Kitobni o'qish: «Дело о проклятой Нефее»

Благодарность

Хочу сказать огромное спасибо моим друзьям-коллегам, Евгению Долганичеву и Ирине Пономаренко, за помощь в создании этого рассказа. Ребята, вы лучшие!

Что случилось наболоте?

В ту ночь Нефея слишком долго бродила по лесу. Сначала она шла легко, почти весело: касалась пальцами мокрых листьев, слушала, как в траве перекликаются невидимые сверчки, и думала о чём-то своём, гордом и беспокойном. Потом ночь стала гуще, звёзды поднялись выше, а сон всё не приходил. Нефея забрела так далеко, что не заметила, как тропинка ушла из-под ног, а знакомые берёзы сменились ельником — старым, тёмным и молчаливым.

Под утро лес совсем притих.

Это была не та добрая тишина, в которой спят птицы и дремлет мох. Это была тишина настороженная, будто сам лес затаил дыхание и прятал Нефею от чужого глаза. Над оврагами лежал сизый туман. Ветви не качались. Даже ручей, что обычно болтал всю ночь напролёт, теперь струился беззвучно, точно боялся выдать её.

Где-то далеко, за болотом, протяжно завыл волк.

Нефея остановилась.

Вой был длинный, тоскливый и злой. В нём слышалось не просто звериное одиночество, а будто чей-то приговор, вынесенный заранее. Следом в глухой чаще ухнула сова. Нефея подняла голову и усмехнулась, хотя по спине её пробежал холодок.

— Что ж, — сказала она тихо, — если это знак, то весьма невежливый.

Она пошла дальше.

Нефея была прекрасна той красотой, от которой путники забывали дорогу, звери высовывали морды из нор, а лешие, бывало, спорили до рассвета, настоящая она фея или чья-то выдумка. Волосы её в лунном свете казались тёмным золотом, глаза — двумя глубокими озёрами, а походка была так легка, будто трава сама поднимала её над землёй.

Но в этой красоте уже пряталось что-то острое. Не всякий заметил бы. Не всякий решился бы заметить. Смех Нефеи звенел чуть холоднее, чем прежде. Взгляд задерживался на живом слишком пристально. А сердце её, утомлённое старыми обидами и чужими обещаниями, давно научилось не верить никому.

Вот тогда из-за орешника и выполз полоз. Он был стар, огромен и неподвижен в своей силе. Чешуя его отливала болотной медью, голова поднималась над травой, как тёмный корень, оживший по недоброму колдовству. Он не спешил. Он будто заранее знал, что Нефея остановится.

Она и остановилась. Страха в ней не было. Или, вернее, она слишком хорошо умела прятать страх под улыбкой.

— Куда путь держишь, красавица? — спросил полоз.

Голос у него был сухой, шуршащий, но не без ласки. Так шелестит старая бумага, на которой записаны чужие долги.

— А тебе зачем знать? — ответила Нефея.

— Лес мой. Тропы мои. Кусты мои. Кто по ним ходит под утро, тот либо заблудился, либо ищет беды.

Нефея наклонила голову.

— А если я сама беда?

Полоз тихо засмеялся. Смех его прошёлся по траве, и травинки легли в разные стороны, как от холодного ветра.

— Беда не ходит одна в таком платье. Беда приходит с войском, с громом, с пожаром. А ты пришла одна.

— Значит, мне не нужно войско.

Она сделала шаг ближе.

Полоз следил за ней немигающими глазами. Нефея знала такие взгляды. Их бросали купцы, обещавшие ей камни; князья, говорившие о вечной верности; колдуны, уверявшие, что знают тайное имя её души. Каждый думал, что видит её насквозь. Каждый ошибался.

Она улыбнулась мягче.

— Ты стар, полоз, — сказала она. — Старые обычно мудры. Или хотя бы осторожны.

— А молодые обычно слишком уверены, что их нельзя поймать.

— Меня многие пытались поймать.

— И где они?

— Кто где, — сказала Нефея. — Одни женились. Другие спились. Третьи стали поэтами. Самая страшная участь.

Полоз снова засмеялся, но в этот раз смех был короче.

— Бойкая ты, подруга.

— Не жаловались.

— Вот потому и беда.

Он скользнул ближе так быстро, что Нефея не успела отступить. Трава зашипела под его тяжёлым телом. Одно кольцо легло ей на плечи, второе скользнуло ниже, третье сомкнулось у горла.

Нефея вздрогнула.

— Не спеши, — прошипел полоз ей почти в ухо. — Лес любит терпеливых.

Кольца сжались. Перед глазами у Нефеи потемнело. Воздух стал густым, как смола. Она попыталась вдохнуть и не смогла. Сначала ей показалось, что это сон, дурной и липкий, из тех, где ноги не слушаются, а голос пропадает. Потом боль в горле стала настоящей, и мир сузился до змеиной чешуи, холодной травы и серого рассвета между ветвями. Полоз тянул её к кустам.

— Тише, — шептал он. — Тише, красавица. Не всё в лесу твоё.

И тут Нефея перестала быть красавицей.

Она перестала быть путницей, феей, ночной гостьей, чьей-то мечтой или чьей-то добычей. В ней осталась только яркая, жёсткая воля к жизни. Та самая воля, которой не учат в дворцовых залах и не воспевают в песнях. Она рождается в миг, когда кто-то решает, что имеет право сжать тебе горло.

Пальцы Нефеи скользнули к поясу. Там, под складкой платья, был спрятан тонкий нож.

Полоз почувствовал движение слишком поздно. Сталь блеснула в последнем лунном луче. Нефея ударила некрасиво, неблагородно, не так, как фехтуют на праздниках перед восхищённой толпой. Она ударила коротко, отчаянно и точно — прямо в раскрытую пасть.

Полоз захлебнулся шипением. Кольца разом ослабли. Нефея упала на колени, судорожно хватая воздух, а змей отпрянул, извиваясь в траве. Из пасти его потекла тёмная кровь. Он мотал головой, бил хвостом по корням, и листья вокруг покрывались алыми каплями.

— Ах ты... — прохрипел он. — Ах ты ведьма...

Нефея поднялась не сразу. Горло её горело, перед глазами ещё плыли чёрные пятна. Но нож она не выпустила.

— Я предупреждала, — сипло сказала она. — Мне не нужно войско.

Полоз отполз к корням старой ели. Величие его исчезло. Теперь он был не хозяином чащи, а раненым старым существом, которому вдруг стало страшно умирать.

— Не добивай, — прошептал он.

Нефея молчала.

— Слышишь? Не добивай. Я одарю тебя. У меня есть золото под болотом. Есть камни из царских кладов. Есть перстни, что помнят руки мёртвых княгинь. Хочешь — всё будет твоё.

— Мне не нужны твои мёртвые перстни.

— Тогда слово дам. Тайное. Полозье. Им можно открывать запоры, усыплять стражу, находить клады.

Нефея посмотрела на него сверху вниз. В её глазах ещё дрожал испуг, но испуг быстро застывал, превращаясь во что-то холодное.

— Ты хотел меня задушить, — сказала она.

— Я хотел тебя остановить.

— Кольцами на горле?

Полоз зажмурился. Из глаз его выступили слёзы — крупные, мутные, почти человеческие.

— Стар я, — прошептал он. — Глуп стал. Одинок. Увидел красоту и потерял разум. Прости. Отпусти меня. Я уползу. Клянусь корнем, болотом и нижней водой — не трону тебя.

Нефея долго смотрела на нож. На лезвии темнела кровь. Потом она посмотрела на Полоза.

В эту минуту в ней ещё могла победить жалость. Могла.

Она уже наклонилась, будто собираясь сказать что-то мягкое, но в горле снова вспыхнула боль от его колец. И вместе с болью поднялась старая, знакомая злость: на тех, кто брал без спроса; на тех, кто называл насилие лаской; на тех, кто просил прощения, только после того как сам начинал истекать кровью.

Нефея вытерла нож о траву.

— Ползи, — сказала она.

Полоз открыл глаза.

— Отпускаешь?

— Отпускаю. Но запомни меня.

Она подошла ближе, и он невольно вжался в корни.

— Запомни фею с острым ножом. Запомни, что не всякая красота создана для твоих колец. И если ещё раз выползешь ко мне с такими речами, я разговаривать не буду.

Полоз ничего не ответил. Он только пополз прочь, оставляя за собой тёмный след.

Нефея стояла посреди рассветного леса, тяжело дыша. Где-то снова ухнула сова. Вдалеке завыл волк, но теперь вой показался ей не знаком рока, а жалобой. Смешной, беспомощной жалобой всего живого, что боится боли.

Она спрятала нож.

И пошла дальше.

А в кустах, куда отполз старый Полоз, уже шевелилось то, что позднее Филин назовёт началом дела.