Kitobni o'qish: «Знахарка»

Глава 1

Дрогнуло пламя свечи, забилось, словно в припадке, оживило на полу и стенах бледные тени. Извивались тени, вытягивались в нитку, силились дотянуться до чего-то незримого. Сгустился воздух, наполнился запахом воска да едва уловимой горечью ладана, что тлел в глиняном кадильце в углу.

Дрогнуло вновь пламя, погасло на миг, погрузило во мрак горницу. Задрожали тени, заскользили по бревенчатым стенам. Казалось, больше не подчинялись они свету, а ждали, когда потухнет свеча, чтобы заполнить освещённые прорехи.

— Не к добру, — прошептал слуга, сотворил знак от сглаза и нечисти, сплюнул через плечо.

Сидел уставший князь, опершись о дубовый стол и положив в ладони голову; поднял взгляд, едва услышал сказанное. Мелькнула в глазах его затаённая тревога. Резкие морщины прорезались на худом его бледном лице, очертили тени, что легли под ясными глазами, в которых ещё читалась былая удаль.

— Не каркай, — тихо, но твёрдо сказал он слуге. На единый миг дрогнул его голос, и князь поспешно провёл ладонью по бороде, словно отгоняя дурные мысли.

Переступил с ноги на ногу слуга, принялся собирать со стола посуду да остатки утренней трапезы. Забренчали миски, заскребли по дереву ложки, глухо стукнулась о столешницу глиняная кружка.

— Оставь. После уберёшь. Когда закончится всё, — поднял князь руку. Дрожали пальцы его. Сжал он их поспешно в кулак да положил руку на стол.

Замер слуга, вздохнул, поправил на шее шнурок с оберегом от колдовства и зла всякого. Переставил миски, молвил:

— Не тревожься, княже. Моя баба одного за другим четверых принесла. Родила и вновь за работу. Утром печь истопила, меня проводила; а вечером возвращаюсь — в зыбке младенчик кричит, моей рубахой обвитый. А баба моя снова у печи хлопочет, старшенькие за подол цепляются. Ладно всё будет, а ты спать лучше иди; утром встанешь и княгиню с младенцем поприветствуешь. Чего сидеть тут да думы разные думать? Бабы они, как кошки.

— Кошки, говоришь… Прячутся кошки, беду учуяв. А мне нельзя прятаться, — скользнула в глазах князя горькая усмешка. — Сильна моя княгиня, подстать мне, и дитя сильным будет. Не оскуднеет кровь рода.

Хотел было что-то сказать слуга, да поднял руку князь, останавливая его. Тягостная тишина воцарилась в горнице, нарушаемая треском свечей да далёким воем собаки — то ли на луну, то ли чуя недоброе. Шевелились на стенах тени, точно прислушивались к разговору, сплетались в неведомые знаки.

Вгляделся в пляшущее пламя князь. То вытягивалось оно вверх, пытаясь дотянуться до потемневшего потолка, то припадало к фитилю, будто собираясь угаснуть навечно. На миг почудилось князю, что спускаются со стен тени, сходятся вокруг него, шепчут слова непонятные. Различил он воина молодого, старуху с распущенными волосами. Моргнул князь. Исчезло наваждение.

— Как закончится всё, позови жрецов богов светлых. Пускай прочтут обережный заговор.

Молча поклонился слуга. Устремил князь вновь взгляд свой на пламя.

Следил князь за пляской пламени и вспыхивали в памяти воспоминания давние: убитая горем мать, упавшая на колени пред телом своего мёртвого сына. Видел он её согбенную, со спутанными волосами, падавшими на залитое слезами лицо, гладившую холодный лоб сына своими дрожавшими руками. Слышал её рыдания тяжёлые, что казалось, сама земля содрогается под ними. Вспомнил слова, сказанные ею пред самой смертью. И смех, что прозвучал в ответ на слова её. Что если и впрямь исполнила она сказанное? Вложила всю силу в слова свои?

Зим много прошло с дня того. Не вспомнить уж явственно. Только обрывки, съедаемые туманом прошлого.

— Всё перемешалось, — задыхаясь прошептал князь.

Голосами разными наполнилась тишина гнетущая, окружили тени тёмные, обратились людьми давно умершими.

Замер князь, не в силах пошевелиться, руками закрыл лицо. Танцевали тени пред внутренним взором, перебивали друг друга голоса…

— Не отпускают, — прошептал князь. — Не дам я им власти над собой, над родом моим!

Дрогнуло пламя, разгорелось ярче, озарило горницу золотистым светом. Отступили тени, исчезли в углах.

Опустил князь руки, поднял взгляд на пламя. Горело оно ровно, разгоняя сумрак, отбрасывая дрожащие блики.

Сотряс землю раскат грома. Задребезжали миски на столе. Плетью хлестнула молния, ярко осветив на миг горницу.

Прошептал слуга слова обережные.

— Разыгрались боги, — молвил он. — Хороший урожай жди после грозы сильной. И дитя сильное родится. Крепка духом и телом княгиня, кровь древняя течёт в ней…

Не договорил слуга; раздался в горнице рядом плач младенческий — звонкий, сильный, словно первый луч солнца после студёной зимней ночи.

Замер князь, не веря. Прорывался сквозь грозу и отголоски прошлого, напоенный жизнью плач. Осветил он мрак, рассеял тени, заставил утихнуть голоса, терзавшие разум. Прислушался князь к крику жизни новой.

— Родила, — прошептал он, засияли глаза его, как в юности.

— Родила, — вторил ему слуга и вытер рукавом глаза. — Сын, должно быть. Вон крик какой сильный. Здоровый будет, крепкий, воином славным станет.

Подскочил со своего места князь, опрометью бросился в горницу. Распахнул дверь, замер на пороге.

Бушевала за закрытыми ставнями гроза. Выл ветер. Дрожащее пламя свечей отбрасывало рваные тени на стены, увешанные оберегами и пучками трав.

Споро убирали служанки окровавленные тряпки, бадейки с водой, шептались, украдкой утирали радостные слёзы.

Склонилась над новорожденным повитуха. Выбились из-под косынки волосы, читалась тревога на морщинистом лице.

На высоких подушках лежала княгиня, укрытая — не смотря на жару — пуховым тёплым одеялом. Бледное лицо её было измождено, со слезами на глазах прошептала она что-то одними только губами.

Опомнился, застывший в пороге князь, широким шагом подошёл к кровати, опустился на колени. Взял тонкую бледную руку княгини в свои ладони. Слабо сжала она его пальцы в ответ.

— Жива, — промолвил он.

— Дочь, — чуть слышно молвила княгиня. Одинокая слеза скатилась по её бледной щеке, оставив влажный след. — Не сын…

— Боги милостивы, в следующий раз сына родишь, — ответил князь.

Пристально осматривала повитуха новорожденную, ощупывала ручки, ножки, заглядывала в личико. Тень ужаса мелькнула на её лице.

— Подойди князь, да поприветствуй дитя своё, — позвала повитуха.

Отпустил князь руку своей драгоценной супруги, хмурясь подошёл к повитухе. Взглянул на новорожденную да застыл на месте. Вспомнились предания о детях, рождённых в грозу, кому уготована судьба особая.

— Не к добру пришло в мир это дитя! Не богами послано оно! — взревел князь, отшатываясь. — Взор её… Не людской!

Охнула, упала замертво на подушки княгиня. Захлопотали служанки.

— Что молвишь ты, князь? Всякое дитя — богов светлых дар, — промолвила повитуха, крепче прижимая к груди новорожденную. — Жизнь в дом вошла, продолжился род твой.

— Бесовское то отродье! Ведьминское! — задыхался от ярости князь. Лицо его исказилось пред страхом неведомым. — Отнеси в лес подальше. Не место ему в тереме моём!

— Покарают нас боги за такое деяние, — отступила на шаг повитуха.

Застонала, открывая глаза, княгиня.

— Не смей, прошептала она, протягивая руку. — Это дочь моя… Кровь моя…

Словно не слышал князь. Ярость затмила разум.

— Отдай старухе бездетной на воспитание в деревню глухую, — звякнул тощий кошель, упав к ногам повитухи. — Пусть растит вдали от людей.

— Не возьму платы за деяние твоё недоброе, — покачала головой повитуха. — Не бывает детей, не от богов светлых. Всякое дитя — испытание. Может она — знак, что роду твоему пора измениться.

— Ступай прочь! — рявкнул князь.

Склонила голову повитуха, бережно укутала младенца в пелёнку, вышитую обережными знаками. Закрыла глаза княгиня, скатилась слеза по бледной щеке её.

Тихо лежало в руках повитухи крепко спелёнутое дитя.

— Рождённый в такую грозу сам будет ей подобен, — тихо молвила повитуха, покачивая младенца. — Не раз замечала за жизнь свою: кто в бурю на свет явится будет тот духом крепок да неукротим. Отнесу тебя сестре своей на воспитание в деревню, что за лесом тёмным стоит. Укрою тебя там от невзгод.

Осторожно качала она новорожденную, едва слышно напевая старинную колыбельную, что слышала ещё от бабки своей, а та — от своей. Ровно звучал голос повитухи, убаюкивая младенца.

Улыбнулась повитуха, скользнул её взгляд к окну: реже сверкали молнии, отдалялись раскаты грома.

— Вишь, утихает, — прошептала она. — Всё у тебя будет. Коли уж явилась ты в грозу, значит для чего-то великого.

Тише стало в горнице. Отступала гроза.

Притаившееся под кроватью чудище тронуло когтистой лапой комок пыли. Малым облаком взметнулась пыль. Чихнуло чудище едва слышно да недовольно.

Истаивала летняя светлая ночь, новый день занимался, а хозяйка так и не вернулась. Ковырнуло чудище когтём пол, оставив на старых потемневших досках царапину. Тоскливо. И пыльно.

Хлопнула тяжёлая дверь в избу, отворилась и закрылась дверь в горицу. Послышался мягкий топот босых ног. Скрипнула кровать.

Высунулось из-под кровати чудище.

Сидела хозяйка на кровати, обхватив колени руками, смотрела в распахнутое окно, за которым катилось вверх по небу солнце.

— Ах, ты тут, — прошептала она, протянула руку и погладила макушку чудища. — У старосты корова занемогла…

Замурлыкало, словно кошка, чудище. Провела хозяйка рукой по спутанной шерсти.

Шевелил ветер листья за окном, заставлял их шептаться между собой. Где-то вдалеке запел петух, ему тут же ответил другой. Рассеивался тман над деревней, открывая крыши домов, огороды, тропинку, ведущую к болоту да к лесу. Ясным обещал быть день.