Kitobni o'qish: «Эль огра Эрни»

Часть 1

Глава 1, в которой хмель танцует с феями

Солнце только-только позолотило макушки Зачарованного Леса, когда Эрни уже стоял на опушке. Огр он был видный: ростом под два метра, в плечах косая сажень, но двигался с такой мягкой неторопливостью, что его часто принимали за крупного человека в не по размеру широком плаще. Ни свирепого взгляда, ни дубины, ни звериных повадок — только спокойная сила и небольшая, чуть кривоватая улыбка, которая пряталась в густой каштановой бороде.— Ну, красавицы, — сказал он негромко, обращаясь к Хмелевым Полям, расстилавшимся перед ним до самого ручья, — поглядим, кто из вас нынче певучее.Хмель у него был особенный. Сорт, выведенный ещё его прабабкой-ведуньей в те времена, когда огры в этих краях больше славились заклинаниями, чем кулинарией. Сорт назывался «Спокойной Ночи», и феи, обитавшие в полях, знали каждое растение по имени.— Эрни! Эрни пришёл!Голоса рассыпались над полем серебряной дробью. Из-под резных хмелевых листьев выпорхнула стайка — штук тридцать, не меньше. Крылышки у них были прозрачные, с лёгким изумрудным отливом, платьица — из лепестков дикой вишни и сплетённой паутины. Самые смелые уселись на широкие плечи огра, на завитки его волос, а одна, по имени Розочка, устроилась на кончике носа.— Нюхай! — строго сказала она, топнув крошечной ножкой. — Нюхай, какой в этом году аромат!Эрни послушно втянул ноздрями воздух. Пахло мёдом, утренним туманом и чем-то ещё — тем неуловимым, что делало его эль элем, а не просто крепким напитком. Чем-то, отчего утром голова будет ясной, даже если выпил лишнего, а в груди — тепло и спокойно.— Славный урожай, — кивнул он. — Звонкий будет в этом году эль. Прямой, как струна.Феи одобрительно зажужжали. Они любили, когда их работу ценили. Всё лето они порхали между шишками, перешёптывались с каждой, рассказывали сказки, пели колыбельные — потому что хмель для эля Эрни должен был расти не просто так, а в счастье. Растение, которое слышало добрые слова, отдавало их потом в напиток.Сбор урожая был ритуалом. Эрни срезал шишки не ножом, а тупой костяной пластиной, чтобы не повредить сок. Каждую он подносил к губам и шептал одно и то же:— Спи спокойно. Проснись с песней.Феи слетались следом, проверяли, не слишком ли грубо, не обидел ли. Если шишка была сорвана с любовью, она светилась изнутри слабым золотистым светом. Плохих в этом году не было — только слабые, которые набрали мало солнца. Их Эрни складывал в отдельную корзину: из такого хмеля выходил простой эль, без волшебства, но честный и крепкий. Для тех, кто хотел просто напиться, а не исцелиться душой.Работа заняла весь день. К вечеру корзины были полны, феи утомлённо сидели на краю, свесив ножки, и лениво переругивались из-за самой крупной шишки. Эрни взвалил ношу на плечо, оглянулся на поле и тихо сказал:— Спасибо, маленькие. Без вас бы не справился.— Без тебя бы тоже! — хором ответили феи и, довольные, скрылись в сумерках, чтобы до следующего лета охранять отдыхающую землю.

Глава 2, где бочки учатся дышать

На заре, ещё до того как Эрни разогрел печь в трактире, к заднему крыльцу подкатила скрипучая телега, запряжённая двумя огромными лохматыми барсуками. Правил ими гоблин по имени Кряк.Кряк был маленьким, даже по меркам гоблинов — едва достигал колена огра, — но ширина его плеч и толщина рук заставляли усомниться в законах физики. Ладони его походили на две дубовые коряги, сплошь в шрамах, мозолях и въевшейся древесной смоле. Фирма называлась «Кряк и Сыновья: Бочки, Которые Поют», и располагалась в трёх милях отсюда, в низине у Старого Ручья, где дубы росли особенные — с древесиной, которая помнила заклинания.— Эрни! — гаркнул Кряк, спрыгивая с телеги. — Принимай работу! Пять новых, три старых починил, одну пришлось сжечь — отжила своё, бедолага.Он хлопнул ладонью по ближайшему бочонку. Тот отозвался густым, сочным звуком, будто струна виолончели.— Слышишь? — Кряк довольно оскалился, обнажив три желтоватых зуба. — Дышит. Душа есть.Бочки для эля — это не просто тара. Для настоящего эля, волшебного, бочка — почти что мать. Древесина должна быть вырезана в новолуние, когда сок в дереве спит и не будет горчить. Сушиться — на северном ветру, чтобы впитала свежесть. И обжигаться — не огнём, а паром из отвара тех же хмелевых шишек, чтобы бочка с самого начала знала, какое ей предстоит хранить сокровище.— Давай посмотрим, — сказал Эрни, опускаясь на одно колено. Гоблины — народ обидчивый, особенно когда речь идёт о деле их жизни. Критиковать их работу мог только тот, кто сам когда-то держал в руках бондарный нож. Эрни держал. Лет двести назад, когда только начинал, он два года прожил у гоблинов, учился чувствовать дерево.Он провёл пальцем вдоль клёпок, постучал по днищу, заглянул внутрь через уторное отверстие. Внутри пахло лесом, молоком и чем-то далёким, вроде воспоминания о грозе.— Хороши, — вынес он вердикт. — В этих и эль запоёт.Кряк раздулся от гордости, чуть не лопнув от натуги, но сдержался, лишь кивнул с суровым достоинством.— А вон та, — он ткнул корявой рукой в самый маленький бочонок, с вычурной резьбой на крышке, — особенная. Сыну младшему доверил. Он в неё сердечко вложил.Резьба изображала сцену: огр сидит под деревом, а вокруг летают феи. Глаза у огра были вырезаны так, что, под каким углом ни посмотри, казалось — он на тебя смотрит и улыбается.— Передай сыну — ремесло в надёжных руках, — сказал Эрни, и гоблин, обычно скупой на эмоции, шмыгнул носом и отвернулся, делая вид, что разбирает упряжь.

Глава 3, где варево обретает имя

Само варение начиналось в полночь. Это было священнодействие, на которое никто, даже самые старые завсегдатаи трактира, не допускались. Эрни запирался на кухне, зажигал единственную свечу из пчелиного воска, и мир снаружи переставал существовать.Он снимал с пояса свой посох — не для битвы, а для дела. Посох был из орешника, с гладкой рукоятью, исцарапанной за многие годы, и навершием в виде крошечного чугунного котла. Эрни поставил его в угол у очага, чтобы тот слушал и запоминал.Вода приходила из родника за трактиром, который бил из-под корней того самого щербатого пня, давшего заведению имя. Пень этот был древний, ещё домовые садились на него, и вода в роднике была мягкая, с лёгким привкусом мха и талого снега. Эрни набирал её медными вёдрами, каждое нёс на левом плече, и на каждом шаге считал про себя до ста. Если сбивался — начинал заново. Вода должна была войти в котёл спокойной, размеренной, без суеты.Котёл был семейной реликвией. Чугунный брюхастый гигант, в котором могли бы искупаться три гоблина сразу, стоял на цепях над очагом. Его стенки помнили ещё прабабку Эрни, и за века они пропитались чем-то, что химики назвали бы «сложными органо-минеральными соединениями», а Эрни называл просто — памятью.— Ну, здравствуй, старая, — сказал он, погладив шершавый бок. — Поработаем.Он засыпал солод — ячменный, собственного приготовления, пророщенный под присмотром полевых мышей (они умеют чувствовать момент, когда зерно самое сладкое). Добавил горсть овса для мягкости и немного пшеницы, чтобы эль потом пенился густой шапкой, похожей на облака над Лунными Лугами.Вода закипела. Эрни начал засыпать хмель. Не весь сразу, а порциями, и между каждой порцией ровно семь ударов сердца. Первая закладка — для горечи, чтобы эль не был приторным. Вторая — для аромата, чтобы кружка пахла лесом и полем. Третья — для того самого.Вот когда наступал черёд третьей закладки, Эрни доставал из нагрудного кармана маленький кожаный мешочек, который никогда не снимал даже во время мытья в бане. В мешочке лежали три вещи: сушёный лист папоротника, собранный в ночь Ивана Купалы; стеклянная бусина, внутри которой застыла капелька утренней росы с хмелевого поля; и щепотка пыльцы с крыльев фей, которую они сами ему отдали в день летнего солнцестояния.— Ну, маленькие, — тихо сказал Эрни, всыпая хмель и следом содержимое мешочка. — Не подведите. Чтоб в этом годе эль был честным. Чтоб пьяному — не буянить, хитрецу — не хитрить, а злому — войти и забыть, зачем злился.Он поднял правую руку, и кончики его пальцев слабо засветились голубоватым — простейшее заклинание, которому его научила бабка ещё в детстве. Эрни тихо пропел несколько слов на старом наречии, и котёл вспыхнул изнутри золотым светом — ровно на миг. Потом свет погас, и варево заурчало ровно, спокойно, как большой зверь, укладывающийся на зимнюю спячку.— Спи, — сказал Эрни, коснувшись посохом чугунного бока. — Набирайся.Варить предстояло три дня. Эрни не отходил от котла, спал тут же, на лавке, просыпаясь каждый час, чтобы помешать варево дубовым веслом (работа гоблинов, сорок лет назад сделанная, и всё ещё ни трещинки). В это время в трактире было тихо — он заранее предупреждал, что кухня закрыта. Самые понимающие клиенты приносили ему еду и тихо ставили у порога, не стучась.А на третий день, когда Эрни, утомлённый бессонницей, задремал на лавке крепче обычного, посох сам тихонько выдвинулся из угла. Орешниковая палка, поскрипывая, подошла к котлу, опёрлась на край и принялась водить веслом — медленно, ровно, в такт дыханию спящего огра. Деревянная рукоять ласково поблёскивала в свете очага. Эрни проснулся через час, увидел это, крякнул с удивлением, но не стал мешать. Только пододвинул табурет поближе, сел и, сложив руки на животе, наблюдал, как посох работает за него. С тех пор в каждом варении наступал момент, когда хозяин позволял себе отдохнуть, а верный посох брал помешивание на себя.На исходе третьего дня, когда эль переставал кипеть и начинал дышать — ровно, глубоко, как спящий младенец, — Эрни процеживал его через льняную ткань, сотканную его бабкой ещё при жизни. Потом разливал по бочонкам гоблинов Кряка, но не закупоривал сразу, а оставлял открытыми на ночь, чтобы впитали звёздный свет.— Всё, — выдыхал он, когда крышки наконец вставали на место. — Теперь ждать. Две недели, не меньше. А лучше месяц.Он спускался в подвал, где было прохладно и темно, и расставлял бочонки на дубовые стеллажи. Каждый занимал своё место, и Эрни знал их настолько хорошо, что различал по голосу: один гудел басом, другой звенел тенором, третий молчал, набираясь сил.Через месяц, в пятницу, ровно в полдень, Эрни впервые откупоривал новый бочонок. Это тоже был ритуал. Он поднимался из подвала с кружкой — огромной, почти в половину его ладони, из обожжённой глины, с нацарапанной на дне руной «Дом». Наливал не спеша, чтобы пена поднялась ровным венчиком, и делал первый глоток сам.Вкус растекался по языку тёплым мёдом, потом лёгкой горчинкой, потом — тишиной. Именно тишиной. Такой, какая бывает ранним утром в горах, когда туман ещё не сошёл, и мир кажется сотворённым только что, специально для тебя.— Хорош, — говорил Эрни, и посох в углу согласно блестел начищенным навершием.Потом он открывал трактир.Первыми заходили старики, которым эль помогал забыть о болях в костях. Потом приходили молодые пары — для них эль делал вечера длиннее, а слова — нужнее. Потом забредали случайные путники, которых эль встречал как родных, снимая усталость с дороги и тревогу с сердец.А если кто-то, выпив лишнего, начинал хмуриться, искать ссоры или замышлять что-то недоброе — эль просто переставал действовать. Кружка вдруг казалась пустой, хотя наливалась полной. Вкус пропадал, оставалась только горькая вода. И человек, глядя в свою кружку, вдруг задумывался: «А зачем мне это? Кому от этого станет лучше?»И чаще всего не находил ответа. И шёл досыпать в угол, на мягкую лавку, а Эрни накрывал его пледом и тихонько пододвигал тарелку с горячим пирогом.— Ничего, — бормотал он, возвращаясь за стойку. — Завтра голова болеть не будет. А сегодня просто поспи.Он наливал себе вторую кружку, садился на высокий табурет у окна и смотрел, как закат красит Зачарованный Лес в цвет молодого эля. Феи уже спали в своих гнёздышках из хмелевых листьев. Гоблины Кряка доделывали последний бочонок перед сном. А в подвале трактира «У Щербатого Пня» тихо пели тридцать три дубовые бочки, и каждая — свою песню о том, что даже в этом непростом мире есть место доброму хмелю, честной работе и спокойной совести.— Хорошо, — сказал Эрни сам себе, и кружка в его руке тепло отозвалась.За окном зажглась первая звезда. Трактир был открыт.