Kitobni o'qish: «Современные проблемы публичного права: международные и внутригосударственные аспекты»

Российский государственный педагогический университет им. А. И. Герцена, 2010

Составители А. А. Дорская, Н. Ю. Иванова

Рецензенты:

Глушаченко Сергей Борисович, доктор юридических наук, профессор (Северо-Западный филиал Государственного образовательного учреждения высшего профессионального образования «Российская академия правосудия»);

Бочкарев Сергей Вадимович, кандидат юридических наук, доцент кафедры международного права Государственного образовательного учреждения высшего профессионального образования «Российский государственный педагогический университет им. А. И. Герцена»

Раздел I. Публичное право: теоретические и исторические аспекты

Е. М. Крупеня (Москва). Антропоцентризм в процессе идеализации публично-правовой активности гражданина

1. Публично-правовая активность гражданина – обобщенное научное понятие, используемое для обозначения многовариантных, коррелирующих с ценностями права и прав человека актов реализации (использование прав, исполнение обязанностей) публичного статусного права индивидуальным, обладающим наряду с общей и компетенционной правосубъектностью субъектом. Как теоретико-правовой конструкт публично-правовая активность гражданина в максимально концентрированном, сжатом виде «вбирает», сохраняет и транслирует в культурном пространстве информацию о мобильности гражданина в сфере политической социальности, благодаря которой функционируют публично-правовые институты общества, осуществляется качественный менеджмент государства.

Публично-правовую активность гражданина отличает связанность непосредственно с материей позитивного права, правовыми комплексами – общим и различными индивидуальными статусами в структуре публичного права, реально существующими в законодательстве, установленными правотворцом при помощи средств и процедур юридической техники (президент, депутат Государственной Думы Федерального Собрания РФ, член Совета Федерации Федерального Собрания, губернатор, судья, прокурор и др.). Свойства права, его генетические связи с государством и нацеленность на сохранение коллективного целого, поддержание гармонии, согласованности и бесконфликтности в общественных отношениях придают публично-правовой активности гражданина социальную значимость, позитивную направленность, связанную с утверждением правовой законности и прав человека, а, в конечном итоге, с установлением в обществе органичного правопорядка.

Наряду с другими (социальная значимость, подконтрольность государству и др.) сущностным признаком публично-правовой активности гражданина является правомерность, которая имеет не только внешнее, формальное, но и, что особенно важно, внутреннее, качественное измерение благодаря мотивам поведения индивидуального субъекта в публичной сфере общества, коррелирующих с ценностями права и прав человека.

2. Программа научно-теоретического описания феномена публично-правовой активности гражданина представлена, прежде всего, подходами, которые определяют некие магистральные направления исследования, в значительной степени, оказывая влияние на мировоззренческую основу рационального описания, идеализации. Полагаем, что следует обратить пристальное внимание на то, что программа исследования публично-правовой деятельности гражданина не сводится лишь к составляющим ее компонентам. Объединенные в одну систему разные научно-исследовательские подходы вступают в связи и взаимодействия между собой и тем самым приобретают свойства, отличные от их единичного существования и действия.

Отметим, что программа рационального освоения публично-правовой активности гражданина – явление интегральное, объединяющее в себе ряд компонентов, расположенных на нескольких уровнях, конструировалась под влиянием, на наш взгляд, наиболее обоснованной в понимании методологии собственно политико-правовых исследований позиции Д. А. Керимова.¹ Представляется уместным выделить четыре уровня в структуре исследовательской программы публично-правовой деятельности гражданина.

Универсальный (общенаучный) уровень. Он в институционализированной программе изучения публично-правовой активности гражданина представлен, прежде всего, философским уровнем, оказывающим мировоззренческое влияние в процессе ее рационального описания. Определяющее воздействие философского уровня исследования, как представляется, проявилось, во-первых, в актуализации антропологически ориентированных научно-исследовательских программ, привлечением пристального внимания корпорации ученых к проблеме человека, его месту во Вселенной, природе, обществе, государстве в рамках более глобального наручного проекта современности – формирования новой картины мироустройства, удовлетворяющей потребности современной науки и практики.

Не осталась в стороне от протекающих в современном научном знании процессов и теоретическая юриспруденция. Доктринальное юридическое мировоззрение долгое время находилось в тисках позитивизма (советский легизм), который интерпретировал право как приказ, команду, подкрепленную угрозами со стороны государства.² Такое научное мировоззрение за последние годы ослабило свои позиции, утратив поддержку прежней официальной идеологии.

Авторитетный отечественный эксперт в области теоретико-правовой реконструкции государственно-правовой реальности общества Л. С. Мамут так описал происходящие в науке радикальные изменения подхода к духовному освоению социума, его государственно-правовой жизни, в частности: «Что конкретно случилось? В чем перемена? Перемена в том, что эпистемологический принцип уступает место принципу антропному».³ Напомним, что антропный принцип – одно из базовых утверждений современной космологии, согласно которой имеет место удивительная приспособленность Вселенной к существованию в ней человека. Эта приспособленность выражается в наличии очень тонкой подгонки фундаментальных физических констант, при которой даже малые отклонения от их стандартных значений привели бы к такому изменению свойств Вселенной, при котором возникновение в ней человека было бы принципиально невозможно.⁴

Экстраполируя антропный принцип на социальную жизнь и политико-правовой ее момент, в частности, можно утверждать следующее. Политико-правовая реальность, бытие политической системы общества, ее основного «игрока» – государства, именно такие, какими их «делает» человек, объективируя актами поведения, предварительно смоделированные в сознании (идеология, оценка в системе координат человеческих чувств и отношения к правовой реальности) образы.

Поведение субъектов статусного публичного права детерминировано и соответствующей мотивацией. Разделяющий убеждение в том, что неоклассика в науке вводит иную рациональность, которая кратко определяется как гуманитарный антропоморфизм Л. С. Мамут, в частности, настаивает на том, что «при любых обстоятельствах познавательная экспансия должна получить гуманитарное родовое (здесь и далее курсив мой – Е. К.) оправдание, а самой науке следует как можно скорее отыскать свою нишу в ценностном контексте».⁵

В продолжение сказанному приведем мнение академика Г. В. Мальцева. Ученый настаивает на том, что «в действительности норма права лишь формализованный и в сущности статичный продукт общественного, в особенности правового сознания, которое, в свою очередь детерминировано практикой общественных, особенно правовых, отношений. Взятая сама по себе норма ничего не сможет сделать, если она выключается из живой связи с правовыми идеями и правовыми отношениями».⁶

С позицией Геннадия Васильевича солидаризируется наиболее последовательный сторонник антрополого-правового направления в современной теоретической юриспруденции И. Л. Честнов. Он, в частности, постулирует, что «принципиально значимо не просто признание человека центром правовой системы, но и демонстрация того, как именно он формирует и своими действиями реализует ее, насколько он свободен и ограничен в этом».⁷

Воздержимся от излишних комментариев по поводу очевидного: для эффективного функционирования государства, политической системы общества в целом не достаточно наличия норм статусного (публичного) права. Из разряда школьных истин утверждение, что право – это не только установленные государством правовые предписания, пусть даже и обеспеченные возможностями его принудительного обеспечения. Действуют не нормы, поскольку сами правовые установления не обладают необходимым и достаточным ресурсом для того, чтобы действовать и таким образом приводить в порядок, гармонизировать общественные отношения по поводу власти, выбора адекватных историческому моменту средств и методов ее реализации в обществе и государстве. Действуют люди. И коль скоро это так, то едва ли возможно абстрагироваться от человека абсолютно при анализе правовых проблем методологического плана и содержания.

Философское знание, различные его направления (классические, а так же современного периода, именуемого постмодерном в науке) весьма активно влияют на формирование философии права. А она свою очередь самым непосредственным образом определяет исследовательскую программу рационального описания инициативной, правовой деятельности индивидуального субъекта в сфере публичной политике. Это, во-вторых.

В связи с этим заметим, что в качестве исходной концепция парадигмального образца понимания права и государства, обуславливающего смысловую модель публично-правовой активности гражданина, адекватные ей направления и методы исследования данного социально-правового феномена, конструирование и определения понятия, его содержание, избрана доктрина права как соционормативной системы общества, представленной одновременно нормативным комплексом, социальной практикой и идейно-ценностным уровнем, формализованном в правовых принципах, пронизывающих общественное правосознание (свобод, равноправие, справедливость, демократия, безопасность, ответственность и др.).⁸ При этом, в процессе формирования методологической основы исследования особый акцент сделан на гуманистическую сущность права, его генетические связи с человеком.

Существенным представляется небольшое дополнение к сказанному. Универсальный уровень в познании феномена политико-правовой (публичной) активности индивидуального субъекта публичных отношений представлен, прежде всего, уравновешенным сдержанным антропологизмом диалектико-социологическим подходом и сопряженным с ним историзмом, который в свою очередь предполагает учитывать не абстрактный, а конкретный социокультурный контекст, в котором существует человек.

Междисциплинарный уровень. Второй уровень в исследовании публично-правовой активности гражданина вполне обоснованно можно назвать междисциплинарным. Он занимает серединное положение в конструкции метода исследования публично-правовой активности гражданина, по-другому, средний уровень.

Междисциплинарность, комплексность, интегративность правового и социально-гуманитарного знания, конкретизированного, вместе с тем, в умеренном антропологизме (о чем будет сказано ниже), вовсе не случайно «встроены» в методологические основания, фундамент исследования активности субъекта статусного публичного права.

Публично-правовая активность гражданина, его политическая социальность, объективированная в сфере должного, без сомнения, представляет собой проблему комплексного порядка, разрешение которой возможно лишь при условии преодоления пределов собственно правовой материи. Для понимания природы публично-правовой активности личности гражданина и ее производной – политико-правовой реальности отнюдь недостаточно знать законодательство, иные нормативно-правовые, а также материалы юридической практики. Для этого в равной мере необходимо обладать неюридической в собственном смысле слова научной информацией. Без неё осуществить научное исследование явления, в центре которого находиться человек (гражданин), едва ли возможно. Сущность публично-правовой активности гражданина, полагаем, проявляется и формализуется в научном знании лишь в рамках комплексного, интегрированного исследования, методологически ориентированного на гуманистическую исследовательскую культуру.

Встать на путь очеловечивания в процессе рационального освоения феномена статусного публичного права, приводящей его в «рабочее» состояние публично-правовой активности гражданина и публично-правовой сферы социума, «привязать» ее к желающему, чувствующему, думающему, переживающему, проявляющему свою волю и гражданственность человеку, как представляется, позволяет, например, психологизм.⁹ Он предоставляет широкие возможности оценить публичный правопорядок через психику человека, «увидеть» в акте публично-правовой активности, в поведении гражданина отражение всего специфически личностного – качеств, опыта гражданина, его умения направлять и корректировать картину собственного поведения.

Полагаем, что успеху в исследовании феномена публично-правовой деятельности гражданина, его всестороннему описанию при помощи средств научной рациональности, познанию природы, сущностных характеристик может способствовать идеализация, реализованная на границах различных социальных наук.

В числе них социология, значимость которой в процессе научного описания феномена публично-правовой активности гражданина состоит в том, что онтологические категории данной области науки (общество, сферы общественной жизни, формы коллективности, виды социального регулирования, культура и др.) выступают в качестве фундаментальных, первичных, базовых в теоретическом осмыслении политико-правовой активности индивидуального субъекта властных отношений.

Используемые социологические конструкты позволяют определить различные (социально-экономический, социально-политический и др.) векторы в процессе идеализации публично-правовой активности граждан.

Приращению научного знания о публично-правовой активности гражданина, безусловно, может способствовать информация, полученная благодаря использованию специальных методов и методик социологии (репрезентативный опрос). Полученные сведения расширяют эмпирическую основу теоретико-правового исследования политико-правовой активности личности, что в свою очередь придаст дополнительную убедительность и аргументированность результатам теоретико-правового анализа функционально-ролевого аспекта публично-правовой деятельности индивидуального субъекта власте-отношений.

Политология, к примеру, предоставляет в наше распоряжение научную информацию о приводе власти в государственно-организованном обществе, его политической системе (институтах, нормативно-ценностных комплексах, функциях) и др.

Социальная психология располагает необходимым научным потенциалом в описании массовидных социальных явлений, к числу который, без преувеличения, следует отнести и публично-правовую активность граждан.

Познавание публично-правовой деятельности индивидуального субъекта, таким образом, носит интегрированный, комплексный характер и предполагает выявление взаимообусловливающих связей между публично-правовой активностью гражданина – правового феномена с другими социальными явлениями, и что особенно важно в контексте настоящей работы, с правами человека.¹⁰

Теоретико-правовой уровень. Третий уровень исследования деятельности граждан, связанной с реализацией общегражданского или специального юридического статуса обладателей компетенционной правосубъектности, предполагает применение собственно теоретико-юридического инструментария в процессе познания политико-правовой активности гражданина. Речь идет, прежде всего, о знаниях, выраженных в юридических понятиях и категориях, посредством которых реализуется «проникновение» в собственно юридическую материю. Эта сфера предстает в своем концептуально-понятийном выражении, символизирующем отработанное, проверенное на практике сочетание элементов права (юридических прав, обязанностей, юридических статусов субъектов, юридической ответственности, методов правового регулирования и др.). Согласимся с С. С. Алексеевым, который полагает, что вполне оправданно «видеть в правовой материи то, что в области практической жизни может быть названо «капиталом интеллекта», «копилкой ума» и «кладезем рациональности»».¹¹ Именно благодаря правовым конструкциям право все больше становится средоточием рациональных начал, накапливает интеллектуальные, духовные достижения, напрямую затрагивающие практику человеческих отношений. От себя добавим, и политико-правовых отношений, актуализирующихся в условиях жизненной необходимости решать общие дела, формировать «среду замирения» в социуме.

Уровень перехода от теории к практике. Четвертый уровень в программе рационального описания и объяснения феномена политико-правовой активности гражданина, полагаем, следует именовать «переходным». На этом уровне идеализации публично-правовой активности гражданина моделируется транзит, вскрывающий общие пути и формы внедрения результатов научных исследований в практику,¹² т. е. обнаруживается переход от познавательно-теоретического уровня исследования к практически-преобразовательной его стороне.

Принимая во внимание сказанное, подчеркнем, что необходимым дополнением к своеобразному каузализму¹³ исследования, нацеленного на выявление обусловленности и причинности публично-правовой активности гражданина, ее заданности определенной системой социокультурных величин, является функционализм.

Авторский интерес к анализу публично-правовой активности гражданина с этих позиций объясняется теми эвристическими возможностями, которые открываются в процессе описания при помощи средств научной рациональности располагающего в эпицентре научно-теоретического анализа гражданина государства и члена государственно-организованного сообщества. Функционализм, таким образом, ориентирует на прояснение зависимостей между частью – личностью человека (гражданина), индивидуальным субъектом и целым, т. е. обществом, его публично-правовыми институтами, выявление оснований адаптивности, жизнеспособности целого.¹⁴

Роль, которую играет индивидуальный субъект политико-правовых отношений, позиционирующий себя в качестве активного участника в поддержании целостности, устойчивости и одновременно обеспечении развития публично-правовой сферы общества, объективируется в функциях¹⁵ политико-правовой активности личности.

Именно благодаря им в область реальных политико-правовых общественных отношений, практики функционирования публично-правовых институтов общества, прежде всего государства, переводятся абстрактные ценности права и прав человека. Фактически это означает, что функции политико-правовой активности гражданина (полагаем можно говорить о социально-преобразующей, познавательной, идентификационной, мировоззренческой, нонконформистской, управленческой, регулятивной)¹⁶ являются не рядовым средством воспроизведения системы, целого и поддержание ее идентичности инструментом, обуславливающим любое изменение. Они детерминируют именно специфические изменения, качества которых вносят вклад в сохранение и поддержание целостности.

3. Целостность и непротиворечивость программы исследования публично-правовой деятельности граждан, обладающих и общим, и компетенционным (специальным публичным) статусом, думается, достигается, прежде всего, благодаря наличию прочной «соединительной» ткани между различными научными подходами к исследованию и адекватных им средств, методов. Фундаментальным основанием программы научного исследования, сконструированной для рационального описания публичной активности гражданина, тем, что, по мнению И. Канта, «содержит в себе основания всеобщей связи всего, что представляет собой феномен»,¹⁷ является, как очевидно следует из вышесказанного, принцип антропоцентризма.

Антропоцентризм как организующее начало, обеспечивающее единство и целостность программы познания политико-правовой активности гражданина представляет собой обобщение, положения которого распространяются на все ее области, благодаря чему и обеспечивается целостность познавательных средств, предсказуемость результата исследования. Как теоретическое обобщение, выражающее закономерности научного исследования, антропоцентризм выступает, таким образом, своеобразным идейным центром, стягивающим некоторые аспекты смысловых «полей» обозначенных выше методологических подходов. Именно антропоцентризм позволяет говорить об антропологической парадигме исследования, идеализации публично-правовой активности граждан.

Значение антропологической программы в исследовании публично-правовой активности гражданина, думается, невозможно преувеличить. Она обозначила широкие возможности и перспективы для использования и практического применения «человеческого измерения» в политико-правовых стратегиях и тактиках, при решении наиболее актуальных задач общественного развития, государственного строительства, функционирования публично-правовой сферы социальной Жизни.

Подводя итог сказанному, еще раз акцентируем внимание на принципиальных, существенных, по нашему мнению, моментах.

Антропологический поворот, все настоятельнее демонстрирующий себя в методологии социально-гуманитарного знания, позволил теоретико-правовую реконструкцию публично-правовой активности гражданина, «двигаясь» на стыках и пересечениях, в пограничных сферах различных социальных и гуманитарных наук.

Исследовательская программа, обусловленная антропоцентризмом, представлена единством эпистимологических, теоретико-методологических и ценностных оснований научного поиска, его результата, анализируемого в социокультурном контексте. Это направление научного поиска позволило ввести в рациональный анализ политико-правовой практики общества критерий, способствующий ее очеловечиванию. Антрополого-правовая программа познания и рационального описания публично-правовой активности гражданина предлагает рассмотрение всех аспектов государственно-правовой реальности сквозь призму носителя правового качества общественных отношений – человека, прояснения специфически человеческого способа жизнедеятельности и выявления тех свойств, которые отличают его от иных форм и способов бытия.

Заданная указанными выше параметрами программа научно-теоретического освоения феномена публично-правовой активности гражданина, позволяет процесс познания политико-правовой социальной целостности, т. е. нахождение ее смысла, реализовать с позиций ее высшей материализации – личности, гражданской активности как формы политико-правового бытия.

Иными словами разворачивающееся на фоне антропологизма и ориентированное гуманистически исследование инициативной и правомерной деятельности гражданина в политико-правовом процессе позволяют сконцентрироваться, прежде всего, на самом индивидуальном субъекте общественных отношений, находящихся в сфере публичной политики. При этом гражданин предстает как активный¹⁸ (в противоположность пассивному) центр в публичном пространстве общества. Выраженная в актах правомерного поведения витальная энергия гражданина призвана наполнить и тем самым обеспечить функциональную достаточность политической системы общества в целом, ее публично-правовых институтов и государства на основе правовых ценностей.

А. А. Дорская (Санкт-Петербург). К вопросу о становлении международного правосудия

Несмотря на то, что сейчас тема международного правосудия активно освещается и в научной, и в учебной литературе, до сих пор многие вопросы остаются малоизученными. Во-первых, как отмечает В. П. Панов, «международное процессуальное право относится к числу новых отраслей международного публичного права и свидетельствует о зрелости всей международно-правовой системы.¹⁹ Однако вопрос о нем дискутировался в зарубежной и российской литературе с XIX в. До недавнего времени в международно-правовой доктрине вопросы, связанные с международно-процессуальным правом, либо традиционно обходились, либо отвергались. Поэтому до сих пор нет единого мнения о его сущности и месте в системе международного права».²⁰ Во-вторых, не выработана общепризнанная периодизация истории международного правосудия.

Первый этап – начался еще в Древнем мире и закончился в конце XIX века. Как писал один из основоположников науки международного правосудия Л. А. Камаровский (1846–1912),²¹ «практика третейского разбирательства – это первое, но совершенное проявление идеи международного суда – мы можем проследить с глубокой древности…»,²² а именно – с Древней Греции. В Средние века обращение государств и, прежде всего, их правителей к третейским судам и арбитражу стало практиковаться более широко. Так, в 1235 г. постоянный арбитраж попытались создать города-государства Генуя и Венеция.²³ В 1317 г. в споре между королем Франции и герцогом Фламандским судьей выступил папа римский Иоанн XXII. В 1343 г. между Вольдемаром Датским и Магнусом Шведским был заключен договор об арбитраже, согласно которому каждая их сторон в качестве арбитров должна была выставить по 24 епископа и 12 рыцарей.²⁴

В XIX веке также можно отметить несколько важнейших третейских решений. В частности, Л. А. Камаровский отмечал четыре таких решения: 1) дело капитана Вайта 1964 г. – английского подданного, который был задержан по подозрению в убийстве Президента Перу, 2) требование в 1873 г. англичанина Дундональда к Правительству Бразилии возместить понесенные им убытки, 3) признание в 1851 г. Португалии ответственной за открытие огня английскими матросами на одном из Азорских островов, принадлежащих Португалии, по американскому каперу, 4) спор об Алабаме между Англией и США во время войны 1861–1865 гг., рассматриваемый международным третейским судом в Женеве в 1871–1872 гг.²⁵ Причем последнее посредничество считалось серьезным прорывом. В результате в 1873 г. член палаты общин Великобритании Генрих Ричард внес предложение, которое было принято и вызвало симпатию во многих странах, о том, «чтобы правительство вошло в соглашение с другими державами об улучшении действующего международного права и об устройстве постоянного международного посредничества».²⁶ К этому процессу подключились и ученые. Так, на совещании 1874 г. Институт международного права, являвшийся независимым научным сообществом юристов-международников, разрабатывал вопросы компетенции судов, форм процедуры, вынесения приговоров на международных заседаниях. Эти принципы легли в основу соглашения о международных процессах, принятого на Гаагской конференции 1894 г.²⁷

Второй этап в истории международного правосудия начался на рубеже XIX–XX вв. и продлился до окончания Второй мировой войны. Он характеризовался созданием первых постоянных международных судов, практика которых не была очень удачной, однако накопленный опыт оказался необходимым для создания более совершенной послевоенной системы международных судебных учреждений.

На основании Первой Гаагской конвенции 1899 г. была создана Постоянная палата третейского суда в Гааге, представлявшая собой суд по спорам международного характера, решения которого были обязательными для сторон, обратившихся в него. Один из участников Первой Гаагской конференции мира В. И. Гессен сразу после ее окончания в своей статье отмечал:

– первым и непосредственным результатом Гаагской конференции явилась кодификация «права войны»,

– следующим моментом, характеризующим дело конференции мира, явилась гуманизация войны,

– важнейшим итогом конференции явилось принятие правового документа о мирных средствах разрешения межгосударственных споров и учреждения постоянного международного суда.²⁸

Позже Палата должна была действовать на основании двух Конвенций: Конвенции о мирном решении международных столкновений (Гаага, 29 июля 1899 г.) и Конвенции о мирном решении международных столкновений (Гаага, 18 октября 1907 г.). Необходимо отметить, что в ноябре 1909 г. один из четырех членов Палаты, назначенных российским правительством, стал Л. А. Камаровский.²⁹ В период с 1900 по 1932 гг. Постоянная палата третейского суда в Гааге рассмотрела двадцать дел.³⁰

Огромную роль в этот период в становлении международного правосудия сыграл еще один выдающийся юрист-международник и дипломат Ф. Ф. Мартенс (1845–1909). Он неоднократно назначался третейским судьей при разрешении международных споров: спор по Ньюфаундлендскому вопросу (Англия /Франция, 1891 г.), спор относительно парохода «Costa Rika» (Англия / Голландия, 1895 г.), территориальный спор (Англия / Венесуэла, 1899 г.), спор о калифорнийском благотворительном фонде (США / Мексика, 1902), спор по поводу нарушения прав граждан (Венесуэла / Англия, Германия и Италия, 1903).³¹ Кроме того, известный Дворец Правосудия в Гааге был обязан своей постройкой именно этому русскому ученому. Когда американский миллионер Карнеги пожелал пожертвовать значительную сумму в пользу идеи мира, он обратился к Ф. Ф. Мартенсу. В ответ профессор и дипломат посоветовал ему построить дворец для заседаний международного суда.

Такое развитие событий взволновало многие государства за океаном. Например, в противовес Второй Гаагской конференции мира 1907 гг. была проведена Вашингтонская мирная конференция 1907 г. По инициативе США и Мексики на ней было принято решение о создании Центральноамериканского суда, участниками которого стали Гватемала, Гондурас, Коста-Рика, Никарагуа и Сальвадор, т. е. государства, близкие друг другу в политическом, экономическом, культурном планах. Деятельность данного суда хорошо изучена в работе Ю. Л. Атливанникова и М. Л. Энтина «Опыт организации и деятельности Центральноамериканского суда»,³² поэтому отметим лишь следующее.

Во-первых, данный суд, состоящий из пяти судей (по одному от каждого государства), обладал широкой юрисдикцией и наднациональными полномочиями, которых никогда не было ранее. Государства-участники должны были передавать на его рассмотрение все разногласия или споры, которые не смогли быть разрешены на уровне министерств внутренних дел. Кроме того, суд наделялся обязательной юрисдикцией в отношении внутрирегиональных споров, неурегулированных дипломатическим путем. В Центральноамериканский суд могли обращаться граждане пяти государств с исками против правительств соседних государств. И, наконец, суд имел право разбирать конфликты между законодательной, исполнительной и судебной ветвями власти стран-участниц.

Во-вторых, природа Центральноамериканского суда была двойственной. С одной стороны, это был постоянный третейский орган с фиксированным составом, когда речь шла о двусторонних спорах. Но с другой стороны – это была наднациональная ассамблея при урегулировании споров, затрагивающих интересы всего региона.

Однако, к сожалению, государства-участники сами сделали Центральноамериканский суд «мертворожденным» органом. Сначала в 1908 г. суд тремя голосами против двух оправдал Гватемалу и Сальвадор, предоставлявшими помощь антиправительственным силам Гондураса. Затем в 1914 г. Никарагуа отказались исполнять решение Центральноамериканского суда по делу «Коста-Рика против Никарагуа», когда Никарагуа, не согласовав это с соседними государствами, заключили с США договор о прокладке канала через свою территорию и строительстве военно-морской базы в проливе Фонсека.

В результате можно согласиться с выводом Ю. Л. Атливанникова и М. Л. Энтина о том, что «итоги деятельности Центральноамериканского суда интересны прежде всего с точки зрения того негативного опыта, которого практика функционирования этого органа дала развитию международной судебной процедуры».³³

Не избежала подобной участи и Постоянная палата международного правосудия при Лиге Наций, которой было поручено разрешение межгосударственных споров и вынесение консультативных заключений по юридическим вопросам.³⁴

К сожалению, Палата была наделена только факультативной юрисдикцией, а поэтому обращение к ней при международных спорах государств было необязательным. Как писал американский исследователь Б. Ференс, «неспособность Лиги согласиться на международный суд, обладающий обязательной юрисдикцией в отношении таких споров, которые могли бы привести к войне, обрекала его на роль суда с ограниченным авторитетом, властью и влиянием».³⁵

Однако все равно создание Постоянной палаты международного правосудия при Лиге Наций можно назвать прорывом. В связи с тем, что предусматривалась возможность наделения Палаты обязательной юрисдикцией, к 1939 г. 65 государств в той или иной степени признали для себя обязательность юрисдикции главного судебного органа Лиги Наций.³⁶ Фактически Палата просуществовала с января 1922 г. до февраля 1940 г., когда стало понятно, что Лига Наций не справилась со своей главной целью – мирным урегулированием межгосударственных споров. Уже полным ходом шла Вторая мировая война. Однако опыт Постоянной палаты международного правосудия был так же важен, т. к. стало понятно, что нейтральность и независимость главного судебного органа международной организации, стремящейся предотвратить международные столкновения, не могут быть чисто номинальными.

В рамках данного этапа постепенно формировалась и идея международного уголовного правосудия. Например, уже в годы Первой мировой войны появились требования об организации международного трибунала для суда над военными преступниками. В частности, такое требование в марте 1916 г. сформулировал английский юрист Х. Беллот на заседании Общества Гуго Гроция.³⁷ Затем подобные предложения получили поддержку на национальном уровне. Так, правительство Великобритании назначило комитет по расследованию случаев нарушения законов и обычаев войны, и в декабре 1918 г. он выступил с серией рекомендаций.

В январе 1919 г. на встрече глав правительств и министров иностранных дел Великобритании, Франции, США, Италии и Японии в Версале была создана специальная комиссия для рассмотрения вопросов ответственности инициаторов войны. Деятельность этой комиссии была предвзятой. Несмотря на то, что в развязывании Первой мировой войны участвовали два военных блока, главными инициаторами были признаны Германия и Австрия, а второстепенными – Турция и Болгария.

Статья 227 Версальского мирного договора 1919 г. с Германией предусматривала, что германский император Вильгельм II за преступления против международной морали и нерушимости международных договоров должен предстать перед специально созданным международным трибуналом. Однако суд над Вильгельмом II так и не состоялся. Правительство Нидерландов, на территорию которых император бежал 1 ноября 1918 г., отказалось его выдать, заявив, что он обвинялся в политических преступлениях, которые считаются ненаказуемыми по нидерландскому законодательству, а поэтому является «жертвой международного конфликта».³⁸

Похожая ситуация сложилась и в отношении исполнения статьи 228 Версальского мирного договора. Был подготовлен список из 896 лиц, воевавших на стороне Германии и обвиняемых в совершении военных преступлений. Однако никаких международных судебных органов создано не было. В результате Верховный суд Германии рассмотрел только 12 дел, причем по 6 из них обвиняемые были оправданы.³⁹

В 1934 г. была открыта для подписания Конвенция о создании Международного уголовного суда, который должен был рассматривать дела по обвинению физических лиц в совершении террористических актов (умышленные убийства, причинение тяжких телесных повреждений, похищения глав государств или членов их семей, а также любые умышленные действия, ставящие под угрозу жизнь людей или наносящие ущерб государственной или общественной собственности). Данную конвенцию подписало тринадцать государств, однако ни одним из них она не была ратифицирована.

Таким образом, на наш взгляд, становление основных идей и принципов международного правосудия приходится на первые два этапа в развитии международного процессуального права. Первый – с древности до конца XIX века – характеризовался наличием временных международных третейских судов и арбитража. Второй – с конца XIX века до окончания Второй мировой войны в 1945 г. – несовершенными попытками создать постоянные международные суды при международных организациях и международный уголовный суд.

Безусловно, в Статуте и практике Международного Суда ООН были преодолены многие ошибки и негативный опыт Постоянной палаты международного правосудия при Лиге Наций. А в Уставе Международного Военного Трибунала (Нюрнбергского трибунала) 1945 г. впервые в истории международного права была установлена международная индивидуальная уголовная ответственность за преступления против мира, преступления против человечества и военные преступления.⁴⁰ Однако потребовалось пройти через опыт международных трибуналов конца XX-начала XXI вв. для того, чтобы начал полноценную работу Международный уголовный суд. Например, процессу над Слободаном Милошевичем в рамках Международного трибунала по бывшей Югославии, давалась такая оценка специалистов: «Процесс против Слободана Милошевича …, безусловно, войдет в историю. Однако войдет он в историю не как «международное правосудие в действии», как самоуверенно назвала его в самый первый день процесса главный прокурор трибунала К. дель Понте, а как одна из самых позорных страниц в этой истории».⁴¹

О значимости первых двух этапов в становлении международного правосудия говорит и факт возрождения Постоянной палаты третейского суда в Гааге в конце ХХ века, которое началось с дела между Эритреей и Йеменом. Палата рассматривает не только межгосударственные споры, но и споры с участием международных организаций, юридических и физических лиц.

Безусловно, что в начале XXI века начался новый этап в истории международного правосудия. Однако накопленный опыт до сих пор имеет огромное значение и должен учитываться.

Н. Ю. Иванова (Санкт-Петербург). Некоторые аспекты воинской повинности евреев в Российской Империи

С изданием общего Уставом о воинской повинности от 1 января 1874 года, которым отменялась прежняя система рекрутчины, воинская повинность была распространена на всех граждан без различия состояний. В соответствии с этим Уставом были образованы губернские по воинской повинности присутствия, которые некоторыми юристами относились к подобию органов административной юстиции.⁴² Профессор Тарасов делил их на две категории: одни из них имеют в этом отношении ничтожное, а другие большее значение.⁴³ Губернские по воинской повинности присутствия И. Тарасов относил к числу второго рода «подобий». А. Невский также считал, что эти присутствия представляют собой более совершенную организацию, так как элементы выборный и профессиональный комбинируются здесь равномернее.⁴⁴ Компетенция этих органов была определена ст.107 Устава о воинской повинности, и они могут быть подведены под категорию административных судов, так как имели судебно-административные функции: п.4 ст.107 имеет в виду одни такие функции – рассмотрении жалоб на местные военные присутствия; п.6 той же статьи носит смешанный характер – разрешение встреченных местными присутствиями сомнений. Как считает автор фундаментального труда по рассматриваемой теме С. А. Корф, если встреченное сомнение возбуждено по поводу уже состоявшегося акта администрации, и притом акта нарушившего публичное право гражданина, то имеется толкование в форме судебно-административного присутствия, если же все дело возникло по инициативе местного присутствия до принятия решения, или без нарушения частных прав, то это будет чисто-административное решение.⁴⁵

Следует отметить, что авторами большинства жалоб, подаваемых в Санкт-Петербургское Губернское по воинской повинности присутствие были причисленные к этой губернии евреи, поскольку именно их права чаще всего нарушались актами администрации. В то же время постепенно в применении к евреям Устава 1874 года стали допускать уклонения от общего порядка, нарушавшие принцип равенства, положенный в его основание.

Например, одним из специальных был закон о штрафах, основанный на принципе «групповой ответственности». В силу этого закона «семейство еврея, уклонившегося от исполнения воинской повинности, подвергалось денежному взысканию в размере 300 рублей». Применение этого закона давало такой простор для произвола и злоупотреблений, что практика его с самого же начала сделалась источником одного из крупнейших зол еврейской жизни.⁴⁶

Взыскание это налагалось постановлением подлежащего уездного, окружного или городского по воинской повинности присутствия, приводилось в исполнение полицией и не подлежало замене арестом в случае несостоятельности лиц, обязанных платежом, а по ст. 396 Устава о воинской повинности на лиц, уклонившихся от воинской повинности, не распространялась сила общих постановлений о давности. На основании этих узаконений, губернскими по воинской повинности присутствиями было наложено штрафов:

1903 год – 11 770 семейств на сумму 3 531 000 рублей.

1904 год – 21 158 семейств на сумму 6 347 400 рублей.

1905 год – 18 768 семейств на сумму 5 630 400 рублей.

1906 год – 19 182 семейств на сумму 5 754 600 рублей.

1907 год – 20 529 семейств на сумму 6 158 700 рублей.⁴⁷

Причины недобора, по мнению еврейских публицистов, крылись в ужасающем состоянии еврейской статистики в черте оседлости (в призывных списках числилось множество людей, давно умерших, а также эмигрировавших из России⁴⁸). Исследователь данного вопроса Й. Петровский-Штерн, опираясь на данные наборов еврейского и нееврейского населения в конце XIX века, показал, что данные об уклонении евреев являются статистической фикцией.⁴⁹

Известен длинный ряд случаев, когда налагался штраф при совершенном отсутствии вины. Некоторые из таких случаев были обжалованы в органы административной юстиции – в губернские по воинской повинности присутствия.

Жалобы на местные присутствия должны были приносится в 4-х недельный срок со дня объявления решения, в противном случае они не рассматривались. Так, жена Санкт-Петербургской 1-й гильдии купца Софья Бернштейн 25 апреля 1911 года подала жалобу на неправильное предоставление отсрочки ее сыну Густаву Бернштейну в 1910 году, то есть на постановление Санкт-Петербургского городского по воинской повинности присутствия от 16 октября 1910 года. Губернское по воинской повинности присутствие рассмотрело данную жалобу и постановило оставить жалобу без рассмотрения, имея в виду, что ст.228 Устава о воинской повинности устанавливает 4-х недельный срок на обжалование решений уездных и городских присутствий, и, в данном случае, такой должен исчисляться со дня прочтения списка и пополнения контингента, то есть жалоба просительницей подана по истечении указанного срока.⁵⁰

В качестве примера положительного решения Санкт-Петербургского губернского по воинской повинности присутствия можно привести дело Л. Я. Тувима. Студент Л. Я. Тувим, имеющий льготу I разряда по семейному положению, был призван из-за нехватки требуемого в призыве числа евреев. За неявку к освидетельствованию, городское присутствие постановило подвергнуть семейство Тувима денежному взысканию в размере 300 руб. Л. Я. Тувим, вернувшись из Варшавы, где был принят в Императорский Университет, подал жалобу в Губернское присутствие, которое постановило: Принимая во внимание, что Л. Тувим не ожидал возможности быть привлеченным к исполнению повинности, а потому занятый хлопотами по поступлению в Варшавский Университет, не явился к освидетельствованию, Губернское присутствие, не находя признаков уклонения Тувима от воинской повинности определяет взысканный штраф в 300 рублей возвратить и предоставить Людвигу Тувиму отсрочку для окончания образования.⁵¹ Также и С. Бернштейн, доказав, что сын ее не мог прибыть к освидетельствованию из Парижа по болезни, получила обратно выплаченные в казну 300 рублей.⁵²

Интересно также отметить, что право жалобы не ограничивалось исключительно призываемыми, оно предоставлялось и родителям и родственникам (выше рассмотренное дело сына купца I гильдии Бернштейна), а Сенат его распространил и на посторонних лиц. В своем определении № 345 от 9 января 1879 г. Сенат говорил о том, что по делам о воинской повинности могла быть подана одна жалоба несколькими лицами совместно.⁵³ А в связи с частой неграмотностью жалобщиков подача жалобы была значительно упрощена: ее можно было подать или в письменной, или в словесной форме.⁵⁴

Однако очень немногие обращались с жалобами в Губернские присутствия. В частности, исследовав реестр дел Санкт-Петербургского присутствия за 1890 г., было выявлено что, во-первых, заседания проводились ежемесячно, во-вторых, среди дел рассматриваемых присутствием около одной трети приходились на жалобы, которые можно отнести к делам административной юстиции, и больше половины из них было оставлено без последствий.⁵⁵

Е. Е. Петрова (Санкт-Петербург). Вклад российских ученых в становление института международного права

Вторая половина XIX века сложный и противоречивый период в развитии международных отношений: с одной стороны, это обострение борьбы крупных европейских государств за передел уже поделенного мира, с другой стороны, стойкой тенденцией в общественном сознании стало стремление к миру. В европейских государствах появляются и начинают успешно действовать пацифистские организации, созываются различные конференции посвященные вопросам мира. В то же время в связи с развитием международного научного сотрудничества возникают первые международные научные организации. Результатом этих процессов стало создание в 1873 г. в Генте Института международного права,⁵⁶ который, по мнению его учредителей, должен был “ввести в развитие международного права новый, до этого неизвестный элемент – коллективную научную деятельность корпорации ученых”.⁵⁷

Примечательно, что идея создания этого научно-исследовательского учреждения, которое действует и в наши дни, принадлежала российскому ученому в области международного права, профессору Харьковского университета Д. И. Каченовскому. “В 1856 г. он сделал нашумевший доклад в Лондонском юридическом обществе, о кодификации международного права, в котором впервые выдвинул мысль о разработке этой науки силами специального международного коллектива ученых. Воплощение этой мысли последовало уже после смерти Д. И. Каченовского”.⁵⁸

Необходимость объединения усилий высококвалифицированных специалистов для коллективной разработки международного права в интересах поддержания мира особенно остро проявилась после франко-прусской войны (1870–1871). Решение об учреждение Института международного права было принято на состоявшейся в сентябре 1873 г. встрече десяти выдающихся юристов мира, представителей Нидерландов, России, Германии, Аргентины, США, Бельгии, Великобритании, Италии, Швейцарии.

Были определены цель и задачи института: “дальнейшее развитие международного права, формулирование его общих принципов, сотрудничество в его кодификации, тесная увязка юридической науки с потребностями общества, обеспечение правовыми средствами, соблюдение законов войны, цивилизованное разрешение спорных вопросов, разработка нормативно-правовой базы для всей системы международных отношений. В уставе и регламентирующих правилах четко определены требования членства института: высокий профессионализм, правдивость, свобода от политических пристрастий. Категории участников – члены, партнеры, почетные члены”.⁵⁹

Одним из 11 основателей Института международного права, а затем его действительным членом был академик В. П. Безобразов (1828–1889). Он служил в министерстве финансов и государственных имуществ, был близок к дворцовым и правительственным кругам, преподавал в Царскосельском лицее финансовое право и политическую экономию, был сенатором, академиком. Его служебная деятельность давала ему возможность собирать и обобщать массу экономических данных о промышленном производстве и торговле, откликаться на политические события. “Интерес В. П. Безобразова к проблемам внешней политики, роли России в Европе и на Востоке, к вопросам внешней торговли привел его, экономиста, к проблемам международного права. Такой путь был естественным. До 1835 г. в университетах России преподавание международного права велось кафедрой политической экономии”.⁶⁰

В международном праве В. П. Безобразова привлекали идеи мира, общеевропейской системы государств (в которой все государства, включая и малые, имели бы свой голос), гуманизации войны и вопросы, связанные с постоянно развивающимися и усложняющимися международными отношениями, которые, как он говорил, “нуждаются в юридических определениях, которые могут быть выработаны только наукою”.⁶¹ Он стал популяризатором института в России и сразу же опубликовал работу об Институте, о его задачах.⁶²

В первые годы существования Института В. П. Безобразов принимал участие в его сессиях по вопросам, непосредственно его интересовавшим: о режиме частной собственности в морских войнах, об обязанностях нейтральных государств, о пределах применения европейского международного обычного права к восточным народам, о законах и обычаях войны, о Брюссельской декларации 1874 г.

В. П. Безобразов содействовал тому, чтобы в состав Института вошли русские профессора Ф. Ф. Мартенс и Л. А. Камаровский.⁶³

Ф. Ф. Мартенс (1845–1909) крупный российский ученый в области международного права. Посвятил науке международного права 40 лет жизни, автор двухтомного курса “Международное право цивилизованных народов”.⁶⁴ Наряду с научной и педагогической деятельностью (возглавлял кафедру международного права Санкт-Петербургского университета) привлекала Ф. Ф. Мартенса и практическая работа. С 1884 г. Ф. Ф. Мартенс являлся постоянным представителем России на всех конференциях “Красного Креста”, представлял Россию на конференциях 1893 и 1894 гг. по международному частному праву в Гааге. Принимал активное участие в Первой и Второй Гаагских конференциях мира. Часто выступал в роли третейского судьи по международным спорам. Хорошо известный и пользующий огромным уважением как в России, так и за рубежом Ф. Ф. Мартенс состоял почетным членом многих научных обществ и учреждений, в том числе зарубежных: юридических обществ – Берлинского и Дублинского; почетным доктором права Эдинбургского и Кембриджского университетов. Французская Академия наук избрала его своим членом – честь, крайне редко выпадающая на долю иностранца.⁶⁵ Именно он стал вице-президентом Института международного права с 1874 г. и принял активное участие в работе его комиссий: “По применению европейского международного права к восточным нациям”; “Для рассмотрения проекта Брюссельской конвенции”. Долгое время он оставался деятельным сотрудником Института международного права. На основании его докладов Институтом были вынесены резолюции о Суэцком канале (1879 г.), об урегулировании судопроизводства в консульских судах на Востоке (1881–1882 гг.), о негроторговле (1885 г.), судоходстве по международным рекам (1887 г.) и международном бюро для опубликования договоров (1892 г.).⁶⁶

Сотрудником Института, а с 1891 г. действительным членом был профессор Московского университета Л. А. Камаровский (1846–1912). Литературное наследие Л. А. Камаровского огромно: им было написано более 200 книг и статей, основная из которых – “О международном суде”⁶⁷ – оказала влияние на развитие международного права.

О работе Института Л. А. Камаровский писал: “Институт трудится над разработкой преимущественно таких вопросов, которые в науке представляются более или менее спорными и новыми и которые для практической жизни нашего времени имеют преобладающий интерес. Институт старается по вопросам этого рода выставить известные общие и твердые юридические начала, которые потом с одной стороны рекомендует государствам для практического осуществления, с другой – проводит в различные слои образованного общества, чтобы более привить к ним идеи справедливости и права”.⁶⁸ Именно во втором направлении деятельности и преуспел Л. А. Камаровский, который не просто давал отчет русскому читателю о работе Института международного права,⁶⁹ но и благодаря своим публичным лекциям и популярным статьям распространял международно-правовые идеи среди широких слоев населения, формируя тем самым общественное правосознание.

Сотрудниками института также являлись русские ученые – международники – И. А. Ивановский и В. П. Даневский.

Российские ученые-международники внесли весомый вклад в разработку всех вопросов, Института международного права в первые годы его существования. Таких как: использование подготовленных им рекомендаций по “проблеме Суэцкого канала” (80-е гг. XIX в.), по проблеме “подводного кабеля”; включение в международные процедуры арбитража ряда подготовленных институтом положений; использование результатов исследований института особенно по проблемам войны, по кодификации международного права Первой Международной конференции мира и на Второй Международной конференции мира. Именно за эту деятельность Институт получил международное признание и в 1904 г. стал лауреатом Нобелевской премии мира.