Kitobni o'qish: «Духоборец. Вор любви»

От автора

История сия происходит в те времена, когда вместо рублей были сребренники, время текло не по часам, а по солнцу и лунам, а путь мерили не километрами, а вёрстами.

Тогда языком правили иные законы: слово «мір» означало вселенную, а «мир» — покой между людьми. Здесь приставка «без-» пишется только через «з», ибо «бес» — не приставка, а сущность, о коей мы ещё поведаем. И ежели встретите вы в книге «безконечный» или «безсмысленный», не ищите опечатку — таков закон древнего языка. Это мір, где волшебство живёт не только на страницах книг, но и наяву; где ведуны ходят среди людей, а города носят имена, данные не картой, а судьбой.

Девичьи Ручьи

Моросило. На окраине села Девичьи Ручьи вороной конь ступил копытами в грязь размокшей от дождя дороги и стоял теперь, терпеливо ожидая распоряжений хозяина. Сидевший верхом незнакомец, облаченный в накидку, неподвижно смотрел вдаль, словно высматривая что-то. Затем дёрнул вожжи, и конь двинулся, преодолевая месиво и скользь мостовой.

Вечереющее серое небо всё более и более темнело.

На другом конце села в домишке ремесленника Тихомира Колесо, в комнате с камином, деревянным столом и кроватями по углам, разгоралась ссора.

— Как можно? — боязливо негодовал Тихомир. Пальцы его тряслись.

— Так надо, — говорила его жена ледяным голосом, но будто лёд вот-вот готов был вскипеть.

Лицо тощего Тихомира было морщинистым, худым и покрыто небрежными и уже седыми волосами. Всем своим видом он походил на совершенного старика, хотя было ему немногим за сорок. Его жена, женщина среднего возраста с черными глазами, в фартуке, вечно потирающая руки так, будто испачкалась в муке, напротив, казалась моложе своих лет. Её волосы, вероятно, бывшие когда-то черными, теперь начинали блекнуть седыми прядьми, отчего казалось, что были покрыты пылью. В их доме вот уже как много лет не было свободного воздуха от её гнёта.

— И нечего тут рассусоливать, — громко чеканила она. — Завтра же с заутренней торговой повозкой спровадим их в город и дело с концом.

Говорила она о девочках, двух дочерях Тихомира от первой жены. Те в эту минуту забились в угол и плакали. Дочери ремесленника, шестнадцати и осьмнадцати лет от роду, светловолосые и голубоглазые, были уже красивы и женственны. Их бледные от страха лица выражали теперь совершенный ужас и отчаяние.

Дождь за окном усиливался.

— Как можно? Девиц отправлять на службу в мужицкую таверну в большом городе? Там же одна пьянь да бог весть что... Что с ними там станет?.. — жидким голосом стонал старик.

— Ничего! Поработают твои ненаглядные, авось ума и прибавится, — потирала руки молодая старуха.

— Они ведь совсем девочки ещё...

— Девочки, — подтвердила та. — Которые в скорости станут женщинами.

И лицо её с ехидной улыбкой искривилось в гримасе злорадства. Этот её намёк стался всем троим так страшен, что отец и дочери будто падали теперь в черную пропасть, охваченные безысходностью и кошмаром; девочки словно уже были опорочены.

— Не.. не.. — робко простонал старик.

— Молчать! — стукнула женщина кулаком по столу. — Не перечь, болван! Или забыл, кому обязан всем своим существованием!

Тихомир силился что-то возразить, но не мог, словно все его члены сковали цепи. Грозная же жена его, прочитав в глазах мужа хилые потуги воспротивиться, лишь яростно сверкнула черными маленькими глазками, будто плетью огрев несмышленого зверёнка, и строго отрезала:

— Скажи им, пусть собираются. Утром в путь.

Девочки, и без того уже с мокрыми от слёз лицами, разрыдались еще больше и бросились к отцу. Все трое сжались в объятиях, накрытые горем, отчаянием и ощущением наступающей грязи.

На улице вконец стемнело.

— Довольно, — надменно протянула мачеха и произнесла громче: — Довольно!

Гаркнула она и хотела было опять стукнуть кулаком по столу, но внезапно дверь в их дом громко распахнулась и ударилась о стену. За дверью сверкнула молния. На пороге стоял незнакомец в блестящем от дождя плаще с накидкой, из-под которой виднелся разве что его выступающий вперёд подбородок.

Все замерли. Повисла тишина.

Первой из всех отошла мачеха.

— Кто таков? Чего надобно?

Незнакомец вошел и закрыл дверь.

— Чего надобно, я тебя спрашиваю, — начала приходить в свою прерванную ярость та.

— Ты! — прогремел незнакомец и сурово указал на неё пальцем, словно указывая на преступника среди подсудимых. — Оставишь их в покое и покинешь это место!

— Да кто таков, откуда тут взялся? — рычала старуха.

Человек в плаще медленно снял накидку. В свете камина осветились его светлые волосы и острое лицо. Строгий взгляд его блестел таинственно и молчаливо. На замерших лицах старика и дочерей осветилось странное чувство, отдалённо напоминавшее надежду.

— Вон! — вскричала мачеха. — Вон из моего дома!

Она схватила длинную палку и высоко размахнулась, желая огреть ею гостя и прогнать, как прогоняют незваную кошку. Незнакомец в мгновение ока выхватил тонкий меч и неуловимым взмахом рассёк палку пополам. Мачеха шмякнулась на пол и взгляд её стал ошарашенным. Человек направил на неё клинок, по которому проскользнул зеленый луч, остановившийся на самом его острие и глядящий теперь прямиком на женщину.

— Оставь, «Мучитель»! — грозно и медленно повторил незнакомец. — Оставь этих людей.

— Будь по-твоему, сударь, — внезапно залепетала мачеха и тон её сменился, будто придворная дама говорила с господином.

Чужестранец развернулся и, как будто бы, собирался к выходу. В этот момент старик случайно уронил взгляд на жену, но совершенно не узнал её. Быть может, это тусклый свет их жилища так освещает её? Вместо в меру молодой женщины он увидал почти уже полную старуху с седыми волосами и сморщенной кожей, лицо которой было черно и страшно, а глаза горели ни то черным, ни то красным. Вмиг старуха вскочила и конечности её напомнили Тихомиру щупальца огромного паука. Она прыгнула на незнакомца, и полёт её был неестественным, насекомым. Человек в плаще мгновенно развернулся, в руке его зажегся огненный пучок янтарного света, и он молниеносно выстрелил им в человеко-паучье существо. Тварь взорвалась черными лентами и красными искрами, исчезнув и оставив после себя едкий дым в чистом воздухе.

Всё стихло. Поблескивания костра в камине теплым светом освещали комнату. Старик с дочерьми всё так же сидели, обнявшись на полу у кровати. Они глядели в этот воздух, никак не имея возможности всё осознать и поверить.

Чужестранец убрал меч в ножны и посмотрел на семейство Тихомира Колесо.

— Это был Дух Черни. Больше он вас не потревожит.

Девочки кое-как, обретя вновь способность шевелиться, медленно переглянулись. Их светлые длинные волосы лоснились, а взгляды робко разгорались той надеждой, что зародилась минутами ранее.

— Значит, — шмыгнула одна из дочерей, — завтра не нужно ехать служить?

Незнакомец слегка улыбнулся:

— Не нужно, — и, помолчав, добавил: — Теперь вы будете жить с папой.

Будто огромные горы пали с их плеч. Они разрыдались. Плакали от души, навзрыд, как не плакали, пожалуй, за всю свою жизнь.

— Кто ты? — немного придя в себя, спросил Тихомир.

— Я всего лишь тот, кто возвращает гармонию.

Девушки бросились обнимать своего спасителя. Они вцепились в него своими худенькими ручками. Девичьи слёзы текли ручьём, и они всё никак не могли поверить, что вся безпробудная тьма их жизней, наконец, кончена.

— Останьтесь у нас, — сообразив наконец что-то дельное, предложил молодой старик. — Останьтесь хотя бы до утра. Дочки приготовят ужин и постель...

Девушки, вмиг перестав рыдать, бросили умоляющий взгляд на спасителя, страшась теперь лишь, что он откажется.

— Охотно, — согласился тот, отчего дочки радостно посмотрели друг на друга, и их лица осветились улыбками.

Они несмело засмеялись и обе поцеловали странника в щеки, отчего и сами смутились. И бросились готовить ужин.

За ужином семья Тихомира наперебой что-то рассказывала, отец даже хохотал, а девочки уже вовсю смеялись.

«Как же им идут их улыбки», — отметил гость.

Девичьего смеха и их улыбок этот дом не видел уже много-много лет.

С утра незнакомец незамедлительно направился в путь, а Тихомир предложил проводить гостя до края села, не принимая никаких возражений. По выходу из дома их встретило неуверенно белое небо, не очнувшееся еще от ночного дождя. Окружающий село лес только-только поднимался из утреннего тумана словно остров, поднимающийся из белого моря. Все постройки были такими здесь, будто их строил один и тот же человек.

На прощание девочки подарили спасителю две заколки в виде ромашек, поцеловали его каждая и дружно обняли.

Мужи двинулись. Путник ехал верхом, а Тихомир ступал рядом пешком. Он обдумывал свою жизнь, наткнувшись и на события вчерашнего вечера. Как же он попал в лапы этой женщины, теперь понять не мог.

— Как ты сошёлся с ней? — будто прочитав его мысли, спросил незнакомец.

Старику, однако, этот вопрос стал неожиданностью, потому что он никогда им не задавался.

— Даже не знаю, что ответить. Всё как-то само собою случилось... Когда моя первая супруга почила, мы остались одни с дочками. Жизнь наша была трудна, хотя и покойна. Моего ремесла тогда хватало лишь на хлеб да молоко. Это меня угнетало. Да и девочкам было тяжко без материнской ласки... Словом, нынче уж не припомню, как это вышло, да только появилась в нашей жизни эта... женщина. Она всегда говорила, что с правильной женой муж завсегда заимеет правильный достаток. Этим она всегда порицала мою первую супругу, — старик вздохнул. — В общем, стали мы с ней жить вместе. Дочерей моих она как-то сразу невзлюбила, а сам я и не заметил, как начал страшиться её и впал в полную её власть... Хотя, по правде говоря, дела мои в самом деле пошли в гору. Словно по волшебству, посыпались заказы, и нынче мои повозки ходят по всей округе.

— По волшебству, — согласился незнакомец, — только по чёрному волшебству. Жена твоя с демоническим духом, коий «Мучителем» у нас зовётся. Дух «Мучитель» даёт малое, дабы потом забрать большое. Он подчиняет волю человека, гнётом своим мучает его, а сам питается муками, лишает дом свободы и радости.

Тихомиру было страшно слушать, и он мотал головой. И всё же путник продолжил.

— Духи Черни. Они словно щупальцами окутывают добрые души, а затем впиваются и принимаются высасывать из них жизненную силу и энергию. Смысл их бытия – сбивать доброго человека с его жизненного пути и опрокидывать в пучину страданий... И лишь одно есть, чего страшатся такие духи – света... Боятся они света внутри хорошего человека. Потому-то мачеха и задумала дочерей твоих сбыть подальше и сгноить их в злачных местах, дабы свет их сердец погубить.

На лице старика навернулись слёзы, он задрал кафтан и утёр им глаза.

— Но теперь всё в ладе, — закончил человек в плаще. — Остатки темных энергий скоро выветрятся. Так что живи, добрый человек, как раньше. Люби своих дочек. Их светлые души притянут добрых женихов, выдай их замуж в свой срок, занимайся своим ремеслом и живи счастливо.

Старик шел рядом и глядел в небо. Сердце его вдруг вспомнило чувства радости, благоговения и благодарности, которых он давно не испытывал. Он ощутил благодарность к жизни и к этому человеку — и это чувство наполнило всю его грудь.

— Знаешь, что, — сказал вдруг Тихомир, — позволь мне отблагодарить тебя, незнакомец... Я хочу подарить тебе одну свою повозку... Вижу, ты один верхом на коне странствуешь, с повозкой тебе будет сподручнее. Зайдём... вон на углу моя мастерская.

Ремесленник побежал наперёд открывать ставни мастерской. Выкативши на улицу свою повозку, Тихомир принялся её снаряжать, а путник и впрямь вдохновился, увидев конструкцию действительно добрую. Янтарная деревянная повозка с шатром, окованная тёмным железом и перевязанная жёлтой верёвкой, несомненно, выдавала большую руку мастера.

— Недаром твои повозки по всей округе ходят, — усмехнулся человек в плаще.

Ремесленник, закончив запрягать повозку, погладил вороного коня и взглянул на своего спасителя:

— Это самое меньшее, что я могу для тебя сделать.

Окраина Девичьих Ручьёв встретила их низким каменным заборчиком, похожим на развалины древней стены. Путешественник пришпорил коня и двинулся в дальнее странствие, бросив на прощание:

— Прощай, добрый человек!

— Прощай, незнакомец!

***

Незнакомцем этим был Яромир Духоборец, из рода Белого Волка, молодой маг братства колдунов Северного Края. Во взгляде его холодных светлых глаз обыкновенно читалась лишь таинственная отстранённость. Хотя в минуты опасностей взор становился суровым, являя внутреннюю решимость без колебаний спустить стрелу. Белые пряди средней длины небрежно развевались на ветру. Голос его, как и взор, был еще молод, но строг и решителен. Походка выдавала в нём человека, знающего то, что другим было не дано. Он был высок и строен, фигурой чем-то напоминая молодого волка.

Его звание было мало кому известно, но занимался он таким тайным делом, которое сподвигало его вечно странствовать. Вот и теперь он держал свой путь во вполне определённом, известном лишь ему одному, направлении.

Просторы Беловодья, Родины всех Дариев, столь велики, что края́ их раскинулись от знойных полуденных пустынь до студёных полуночных морей. Земли эти славятся сочными зелеными лугами, тысячью речушек и величавыми горами, своими макушками гладящими самое небо. На западе Беловодья распростёрлась Земля Света, называемая Русью, и тех из Дариев, кто поселился здесь, зовут теперь Русами.

Яромир родом из Северного Края Беловодья, но он давно покинул свой дом и отправился странствовать по Земле Света. Здесь его миссия.

Дорога вела сквозь хвойный бор. Сосны здесь стояли мрачные, высокие и молчаливые. На рассвете Яромир остановился у леса Синебора и отправился вглубь, оставив коня мирно пастись на луговище. Утренняя роса еще окропляла кожаные сапоги странника, а остатки тумана островками расстилались у самой земли. Воздух здесь казался густым и неподвижным, будто сам лес затаил дыхание, оберегая древнюю тайну.

В глубине леса, где стволы деревьев тянулись к небу, словно тёмные колонны древнего храма, притаился загадочный круг из валунов. На гранях всех камней проступали рунические символы и солярные знаки. Яромир достал из сумки льняной мешочек с требами и положил его у подножия, на первом камне. Медленно валуны начали освещаться: их вытесанные знаки засияли золотистым светом. Осветившись один за другим, всё святилище выделилось из дымки леса и залилось тёплым сиянием. Духоборец стоял с закрытыми глазами и как будто беседовал с кем-то.

Наконец, он поклонился и отправился к ручью неподалёку. После умывания он хотел было возвращаться, но заметил огонёк. Яромир подошел. У костра сидел старик и бережно помешивал веткой дровишки. Лицо его походило на ежа, а седые веки почти уже полностью сползли, отчего глаз не было видно. Дед поднял голову и кивнул. Он был облачён в длинную белую тунику с узорами на груди и по краям, по которым Яромир узнал ведуна.

— Долог ли твой путь? — осведомился старик.

— Долог. Конца и края нет.

Старец жестом предложил гостю сесть, и Яромир расположился напротив него. Потрескивания дровишек и танец костра настраивали на глубокомысленный лад.

— Ты духоборец? — не отвлекаясь от костра, обратился ведун. — Значится, с Чернью бьёшься.

Яромир не удивился такой проницательности. Он подбросил в костёр пару сухих веток, пламя взметнулось, на миг высветив резкие черты его лица.

— Знаешь ли ты, — продолжил дед, — откуда они взялись... духи Черни?

Духоборец взглянул на него. С новыми подёргиваниями костра ведун начал говорить, покачиваясь словно в кресле-качалке:

— Когда-то давным-давно, когда Жизнь ещё только зарождалась, Вышние Боги творили и созидали. Одни создавали міры, земли и солнца, другие – ветра и ход времени, третьи – камни, зверей и людей. И всё выходило совершенно и изумительно, красиво и великолепно. И вот однажды, один из молодых Богов, сын Вышнего Бога, пришел к отцу и сказал: «Я тоже хочу творить! Я тоже хочу создавать!..» Отец ответил ему: «Для того, чтобы истинно создавать, ты не имеешь Любви. Но раз решил – действуй». И принялся молодой горделивый Бог создавать. Но вместо красивых и благолепных существ выходили у него отвратительные твари, настолько ужасные, что даже сам их создатель скривился от отвращения. И бросил он те творения свои, принявшись творить другое. Со временем научился он создавать и людей. Только люди его, не имея Любви, вышли темными: тела, власы и очи их темны, темны и души их. Но возрадовался гордый Бог, и принялся искать обитель для людей своих. И совершенно увлекся он ими, навеки позабыв о тех отвратительных тварях, что создал в изначалье. А они, чёрные, мерзкие, отвергнутые даже собственным создателем, преобразились в духов Черни и поныне странствуют по землям, ища корм для своих Черных душ.

Пламя колыхнулось, будто его дёрнул ветерок. Яромир опустил взгляд на свои руки, словно стараясь разглядеть что-то.

— Скажи, ведун, — тихо проговорил Яромир, не глядя на старика, — отчего духов Черни не становится меньше?

Ведун отсел. Его пальцы живо перебирали гладкие камешки, будто нащупывали в них какие-то слова.

— Оттого, что по земле ходит некто, кто делает это возможным, — ответил дед. — О, духоборец, однажды ты найдёшь ответ на этот вопрос.

Он смотрел, прислушиваясь ни то к ветру, ни то к чему-то такому, что слышалось только ему. Несколько раз он прикладывал ладонь к уху и опускал её.

— Идёт тёмное время, — наконец, начал говорить он. — Не в раз, и не сразу, а тихо, как туман ползёт по низинам... Оно приходит, и люди перестают слышать шёпот деревьев и забывают имена Богов. В сердцах остаётся лишь страх да жажда наживы... Покрывало тьмы спустилось на матушку-Землю... Духи Черни безобразничают, и до покоя нам всем ещё далеко.

Яромир подтянул к себе плащ.

Костер догорал. Пришла пора отправляться в путь. На прощание старец угостил духоборца яблоками, и, хитро прищурившись, прибавил:

— Самые вкусные яблоки – Мандрагорские.

Мандрагора

День незаметно перетёк в вечер, а тот — в ночь. Духоборец ночевал сегодня в поле на стоге сена. Он лежал, закинув руки за голову и смотрел в ночное небо. Оно было кристально чистым сейчас, усыпанное безчисленными звездами. Яромир смотрел на растёкшийся Млечный Путь и думал, что где-то там, за мириадами космических вёрст, точно также лежит человек и так же смотрит на то же самое небо. Он вдруг почувствовал себя одиноким, и тот дальний человек показался ему единственной близкой душой на всём белом свете.

Наутро, когда роса еще не сошла с травы, путник отправился дальше. Дорога стала шире, лес лениво расступился, и впереди завиделись покатые крыши Мандрагоры.

Хотя уже давно рассвело, но всё небо было решительно серым, настолько, что походило на безконечную простынь. В воздухе пахло свежестью и сырой травой. Граяние какой-то одинокой птицы разнеслось по округе и, казалось, было слышно за версту.

Яромир въехал в Мандрагору. Город, очевидно, еще не проснулся. Клацанье копыт о мощеную дорогу было единственным, что выдавало здесь жизнь. Дома жались друг к другу, словно боялись озябнуть. Узкие улочки, вымощенные серым кирпичом, тосковали в отсутствие люда. По всему складывалось ощущение, что народ здесь живет несколько уныло. Кое-где у стен неряшливо валялись брёвна, дорожки разбавлялись глиной да песком. Навесы таверн, торговых лавок и крыш домов устланы были грубой дранкой. Вывески висели чересчур высоко, над навесами, были малы и плохо читаемы. Почти у всякой лавки стояли здесь дубовые бочки, и было непонятно, служат ли они для хранилища или для сидения.

Узкие стены городской улочки нерешительно расступались, намекая на некоторый простор впереди. Послышался непонятный гул. Простором оказалась небольшая площадь, служащая, вероятно, местом для торжища. Тут и там были раскинуты лавки, тюки сена и корзины. У деревянного помоста взору предстали пятеро мужей, издали казавшиеся одинаково серыми, мужи шумно галдели, и по всему чувствовался хмельной пыл. Яромир направился в их сторону.

Оказалось, что весь гам издают всего-навсего двое юношей. Они горячо спорили и давно утратили чувство дозволенного для утренней городской тишины. По остальным было непонятно: то ли они участники распри, то ли обычные зеваки. Один из ссорившихся был еще весьма юн, светловолос, худощав с гладким моложавым лицом и тонкой шеей. Своими движениями он сейчас напоминал молодого птенца, волею судеб запертого в гнезде и всеми силами пытающимся вырваться на волю. Второй — несколько старше, более коренастый, с круглой головой и в шляпе. Спор их был необычен. Казалось, что юный парень куда-то рвался, второй же, в шляпе, его не пускал. В конце концов юнец вырвался и удрал. Оставшиеся разочарованно выдохнули и принялись бубнить. Все были настолько увлечены, что не заметили подступившего к ним незнакомца.

— Мир вам, добрые люди, — поздоровался Яромир. — Чем озабочены такие славные мужи в столь ранний час?

От четырёх мужей и одной девы среди них духоборец узнал, что их приятель, тот самый, что удрал несколько минут назад, мучается от неразделенной любви и задумал свести счёты с жизнью.

— А кто его возлюбленная? — поинтересовался духоборец.

— Плутовка и мерзавка! — гневно вклинилась дева и глаза её запылали. — Я бы всадила ей кинжал!

— Тихо ты, — угомонил её человек в шляпе, заурядно махнув перед ней рукой как пограничным шлагбаумом.

— Она совратила половину наших мужей, — негодовала та. — Она – колдунья!

Последнее было брошено ею дико и с безумным взглядом, но все присутствующие, очевидно, привыкшие к её поведению и подобного рода заявлениям, по обыкновению не придали этому никакого значения.

— В таком разе отчего же её не схватят? — спросил маг.

— Да оттого, что местный урядник и сам на неё глаз имеет, — рычала барышня, являя неестественную гримасу, когда рот пытается изображать улыбку, а всё остальное лицо корчится от злобы.

У девицы этой были особые счеты с возлюбленной отбывшего юнца. Выяснилось, что та самая особа, из-за которой юнец вознамерился отдать жизнь предкам, незадолго до того увела и у неё самой суженого, видного молодого дружинника из городского отряда. Дружинник тот без памяти влюбился в новую красавицу, а о нашей девице и думать забыл. Говорят, красавица та вертит им как хочет, а он готов на всё ради неё как безумный. Готов был на всё, по всей вероятности, и отвергнутый красавицей юноша.

— Неужто вы не сумели отвадить мальчишку от задуманного? — спросил духоборец.

— Отвадишь тут, — вздохнул старик из круга. — Молодая кровь, пылкий нрав... Да и барышня та, по правде говоря, из таких, из-за которых и впрямь юноши пропадают. О-ох... Неровен час простится с жизнью наш Мирко, и поминай как звали. К мосту, видать, направился...

Яромир простился с толпой и отправился к реке.

Минуя остатки городских строений, он вышел к берегу речушки, и нашел юношу там, где и ожидал. Тот стоял на мосту со вполне ожидаемым намерением. Безбородый, моложавый, с широкими бровями и толстой нижней губой, он стоял в такой позе, что походил на гуся. Уставившись на воду как статуя, не подавая никаких признаков жизни, он глубоко был погружён в пучины собственных мыслей. Духоборец приблизился. Речушка была шустрой, но довольно извилистой и совсем мелкой. Каменный мост над ней был круто выгнут, как кот, потягивающийся колесом после сна. Юноша был либо глуп, либо настолько убит горем, что не умел справедливо мыслить. Как он собирался покончить с собой в таком ручье? Насколько же мы становимся глупы, когда охвачены муками безответной любви. Эта мысль Яромира опечалила.

— Ежели ты вознамерился отдать жизнь на этом мосте, сделать это будет затруднительно. Река мелка. Ничего не выйдет, — нарушил утреннюю тишину маг.

Юноша резко оглянулся с испуганным видом и одёрнулся. Но поняв, что это всего лишь какой-то чужак — успокоился и вновь уставился на реку.

— А я всё-таки попробую, — по-детски самоуверенно бросил юнец.

Яромир подошел ближе. Отсюда, с моста, он прикинул, что ежели неудачно извернуться и совершенно неряшливо упасть, то, пожалуй, каких-никаких успехов в задуманном юнец достичь смог бы.

— Даже не думай меня отговаривать! Я всё решил! — бубнил тот.

— Даже мыслей не было тебя отговаривать. Ты – взрослый дарийский муж, — духоборец говорил своим обычным безучастным тоном и совершенно равнодушно.

Мальчишку смутила такая безучастность и такие слова чужеземца.

— Скажи мне только, кто твой отец? — спросил чужеземец.

— Зачем тебе?

— Затем, что отсюда мне придётся отправиться к нему дать печальную весть.

Глаза юноши забегали.

— Мне безразлично! — бравировал он, но нотки неуверенности в голосе дали о себе знать, Яромир их уловил.

Мальчик сопел и, вероятно, никак не мог решить: привести ли задуманное в исполнение прямо сейчас и доказать всем всё и вся, либо бросить этому чужеземцу ответ, достойный дарийского мужа. Но, не сумев исполнить ни того, ни другого, он в конце концов сдался в своих попытках выглядеть решительно и невозмутимо. Осунулся и пробормотал:

— Без неё мне жизнь не мила...

Яромир решительно не желал выслушивать нюни о неудачной любви отвергнутого юнца, потому спросил другое:

— Чем промышляет твой отец?

Парень не ожидал такой перемены, поэтому замешкал и ответ дал не сразу.

— Он… плотник.

— Достойное ремесло. Строить дома другим людям, дарить им кров, тепло и семейный очаг. Он сделал счастливее многих людей... и ещё сделает. Ежели, конечно, его не убьёт горе от потери любимого сына.

Юноша слушал и решительность его несколько убавилась. Он свесил голову еще пуще.

— Всё одно, — говорил он, и его тон стал походить на то, что мальчик начинает уговаривать сам себя.

— Она настолько хороша?

— Идеальна! — воспылал тот в мгновение ока, будто только и ожидал, когда ему предоставится возможность горячо излить всё. — Красива, умна! Мы познакомились, и я сразу понял, что она – моя жизнь, моя судьба! Она – всё для меня! Она – моя звезда!

Духоборец фыркнул про себя и разочарованно покачал головой.

— ...Её длинные волосы свели меня с ума! Её глаза как два небесных океана! Нежные уста сладкие и манящие...

Маг устало потёр глаза.

— ...Я любил её больше жизни. Я готов был на всё ради неё. Мы были идеальной парой, покуда не появился этот... Уф… — тут мальчик поник и начал говорить тише. — Но я, кто я? А он – дружинник. Ясно, что я с ним не сдюжил... Поколотил он меня. А она... Она смеялась надо мной, будто я совсем чужой для неё. Они вместе смеялись... Так что не мешай мне, незнакомец, всё одно мне жизнь не мила.

К концу рассказа голос юноши совсем погас. В груди Яромира созрело чувство, которое завсегда сопутствует его догадке и его ощущению.

— Хорошо, — заявил, наконец, он, — поступай, как знаешь, но позволь мне кое-что тебе показать.

— Что еще? — выдохнул парень так, как выдыхают, когда ожидают услышать очередную пустую тягомотину.

— Прыгнуть в этот ручей, — Яромир осекся и поправился, — прыгнуть в эту реку ты завсегда успеешь. Отложи свое дело на жалкий час. Я покажу тебе кое-что о твоей возлюбленной. А после того поступай как знаешь, я тебя держать не стану. Даю слово.

Юноша недоверчиво покосился на незнакомца, но любопытство взяло верх, и он согласился.

— Где найти её?

— Последний раз я их видел в таверне. Там, у торжища...

И двое молодых людей отправились в город.

За всем этим Мандрагора уже мало-помалу просыпалась. На улицах начал высыпать люд, мерно расхаживая всякий по своим делам. Лица людей были сонны, хотя и приветливы.

Маленькая таверна у городского торжища никогда не спит. Тесная и уютная она завсегда имела своих посетителей, которые почитали её, очевидно, за второй дом. Свет из маленького окошка спорил с огнём большого камина и обыкновенно проигрывал. Здесь пахло камнем и деревом, а в воздухе жил дух громкого хохота и задушевных разговоров, и почему-то сразу хотелось открыть кому-нибудь свою душу. Хмель не был здесь хозяином, а, скорее, спутником. Непомерная пьянка не в чести на Руси, здесь это не принято. Зато веселье и задушевность любили все.