Kitobni o'qish: «Борислав. Пепел Вальпургиевой ночи»
Пролог. Дитя трёх сил
Чертоги Присцилы, Темногорье. Вальпургиева ночь.
Небо над Чёрным замком вспарывали молнии — неестественные, багровые, они ветвились от горизонта до горизонта, точно трещины в куполе мироздания. Гром не грохотал, а выл, низко и протяжно, и вой этот отражался от чёрных шпилей, заставляя дрожать витражи в узких окнах. Ветер нёс запах гари, мокрой шерсти и гниющих болот — дыхание Темногорья, густое, удушливое, оседающее на языке горькой пылью. На башнях хлопали рваные стяги с гербом ведьмы: змея, кусающая собственный хвост, и мокрая ткань хлестала по камню, точно крылья гигантской летучей мыши.
В главном зале, где каменный пол был вытерт коленями жертв до зеркального блеска, где в чашах из чёрного обсидиана металось пламя, отбрасывая на стены пляшущие тени, ведьма Присцила рожала сына. Воздух здесь был спёртым, пропитанным воском и старой кровью, и каждый вдох отдавал железом. Фрески на стенах, изображавшие сцены жертвоприношений, оживали в колеблющемся свете: нарисованные фигуры, казалось, двигались, разевали рты в беззвучном крике.
Присцила не кричала от боли — она кричала от ярости. Голос её был подобен скрежету железа о камень, и он отражался от сводчатого потолка, заставляя факелы мигать. Младенец шёл наружу, разрывая плоть изнутри, потому что в нём уже жила сила трёх богатырей, не ушедших в Навь, а переродившихся в одном крошечном теле. Повитухи-колдуньи в серых балахонах, с лицами, изрезанными ритуальными шрамами, переглядывались с ужасом: из-под век младенца пробивалось золотистое свечение, а ручки сжимались в кулачки с такой мощью, что крошились края алтаря, и каменная крошка сыпалась в лужицы масла.
Присцила нарекла его Борислав — «борющийся за славу». Но славу она хотела забрать себе. Едва оправившись, она возложила младенца на жертвенный камень. Ритуальный нож, выкованный из обсидиана и пропитанный кровью девственниц, сверкнул в свете чаш — тёмное лезвие, по которому пробегали багровые искры. Удар. Но клинок отскочил, будто ударили о гранит, выбив сноп искр, и одна из них упала на руку Присцилы, оставив ожог. Ведьма ударила снова, и снова, в исступлении — сталь визжала, не оставляя на коже младенца ни царапины. Дитя смотрело на неё глазами трёх воинов сразу — глазами, в которых плескалась древняя, недетская мудрость. И Присцила впервые за триста лет почувствовала, как по позвоночнику ползёт липкий, холодный страх, словно змея вползает под одежду.
Служанка Леся, простая девушка с лицом, измождённым многолетней неволей, с глазами, выцветшими от слёз, увидела это. Она ждала, пока обессиленная яростью ведьма рухнет в забытьё — Присцила упала навзничь, раскинув руки, и её дыхание стало хриплым. Леся схватила дитя, завёрнутое в грубую холстину, и бросилась прочь, по скользким от плесени ступеням, во тьму проклятого леса. Босые ноги хлюпали по грязи, сердце колотилось о рёбра, а стены коридоров сочились влагой и шёпотами прежних жертв.
Погоня не заставила себя ждать. Тьма, посланная Присцилой, текла по земле, как чёрный кисель, обгоняя беглянку, свиваясь в кольца вокруг деревьев, шипя, словно раскалённое масло на сковороде. Но Леся взмолилась духам чащи, и Леший, древний хозяин леса, откликнулся. Вековые дубы склонили ветви, сплетая над её головой непроницаемый полог, их листья шелестели успокаивающе. Корни вырывались из земли, как гигантские змеи, ставя подножки преследователям, опрокидывая их в овраги. Мох вспыхивал изумрудным светом, указывая путь — мягкое свечение, похожее на россыпь светлячков. Воздух наполнился запахом влажной земли и грибов. На границе Темногорья, где чёрная земля сменялась серой, а гнилостный ветер уступал место просто холодному, Леся упала. Из ран на её спине, нанесённых шипами и заклятьями, толчками выходила кровь, впитываясь в жадную почву, которая становилась бурой. Младенец у груди был жив и тих, только глаза его слабо светились.
