук-эль-Тайеб я наблюдаю за ногами посетителей. Раз-два, раз-два, шаги размеренные, степенные; клиентам, похоже, нравится не спеша и с аппетитом разглядывать товар. Так фланируют в XXI веке.

На другом фермерском рынке, Бадаро, всё опять иначе: ритм шагов то и дело прерывается. Клиенты и продавцы хорошо знают друг друга, обсуждают товар, каждый старается объяснить и выслушать всё, что касается вот этого цветка или вон того овоща.

13
Большая пивоварня Леванта

Камиль Аммун выложил в Facebook¹ фотографию Большой пивоварни Леванта: видимо, когда-то ее здание выглядело прекрасно, но теперь оно лежит в руинах. Камиля это явно огорчает.

Я спрашиваю, откуда у него такая привязанность к постройке, на что он отвечает: «Не то чтобы я хорошо знал это здание. Я даже жил в другом районе, но этот квартал был чем-то вроде парижского Бельвиля до реновации, и как раз сейчас он тоже, в свою очередь, переживает подобный период. Я родился в 1975 году. Когда я был маленьким, эта пивоварня уже не работала. Однако нам передалась ностальгия поколения наших родителей. Они часто рассказывали о том, что было до войны, каким великолепным был город – настоящий ближневосточный Париж!

Так что наши сожаления об исчезновении этой части исторической городской ткани опосредованы. Мы ностальгируем по тому, чего сами никогда не видели».

14
Запах пива

Как пахнет пивоварня? Мне знаком запах производства виски, потому что в десяти минутах езды от дома родителей располагалась винокурня Nikka, и мы часто проезжали мимо, когда я была маленькой. Я знаю запах производства саке и хереса, но, кажется, мне не доводилось слышать запах пивного сусла.

Какие запахи царили в этом квартале Мар-Михаэль?

15
Затопление Бостона

Пятнадцатого января 1919 года Бостон оказался буквально затоплен патокой. Дело было накануне введения сухого закона, огромный резервуар с мелассой был, скорее всего, переполнен и лопнул, не выдержав давления. Чай, меласса – всё хлынуло на город. После катастрофы, в результате которой двадцать один человек погиб и полторы сотни получили увечья, возникла городская легенда: якобы в разгар лета жители до сих пор чувствуют карамельный запах. Об этой легенде я узнала из книг и никогда не проверяла ее ни лично, ни по отзывам бостонцев. Но, возможно, аромат самой легенды всё еще витает над городом?

16
Тарелки, унесенные волнами

Как правило, из всех предметов быта лучше всего сохраняются тарелки. Осколки мисок, тарелок и котелков археологи находят при раскопках. Японский фотограф Тихиро Минато рассказывал мне, что после цунами, разрушившего дома, заводы и асфальтовые дороги, находили лишь одежду и посуду. Они есть в любом доме, какой бы образ жизни ни вели хозяева.

Тарелки, на которых бесчисленное число раз, день за днем подавались блюда.

17
«Это город контрастов»

Вопреки представлениям парижских гурманов, мечтающих посетить Бейрут, в этом городе есть не только гламурные кварталы. Кроме самого-самого центра, где всё выметено до соринки, на улицах царит беспорядок, везде стоят неубранные урны и валяются горы мусора. Добавим сюда пустыри и плохо освещенные переулки, которые легко принять за рассадники преступности. Но первое впечатление обманчиво: эти переулки и пустыри ничуть не опаснее центральных улиц.

Я говорила об этом с подругой, и та успокоила меня: «Идет война, но в городе почти не совершаются преступления».

При огромном материальном неравенстве, которое очевидно даже мне, иностранке, я не могу понять: будь я бедна, на грани отчаяния, то при виде такой показной роскоши я бы вряд ли бездействовала.

Всюду мне говорят: «Это город контрастов».

18
«Можно умереть от чего угодно, только не от голода»

Муж Сибиллы, шеф-повар «КафеШо», рассказывает, что, согласно местной пословице, «можно умереть от чего угодно, только не от голода». И продолжает: «Так было и во время войны. Магазины работали. Не хватало бензина, но еды было достаточно. И поскольку по вечерам выходить на улицу было опасно, все собирались дома в семейном кругу и, наверное, чтобы заглушить страх, ели до отвала. Говорят, за время войны тут многие потолстели».

19
Вкусовая грамматика

Я часто говорю, что кулинарная культура – это язык, ингредиенты – слова, которые в сочетании друг с другом создают блюда-высказывания и обеды-тексты.

У стран восточного средиземноморья много общих продуктов, как и слов. Подобно тому, как слова, имеющие один корень, можно найти в персидском, арабском и турецком, в Бейруте я обнаруживаю продукты, с которыми познакомилась в Иране, – стране, где я часто бывала в 1990-х годах и чьи блюда постоянно готовлю. Или в Сирии, куда я ездила лет пятнадцать назад. Эти встречи доставляют мне удовольствие: словно в чужой стране внезапно узнаёшь привычные слова в незнакомой речи.

Иногда продукты, которые мы впервые попробовали в другой стране, прочно связываются в сознании именно с ней, и тогда нам трудно «отвязать» их от этого «истока».

Я начинаю изучать ливанскую вкусовую грамматику, несколько слов из нее мне уже знакомы по другим языкам.

20
Зеленые сливы

На городском рынке Бадаро я нашла годже сабз («зеленая алыча» по-персидски) – недозрелые сливы, столь обожаемые жителями Тегерана. Это один из продуктов, который иранские эмигранты ждут в гостинцах от родных, поскольку его нет ни в Европе, ни в Штатах. Едят ли эти сливы зелеными во всём Средиземноморье – не знаю.

Позже я поняла, что здесь эти сезонные плоды тоже пользуются популярностью, но им не оказывают такого почтения, как в Иране. Я говорю о них как о плодах, и их твердая и кислая мякоть, которую едят с солью, придает телу ягоды какую-то андрогинность. В Иране недозрелые сливы символизируют юность и высоко ценятся, но, расспросив многих ливанцев, я выяснила, что они не придают зеленым сливам никакого скрытого смысла – вероятно, поэтому бейрутцы не питают к ним особой страсти.

Один и тот же фрукт, одно вкусовое «слово», но смысловые оттенки – разные.

21
Плоды-хасири

Первые апельсины здесь едят еще зелеными, чуть подсолив, как и зеленые мандарины, из которых готовят что-то вроде лимонада. Из недозрелого винограда также выжимают сок.

22
«Нам хотелось быть в центре города»

Рядом с моей квартирой есть заведение под названием «Марруш», где готовят цыпленка-гриль и знаменитые в округе сэндвичи дажаж-мусахаб. На первый взгляд кажется, будто оно только открылось, но на вывеске значится «работаем с 1942 года». Я спрашиваю об этом управляющего Мустафу Блеика, и тот отвечает, что когда-то ресторан находился в квартале Хамра на западе Бейрута. «Когда начались „проблемы“, мы переместились в Иорданию и открыли там два кафе. В Бейрут вернулись недавно, и нам здесь очень рады». Он говорит неохотно. Когда я спросила, почему на сей раз они расположились в квартале Содеко, он ответил: «Знаешь, в какой-то момент люди из квартала Ашрафие (христианский квартал на востоке Бейрута) перестали к нам ходить, потому что мы „слишком далеко“. Хорошего мало. Тогда мы решили переехать сюда». И добавил: «Нам хотелось быть в центре города».

Содеко находится прямо возле бывшей демаркационной линии.

23
Хамра

Мне, десять лет подряд проводившей лето в Гранаде, слово «Хамра», обозначающее один из мусульманских кварталов Бейрута, сразу же показалось знакомым. От него произошло слово «Альгамбра», «аль-хамра» – красноватый цвет терракоты.

Говорят, квартал получил свое название от засушливой почвы, на которой росли одни кактусы. Сегодня здесь, как и во многих других местах, все дороги покрыты бетоном. Остался один цвет – серый.

24
Цвет земли

А кстати, какого цвета была земля в Токио?

25
Не самый черный кофе

По правде говоря, я знаю, какого цвета земля в Токио. У дома моих дедушки и бабушки в районе Синдзюку, в самом центре города, располагался крохотный садик – там можно было лишь развесить белье и посадить кусты вдоль стены. Каждую весну из кустов выползала жаба – она была нашим талисманом. Бабушка посадила в саду гортензии, ардизии (манрё по-японски), мирабилисы, а над участком протягивались ветви соседского инжира (нам разрешили рвать фрукты, которые свешивались с нашей стороны ограды).

После смерти дедушки с бабушкой один из моих дядьев расчистил участок и построил новый дом. Я привезла в Париж черенки ардизии; они замерзли в одну очень холодную зиму. Наверное, им было не выжить без почвы бабушкиного сада. Я больше не ходила по той улице, где когда-то был ее дом, и с тех пор никогда не видела землю Токио.

26
Право быть космополитом

В Бейруте можно найти всё. Ливанскую кухню, само собой, но, кроме того, итальянскую, французскую, армянскую, перуанскую, веганскую, японскую, китайскую, тайскую, гавайскую, бургеры…

Я с восхищением рассказываю об этом знакомому французу, но он, похоже, не разделяет моего восторга. Он считает, что пробовать кухни других стран в Бейруте бессмысленно. Такая точка зрения мне хорошо знакома. Посещая Японию, иностранцы говорят то же самое, хотя, например, китайская кухня здесь существует уже сотню лет, и за это время она развивалась по-своему, не менее интересно.

Зачастую жители Запада полагают, что такие города, как Нью-Йорк, имеют право быть кулинарными космополитами, а неевропейским городам дозволена лишь «аутентичность».

27
Иммигрантская кухня, кухня диаспор

На самом деле большинство ресторанов, за исключением тех, где готовят армянские блюда, как мне кажется, принадлежит эмигрантам из Ливана, вернувшимся в страну. Как минимум часть их персонала и посетителей жили когда-то за рубежом.

Я часто замечала, что здешние вкусы, убранство и даже атмосфера неподдельны – чувствуется, что всё это часть пережитого.

Во многих городах кулинарное разнообразие внесено приезжими. А здесь я, пожалуй, впервые увидела подобный феномен: гастрономический калейдоскоп сформирован этническими ливанцами.

Однажды я посетила один из японских ресторанов в центре города. Послойное переосмысление суши на здешний манер с некоторым калифорнийским уклоном оказалось настолько невероятным, что я нисколько не пожалела о своем визите. Наверное, хозяином был ливанец, проживший какое-то время в США.

28
Народ-провидение

В книге Это не случайно я использовала выражение peuple-providence². В Японии нет государства-провидения, но есть народ-провидение.

Хотя здешние жители выражают эту мысль по-другому, они говорят о том же: государство сложило с себя ответственность, но благодаря тому, что люди сами выкручиваются, сами находят решения и помогают друг другу, страна живет.

29
Общественное пространство

Чем, несмотря на множество различий, Бейрут так напоминает мне Токио, так это отсутствием общественных пространств. Кроме набережной – единственного места в городе, где я видела скамейки и куда люди в любой час дня устремляются, чтобы совершить пробежку, погулять или просто подышать воздухом, – в Бейруте почти нет парков и садов, не говоря о скамейках. Чтобы посидеть, приходится зайти куда-нибудь. Рестораны и кафе пытаются выкроить место, чтобы разбить у себя дворик хотя бы величиной «с кошачью мордочку», как говорят в Японии, кусочек зелени, где можно передохнуть. Точно так же обстоят дела и в Токио. Общественное пространство занимает не больше места, чем отворот рукава.

30
Ощущение расстояний

Бейрут исхожен мною пешком, изъезжен на автобусах. Я редко беру такси – не из экономии, просто меня утомляет необходимость торговаться. К тому же город не так велик.

Однако наши бейрутские друзья, которые даже на небольшие расстояния передвигаются на авто, должно быть, ощущают пространство иначе. Здесь, словно в Лос-Анджелесе, улицы совсем не приспособлены для пешеходов. Я пытаюсь представить, как, по сравнению с моей, выглядит карта города в воображении местных.

31
«Ты и есть остановка!»

У всех автобусов есть свой четкий маршрут, но я никак не могла понять ни их расписания, ни где находятся остановки. Очередной раз придя в отчаяние, я спросила совета у спутницы. Та объяснила, что надо просто помахать рукой приближающемуся автобусу: «Ты и есть остановка!»

32
Голое тело

Часто говорят, что на мотоцикле опасно ездить, потому что человек не защищен металлическим каркасом, как в машине. Здесь мне порой кажется, что пешеходы так же уязвимы, как и мотоциклисты, хотя первые всегда начеку: переходов нигде нет, а водители вовсе не обращают на людей никакого внимания. В любом случае пешеходы тут делятся на два разряда: бедняки да иностранные туристы – впрочем, и тех не так много.

Пешеход – это голое тело, движущееся медленнее мотоцикла. Других голых тел здесь нет: ни тебе велосипедистов, ни, тем более, людей на самокатах.

33
Я слушаю твое молчание

Как-то, улучив удобный момент, я задаю вопрос о гомосексуализме в Ливане. Официально он запрещен, но на практике к нему относятся терпимо. Тем не менее любой человек может, сославшись на закон, написать донос. На мои вопросы отвечают уклончиво. Знакомый, пока мы едем в машине, показывает мне через стекло огромное граффити: на стене многоэтажки изображена пара целующихся мужчин. «Видишь, такого рода рисунки вполне могут существовать». А наша спутница немедленно возражает: «Однако тут же написано: „Я слушаю твое молчание“ по-арабски».

34
«Я и не знал, что ливанская кухня считается модной»

Я рассказываю жителям Бейрута о том, как во Франции, а вернее, в Париже, обожают ливанскую кухню. Им приятно и ничуть не удивительно это слышать, ведь очевидно же, что еда здесь отменная, но большинство даже не догадывается, что здешняя кухня такая «модная» за рубежом. «Неужели? – спрашивают они. – Ливанская кухня?» Я не могу уверенно ответить «да», поскольку этот тренд, как известно, весьма размыт. В нем намешаны ливанские, израильские, палестинские, армянские блюда, то есть это скорее кухня ближневосточного региона – так сказать, «восточная кухня» с точки зрения европейца.

Людей на Западе очаровывает «атмосфера ближневосточной кухни», как некогда японской, перуанской или какой-нибудь еще. А местные об этом и не задумываются, и не меньше японцев удивляются восторгу, какой вызывает их кухня за рубежом.

35
Я слушаю твое молчание

В первый вечер, когда я рассказывала, какой противоречивый и двойственный образ Бейрута представлен во французской литературе и кухне, одна из моих подруг заметила: «В самом деле, мы совсем не говорим о войне между собой.

Мы все достаточно натерпелись, нам уже нечего обсуждать».

Однако в разговорах, даже если мои вопросы касаются только еды, довольно часто всплывают воспоминания о войне, вернее, о войнах. Это не менее животрепещущая тема, чем экономика, политика или подобные дела, постоянно сопровождающие нашу общественную жизнь. Здесь проходит так много войн, что время всегда либо «довоенное», либо «послевоенное», но «мирного» не бывает. Опять противоречие?

Вероятно, обе позиции могут сосуществовать. Если война ежедневно присутствует в сознании людей, ясно, что о ней незачем и говорить. Или что некоторые воспоминания о войне непонятны людям из других кварталов, тем, кто пережил ее как-то иначе. Зато какие-то воспоминания могут возникать в злободневной полемике, а какие-то, долго не проявлявшиеся, вдруг всплывают при обсуждении кулинарии.

36
У нас разные взгляды

Я рассказываю Камилю про жителей, что растолстели за время войны, – похоже, он не очень верит: «Как скажешь…»

С тех пор за время пребывания в Бейруте я собрала множество разных свидетельств, порой противоречивых. Так я поняла, зачем нахожусь здесь: чтобы собирать рассказы жителей, которыми они не делятся между собой, – не только избегая плохих воспоминаний, но и, возможно, боясь спровоцировать спор на болезненную тему.

37
Образ города, сотканный из историй

Я собираю рассказы жителей, как когда-то делали антропологи. Если мне хочется узнать о чем-то больше, я сверяю факты, задавая один и тот же вопрос другим людям, а не обращаясь к документам, хотя и знаю, что устные сведения могут быть неточными. Впрочем, это почти неважно, ведь меня интересует, как возникали эти «воспоминания», созданные людьми, как они распространялись и передавались из уст в уста.

Я сказала себе: «Если каждый согласится поговорить со мной, у меня сложится портрет города, какого нигде больше нет». Как произошло с Марко Поло: когда он вернулся из путешествия, никто не поверил его невероятным историям.

38
Кухня ароматов

Когда говорят о каком-то блюде, непременно описывают его вкус. Если ингредиенты – это слова, то вкус продукта – то же самое, что смысл слова. Но в Бейруте я каждый день пробую не «букет вкусов», а «букет ароматов». Может быть, аромат продукта – то же самое, что звучание слова?

Сравнение кажется слишком буквальным, но так же, как звучание выходит на первый план в поэзии, так и в ливанской кухне аромат обретает решающее значение. Можно назвать ее «певучей».

39
Как готовить кешек

Рецепт от Халеда Слеема:

Смешать предварительно промытый и прокипяченный в воде булгур (крупа из пропаренной, высушенной и размельченной твердой пшеницы) с йогуртом. Оставить на два-три дня при комнатной температуре, следя за тем, чтобы не произошло слишком быстрого сквашивания и не выделялось много кислоты. В это время нужно регулярно и понемногу добавлять сметану (всего два килограмма сметаны на один килограмм размельченной пшеницы). Когда оптимальный уровень сквашивания достигнут, распределить смесь по доске и высушить ее на солнце. Смолоть и просеять – получится сухой кислый порошок.

Кешек традиционно используется для приготовления лепешек манакиш и входит в состав различных супов.

40
Кварталы

Как-то одна ливанка рассказала мне о лесбиянстве и о нудистском движении, назвала некоторые места встреч гомосексуального сообщества, показала частные страницы в социальных сетях…

В любом городе всегда есть районы, отведенные для меньшинств. Какова бы ни была их природа, эти кварталы – которых местные жители даже не замечают, если им они не нужны, – существуют для тех, кто их ищет. Можно сказать, понимание города начинается вместе с осознанием подобной многослойности.

41
«Мы живем в гетто»

Во время одного разговора, не помню, о чем, кто-то бросил такую фразу: «Мы живем в гетто; со всех сторон – недоступные или опасные регионы, мы зажаты в этой крохотной стране, в малюсенькой области на карте, где Бейрут кажется горошинкой. Вот здесь мы все и живем».

42
Остров посреди суши

Зейна Абирашед, иллюстратор, называет свою страну, Ливан, «весьма необычным островом, островом посреди суши». Туда нельзя попасть наземным путем, пересечь сухопутную границу практически невозможно.

43
Яблоки гниют

Ливан, производящий яблоки в объеме триста пятьдесят тысяч тонн ежегодно (четверть от того, что производится во Франции), славится климатом, благоприятным для выращивания этого древнего фрукта, и гордится разнообразием его сортов. Однако из-за непростой ситуации на границах, практически изоляции, производители яблок оказались в трудном положении. Объем экспорта яблок и в Египте, и в Сирии, и в других странах Персидского залива значительно снизился.

Даже фрукты не могут отправиться в путешествие.

44
Руки создают форму

Если продукты вроде овощей и рыбы имеют собственное «тело», мы можем лишь его «деформировать»: разрезать, очистить от кожуры, раскрошить, разорвать или натереть на терке. Но тесто живет совсем иначе. Там идет «формовка» – тесто формируется руками.

Киббех – одно из знаковых блюд кухни Ливана, Армении и вообще всего Ближнего Востока – представляет собой тесто из рубленого мяса с булгуром, начиненное, сформированное в виде котлетки и поджаренное во фритюре. Вариантов приготовления блюда масса: можно сделать фарш из рубленого мяса с картофелем, можно использовать ягнятину, баранину, говядину или рыбу, можно даже заменить мясо тыквой или нутом; в киббех можно добавлять или не добавлять разные специи и травы, можно готовить блюдо в духовке, на гриле или даже есть сырым… При таком разнообразии встает вопрос, что же такое киббех. Кажется, будто любое блюдо на свете можно назвать этим словом.

В наиболее стандартном варианте киббеха, чтобы поместить начинку внутрь, берут комочек теста и, вращая его, указательным пальцем понемногу выдавливают в нем углубление. Этот процесс сродни ремеслу гончара, когда тот формирует чашу, помещая руку внутрь углубления и вращая комок глины. Так же и повар создает в тесте полость, куда позже положит начинку.

Разумеется, полость служит именно для начинки, но иногда ее не кладут, и котлетка получается пустой. А затем без лишних слов этот киббех с секретом подается на стол.

45
Движения рук, создающих киббех

Словно невзначай, через год после моей поездки в Бейрут шеф-повар Карим Хайдар предложил мне написать для его книги текст о движениях рук, создающих киббех. Он хотел, чтобы я увидела, как он готовит это блюдо. Меня впервые просили понаблюдать за процессом готовки, чтобы после превратить жесты в слова.

46
«Киббех – связующий элемент ливанской кухни»

Карим Хайдар рассказывает: «Киббех – связующий элемент ливанской кухни. Это блюдо, которое едят все ливанцы, все без исключения. Если ты беден, можешь положить меньше мяса и больше булгура – всё равно будет вкусно. Если ты богат, можешь добавить больше кедровых орехов».

Эта история напомнила мне другую – рассказ алжирского писателя Абделькадера Джемая. В детстве он любил манную крупку, которая оставалась на следующий день после приготовления кускуса. Он насыпал ее в отцовскую чашку с недопитым кофе и добавлял туда сахар. Зерна разбухали, и получалось что-то вроде теплого пирожного из манки. Автор так хорошо описал тот вкус, запах кофе, смешанного с маслянистой крупкой, который он ощущал, поднося чашку к лицу, и даже кристаллики сахара, соскабливаемые чайной ложечкой, что мне захотелось приготовить кускус, только чтобы попробовать его «растворимое пирожное».

Когда я рассказала его историю другому магрибскому интеллектуалу, он посмотрел на меня с недоумением: «Зачем тебе пробовать нечто столь неаппетитное?» В тот момент я поняла, что эти двое были из совершенно разных слоев общества и что «у каждого свой кускус», так же как и киббех. Нет никакого единого рецепта, киббех может рассказать о жизни каждой семьи, где его готовят.

47
Киби, кибе

Именно потому, что слово киббех имеет настолько широкое значение, он пополнил список национальных блюд наравне с кускусом. На Гаити, куда киббех проник благодаря сирийско-ливанской общине, он известен под названием киби. Его готовят даже в ресторанах традиционной гаитянской кухни. В Бразилии это блюдо называют кибе.

Киббех, кеббе, кеббех, кибе, куббе, куббех, кубби, кибби, ичли кёфте, кибе…

Сколько вариантов произношений – столько и написаний, сколько разных названий – столько и рецептов. Это блюдо вечно меняется, его рецепт постоянно варьируясь от местности к местности среди сотен миллионов пустых желудков, отражая вкус каждого региона, каждой семьи. Для всех оно имеет свое значение.

48
Нечто чувственное

По моему личному убеждению, это блюдо приобретает универсальное значение именно благодаря движениям рук.

Мне кажется, все блюда, которые приобрели статус интернациональных, имеют одно общее свойство: повар либо замешивает тесто, преобразуя мироздание, либо заключает вселенную в кокон. А порой и то, и другое.

Паста, пицца, рамен, тако, баоцзы, гёдза, равиоли, пирожки, аранчини, маньтоу, яйца по-шотландски, фалафель…

Разминается плоть, создается форма. Движением руки жизнь вдыхается в полость из теста, бережно прикрываемую ладонью.

Если тесто – «кожный покров», то киббех, выставляющий начинку наружу, куда чувственнее других фаршированных блюд, где она спрятана внутрь. Он словно обнаженная плоть, и эту плоть лепят нежно, двумя руками.

49
Дробление кедровых орехов

И снова Карим: он вспоминает, как в детстве с друзьями ходил собирать кедровые шишки. Если разломить, из них с хрустом выпадают крошечные коричневатые семена – кедровые орешки. Роскошное лакомство прямо с ветки! И почему мы, японцы, никогда так не делали? По крайней мере, в моем детстве, хотя кедров у нас много. Чуть позже я выяснила, что кедровые орехи, растущие в Японии, не годятся в пищу. Поразительно, сколько продуктов мы едим, не задумываясь об их происхождении.

50
«Блюда не исчезают»

Один из жителей Бейрута сказал мне: «Эти блюда никуда не делись. Они не исчезают. Просто некоторые женщины больше не хотят их готовить».

51
Сочетание белого

Один японец лет семидесяти рассказал мне о блюде под названием шира-ае, что можно перевести как «сочетание, встреча белого». Конские кишки промывают, тонко нарезают и смешивают с тофу. Шира-ае готовят во многих регионах Японии: отжатый и приправленный сыр тофу смешивают с рыбой, различными фруктами и овощами. Но впервые я услышала именно о варианте с потрохами. Сам японец и его родственники работали на скотобойне. Блюдо по его рецепту получалось кипенно-белым: «Оно предназначено для свадебных церемоний, – добавил он. – Это блюдо почти забыто, моя невестка больше его не готовит, ведь на это уходит несколько часов. Я тебя научу, когда вернешься…» – сказал он с грустной улыбкой.

Блюдо существует, существует его рецепт, но постепенно оно становится призраком. Блюдо не умирает, как человек, – оно улетучивается (но может однажды вернуться к людям).

С тех пор меня не отпускает призрак шира-ае – самого чистого безупречно белого свадебного угощения.

52
Мигли

Рецепт мигли (что переводится как «томить») – кушанья, которое готовят с прибавлением в семье и на Рождество (рождение Христа):

1 стакан молотого риса

2 стакана сахара

6 стаканов воды

немного корицы, кедровых и грецких орехов, миндаля и фисташек

Готовить на медленном огне, слегка помешивая. Полученную массу, напоминающую заварной крем, остудить в холодильнике.

Считается, что корица стимулирует лактацию.

53
И снова о безопасности

Мне постоянно говорили, напоминали, да я и сама сразу заметила: Бейрут на удивление безопасный город. До сих пор не понимаю, почему. Я видела, как два человека что-то обсуждают, в то время как машина одного из них стоит с оставленным внутри ключом зажигания на другой стороне улицы. В кафе люди часто не берут с собой вещи, выходя покурить. Может, потому что эти кварталы поделены на общины, и появление чужаков не остается незамеченным? Или это отголоски времен, когда по городу ходили патрули? Или я просто привыкла, что в Париже нужно всегда быть начеку?

54
Почтовый ящик, электричество, водопровод

Здешние контрасты иногда поражают. Те, у кого есть средства, могут позволить себе все необходимые удобства. Вы порой даже не замечаете, что электричество подается не круглосуточно: если у вас горит свет, значит, включен генератор, который вряд ли есть в более скромных жилищах; почта работает, скажем так, не очень оперативно и людям приходится просить путешественников привезти им книги или какие-либо другие вещи (это же явления я наблюдала в Иране, впрочем, оно, должно быть, существует во многих других странах). Добавим сюда перебои с подачей воды… Всего один раз в день питание прерывается, и за те десять секунд, что включается генератор, вы вдруг понимаете: кто-то сейчас остался без электричества.

Будучи в Бейруте, я еще не знала, что все эти инфраструктурные проблемы, отягощавшие жизнь ливанцев, год спустя приведут к революции.

55
Гитлер, Кастро

В популярном ресторане «Барбар», чья вывеска красуется в квартале Хамра, также подают мороженое и фруктовые соки. Среди разнообразных фруктовых смесей с невероятными названиями:

«Панама», «Галази» (наверное, от английского «galaxy» – «галактика») или «Майами» встречаются такие, как «Гитлер» или «Кастро».

Конечно, можно предположить, что это как-то связано с местным контекстом. Мне советовали не обращать внимания, говорили, что это всё от невежества. И тем не менее «Гитлер» показался мне напитком с самым неаппетитным названием из всех, что я видела.

56
Запах музея – Бейт Бейрут

Когда-то у каждого места был свой запах. Не только у частных домов, но и у книжных магазинов, лавок с корзинами или коврами, ратуш…

В «Доме Бейрута» на выставке, посвященной городскому фотоателье, представлены семейные фотографии и исходные фотопленки. Войдя в музей, вы сразу узнаёте этот аромат. Вы вспоминаете, что пленки пахли по-особенному.

По-особенному пахли и фотографии.

И даже история фотоателье имела свой неповторимый запах.

57
Запах музея – предметы

Музеи тоже пахли по-особенному. Сегодня там можно почувствовать разве что аромат смолы, но мне вспоминается этнографический музей в Осаке, куда мы ходили на экскурсию с классом. Мне было лет девять или десять. Запахи кожи, дерева, растений, тканей и других натуральных материалов сразу ударили мне в нос. Помню, я ощутила почти физический шок. Это была, наверное, моя первая «настоящая» встреча с другими культурами, другими эпохами.

Благодаря запахам я узнала, что экспонаты сделаны из материалов, созданных природой, и что даже со временем они продолжают выделять ароматические частицы. Они живут своей жизнью.

58
Запах музея – место

Музей современного искусства (MAMCO) в Женеве, здание которого когда-то принадлежало Женевскому обществу физических инструментов, до сих пор хранит запах своего прошлого. Одна моя подруга, работавшая там, призналась, что в конце дня, когда она выходила из музея, ее пальто было насквозь пропитано запахом, напоминающим керосин, по которому в ней легко было узнать музейную «обитательницу».

59
Запах как искусство

В книге Квартира на Уране Поль Б. Пресьядо рассказывает, как в 2015 году во время поездки в Бейрут на форум, посвященный культурным практикам, он столкнулся с «мусорным кризисом», вызванным закрытием главной свалки, куда свозились все городские отходы. Пресьядо описывает «горы мусора, скопившегося у автотрасс и гниющего на земле – одновременно мягкой и беспощадной. Временами волны тошнотворного запаха делают воздух непригодным для дыхания. Активисты рассказали мне, что готовят акцию „Ты воняешь“, критикующую коррупцию правительства и его связи с местной мафией». И заключает: «Запах нечистот (сильный, летучий, неконтролируемый, телесный) действует подобно искусству: он делает видимым то, что без него осталось бы в тени»³.

60
Запах жителя Токио

Можно ли узнать жителя Токио по его запаху? Конечно, рацион влияет и на тело человека, и на его запах, но передает ли город свой запах жителям?

61
Взрыв

Некоторые ароматы доносятся легко, иные обдают с налета. Табуле – взрывное блюдо. С каждым укусом вы раздавливаете во рту клетки и волокна трав, источающих не просто пряность, а целый букет ароматов, живой сок растений. Это национальное блюдо можно назвать маленькой бомбой, заряженной живительной мощью.

62
Почувствовать вкус, не попробовав

Процесс приема пищи совершается поэтапно: мы вдыхаем аромат, разглядываем блюдо, слушаем, как закипает вода в кастрюле, как стучит нож, трогаем кусочек рукой или вилкой, кладем его в рот – всему свой черед, каждое ощущение слегка отстает от другого. Особенно когда готовишь сам. Чтобы понять, насколько хорошо приправлено блюдо, не надо его пробовать – сперва нужно вдохнуть запахи, наполняющие кухню и столовую, запахи, обволакивающие нас самих и предваряющие следующий этап – знакомство со вкусом. Ароматические частицы снуют туда-сюда, танцуют, несутся вскачь. Я уже писала о кухне, сотканной из ароматов. В ливанских блюдах запах пряных трав бьет, как вода из фонтана или как фейерверк. Прежде чем раздавить зубами клетки растений, вы давите их лезвием ножа, словно пробуя их вкус руками. За ними следуют ароматы других компонентов – овощей или мяса, – поднимающиеся постепенно, смешиваясь в воздухе с травами. По кухне парят блюда, которые вот-вот обретут форму.

63
Оставлять окна открытыми

Подруга из Бейрута рассказала, как однажды, возвращаясь домой, она увидела, что неподалеку от ее квартала упала бомба. Уходя, она всегда оставляла окна открытыми, потому что, если их закрыть, стекла могут вылететь от взрыва.

Не думаю, что это причина, по которой я вижу открытые даже на ночь окна, но некоторые привычки, приобретенные однажды, могут сохраняться уже неосознанно.

64
Окна спасают, окна убивают

Впоследствии многие подтверждали, что привычку оставлять окна открытыми они приобрели в период обстрелов, и она превратилась в рефлекс. Один ливанец, живущий в Париже, признался, что однажды ночью во время грозы принял раскаты грома за бомбардировку. Он машинально встал, открыл все окна в квартире и спокойно лег спать.

У нас в Японии во время землетрясений и тайфунов никто не подходит к окнам. От толчка можно выпасть наружу, если живешь высоко, к тому же, как и при взрыве, есть риск пораниться осколками стекла.

Также рекомендуется ставить кроссовки прямо под кровать, чтобы, в случае землетрясения, которое может случиться и ночью, не ступать голыми ногами по разбитому стеклу.

Часто люди забывают, что окна таят в себе опасность – это дыры, зияющие в стенах домов.

65
Звук, отпечатанный на теле

Так же как некоторые вкусы и пищевые текстуры напоминают нам о войне, определенные звуки отпечатываются на теле. Те, кто пережил большое землетрясение, часто говорят, что им казалось, будто идет бомбардировка, или табун лошадей скачет под землей, или метеорит падает с неба.

Многие из тех, кто пережил войну – здесь или где-то еще, – не выносят оставшуюся от французов традицию праздновать 14 июля. Фейерверки, петарды, взрывающиеся покрышки…

Говоря о войне, многие жители Бейрута рассказывают, что уже научились различать направление выстрелов и расстояние до них по одному лишь звуку пущенных снарядов.

Когда через год после катастрофы я посетила Фукусиму, хранитель музея, вышедший мне навстречу, держал при себе счетчик Гейгера.

Сначала между сигналами проходило секунд десять, но по мере приближения к запретной зоне интервал всё сокращался – и в конце пути совсем исчез.

К тем, кто пережил трагедию, всю оставшуюся жизнь будут возвращаться звуки, когда-то казавшиеся привычными.