Kitobni o'qish: «Нулевой маршрут»

Нулевой маршрут

Первым Кирилл увидел компостер.

Он лежал у него в руке — тяжёлый, металлический, с чёрными потёртыми ручками, какие можно было встретить разве что в краеведческом музее или в автобусе, который двадцать лет не прошёл техосмотр, но продолжал работать из упрямства. Кирилл сжал ручки. Внутри щёлкнуло. Звук получился ясным и деловым, словно где-то только что утвердили документ.

Автобус двигался.

Кирилл стоял в проходе, широко расставив ноги, чтобы не упасть на повороте. На нём была тёмно-синяя форменная куртка с серебристыми пуговицами. Куртка сидела тесно в плечах и пахла мокрой шерстью, табаком и чужим дезодорантом. Через левое плечо висела кожаная сумка. Такие сумки когда-то носили кондукторы, почтальоны и люди, которым государство доверяло мелочь.

Кирилл опустил компостер и огляделся.

Салон был пуст. Серые пластиковые сиденья, вертикальные поручни, мутные окна. Над дверями горело электронное табло, но никаких остановок не показывало. Чёрный прямоугольник с несколькими мёртвыми красными точками. На полу перекатывалась крышка от бутылки. При каждом повороте она ударялась о ножку сиденья и возвращалась назад, будто выполняла упражнение на выносливость.

За окнами шёл ночной город.

Кирилл узнал проспект, по которому ездил сотни раз. Справа проплыла круглосуточная аптека, слева — магазин бытовой техники с огромным рекламным экраном. По экрану бесконечно открывался холодильник, внутри которого стояли три бутылки воды, лимон и одинокий контейнер с салатом. Человек, придумавший эту рекламу, вероятно, считал одиночество признаком высокого дохода.

Ни машин, ни пешеходов на проспекте не было.

Светофоры исправно переключались. Красный, жёлтый, зелёный. Никто не ехал, никто не переходил дорогу, но система продолжала обслуживать движение, которого не существовало. На остановках горели панели с расписанием. В окнах домов мерцали телевизоры. На балконе пятого этажа сохло бельё, хотя ветра не было.

Кирилл посмотрел на наручные часы.

Экран не загорелся.

Он нажал боковую кнопку. Потом ещё раз, дольше. Умные часы стоили как две средние зарплаты и обещали измерять уровень кислорода, качество сна, стресс и готовность организма к нагрузкам. Сейчас они не могли показать даже время.

Телефон лежал во внутреннем кармане куртки. Не его куртки.

Кирилл достал аппарат. Чехол был его — тёмно-зелёный, с трещиной возле камеры. Сам телефон тоже принадлежал ему. На экране застыла белая эмблема производителя. Перезагрузка не заканчивалась.

Последним ясным воспоминанием был служебный коридор за сценой. Вода в пластиковой бутылке оказалась тёплой. Помощница Марина — не та Марина, которую он когда-либо любил, и не та, которую мог бы вспомнить сейчас, а двадцатишестилетняя девушка с планшетом и привычкой говорить «буквально» перед любым числом — сообщила, что в зале закончились книги.

— Буквально все, — сказала она.

— Все книги или все люди?

Она не поняла.

Кирилл выпил воду. За стеной продолжали хлопать. Кто-то выкрикивал его имя. Ему предстояло выйти на автограф-сессию, улыбаться, спрашивать, как зовут читателя, и писать на титульном листе короткие фразы, достаточно личные, чтобы человек сфотографировал их для социальной сети, но достаточно универсальные, чтобы Кирилл не тратил больше восьми секунд.

«Не бойтесь выбирать себя».

«Ваше настоящее начинается сегодня».

«Вы уже знаете ответ».

Последняя фраза особенно нравилась людям, которые не знали ответа.

Дальше в памяти ничего не было.

Кирилл прошёл к передней площадке. Автобус качнуло, и сумка ударила его по бедру. Водитель сидел за перегородкой. Высокая спинка кресла, тёмные плечи, затылок под форменной фуражкой. Лица в зеркале не отражалось. Само зеркало было повёрнуто так, что показывало пустые сиденья.

— Добрый вечер, — сказал Кирилл.

Водитель не шевельнулся.

— Вы меня слышите?

Автобус свернул на улицу, по которой не ходил ни один маршрут. Кирилл знал это точно: три года назад здесь сделали платную парковку, убрали выделенную полосу и поставили бетонные вазоны. Сейчас вазоны стояли вдоль дороги, однако автобус проходил сквозь них. Не разбивал, не отбрасывал. На секунду бетон исчезал под лобовым стеклом и снова появлялся позади.

Кирилл постучал костяшками по перегородке.

— Остановите автобус.

Никакой реакции.

Он нажал красную кнопку над дверью. Кнопка загорелась, но звук не прозвучал. Кирилл нажал снова. Потом удерживал её, пока палец не заболел.

Автобус ехал дальше.

Паника была грубым словом. Оно плохо подходило к человеку, который семь лет объяснял другим устройство тревоги. Паника звучала как потеря управления, а Кирилл управление пока не потерял. Он просто находился в движущемся автобусе без пассажиров, с неработающим телефоном, в форме кондуктора, не помня, как сюда попал.

Существовали объяснения.

Обморок. Лекарства. Розыгрыш. Съёмка. Сбой восприятия после перегрузки. Возможно, кто-то из организаторов решил устроить необычную рекламную кампанию. На последнем фестивале книжный блогер провёл ночь в прозрачной коробке, чтобы привлечь внимание к роману о социальной изоляции. Коробка стояла в торговом центре рядом с магазином нижнего белья. Люди фотографировались с изоляцией и шли покупать носки.

Кирилл снова посмотрел на водителя.

— Это постановка?

Водитель чуть повернул голову.

Кирилл успел увидеть лишь линию щеки или тень от подголовника. Затем автобус нырнул под мост, и кабина погасла.

В темноте над дверями загорелось табло.

ОСТАНОВКА ПО ТРЕБОВАНИЮ

Буквы держались несколько секунд. Потом исчезли.

Автобус начал тормозить.

За окном появилась остановка. Кирилл не помнил её на этом месте. Узкий павильон с плоской крышей, металлическая скамья, световая панель с расписанием. Вокруг — пустырь, хотя минуту назад автобус ехал по центру города. За пустырём возвышались недостроенные дома. Тёмные бетонные коробки без окон.

На скамье сидела женщина.

Она держала на коленях белый пластиковый пакет. Сквозь него просвечивали клетчатые тапочки, пачки салфеток и коробки лекарств. Рядом стояла дамская сумка с обломанной ручкой. Женщина была в сером пальто, под которым виднелась домашняя кофта с мелкими голубыми цветами. Волосы собраны кое-как, на затылке торчала пластмассовая заколка.

Автобус остановился точно напротив неё.

Передние двери открылись.

Женщина не сразу поднялась. Посмотрела на автобус, затем на табло над лобовым стеклом. Там светился ноль.

Она подошла ближе.

— До медицинского центра идёте?

Кирилл ждал, что ответит водитель.

Водитель молчал.

Женщина поднялась на первую ступеньку и посмотрела на Кирилла. Его форменная куртка решила вопрос о полномочиях.

— До центра? — повторила она.

Кирилл мог сказать, что не знает. Эти два слова были точными, но бесполезными. Женщина уже стояла одной ногой в автобусе, вторая оставалась на мокром асфальте. Пакет с тапочками врезался ей в пальцы. Она выглядела так, будто несколько часов подряд выполняла действия, которые нельзя было отложить: звонила врачам, искала документы, складывала вещи, заряжала чужой телефон.

— Заходите, — сказал Кирилл.

Женщина поднялась в салон.

Двери закрылись сразу за ней. Она вздрогнула и прижала пакет к груди.

— Резко у вас.

— Старый механизм.

— Автобус вроде новый.

Кирилл посмотрел на потёртые поручни, трещины в пластике и мутные плафоны.

— Внутри старый.

Женщина кивнула. В этой фразе она услышала объяснение, и ей хватило.

Автобус тронулся.

— Мне до центра на Садовой, — сказала она. — Там брат. Вы скажете, где выходить?

— Скажу.

Кирилл произнёс это спокойно. Спокойный голос люди принимали за знание. Он много лет пользовался этой особенностью человеческого слуха и никогда не считал её обманом. Скорее услугой. Неопределённость становилась легче, если рядом находился человек, готовый говорить без запинок.

Женщина прошла в салон и села на одиночное сиденье у передней двери. Поставила пакет между ног, раскрыла сумку, проверила содержимое. Паспорт. Зарядка. Бутылка воды. Пачка влажных салфеток. Несколько блистеров с таблетками. Она пересчитала их, закрыла сумку и через несколько секунд открыла снова.

— Вы давно ждёте? — спросил Кирилл.

— Автобус?

— Вообще.

Женщина посмотрела на него с подозрением. Потом решила, что вопрос просто неудачно сформулирован.

— Минут сорок. Телефон сел. Такси никто не берёт. Они и днём туда не любят ездить, а ночью тем более. Говорят, ремонт. Какой ремонт, если дорога нормальная? Просто далеко.

— Как вас зовут?

— А вам зачем?

— На случай, если понадобится помощь.

— Оксана.

Она назвала только имя. Фамилию оставила при себе, будто Кирилл представлял организацию, которая могла выставить счёт.

— Кирилл.

— Я знаю.

Он посмотрел на неё внимательнее.

Оксана застегнула сумку.

— Видела вас. По интернету. Вы про выбор рассказывали.

Кирилл ждал продолжения. Люди редко сообщали, что видели его, без следующей части. Обычно потом называли книгу, лекцию или фразу, которая помогла им уволиться, развестись, переехать, перестать звонить матери, снова начать звонить матери или купить курс по финансовой грамотности у другого человека.

Оксана ничего не добавила.

— И как? — спросил он.

— Что?

— Помогло?

Она посмотрела в окно.

— До сих пор разбираюсь.

Ответ был хорош. Не красив, но точен. Кирилл мысленно отметил его, прежде чем успел остановиться. «До сих пор разбираюсь» могло стать названием главы, письма читателям или короткого ролика о незавершённости внутренних изменений. Он поймал себя на том, что уже представляет белые буквы на чёрном фоне.

Автобус проехал мимо той же аптеки, которую Кирилл видел раньше.

Круглосуточная вывеска мигнула. На секунду погасла первая буква, и осталось: «птека». Через несколько минут аптека появилась снова, теперь с другой стороны дороги.

Оксана этого не заметила. Она достала из пакета коробку с таблетками и стала читать инструкцию.

— У брата что случилось? — спросил Кирилл.

— Ничего нового.

— Он давно в центре?

— В этом — три месяца.

— А до этого?

Оксана провела ногтем по краю коробки.

— Дома.

Кирилл сел напротив неё. Сумка кондуктора оказалась между ними. Её ремень впивался в плечо, но снимать сумку почему-то не хотелось. Она была единственной вещью в автобусе, которая как будто объясняла, зачем он здесь.

— Вы ухаживали за ним?

Оксана подняла глаза.

— Вы сейчас как кто спрашиваете?

— Как человек, который едет с вами в одном автобусе.

— Вы не едете. Вы работаете.

Кирилл посмотрел на форменную куртку.

— Тогда как кондуктор.

— Кондукторы раньше билеты продавали, а не в семью лезли.

— Справедливое замечание.

— Вы всегда так говорите?

— Как?

— Будто всё уже записывается.

Кирилл не ответил.

Оксана снова уставилась в инструкцию. Мелкий текст она не читала, просто держала коробку перед глазами. Через окно по её лицу скользили отражения фонарей. Каждый фонарь освещал её на секунду и отпускал.

Автобус снова повернул.

За окном теперь тянулись спальные районы. Магазины на первых этажах, закрытые салоны красоты, пункт выдачи заказов. На стеклянной двери пункта висело объявление: «По техническим причинам жизнь может быть выдана завтра». Кирилл моргнул.

Надпись стала обычной.

«Заказы могут быть выданы завтра».

Он встал и подошёл к водительской кабине.

— Где Садовая?

Водитель не ответил.

— Женщине нужен медицинский центр.

Тёмные плечи оставались неподвижными.

Кирилл повысил голос:

— Вы слышите меня?

Автобус резко перестроился, хотя рядом не было машин. Кирилл ударился ладонью о перегородку. Водительская фуражка слегка наклонилась, но лицо по-прежнему скрывала тень.

— Там кто-нибудь есть? — спросила Оксана.

— Есть.

— Почему не отвечает?

— Возможно, не может говорить.

— Водитель?

— Бывают разные обстоятельства.

— Вы его знаете?

— Нет.

Оксана помолчала.

— А маршрут знаете?

Кирилл обернулся. Вопрос прозвучал без вызова. Она действительно хотела понять, знает ли человек в форме, куда движется автобус.

— Сейчас разберёмся.

Он вернулся к сумке.

Замок заедал. Кирилл дёрнул сильнее, и крышка открылась. Внутри лежали бумажные билеты, стянутые резинками, несколько монет, карандаш, рулон серой нити и небольшая пачка фотографий. Ни маршрутного листа, ни телефона, ни документов.

Кирилл взял верхнюю стопку билетов.

Бумага была плотной, желтоватой, с водяными знаками. На каждом билете отсутствовали цена, серия и номер. Только пустое место в центре, будто данные должны были появиться позднее.

Один билет отличался от остальных.

На нём была фотография.

Оксана стояла возле больничного окна. На снимке она выглядела моложе, хотя разница могла составлять несколько месяцев. Волосы распущены, на плече телефон. За стеклом отражалась палата: металлическая кровать, стойка с капельницей, мужская рука поверх одеяла.

Кирилл перевернул билет.

Обратная сторона была пустой.

— Оксана.

Она подняла голову.

— Это вы?

Кирилл показал фотографию.

Оксана не взяла билет. Её лицо сначала стало растерянным, затем закрылось.

— Где вы это взяли?

— В сумке.

— В какой сумке?

Он указал на кожаную сумку кондуктора.

— Дайте сюда.

Оксана выхватила билет. Поднесла к свету, провела пальцем по снимку, попыталась отклеить фотографию. Она была напечатана прямо на бумаге.

— Кто вам дал?

— Я впервые его вижу.

— Это было в прошлом году.

— В какой больнице?

— Неважно. Откуда он у вас?

— Не знаю.

Оксана встала. Пакет упал, тапочки вывалились на пол. Одна коробка таблеток покатилась по проходу. Крышка от бутылки, до этого исправно перемещавшаяся между сиденьями, ударилась о коробку и остановилась.

— Откройте двери, — сказала Оксана.

— Автобус движется.

— Тогда остановите.

— Я не управляю им.

— Вы в форме.

— Форма не даёт мне управления.

— Тогда зачем вы здесь?

Кирилл посмотрел на компостер в своей руке.

Вопрос был разумным. Он не мог предложить даже плохой версии ответа.

Автобус замедлился, хотя никто не нажимал кнопку. За окнами снова возник пустырь. Но остановки там не было. Только бетонная площадка, столб и чёрная линия леса.

Оксана прижала билет к груди.

На фотографии что-то изменилось.

Кирилл сначала решил, что свет от фонаря исказил изображение. Затем увидел: губы Оксаны на снимке шевельнулись.

Фотография была беззвучной, но под ней проступили слова. Медленно, словно чернила поднимались из глубины бумаги.

Я ВСЁ ДЕЛАЛА РАДИ ТЕБЯ

Оксана прочитала.

— Это не ваше дело.

— Я ничего не писал.

— Конечно.

— Посмотрите на мои руки.

— Я видела, что вы умеете делать руками. Подписывали людям книги.

— Оксана.

— Не называйте меня по имени.

Она шагнула к двери и снова нажала красную кнопку. Кнопка загорелась. Двери не открылись.

— Остановите! — крикнула она водителю.

Силуэт за перегородкой не двинулся.

Автобус набирал скорость. Пустырь исчез. По сторонам снова появились дома, но окна в них были тёмными. Все до одного.

Оксана ударила ладонью по двери.

— Мне надо к брату.

— Мы найдём способ выйти.

— Вы уже нашли. Просто не говорите.

— Я нахожусь здесь в том же положении, что и вы.

Она посмотрела на его форменную куртку, сумку и компостер.

— Нет.

Кирилл хотел возразить, но это выглядело бы нелепо. Оксана была пассажиром. У неё имелся билет. Кирилл стоял перед ней в форме и держал инструмент, предназначенный для того, чтобы этот билет проколоть.

Он опустил взгляд.

Компостер нагрелся.

Не сильно, но заметно — как телефон после долгой зарядки. Металл дрогнул в ладони. Кирилл разжал пальцы, однако инструмент не упал. Ручки сами сдвинулись.

Раздался щелчок.

Оксана вздрогнула.

На нижнем краю её билета появились два ровных круга. В одном было напечатано:

МОЁ

Во втором:

НЕ МОЁ.

Глава 2. Билет без адреса

Оксана провела ногтем по кругу «МОЁ», потом по кругу «НЕ МОЁ». Бумага была гладкой. Ни продавленного шрифта, ни следов краски. Слова находились внутри билета, как прожилки в листе.

— Это вы сделали?

— Компостер.

— Компостер сам?

— Похоже на то.

— Удобно.

Кирилл не спросил, что именно она считает удобным: самостоятельный инструмент или человека, который всегда может переложить ответственность на самостоятельный инструмент. Он осторожно сжал ручки. Металл снова щёлкнул, но на этот раз ничего не произошло.

Оксана держала билет двумя пальцами, будто он был талоном из автомата, который мог внезапно вызвать её к несуществующему окну.

— Что надо пробить?

— Пока не знаю.

— А если не пробивать?

— Тоже не знаю.

— Вы часто так работаете?

— Сегодня первый день.

Она посмотрела на его куртку.

— Вижу.

Автобус проезжал одинаковые дворы. Детские площадки в них отличались только цветом пластмассовых крыш. Красная. Зелёная. Синяя. Потом снова красная. На одной качались пустые качели, хотя ветра по-прежнему не было. В круглосуточном магазине кассирша сидела за прилавком, опустив голову. Кирилл не успел понять, спит она или просто ждёт окончания смены, как магазин исчез за домом.

Через минуту он появился снова.

На этот раз кассирша стояла у стекла.

Лица у неё не было видно.

— Мы уже здесь проезжали, — сказала Оксана.

— Да.

— И вы не собирались говорить?

— Я хотел убедиться.

— Убедились?

— Почти.

— Вы и в интернете такой же.

— Какой?

— Сначала говорите очевидное сложными словами. Потом ждёте, пока человек сам решит, что это было полезно.

Кирилл прислонился к поручню. В нормальной ситуации он бы спросил, почему Оксана продолжала смотреть его выступления, если считала их бесполезными. Это был хороший вопрос, потому что заставлял человека защищать собственное противоречие. Сейчас вопрос показался дешёвым. Возможно, дело было в куртке. Она давила под мышками и не позволяла ему чувствовать себя тем человеком, чьи вопросы кому-то нужны.

Над дверью вспыхнуло табло.

СЛЕДУЮЩАЯ ОСТАНОВКА

Ни названия, ни времени прибытия.

Автобус резко свернул вправо.

Оксана схватилась за спинку сиденья. Пакет с лекарствами опрокинулся, но на этот раз она не стала собирать коробки. Смотрела в окно.

Город кончился без перехода. Не было окраины, складов, шиномонтажей и последнего супермаркета, после которого начинаются поля. За стеклом сразу возникли чёрные деревья, снег вдоль обочины и узкая дорога с провалившимися краями. Снег лежал старый, серый. На нём не было ни следов машин, ни человеческих шагов.

— Это не Садовая, — сказала Оксана.

— Нет.

— Хорошо, что разобрались.

Фары выхватывали дорожные знаки. Ограничение скорости. Пешеходный переход. Осторожно, дети. За знаком не было ни школы, ни домов, ни даже тротуара. Только лес, начинавшийся сразу за сугробом.

Кирилл снова подошёл к водителю.

— Куда мы едем?

Тёмная фигура за перегородкой не ответила.

— Женщине нужен медицинский центр.

Оксана сзади сказала:

— Не надо за меня.

Кирилл обернулся.

— Что?

— Не надо говорить за меня.

— Я пытаюсь помочь.

— Я знаю. Вы именно это сейчас и делаете.

Автобус затормозил.

Слева от дороги стоял пятиэтажный дом. Один, без соседних зданий, дворов и подъездной дороги. Кирпичный, с чёрными оконными проёмами. Верхние этажи выгорели полностью. Крыша провалилась. На фасаде остались потёки копоти, похожие на длинные пальцы. Подъездная дверь висела на одной петле.

Перед домом стоял молодой мужчина.

Он был без шапки. Тёмные волосы намокли и прилипли ко лбу, хотя дождя здесь не было. На нём была короткая куртка, спортивные штаны и кроссовки с белой подошвой. Правую руку он держал в кармане, левую прижимал к груди.

На остановку это место не походило. Не было даже столба.

Автобус открыл двери.

Мужчина не двигался.

Салон заполнился запахом дыма.

Не свежего костра или сигареты. Так пахнут квартиры после пожара: мокрой штукатуркой, расплавленным пластиком, старым деревом и вещами, которые уже невозможно отстирать, но кто-то всё равно складывает их в пакеты.

Мужчина поднял голову.

— Данила, — сказала Оксана.

Он посмотрел на неё.

— Мы знакомы?

— Нет.

— Тогда откуда знаете?

Оксана указала на лобовое стекло.

Над ним горела надпись:

ДАНИЛА ЛАПИН

Буквы исчезли, как только мужчина прочитал собственное имя.

Данила подошёл к автобусу. На первой ступеньке остановился и осмотрел Кирилла. Сначала форменную куртку. Потом сумку. Потом лицо.

— Билет? — спросил он.

Кирилл не сразу понял.

— У меня должен быть билет?

— Наверное.

— Вы кондуктор.

— Не уверен.

Данила вошёл.

Двери закрылись за его спиной. Он дёрнулся, обернулся, ударил ладонью по кнопке открывания. Ничего.

— Выпустите.

— Я не управляю дверями, — сказал Кирилл.

— Конечно.

— Мы уже пробовали.

Данила снова нажал кнопку. Потом ударил по ней кулаком. На костяшках левой руки были свежие ссадины. Правая так и оставалась в кармане.

Автобус тронулся.

Дом за окнами не отдалялся. Несколько секунд казалось, что он едет рядом, как отражение в соседнем вагоне. Потом окна выгоревших квартир погасли одно за другим, хотя света в них не было.

Данила сел у двери.

Оксана посмотрела на его куртку.

— От вас дымом пахнет.

— От дома.

— Вы там были?

— Был.

— Сейчас?

— Не знаю.

Он отвечал коротко, как человек, у которого каждое лишнее слово могло открыть дверь, которую он держал закрытой плечом.

Кирилл сел напротив.

— Вы помните, как здесь оказались?

Данила посмотрел на него. Взгляд задержался дольше, чем требовал вопрос.

— Голос знакомый.

Кирилл не ответил.

— Вы Савельев?

— Да.

— Кирилл Савельев?

— Да.

Данила вынул правую руку из кармана. В ней был телефон с разбитым экраном. Он несколько раз провёл пальцем по стеклу, но аппарат не включился.

— Я вас слушал.

— Где?

— В машине. Потом дома. Потом снова в машине.

— Какой курс?

— Не курс.

— Выступление?

— Нарезку.

Кирилл кивнул. Нарезки жили отдельной жизнью. Одни делала его команда, другие — люди, которые накладывали музыку, субтитры и фотографии спортсменов, гор, дорог, часов, дорогих машин. Иногда в ролике звучала его фраза, которой он никогда не произносил. Он несколько раз пытался жаловаться, потом перестал. Под выдуманными цитатами было больше благодарных комментариев, чем под настоящими.

— И что там было? — спросил он.

Данила всё ещё смотрел на него.

— Про ответственность.

Оксана тихо усмехнулась.

— Популярная тема.

Данила не отреагировал.

— Вы сказали, что человек всегда знает момент, когда сделал выбор.

— Возможно.

— Не возможно. Вы сказали.

— Я много говорил о выборе.

— Это было ваше лицо. Ваш голос.

— Я не отказываюсь от своих слов. Хочу понять контекст.

— Контекст был короткий. Сейчас всё короткое.

Автобус проехал мимо тёмной заправки. На табло цен вместо цифр горели нули. В витрине магазина стояли ряды одинаковых бутылок воды. Ни продавца, ни кассы.

— Что случилось? — спросил Кирилл.

Данила повернул голову к окну.

— Ничего.

— Тогда почему вы сказали, что это из-за меня?

Оксана посмотрела на Кирилла.

— Он ещё не сказал.

Кирилл вспомнил, что действительно не слышал этих слов. Возможно, увидел их в лице Данилы, ещё когда тот стоял у сгоревшего дома. Такое случалось: мозг завершал реплику раньше человека. В работе это считалось эмпатией. В личной жизни — причиной, по которой с Кириллом было невозможно спорить.

Данила поднял телефон.

— Вы сказали, что нельзя всю жизнь жить в роли жертвы обстоятельств. Что в какой-то момент человек сам выбирает оставаться там, где ему плохо.

— Да. Это похоже на мою формулировку.

— Очень похоже.

— И?

— И я решил, что вы правы.

— Это плохо?

Данила посмотрел на него впервые без растерянности.

— Это из-за вас.

Фраза прозвучала спокойно. Без крика, без дрожи. Так сообщают, кто оставил открытым кран.

Оксана наклонилась вперёд.

— Что именно?

— Не ваше дело.

— Тут у всех всё становится общим делом.

Она показала свой билет.

Данила взял его. Прочитал фразу, перевернул, увидел два круга.

— Что это?

— Пока ничего хорошего, — сказала Оксана.

Кирилл снял сумку с плеча и поставил на колени. После появления Данилы она стала тяжелее. Ремень оставил на куртке влажную полосу, хотя сумка была сухой.

Он открыл крышку.

Верхний билет теперь был другим.

Фотография показывала лестничную площадку. Дым заполнил пространство почти полностью. Сквозь него проступала мужская фигура, согнувшаяся у перил. Лица не было видно. В углу кадра горел детский велосипед — маленький, красный, с одним вспомогательным колесом.

Кирилл поднял билет.

— Ваш?

Данила не взял.

— Покажите.

Кирилл протянул ему билет. Данила посмотрел на фотографию, и ссадины на его левой руке снова раскрылись. На коже выступила кровь.

— Где вы это достали?

— Было в сумке.

— Удалите.

— Это бумага.

— Тогда порвите.

Кирилл попробовал надорвать край.

Билет не поддался. Бумага сгибалась, но не рвалась. Он взял её обеими руками. Ничего.

Данила выхватил билет и попытался сам. Потом смял его в кулаке.

Когда разжал пальцы, билет был ровным.

— Там брат, — сказал он.

Оксана перестала перебирать лекарства.

Кирилл посмотрел на фотографию ещё раз. Фигура у перил могла быть кем угодно. Мужчиной, женщиной, пожарным. Дым делал людей одинаковыми.

— Он погиб? — спросил Кирилл.

— Да.

— Вы были рядом?

— Я вышел.

— А он остался?

Данила кивнул.

— Сколько вам было?

— Двадцать.

— Ему?

— Пятнадцать.

Автобус проехал под мостом. Свет в салоне мигнул. Запах дыма усилился.

— Вы пытались вернуться? — спросил Кирилл.

Данила не ответил.

— Данила.

— Не называйте меня так.

Оксана посмотрела на него.

— Сегодня модно запрещать имена.

— Я вышел, — сказал Данила. — Стоял во дворе. Окно было видно. Второй этаж. Он там.

Кирилл ждал.

— И?

— Ничего.

— Пожарные приехали?

— Приехали.

— Вы могли войти обратно?

Данила резко повернулся.

— Я должен был.

Это была не та формулировка, которую Кирилл ожидал. Он ожидал «мог». Слово «должен» меняло устройство разговора. Оно не описывало возможность. Оно назначало приговор.

— Вы не ответили, — сказал Кирилл.

— На что?

— Могли ли вы физически вернуться.

— Я вышел. Значит, мог войти.

— Не обязательно.

— Вот. Именно это.

— Что?

— Вы опять.

Кирилл почувствовал раздражение. Не на Данилу, а на бесформенность разговора. В нормальном помещении были бы стулья, вода, время, хотя бы дверь, через которую можно выйти. Здесь автобус качался на поворотах, водитель молчал, а Оксана слушала так внимательно, будто собиралась использовать каждое слово как доказательство.

— Я пытаюсь отделить факт от чувства вины, — сказал Кирилл.

— А я не просил.

— Вы сказали, что это из-за меня.

— Да.

— Тогда объясните.

Данила поднёс билет к лицу.

На обратной стороне проступали слова.

Сначала едва заметные. Потом чёрные, жирные, будто их печатали старой лентой:

ЕСЛИ БЫ Я ВОШЁЛ ОБРАТНО

Он прочитал и перестал дышать на несколько секунд.

Оксана встала.

— Сядьте, — сказал Кирилл.

— Почему?

— Он может потерять сознание.

— Так поддержите.

Данила ударил кулаком по стеклу.

Один раз.

Второй.

Стекло не треснуло. За ним снова показался сгоревший дом. Теперь автобус ехал прямо вдоль фасада, почти касаясь окон. На втором этаже в чёрном проёме стоял мальчик.

Он не горел.

Просто стоял и смотрел.

— Это он? — спросила Оксана.

Данила прижал ладони к ушам.

— Не смотрите.

— Данила.

— Не смотрите на него.

Кирилл подошёл ближе. В оконном проёме уже никого не было. Только обгоревшая занавеска двигалась внутри комнаты.

— Это не обязательно воспоминание, — сказал он. — При сильном чувстве вины мозг может—

Данила ударил его.

Кулак попал в скулу. Не слишком сильно, скорее неловко, потому что автобус качнуло. Кирилл отступил и врезался плечом в поручень. Во рту появился металлический вкус.

Оксана встала между ними.

— Ещё раз — и я сама вас ударю.

— Его или меня? — спросил Кирилл.

— Пока не решила.

Данила тяжело дышал. Смотрел не на Кирилла, а на свои руки.

— Вы сказали, — произнёс он. — Если человек снова и снова возвращается к одному моменту, значит, он ещё не принял свой выбор.

Кирилл провёл языком по внутренней стороне щеки.

— Мог сказать.

— Вы сказали, что вина — это способ не брать ответственность.

— Иногда.

— Иногда.

— Да.

— В ролике не было слова «иногда».

Кирилл вспомнил десятки записей. Фрагменты по двадцать секунд. Каждая фраза была обрезана до точки, в которой человек переставал сомневаться. Сомнение плохо удерживало внимание.

— Возможно, монтаж, — сказал он.

Данила рассмеялся. Звук получился коротким и неприятным.

— Конечно.

— Я не снимаю с себя ответственность за свои слова. Но я не могу отвечать за каждую нарезку.

— А за что можете?

Кирилл не ответил сразу.

Вопрос оказался хуже удара. Не потому, что был сложным. Потому что звучал знакомо. Кирилл сам задавал его людям, когда хотел перевести их от жалоб к действиям.

— За то, что произнёс, — сказал он.

— Тогда произнесите сейчас.

— Что?

— Что я должен был войти.

— Я этого не говорил.

— Скажите, что не должен был.

— Я не знаю обстоятельств.

— Вот и я не знаю. Семь лет.

Оксана посмотрела на билет Данилы.

— Где вы были сегодня?

Он поднял глаза.

— Что?

— До автобуса.

— Не помню.

— Дом давно сгорел.

— Да.

— Почему вы стояли перед ним сейчас?

Данила сжал билет.

— Я не стоял.

— Мы вас там забрали.

— Нет.

— Тогда откуда?

Он посмотрел в окно. Сгоревший дом исчез. За стеклом тянулась широкая дорога, освещённая фонарями. Впереди не было ни одной машины.

— Я ехал, — сказал Данила.

— Куда?

— Не знаю.

— На машине?

Он кивнул.

— Один?

Данила снова кивнул.

— И что потом?

— Отбойник.

Слово прозвучало почти беззвучно.

Кирилл увидел его телефон. Разбитое стекло. Кровь на костяшках. Мокрые волосы при отсутствии дождя. Правая рука всё это время оставалась в кармане не из-за холода. Она дрожала.

— Вы попали в аварию? — спросил он.

— Не знаю.

— Вы ехали быстро?

— Да.

— Это было случайно?

Данила посмотрел на него.

Кирилл понял, что вопрос задан слишком рано. Но отозвать его уже нельзя.

Над дверью загорелось табло:

ОСТАНОВКА ПО ТРЕБОВАНИЮ

Затем буквы сменились.

ПОЖАР ПОСЛЕ ПОЖАРА

Автобус ускорился.

Оксана упала на сиденье. Коробки лекарств покатились по полу. Данила схватился за поручень. Кирилл прижал сумку к телу.

За окнами вспыхнули огни.

Сначала редкие, потом десятки. Горели окна домов, рекламные экраны, балконы, автомобильные фары. Всё без дыма. Город выглядел так, будто кто-то включил одновременно каждую точку света, оставленную людьми на потом.

Компостер в руке Кирилла нагрелся.

Он посмотрел на билет Данилы. Под фразой появились два круга.

МОЁ

НЕ МОЁ

Данила протянул билет.

— Пробивайте.

— Я ещё не понимаю.

— Вы всегда понимаете.

— Нет.

— Тогда зачем вы говорили так, будто понимаете?

Кирилл держал компостер и не двигался.

Данила схватил его за запястье и приставил металлические зубцы к кругу «МОЁ».

— Давайте.

— Это может быть ошибкой.

— Ошибки уже были.

— Если я пробью не там—

— Что случится?

Кирилл посмотрел на билет Оксаны. Она всё ещё держала его у груди.

— Не знаю.

— Наконец-то.

Данила отпустил его руку.

Автобус проезжал мимо домов, в которых горели все окна. В каждом окне на секунду появлялся силуэт человека. Мужчина у плиты. Женщина перед зеркалом. Ребёнок на полу. Старик в кресле. Потом свет гас, и следующий дом принимал их место.