Kitobni o'qish: «Живём заодно»

Александра Аракчеева

ЖИВЁМ ЗАОДНО

Посвящается моей маме Надежде Анатольевне

I

Своих будущих подруг я впервые увидела на дне посвящения в студенты. Волнения вступительных экзаменов (а мы тогда сдавали самые что ни на есть настоящие вступительные экзамены) были позади, и я смогла оглядеться внимательнее, чтобы оценить шансы среди однокурсниц.

Представлюсь: Александра, фамилия знаменитая – Аракчеева. Сразу предупреждаю, генералов в роду не было, правда, сама не проверяла, поверила деду на слово. Я весёлая, заводная, активная, увлекающаяся, в общем, особа, вполне уверенная в себе. Это на людях. Но есть и другая сторона моей жизни, которая известна одной мне, даже маме туда дорога заказана, и в этой другой, моей собственной жизни я – сплошной комок комплексов. Просто до ужаса неуверенный в себе человек. Стараюсь, как могу, скрывать ото всех эту другую Сашу, и пока обман, как мне кажется, проходит успешно. Причина банальна: я толстая, причём была такою, сколько себя помню – с самого детского сада. Не то чтобы я много ела, не больше других, но, тем не менее, мой размер – 50-й, и он доставляет мне немало горьких минут. К тому же я близорука, со второго класса ношу очки. Всё одно к одному, но я не унываю. Ещё в школе я отважно натягивала ультрамодные джинсы, ходила на дискотеки и кокетничала с парнями – одним словом, боролась за своё счастье. Успеха особого не было, но и неразделённой любви, слава богу, не случилось. А теперь я к тому же студентка – самое время начать всё сначала и как можно скорее попробовать стать счастливой.

*

Мы собрались у Лебяжьей канавки и ждали начала церемонии. По вывешенным у деканата спискам я нашла себя в 114-й группе и сейчас с замиранием сердца подошла к табличке с тем же номером. На мне были короткие кожаные итальянские сапожки белого цвета, которые папа привёз из Австрии – этого вполне хватало, чтобы ощущать себя достойно в эпоху тотального дефицита и пустых прилавков. На дворе стоял 1984 год, перестройка ещё не началась, а знаменитый генсек уже умер. Впрочем, тогда меня мало занимали эти реалии.

Табличку «114 группа» держала в руке такая же крупная девушка, как я. Одета она была очень просто: в коричневую юбку и пёструю блузку. Белолицая, со здоровым румянцем и замечательной улыбкой – прямо Лидия Федосеева-Шукшина.

– Я как раз в 114-й группе, – сказала я девушке, – меня зовут Саша, Саша Аракчеева.

– Привет. Неля, Зайцева, староста группы.

По забавному протяжному говору я сразу поняла, Неля – приезжая, из глубинки.

– А как становятся старостами?

– Не знаю, наверное, меня назначили из-за того, что я окончила библиотечный техникум и по возрасту старше всех вас. В техникуме три года проучилась, потом в библиотеке год проработала, теперь поступила в институт, – в словах Нели сквозила неподдельная гордость.

Сама я мало задумывалась о профессии библиотекаря. Мне не давалась математика, а гуманитарное образование в Ленинграде можно было получить только в трёх вузах: университете, институте культуры имени Крупской и педагогическом имени Герцена (театральный не в счёт). Поступить в Университет всегда было трудно, в педагогическом требовали рекомендацию от школы, оставался институт культуры… Вот у Нели всё по-другому, она сознательно идёт по этой дорожке, она прирождённый библиотекарь, это написано у неё на лице – спокойная, рассудительная, доброжелательная.

Я ничего больше не успела сказать, моё внимание привлекла группа людей: девчонку с густыми тёмными волосами сопровождала целая делегация – видимо, мама, папа, бабушка, и ещё очень симпатичный молодой человек. Лицо девушки мне показалось знакомым. Все, кроме молодого человека, были поразительно похожи друг на друга. Высокий блондин не отходил от девчонки ни на шаг, она же уверенным тоном руководила всеми. Заметив меня, улыбнулась и кивнула:

– Привет! Ты меня помнишь? Мы вступительное сочинение на соседних партах писали. Меня зовут Наташа Силантьева.

Наташа мне понравилась сразу, такая весёлая, красивая, в глазах плясали чёртики.

– Александра, – представилась я. – Ты тоже в 114-й группе?

– Да, – ответила Наташа, – специальность «Художественная литература и литература по искусству».

Мы рассмеялись: это звучало так эффектно, что хотелось повторять снова и снова, особенно «литература по искусству». Но тут к Наташе подошёл её блондин, что-то зашептал ей на ушко, она заулыбалась, а я попятилась назад – не хватало ещё, чтобы подумали, что я подслушиваю.

Готовясь проходить строем по Марсову полю, мы стояли плотной группой, поэтому, пятясь, я тут же на кого-то натолкнулась. Оглянувшись, узнала ещё одну девочку, которую видела на вступительных экзаменах. Она выглядела немного уставшей, печальные глаза придавали лицу выражение примерного, но обиженного ребёнка, светлые волосы были гладко зачёсаны и заплетены в косичку. Скромной она была стопроцентно, это подтверждал и её наряд – простая чёрная юбка и болотного цвета свитерок.

– Ой, извини! Я не хотела.

– Ничего, – ответила, чуть улыбнувшись, девушка, – здесь такая толчея…

– Тебя как зовут? – спросила я.

– Марина, Марина Фёдорова.

– А меня Саша. Аракчеева.

– Мы историю вместе сдавали, – сказала Марина.

– Я тебя помню, ты всё время что-то читала в учебнике, даже в последнюю минуту перед экзаменом. Я ещё подумала, что перед смертью не надышишься.

Марина снова грустно улыбнулась.

– По списку в нашей группе двадцать человек, двоих я уже знаю, ты – третья, даже один парень есть, интересно, какой он?

– Вон, смотри, – Марина показала куда-то влево, – видишь, в рыжей кожаной куртке?

Я повернулась и увидела сутулого молодого человека богемного вида, с тонкими чертами бледного лица, всклокоченными и, похоже, крашеными волосами. Он был симпатичным, но держался как-то в стороне, явно стараясь показать, что не с нами.

– Бедный, наверное, нелегко быть единственным в таком цветнике, – заметила я и не договорила, потому что началось действо под названием «Посвящение в студенты». Как полагается на таком мероприятии, нас торжественно поздравляли и чего-то желали. Память моя не сохранила подробностей церемонии, ничего вообще, кроме лиц трёх девчонок, с которыми я познакомилась. Так началась наша студенческая жизнь.

Вскоре меня накрыла эйфория, переходящая в лёгкое безумие: на следующий день планировался отъезд в колхоз. Это казалось таким замечательным приключением, мне даже не пришло в голову отказаться от поездки, хотя могла запросто откосить с моей близорукостью в минус седьмой степени. Я же считала, мне очень повезло, что никто не обратил на моё зрение никакого внимания, и я с другими первокурсницами оказалась в одном бараке в славном Тосно, ближайшем пригороде Ленинграда.

*

Мы сидели на грядке с Леной Райзман, собирали морковку и говорили о нашей новой студенческой жизни.

– Я познакомилась в столовой с очень симпатичным парнем с факультета культпросветработы. Будущий режиссёр массовых празднеств. А девчонки из его группы настоящие стервы, сразу меня невзлюбили, как будто я украла что-то, – рассказывала Лена.

– Слышала, культпросветчики и так библиотекарей не любят, считают синими чулками и дурочками, а ты в их понимании вообще змея, на святое замахнулась – парней своих они для себя берегут.

Огромным тесаком я отрезáла от морковки ботву, а то, что оставалось, бросала в ящик.

Райзман невозмутимо пожала плечами:

– Господь велел делиться. Мы тоже люди. Что же нам делать, если на весь поток в 150 человек всего два парня – наш Вадик с белым билетом и бледным лицом и безумец из 111-й группы.

– Почему ты думаешь, что этот, из 111-й, безумец? – спросила я.

– Видела, как он на вступительных экзаменах себя вёл? Спорил со всеми преподавателями, практически в драку лез, к тому же ему лет тридцать уже, поздновато для учёбы.

– Мне кажется, что и Вадику белый билет не просто так выдали, странный он какой-то, молчит всё время, людей сторонится, – вспомнила я нашего сутулого однокашника, – вот и в колхоз не поехал.

– Да какой нормальный мужик библиотекарем быть захочет? – Лена не стеснялась в выражениях. – Только больной!

– Но ведь идут же парни в затейники! Факультет культпросветработы – кузница кадров для клубов и самодеятельности, а это, согласись, не самое мужское занятие. – Ленка опасливо оглянулась по сторонам. – Ты только ребятам с КПР об этом не скажи, не поймут тебя. Они же все в искусстве. И профессии у них такие творческие: режиссёр театра, руководитель танцевального коллектива, дирижёр оркестра. Красиво звучит, правда?

– Неплохо, только слова «народный» и «самодеятельный» ты опустила, – засмеялась я.

– Искусство принадлежит народу, значит, все коллективы народные. Станиславский, кстати, не сразу стал руководителем МХАТа, с домашнего театра начинал, вот и наши мечтают сказать своё слово в искусстве, – Лена даже поднялась с грядки.

– Святое дело, – согласилась я, – только, кажется, творцов у нас в институте гораздо больше, чем театральных студий.

– Это как судьба распорядится, – продолжала рассуждать Райзман, морковь её совсем не занимала. – Кстати, ходят слухи, что на субботний концерт Валерий Леонтьев приезжает, он ведь у нас в институте числится, на режиссуре массовых праздников.

– Неужели такое возможно? – всполошилась я. – Что ему в колхозе делать?! Но было б здорово! Или в институте его встретить: идёшь по коридору, а навстречу – Леонтьев…

– Размечталась. Мне говорили, он только на экзамены ходит, за оценками. Звезда. Это мы здесь в грязи сидим, – Лена снова села и продолжила методично рубить морковь.

– Именно что сидим и норму сегодня не выполним. Как это девчонкам удаётся? – я с горечью констатировала очевидное и совсем приуныла.

– Вот уж не знаю, – моя напарница потянулась. – Мне всё равно, выполним мы норму или нет, вообще думаю завтра заболеть.

– С кем же мне работать?! – возмутилась я.

– Ты старосту спроси, она тебе кого-нибудь да назначит. Вон как шурует, только ботва в сторону летит, – недовольно процедила Лена.

В какой-то момент она совсем перестала работать, села поудобнее на ящик и закурила.

Мне было неприятно ходить в отстающих, но ничего не получалось, норма не давалась. Мои новые подруги Наташа Силантьева и Марина Фёдорова числились в передовиках. Наташа работала с Нелей Зайцевой и очень быстро попала в лидеры. Маринка оказалась в паре с такой же тихой и молчаливой, как сама, Федорцовой, и, может, именно поэтому, работая без разговоров, удивительно гармоничный дуэт Фёдорова – Федорцова выполнял и даже перевыполнял норму, а мы с Райзман нет.

На следующий день был сильный ветер, Лена на поле не пошла, и мне пришлось работать одной. После обеда выяснилось, что слегла Зайцева – неудачно подвернула ногу. Наш куратор Валентина Регинальдовна сделала перестановку – и вот так, с её легкой руки и волею судьбы я оказалась в паре с Силантьевой. С Наташей работалось легко, мы даже выполнили план, хотя угнаться за передовиками было уже невозможно.

Героями потока стали Владимирская и Смирнова. Эти симпатичные девчонки из нашей группы творили на грядке какие-то чудеса. Количество собранной ими моркови росло стахановскими темпами, при этом Владимирская была кокеткой и уж точно не походила на синий чулок, в этом все убедились очень скоро.

А с Наташей мы подружились. Поправившись, Неля вернулась на поле, но напарницу в лице Силантьевой потеряла – мы с ней стали неразлучны. Видимо, родственные души всё же притягиваются, нам суждено было встретиться.

*

Автобус с поля тащился медленно, спешить было некуда, самое выдающееся событие вечера – ужин. Девчонки живописно распластались на сиденьях автобуса, замученные фигуры в дождевиках, платках и облепленных грязью сапогах совсем не походили на молоденьких студенток, скорее, на старых тёток без любви и надежды.

Я сидела у окна, на моём плече дремала Наташа. Пейзаж с полями поражал унынием, мечталось о тёплой ванне с пеной.

– Превратились тут в пугала, – зевнув, сказала Силантьева.

– Да, работа в поле оказалась не самым весёлым занятием, – согласилась я, – и грязным к тому же.

На Наташке были какие-то убитые штаны, заляпанные землёй, жёлтые резиновые сапоги и старенькая курточка, смахивающая на ватник. Я щеголяла в сапогах красного цвета, широченных шароварах солидного размера и старой оранжевой куртке, сильно напоминающей жилеты дорожных рабочих. Когда-то с соседкой Ленкой мы случайно купили эти куртки и были счастливы, гордо разгуливая в вызывающе оранжевой красоте. Сейчас даже на поле в ней неловко. Правда, все девчонки одеты по-рабочему, Мариша вообще похожа на подростка в розовой вязаной шапочке, зелёных рейтузах и некогда синей курточке, в которой она, наверное, ходила в первый класс. Рукава короткие, и сама куртка тоже. Вдобавок ко всему детское выражение лица и открытый рот – Мариша заработала насморк.

– Приехали, – крикнула Неля с первого сидения. – Там чей-то кавалер прибыл!

Как по команде мы прильнули к окнам.

– Господи, Воронов, – выдохнула Наташа. – А я-то на что похожа!

Парень, стоявший у входа в барак, был хорош – тот самый блондин из Наташкиной делегации в день посвящения в студенты. На нём была роскошная красная куртка с надписью «Ferrari» и чёрные вельветовые джинсы.

– Тебе только до барака добежать, там переоденешься. Давай мы тебя собой прикроем, обступим, так и пройдешь незамеченной, – предложила я.

– Да что уж теперь, – в лице подруги читалась решимость Жанны д’Арк перед эшафотом.

Наташа царственно вылезала из автобуса, но жёлтый сапог зацепился за кромку ступеньки, и она чуть не упала. Нисколько не смутившись, Силантьева кивнула парню и с важным видом произнесла:

– Серёжа! Привет! Ты откуда взялся?

Тот улыбнулся:

– Соскучился. Приехал повидать. Есть новость.

– Подожди здесь пять минут, мы с поля, сейчас переоденусь, – Наташка рысью припустила в барак, и куда только девалась её усталость?

Мы уныло поплелись следом.

Когда вошли, Наташа была почти одета, оставалось только накраситься, скорость её перевоплощения впечатляла.

– Ты на ужин придёшь?

– Нет, девчонки, не ждите меня, я позже приду, к вечеру.

– А он симпатичный, твой Воронов, просто Ален Делон, – протянула я.

– Заметила, какая у него классная куртка? – Наташка старательно красила правый глаз, даже язык высунула.

– При чём здесь куртка, я про него самого говорю.

– Я как-то уж и не замечаю, привыкла, – Наташка перешла к левому глазу.

– Красота – вот настоящая мужская сила, – вступила Неля.

Едва разувшись, она уже лежала на кровати прямо в ватнике и медленно покачивала ногой в шерстяном, аккуратно заштопанном на большом пальце, носке.

– Главное, чтоб человек был хороший, – откликнулась я.

У меня тоже не было сил раздеваться, поэтому я скинула только сапоги и куртку, и села на кровать.

– Главное, чтоб не гулял, – перебила меня Неля, рассматривая, хорошо ли заштопан носок. – Ты ревнуешь своего Сергея, девчонки за ним бегают?

– Наверное, я бы ревновала, если бы повод давал. Пока обошлось, – Наташа практически была готова.

– Нет, замуж лучше идти за некрасивого, – Неля закончила осмотр носка и успокоенно растянулась на кровати, теперь она разглядывала что-то на невзрачном потолке барака.

– Моя мама тоже так считает. Но я пока замуж не собираюсь! – Наташка засмеялась, вскочила, кокетливо тряхнула волосами. – Как я вам?

Мы смотрели на неё и не понимали, где же та уставшая колхозница, с которой мы ехали в автобусе десять минут назад? Перед нами стояла красавица с пышной гривой безупречно уложенных волос, горящими тёмными глазами и ладной фигуркой в джинсах и светлой курточке.

– Звезда Силантьева, – протянула изумлённая Неля.

Мы с Фёдоровой согласно закивали.

– Всё, я ушла, – Наташка ракетой метнулась к выходу, а мы остались в бараке, огорошенные её преображением.

*

Сидя на старой бочке, Сергей Воронов ждал Наташу. Настроение у него было не самое лучшее. Он привык к тому, что последние несколько лет Наташа безотлучно находилась рядом. Сначала это было сплошным счастьем, потом капля за каплей счастье стало испаряться. Они и сами не знали, почему. Видимо, любовь, начавшаяся в четырнадцать лет, неизбежно меняла свой облик к семнадцати, а они сами будто не успевали за ней, у них всё оставалось как прежде, когда самым важным было гулять вместе до позднего вечера и мечтать о будущем. Возможно, они выросли из своего счастья. Сергей отчётливо понимал, что предстоит нелёгкий разговор. Тут появилась Наташа:

– Ну, Серёжка, ты даешь! Никак не ожидала тебя здесь встретить. Видел, какие мы с поля возвращаемся? А ты – как видение, посланец из другого мира, – Наташа любила сюрпризы, это было так романтично.

Она тараторила без перерыва, не обращая внимания на молчание Воронова, ей и самой было, что сказать. – Девчонки тебе очень удивились, ты произвёл на них впечатление! – Она засмеялась счастливым смехом.

Надо было знать Наташу, чтобы понять, как подобное было для неё важно. Она обожала эффектные выходы и неожиданные представления, однако в данной ситуации ей не всё было ясно.

– Воронов, ты что это придумал? Как сюда попал? Я тебя совсем не ждала, ты же должен быть на сборах в Луге? – Силантьева обрушивала на Сергея вопросы один за другим, ей не терпелось узнать, в чём дело.

– Может, мы хотя бы от барака отойдём, съездим в Тосно, погуляем, в кафе посидим? – Сергею не хотелось так быстро переходить к главному, и он пользовался любым предлогом, чтобы отсрочить свою «казнь» – в том, что она неотвратима, Воронов не сомневался.

– Нашёл место для прогулок, тут автобус раз в день ходит, пошли лучше по полям пройдёмся, подышишь свежим воздухом, – Наташа не хотела ждать ни минуты и уж тем более отвлекаться на пустяки. – Так что же случилось?

– Просто приехал тебя повидать! – Воронов упрямо не сдавался.

– Да, я помню, ты с этого начал, так я тебе и поверила, – откликнулась Наташа, кивая головой. – Вернее, что соскучился, допускаю, а что приехал не только с этим, вижу по глазам. Что натворил? Сбежал, что ли, из своей Можайки?

– Сбежал.

Силантьева остановилась как вкопанная.

– Ну зачем?! Ты ведь только неприятностей заработал на свою голову! – Наташу раздражало разгильдяйство, ею владел комплекс отличницы и такие подвиги были непонятны. – Всё с детством не простишься, никакой ответственности. Ну и когда теперь возвращаешься?

– Я туда больше не вернусь.

– Как это, не вернёшься?

– Наташа, я не могу учиться в военном училище! Я бросил.

– Бросил?.. Училище?!

– Да, – Сергей держался уверенно и выглядел абсолютно спокойным.

– Как просто и понятно. Надоело, не захотел. Ты ведь там ещё учиться не начал, даже не узнал, каково это, быть курсантом! Как ты мог?! Тебя же сейчас в армию заберут...

– Ну и пусть забирают, лучше два года солдатом промучиться, чем всю жизнь в офицерах ходить. Не моё это, – Сергей опустил голову и говорил глухо, но твёрдо, видно было, что он всё уже решил. – Я в военное училище из-за тебя поступил, мне самому просто в голову бы не пришло. Тебе офицеры нравились, вот я и пошёл туда.

Наташа взорвалась:

– Да что ты говоришь?! Не его это, а что же тогда твоё? Кем ты хочешь быть? И главное, какой своевременный вопрос, раньше нельзя было его себе задать?!

– Не знаю, кем буду, знаю, что военным не хочу.

– Ты всё решил, какой молодец! А со мной почему не посоветовался?

– Потому что это моя жизнь, и я должен был сделать это сам. Достаточно того, что сначала пошёл у тебя на поводу, не надо было.

– Ну да, я к твоей жизни не имею никакого отношения, – Наташка просто кипела.

– Отношение имеешь самое прямое, только я не могу жить по твоей указке.

На Наташу он не смотрел, и это ещё больше её бесило. Самое неприятное, что Воронов был прав, говоря о её любви к военным. Силантьевой всегда нравились офицеры, наверное, от мамы и бабушки передалось. Поступление Сергея в Военный инженерный институт имени А. Ф. Можайского она считала своей личной заслугой. В данном случае важно было то, что он не собирался сдаваться. Значит, она вообще для него ничего не значит. Значит… Слёзы у Наташи полились рекой.

– Ты просто струсил, не выдержал! Ты думаешь, буду тебя жалеть, успокаивать, а потом из армии два года ждать?! Не дождёшься, хватит, надоело, всё надоело, и ты! – больше всего сейчас Силантьевой хотелось «крови»: разборок и бурных обсуждений.

Но Сергей повернулся и пошёл к станции.

Растерянная, Наташка стояла посреди полевой дороги и ревела: в один миг всё стало рушиться, жизнь дала трещину, и что с этим делать, она не знала.

*

Ужин не внёс ничего нового в наше размеренное существование, после еды мы дружно решили полежать.

Моя кровать стояла рядом с Маринкиной. Фёдорова оказалась не такой уж молчаливой, скорее серьёзной, доброй и очень правильной. Это было неплохо, ведь я тоже была примерной. Я зачем-то полезла в чемодан и наткнулась на фотографию:

– Смотрите, девчонки, вот моя собака, её зовут Чези, хотя по собачьему паспорту она Чезара. Это мама придумала такое имя итальянское, хотя надо было, наверное, шотландское ей дать, она же колли.

Мариша внимательно рассмотрела фото и вдруг сказала:

– А у меня нет собаки, у меня брат.

Я расхохоталась:

– Ну как же ты можешь сравнивать!? Собака и брат! Старший?

– Младший, – вздохнула Фёдорова. – Я его с пятилетнего возраста воспитываю, но всё безрезультатно.

– Это потому, что поздно воспитывать начали, – Неля подключилась без предисловий и, как всегда, отлично разбиралась в вопросе. – Я Бенджамина Спока читала, он пишет, что ребёнка надо воспитывать с самого рождения.

– Я и говорю, когда Мишка родился, мне уже пять лет было, – Мариша, казалось, искренне не понимала, отчего мы с Нелькой хохочем.

– Так у тебя солидный педагогический опыт, – заметила Зайцева, прибирая разбросанные на кровати вещи.

Она была хозяйственной, наша Неля, и свой статус старосты без нужды не демонстрировала, скорее наоборот, делилась знанием жизни. Правда, о любви никогда не говорила.

– Какой там опыт, – Фёдорова махнула рукой, – родители всё время на работе, я с Мишкой весь день сижу. В школу пошёл – уроки помогаю делать, теперь моя святая обязанность подготовить его к поступлению в институт. Только вот хочу я этого больше, чем он сам, – Маринка вздохнула и улыбнулась своей обаятельной грустной улыбкой.

– Всегда мечтала о старшем брате, – призналась я, – чтобы пройти с ним под руку по школе и показать всем, какой у меня есть защитник.

– Тебя обижали? – нахмурилась Неля.

– Да нет, – замотала я головой, – просто такая детская мечта.

– У меня было целых две таких мечты, причём реализованных – старшие брат и сестра, но я никогда с ними под ручку не ходила, им не до меня было. – Зайцева приступила к штопке очередного носка, делала она это мастерски, иголка так и летала над дырой, и мы с Фёдоровой засмотрелись на её работу. – На собрания родительские ходили, а потом ругали меня, матери жаловались, я всё время проказничала.

– Неля, ты непослушная была? Никогда не поверю, – удивилась я.

– Ещё какая, вот я тебе как-нибудь докажу, – Неля сначала нахмурилась, повернулась к нам и вдруг засмеялась, да так заразительно, что мы тоже не смогли удержаться от смеха.

Мы вообще много смеялись тогда. Наверно, вот так смеяться – свойство исключительно юности, чтобы без повода, просто потому, что жизнь прекрасна и не особо тяготят заботы и чёрные мысли.

– Интересно, как там Наташка? – у меня из головы не выходил её красавец.

– Всё-таки женщины очень нуждаются во внимании мужчин, – Неля закончила с носком и снова улеглась, закинув ногу на ногу.

– Действительно, стоило ему приехать, как для неё жизнь заиграла новыми красками, да и нам интересно.

– Мне кажется, это и есть счастливая любовь, – Мариша задала важную тему разговора.

– Я в первый раз влюбилась во втором классе, – призналась я. – Мы сидели за одной партой, его звали Алеша Бурмякин. Я – отличница в дурацких очках, он – щуплый двоечник, списывал у меня всё подряд.

– История барышни и хулигана? – Неля привстала с подушки и, подперев голову рукой, приготовилась слушать.

– Нет, первое разочарование в мужчинах.

– Почему? – Мариша была сосредоточенна и серьёзна.

– Да ну вас, это печальная история.

– Начала, так рассказывай.

Я не стала сопротивляться, история первой любви теперь казалась даже забавной:

– Однажды Алёша помог мне нести портфель, и я поняла, что он мне нравится. Это открытие так меня потрясло, что уроки в тот день делать просто не могла, думала о нём весь вечер, мечтала, написала на бумажке «Алёша, я тебя люблю» и любовалась признанием. Потом в комнату неожиданно вошла мама, и мне пришлось спрятать несчастную записку, так она и потерялась.

– Какая неосторожность, – картинно всплеснула руками Зайцева.

Маринка с укором посмотрела не неё, она слушала очень внимательно и была крайне озабочена.

– На следующий день мы сидели на уроке, Алёша забыл учебник, я великодушно предложила свой, и вдруг из книжки вывалилась та самая записочка. Он схватил её и прочитал.

– И что? – Неля даже села на кровати.

– И всё. Любовь закончилась. Он покрутил пальцем у виска, сказал: «Ты что, дура?» и больше ко мне не подходил. Я страшно обиделась.

– Он просто тебя не любил, – заключила Мариша.

– Ну, во втором классе это простительно… – я не договорила, как вдруг у входа раздался шум, и абсолютно прямая, как натянутая струна, вошла Наташка и опустилась на кровать. Мы с Фёдоровой тут же оказались возле неё, Неля деликатно повернулась на другой бок.

– Что так рано? Мы не ждали тебя, – удивилась я.

Силантьева разрыдалась.

– Что случилось, вы поссорились?

– Всё, не могу больше, каждый раз одно и то же, сил нет, – тяжело всхлипывая, выговаривала по слову подруга.

– Маринка, дай ей водички, – я села рядом с Наташей.

Фёдорова мигом обернулась, подала Наташе стакан воды и испуганно затихла на соседней кровати. Такие бури были ей неведомы.

Излив нам всю историю, Наташка как-то съёжилась, по щекам продолжали скатываться крупные слезы, она выглядела совсем несчастной.

– Когда же закончится эта битва? Он всё делает не так, он вообще меня не понимает. У меня такое чувство, что это война, изматывающая и бесполезная, я всё время его учу, пилю, воспитываю.

Мы все задумались. Я робко заметила:

– Наташа, а может, действительно, нехорошо силой его в училище загонять?..

Наташка вспылила, даже слёзы куда-то пропали:

– Да почему силой?! Мы вместе решили! Я же послушалась его, когда хотела в театральный поступать на актёрское, Сергей был категорически против, ну, и не пошла. Теперь что получается? Ему можно, а мне нельзя? – и она снова зарыдала.

– Наташа, перестань. Дело сейчас в другом. Наверное, всё же неправильно заставлять его что-то делать, счастья это не принесёт ни тебе, ни ему. А про театральный, мне кажется, ты кривишь душой, если бы очень хотела и была в себе уверена, пошла бы поступать, не послушала его ни одной минуты.

Все поняли, что я попала в точку. Наташка насупилась и затихла. Мариша перевела дух, гроза подходила к концу.

– Так чем закончилось?

– Да ничем, повернулся и ушел. Ничего, прибежит ещё хвостом вилять, я его как облупленного знаю.

– А что с учёбой?

– Не знаю и знать не хочу, я ему отомщу, будьте уверены!

– Не надо, – прошептала Маринка, – зачем ты так?

– Силантьева, хватит потопы устраивать, у нас в бараке и без тебя сырость, давайте лучше споём что-нибудь о суровой женской доле, – предложила я, подавая подруге гитару.

Наташа не устояла. Она любила играть и петь, быть в центре внимания, её всегда обступали плотным кольцом благодарные слушатели. Понемногу она начала успокаиваться.

– А что будем петь? – спросила Наташка, перебирая струны. Обычно она с удовольствием начинала песню, но после первого куплета теряла к ней интерес, почему-то ей сразу хотелось петь что-то другое.

– Давайте «Кавалергарды, век недолог…», – вступила Маринка и осеклась, песня была в тему. Но буря уже миновала, мы переглянулись: действительно, странное совпадение.

Мы запели. Как здорово мы пели. Я записывала все эти песни в специальную тетрадку и над словами расставляла аккорды, надеясь когда-нибудь выучить и повторить силантьевский успех, на гитаре я играла плохо. Где эта тетрадь сейчас? Где-то ведь лежит тщательно собранная антология моего прошлого: «О бедном гусаре замолвите слово», «Призрачно всё в этом мире бушующем…», «Моей любви ты боялся зря, не так я страшно люблю», «Последний троллейбус»…

С этих песен всё и началось. Приключения, за которыми я поехала в колхоз, никак не приключались, но я не пожалела ни о чём: там я нашла подруг, как оказалось, на всю жизнь.

Последнее, чем запомнилось пребывание в Тосно, было Маринкино воспаление лёгких. Она всё-таки заболела, промокнув в очередной раз на грядке. Отлежавшись и оклемавшись в больнице, Марина приехала к нам снова. Мы стали друг другу необходимы, хотя об этом никто никогда не говорил. Мы просто дружили, и всё.

II

Курс вернулся из колхоза в октябре, началась учёба.

Потихоньку мы изучили наш институт. Он занимал два старинных особняка на Дворцовой набережной. Один из них, угловой, построенный по проекту архитектора Кваренги, выходил фасадом на Кировский мост и площадь Суворова. Екатерина II пожаловала этот дворец фельдмаршалу Салтыкову в качестве награды за воспитание любимого внука Александра I. Во времена Пушкина здесь размещалось Австро-Венгерское посольство, и посол, граф Фикельмон, женатый на дочке фельдмаршала Кутузова Долли, любил устраивать балы в Белом, Малахитовом и Вечернем залах. Последний бал состоялся во дворце в 1914 году. Всё это исторические факты, но кроме них были ещё легенды, в которых говорилось, например, о том, что на графских балах часто бывал Пушкин, ухаживавший за Долли Фикельмон, а покои графини из «Пиковой дамы» были «списаны» с нашего кабинета библиотековедения. Кабинет и сейчас поражает воображение: обставленный деревянными шкафами ручной работы, он пропитан духом своей эпохи. Кроме кабинета, от блестящего 19-го века нам достались роскошное зеркало, парадная лестница, ведущая в бельэтаж, да пара просторных аудиторий с лепниной и угадывающейся анфиладой за стеной.

Другое здание, ближе к Лебяжьей канавке, построено на месте Оперного дома Растрелли. При скромном внутреннем убранстве в 18-м веке оно выглядело гораздо богаче многих жилых домов, его украшали висячие сады. Правда, уже в 19-м Стасов перестроил дворец, сады убрал и добавил этаж с танцевальным залом. Сейчас в этом корпусе размещается кабинет ректора – по слухам, на месте бывшей спальни дочери графа Бецкого и её мужа герцога Дерибаса, основателя Одессы.