Kitobni o'qish: «Психологические исследования нравственности»

Сборник статей
Shrift:

Российская академия наук

Институт психологии


© ФГБУН Институт психологии РАН, 2013


Введение
А. Л. Журавлев, А. В. Юревич

Настоящая книга продолжает серию ежегодных изданий Института психологии РАН, посвященных психологическим аспектам морали и нравственности. Это четвертый сборник научных трудов данной серии.

С удовлетворением можно констатировать, во-первых, то, что эти издания стали регулярными, отражающими исследовательские усилия расширяющегося контингента отечественных психологов, которые профессионально изучают – с позиций своей отрасли психологической науки – проблемы морали и нравственности, во-вторых, то, что за последние годы психология морали/нравственности превратилась в одно из признанных и успешно развивающихся научных направлений отечественной психологии. Ее основными разделами, наиболее развитыми в настоящее время, являются: 1) общие психологические проблемы морали и нравственности; 2) социально-психологические механизмы формирования и распространения в обществе различных видов морали; 3) механизмы интериоризации моральных устоев и их трансляции на уровень индивидуальной нравственности; 4) нравственно-психологическое состояние современного российского общества; 5) морально-психологические основы негативных социальных явлений; 6) поиск путей повышения нравственного уровня личности, социальных групп и общества в целом.

Возможно, есть основания констатировать и формирование психологии аморального поведения, психологии безнравственности как области психологического исследования. Во-первых, в проводимых в современной отечественной психологии исследованиях приоритетное внимание уделяется не столько механизмам поддержания морали и нравственности, сколько психологическим факто-

5 рам их нарушения, различным формам девиантного – в отношении общепринятых нравственных норм – поведения. Во-вторых, как часто бывает при изучении психологических феноменов, психологические антиподы, такие как, например, оптимизм и пессимизм, счастье и несчастье и т. п., оказываются не различными полюсами одной шкалы, а феноменами, имеющими собственные (специфические) механизмы и самостоятельное значение. Безнравственное поведение, лежащие в его основе ценности, социальные установки, отношения и т. д. часто выступают не просто как соответствующие нравственные явления «со знаком минус», не как отсутствие нравственных начал, а как особая область феноменов, обладающих самостоятельным психологическим содержанием. Безнравственный человек, социальная группа или безнравственное общество представляют собой не просто человека, группу или общество, у которых редуцированы нравственные начала, а особые разновидности социальных субъектов, «нечто иное» (и гораздо худшее) как в социальном, так и психологическом плане.

Естественно, возникает вопрос о «практическом выходе» подобных исследований – прежде всего, о том, оказывают ли они какое-либо влияние на нравственное состояние нашего общества, содействуют ли как-то его улучшению?

С одной стороны, учитывая довольно скромное место, которое психологическая наука и практика занимают в современном российском обществе, в котором голоса юристов, экономистов и политологов звучат более громко и имеют намного больший общественный резонанс, нежели голоса психологов, казалось бы, пока трудно рассчитывать на их заметное влияние, сопоставимое с влиянием представителей названных социальных наук. С другой стороны, «нам не дано предугадать, как слово наше отзовется», а во взаимоотношениях любой науки и общества проявляется своеобразный принцип «параллельно-пересекающихся рядов». Ученые в основном работают на своем «поле»: проводят научные исследования, публикуют их результаты в научных книгах и журналах, лишь изредка выходя за его пределы путем выступлений в СМИ и т. п. А общество развивается своим собственным путем, который в современной России испытывает лишь минимальное влияние ученых и их научных представлений о путях его развития. Вместе с тем влияние науки на общество, даже на современное российское, не испытывающее перед ней прежнего пиетета, систематически недооценивается. Наука как своего рода идейная «кухня» человечества порождает идеи, идеологемы, стратегемы общественного развития, которые самыми разными и трудно рефлексируемыми путями проникают в общественное сознание, умы политиков, государственных деятелей и других влиятельных людей, изменяя состояние общественного сознания и трансформируясь в соответствующие мнения и действия, в частности, в принятие законов. В таких случаях трудно констатировать и тем более оценивать непосредственное влияние науки, но есть все основания говорить о ее косвенном влиянии, характеризующемся скрытыми механизмами, но подчас вполне зримыми результатами.

Разумеется, в подобных ситуациях у ученых возникает соблазн приписать себе общественные изменения, к инициации которых они в действительности имеют весьма косвенное отношение. Совпадение того, о чем пишут ученые, с тем, что делают, скажем, политики, не означает наличия влияния. Но все-таки его возможность нельзя совсем списывать со счетов, и людям науки подчас удается внедрять в общественное сознание идеологемы, которые вынуждают облаченных властью предпринимать соответствующие действия.

В отношении влияния научных публикаций о нравственности на нравственное состояние нашего общества, конечно, можно сделать и пессимистический вывод о том, что это состояние не улучшается, а то и ухудшается, несмотря на все старания ученых, в том числе психологов. И для такого вывода, к сожалению, есть веские основания.

По большинству показателей, выражающих морально-нравственное состояние общества, ситуация в стране остается неутешительной. Так, в 2011 г. в России было совершено 16,8 тыс. убийств (11,7 на 100 000 тыс. жителей), насчитывалось 88522 детей и подростков, оставшихся без попечения родителей, что по-прежнему характеризует нашу страну как одну из самых неблагополучных в мире по этим показателям, имеющим непосредственное отношение к нравственному состоянию общества. Коррупция, в том числе в высших эшелонах власти, поражает своими масштабами и безнаказанностью. Все более прочные позиции в нашей стране завоевывают сторонники гомосексуальных отношений, а попытки законодательно воспрепятствовать хотя бы их пропаганде вызывают яростное сопротивление. Так называемое «нетрадиционное искусство» тоже шокирует демонстративным попиранием традиционных нравственных основ. Некоторые бытовые поступки наших сограждан, такие, как гомосексуальные оргии у памятников жертвам войны, также бросают вызов этим основам.

Вместе с тем можно и важно разглядеть отдельные оптимистические симптомы: развитие, причем совершенно спонтанное, без какой-либо «указки свыше», волонтерского движения; еще не достигший таких размеров, как в западных странах, но все же достаточно значительный размах благотворительной деятельности (подчеркнем: в отличие от западных стран разворачивающейся в отсутствие каких-либо законов, ее стимулирующих); героическое жертвование нашими согражданами своей жизнью ради спасения чужих жизней; вроде бы совсем прозаический факт, что наши водители наконец-то начали пропускать пешеходов, причем не только тогда, когда рядом находится инспектор ГАИ; и т. д. Отрадно и то, что наше массовое сознание постепенно начинает изживать внедренное в него в начале 1990-х годов восприятие свободы как отсутствия запретов и ограничений, приходит к пониманию того, что истинная свобода представляет собой прежде всего ответственное и регулируемое социальными нормами поведение.

Но, пожалуй, самое главное состоит даже не в этих отдельных признаках возрождения нравственности, а в том, что наше общество при всем разнообразии образующих его личностей, социальных групп и действующих в нем тенденций, начинает осознавать прогрессирующую с конца 1980-х годов безнравственность как неприемлемую. Это выражается и в возрастании численности наших сограждан, обращающихся к религии, и в принятии законов, направленных на ограничение влияния СМИ (в первую очередь, телевидения), негативное воздействие которых на нравственность общепризнанно, в борьбе властных структур и широкой общественности с такими явлениями, как детская порнография, проституция, педофилия. Результативность этой борьбы пока далека от желаемой, но, главное, она ведется все активнее, вовлекает все более широкие слои населения, хочется надеяться, назревает перелом в отношении нашего общества к безнравственности и ее наиболее радикальным проявлениям.

Разумеется, не все наше общество едино в подобных действиях и побуждениях. Почти каждое вопиющее проявление безнравственности, имеющее большой общественный резонанс, такое, как, например, «поп-молебен» в Храме Христа-Спасителя, поляризует наш социум, демонстрирует, что немалое количество людей стремятся оправдать явное зло. Но внушают оптимизм как большое число активных противников аморальных акций, так и то, что такие акции уже не оставляют основную часть наших сограждан безучастными, показывая, что уровень толерантности к злу, нараставший с конца 1980-х годов, явно начинает снижаться. Конечно, наша страна непредсказуема, и сейчас трудно судить о том, какая из проявляющихся в ней многочисленных и разнонаправленных тенденций возобладает в будущем. В любом случае современная Россия находится лишь в начале длинного и трудного пути к возрождению нравственности, но хочется надеяться на то, что этот путь ею начат.

В подобных условиях перед психологической наукой и практикой сохраняются прежние задачи: доказательство губительного влияния безнравственности на общество, изучение конкретных морально-нравственных проблем, поиск путей их решения и др. Но возникают и новые задачи, такие как выявление результативности тех мер по возрождению нравственности, которые предпринимаются в современной России, аргументация необходимости их более широкого и последовательного применения, поиск ресурсов переубеждения их противников, выявление эффективных социальнопсихологических механизмов воздействия на уровень нравственности в обществе и др.

Современная психологическая наука неизбежно в значительной мере становится участником идеологической борьбы, отвечая на вопросы о том, что плохо и что хорошо для нашего общества. Идеологемы, вокруг которых ведется эта борьба, хорошо известны, порождены псевдолиберальной идеологией и достаточно глубоко внедрены в наше общественное сознание в результате ее доминирования в 1990-е годы. Это идеи о том, что «запреты неэффективны», «свобода личности имеет приоритет над общественным благом», «можно все, что не запрещено законом», «значимость человека в условиях рыночной экономики предопределена тем, сколько он зарабатывает», «школа должна оказывать образовательные услуги, а не заниматься воспитанием» и т. п. Каждая из подобных идеологем имеет не только морально-нравственный, но и собственно психологический смысл, и именно психология должна выработать аргументы в решении, например, вопроса о том, нужна ли вообще система воспитания, можно ли ее построить на одних лишь поощрениях, обходясь вообще без запретов и наказаний, и других подобных проблем.

Если психологии, как ее призывает, например, С. Московичи, надлежит стать социально релевантной наукой, то ей следует задаваться такими, имеющими первостепенную социальную значимость вопросами, а ответы на них выносить далеко за пределы психологических лабораторий, делая их достоянием широкой общественности и активно внедряя в массовое сознание. К сожалению, в нашей стране психологическая наука пока не играет такой активной социальной роли, а на психологические по своей сути вопросы отвечают в основном не психологи, а политики и идеологи, проявляющие отчетливо выраженную заинтересованность в коррекции и даже искажении истины и не утруждающие себя научным обоснованием своих утверждений.

Данная книга, как и все предыдущие издания, посвященные морально-нравственной тематике, представляет собой сборник статей авторов, работающих как в Институте, так и в других российских научно-образовательных центрах. А ее структура, достаточно стандартная для этих изданий, включает две части, первая из которых посвящена психологическим основам морали и нравственности, вторая – некоторым социальным проблемам современной России, рассмотренным в контексте психологии нравственности. К их числу относятся такие проблемы, как представления современной российской молодежи о добре и зле, о преступлении и его участниках, влияние нравственной направленности на переживания счастья, чрезмерное неравенство доходов, наркозависимость, космополитизм, коррупция, криминализация молодежной среды и др.

Часть I
Психологические основы морали и нравственности

Три источника и три составные части поддержания нравственности в обществе
А. В. Юревич

В системе поддержания нравственности в обществе можно выделить три ключевых элемента: 1) создание и обоснование новых «моралей» (симптоматично, что в зарубежной литературе это слово часто используется во множественном числе); 2) их трансляция с социального на индивидуальный уровень, трансформация в индивидуальную нравственность; 3) понуждение членов общества к выполнению их основополагающих принципов.

Часто констатируемый кризис нравственности в современной России проявляется во всех трех компонентах этой системы.

Отсутствие какой-либо одной доминирующей морали вообще характерно для современного общества, где глобализация и прочие подобные процессы приводят к сосуществованию различных моральных систем, не разделенных, как когда-то ислам и христианство, географическими и государственными границами. В подобных условиях о так называемых «общечеловеческих» нравственных принципах можно говорить лишь как об абстракции, ибо даже наиболее непререкаемые из них, такие как «Не убий!», непререкаемы далеко не для всех (убийство «неверного» иногда поощряется). Вне религиозного контекста тоже постоянно возникают нравственные коллизии, и трудно найти нравственно окрашенную проблему, в отношении которой в современном обществе наблюдалось бы единство мнений. В большинстве же случаев – от отношения к эвтаназии до восприятия выходки «Пусси Райот» – мнения в нашем обществе радикально расходятся, и прямо противоположные позиции встречают примерно равное число сторонников, если сопоставить нынешнюю ситуацию с наблюдавшейся и в православной, и в советской России, то можно констатировать, что относительное единство нравственных позиций, характерное для тех времен, сменилось их принципиальным расхождением по подавляющему большинству моральных вопросов1.

1. Кризис «моралей»

Все многообразие моральных дилемм и существующих в их отношении позиций можно свести к двум знаменателям, которые соотносимы с либеральной и консервативной (названия, естественно, очень условны) идеологиями в решении нравственных вопросов. Демаркационная линия между этими идеологиями, восходящая к Дж. Локку и Т. Гоббсу, выражена в современной России, проявляясь не столько в философских дискуссиях, сколько в бытовых ситуациях, четко вычерчивая основной контур соответствующих моральных противостояний. Какой бы из подобных вопросов ни затронуть, всегда водораздел между противоборствующими позициями проходит на уровне бытовой дилеммы: «запретить или разрешить», предоставив нашим согражданам большую или меньшую степень бытовой, экономической, политической или какой-либо другой свободы. Запретительно-разрешительная матрица формирует призму, сквозь которую наши законодатели, политики, журналисты, «кухонные комментаторы» и другие категории населения воспринимают самые различные события, выносят мнения по поводу и единичных ситуаций, и общего положения дел в стране, а также кардинальных путей его улучшения. Можно утверждать, что в калейдоскопе «моралей» и нравственных позиций, сосуществующих и противоборствующих в современном российском обществе, именно противостояние разрешительного либерализма и запретительного консерватизма являются главной осью поляризации различных видов нравственного сознания2. При этом, как ни парадоксально, различные религии, например христианство и ислам, в целом оказываются по одну сторону баррикады, выступая за более жесткие ограничения относительно поведения граждан, хотя одни религии, утверждая необходимость более строгих ограничений, могут находить чрезмерный либерализм в других, например, ислам в христианстве, а одной из главных причин роста популярности радикального ислама служит падение нравственности в христианском мире, в частности, разрушение таких традиционных ценностей, как солидарность, патриотизм и др., а также поддерживавших их социальных институтов (MacIntyre, 1985). «Коррозия нравственности» начинает распространяться и на другие культуры, находящиеся с Западом в наиболее тесных контактах, например, на китайскую и индийскую (Keller et al., 2005).

Пережив многовековую историческую и философскую эволюцию, либерализм и консерватизм не слишком отдалились от своих корней. Базовое убеждение консерваторов состоит в том, что человек по природе своей эгоистичен и агрессивен, стремясь максимизировать свои блага за счет окружающих, и поэтому над ним нужен достаточно строгий контроль, который является основной функцией социума. Либералы, напротив, убеждены в том, что природа человека не так уж плоха, ему в общем и целом можно доверять, предоставляя значительную свободу, внешний – со стороны социума – контроль над его поведением сводя к минимуму. Дискуссия в подобной системе исходных убеждений очень плодотворна, вдохновляя на различные видения природы человека, но не разрешима, как и ключевой вопрос о природе человека вообще в условиях ее во-площенности в людях самого различного типа. Симптоматично и то, что попытки подойти к решению вопроса эмпирически, например, задавая людям вопрос: «Как, по-вашему, человек хорош или плох?» – порождают поляризацию респондентов, а соотношение ответов существенно варьирует в разных культурах (Political action, 1979).

При достаточной выраженности разрешительно-запретительного измерения в моральном сознании любого народа представления о том, что именно можно разрешить, а что и как следует запрещать, всегда варьируют, хотя существуют инварианты, характерные для близких культур, например, базовые свободы, зафиксированные в европейских законодательствах. Если консервативный континуум не может быть неограниченным даже теоретически, трудно представить себе общество, даже самое тоталитарное, где человеку запрещено все, то неограниченность либерального континуума в абстракции можно себе представить. Например, в виде общества, где какие-либо ограничения поведению граждан вообще отсутствуют. Возможны два основных варианта такой утопии (соответствующая реальность пока выглядит довольно утопической): 1) внешние, накладываемые социумом ограничения не нужны ввиду того, что люди сами накладывают на свое поведение необходимые ограничения3 (нечто, близкое к мифу о коммунизме, предполагавшем не только идеальное общество, но и идеального человека); 2) свобода граждан не ограничивается ни извне – социумом, ни изнутри – ими самими.

Если первый вариант утопичен, хотя, возможно, человечество когда-нибудь морально усовершенствуется настолько, что он перестанет быть утопией, то второй катастрофичен и чреват «войной всех против всех», образ которой вдохновил немало философских размышлений и литературных произведений. Казалось бы, утопичен должен быть и соответствующий вариант либеральной идеологии – ее радикальная разновидность «все разрешено». Тем удивительнее, что нечто подобное можно обнаружить в современной российской реальности – в тех идеологемах, которые провозглашают идеологи, слывущие ныне либералами. Как пишет С. В. Кортунов, «свобода для либералов – универсальная ценность, превалирующая над всеми остальными; самоценное благо, которое не может служить лишь чисто утилитарным целям… Однако если рассматривать свободу в „негативном“ смысле, как свободу от чего-то, то она рассматривается просто как отсутствие внешних ограничений». «Нынешние либералы отделили понятие свободы от совести, стыда, личной вины и ответственности», в результате чего «внутренние, моральные основы человеческого поведения заменяются внешними, формальными, а сдерживающие, нормативные начала ослабляются. Тем самым активизируются разрушительные потенции, сокрытие в глубинах человеческой психики. Возникает специфическая «неуправляемость», о которой все больше и больше говорят в последние десятилетия, т. е. попросту говоря анархия. Свобода становится «даром данайцев» (Кортунов, 2009, с. 216, 236, 215).

«Можно все, что не разрешено законом», «запреты неэффективны» и т. п. – излюбленные нашими современными либералами идеологемы (назовем их «либералогемами»), которые регулярно звучат на различных уровнях, несмотря на свою абсурдность. Так, если можно все, что не запрещено законом, то моральные ограничения вообще отсутствуют, общество существует без морали, т. е. в отсутствие одного из двух основных регуляторов человеческого поведения. Возможно ли такое общество, а если возможно, то что оно из себя будет представлять? Это вопросы, которые наши нынешние либералы, как и советские идеологи, больше озабоченные идеологической комфортностью своих утверждений, чем их соответствием реальности («неонтологическое мышление»), просто не ставят. Аналогично обстоит дело с либералогемой «запреты неэффективны» и с другими подобными утверждениями. Как хорошо известно, цивилизация основана на запретах, а общество, где они отсутствуют или «неэффективны», существуют, но не действуют, сильно напоминало бы бои без правил, но не в пределах ринга, а в масштабах всего социума. Не говоря уж о том, что в таком обществе не были бы запрещены, а, значит, были бы разрешены убийства, изнасилования, наркотики, и необходимо очень богатое воображение, чтобы представить, как такое «общество», обладающее практически неограниченным потенциалом самоистребления, могло бы существовать. Но очевидная «неонтологичность», абсурдность, нелепость и неосуществимость псевдолиберальных идеологем не лишает их удивительной жизнестойкости в нашем обществе, демонстрируя парадоксальные свойства нашего неолиберального мышления, мало считающегося с реальностью.

Подобное мышление и продуцируемые им идеологемы можно было бы объявить откровенно патологичным и заслуживающим разве что медицинских диагнозов в духе изречения героя литературной классики: «Шизофрения, как и было сказано», если бы оно не формировало идеологическое поле, оказывающее большое влияние на мышление значительной части наших сограждан. Многие из них, особенно «дети 1990-х и 2000-х», сформировавшиеся в те годы и впитавшие в свою личностную организацию, интериоризировавшие в своей психике криминально-анархическую атмосферу тех лет, одной из главных ценностей считают свободу, ее же понимают как полное отсутствие запретов и ограничений. Идеологией, наиболее соответствующей их психологическому склада, – их «психоидеологией» – служит наиболее радикальный вариант либерализма, который С.Ю. Глазьев называет «вульгарным либерализмом» (Глазьев, 2008). Отсутствие нравственных запретов и ограничений, соблюдение законов не вследствие понимания их необходимости для нормального существования общества, а лишь потому, что государство заставляет их соблюдать, создают ту (без)нравственно-правовую среду, в которой формируется значительная часть наших сограждан4. Идеологической опорой этой среды служит радикальный, или «вульгарный», либерализм, образующий ту мораль, по существу, антимораль, которая представляется нелепостью мыслящим людям, но оказывает большое влияние на тех, кто не желает обуздывать свои даже наиболее деструктивные желания. Как заявил водитель, в пьяном виде задавивший несколько человек, «а я всегда делаю, что хочу». Популярность такого псевдолиберализма (о его отличиях от истинного либерализма см.: Юревич, 2010) знаменует собой кризис моралей, т. е. первого из трех ключевых элементов поддержания нравственности в нашем обществе.

2. Кризис механизма трансляции «моралей» в нравственность

Глубокой кризис в нашем обществе переживает и второй элемент системы поддержания нравственности в нашем обществе – трансляция «моралей» с социального на индивидуальный уровень и их трансформация в индивидуальную нравственность.

Этот процесс описан рядом психологических концепций моральной социализации, среди которых наибольшую известность приобрели модели морального развития Ж. Пиаже, Л. Коллберга, К. Гиллиган и др. В каждой из них можно выделить два основных элемента: 1) стадии морального развития личности; 2) факторы, влияющие на этот процесс. Выделение стадий предполагает имплицитное представление о моральной социализации как поэтапном восхождении от более низких уровней к более высоким. Так, Ж. Пиаже описывает две ключевые стадии моральной социализации: 1) «мораль принуждения», основанную на восприятии ребенком моральных правил как исходящих от авторитетного лица – взрослого – и их соблюдении под влиянием страха наказания за их нарушение; 2) «мораль кооперации», базирующуюся на восприятии этих правил как объективно нужных и их добровольном принятии (Piaget, 1932). Согласно концепции Л. Колберга, которая нашла широкое применение не только в психологии, но также в педагогике, в юриспруденции, в антропологии и в других сферах (Miller, 2005), моральное развитие человека представляет собой последовательное восхождение от 1) доконвенционального уровня, на котором он соблюдает моральные правила из страха наказания, к 2) конвенциональному, где соблюдение этих правил осуществляется под давлением окружающих, и далее – к 3) постконвенциональному, на котором соблюдение этих правил обусловлено пониманием их необходимости для поддержания нормальной общественной жизни (Kohlberg, 1984). Для постконвенционального уровня характерна апелляция к совести, а юридические законы выступают как выражение моральных принципов. (К сожалению, по данным кросс-культурных исследований, такие люди во всех выборках составляют меньшинство, т. е. характерным для всех культур является недостижение основной частью их представителей третьего уровня морального развития; не в этом ли коренится основная причина преступности и других негативных социальных явлений?). К. Гиллиган, фокусированная на моральном развитии женщин, тоже описывает трехуровневую структуру такого развития, в рамках которой первый уровень детерминирован ориентацией на индивидуальное выживание, второй связан с принятием ответственности за других, третий – с выбором между ответственностью перед собой и ответственностью перед окружающими (Gilligan, 1982). Дж. Рест описывает моральное развитие в терминах не стадий, а когнитивных схем: 1) схемы личного интереса, 2) схемы усвоения норм, 3) постконвенциональной схемы. Он приурочивает их формирование к стадиям, выделенным Л. Колбергом (Rest et al., 2000)5.

В условиях стадиальной структуры моральной социализации, постулируемой ее различными концепциями, наиболее очевидным вариантом патологического развития этого процесса является недостижение его высших стадий, приостановка на нижних, хотя, естественно, далеко не всегда подобные модификации данного процесса можно считать патологией. Так, например, М. И. Воловикова обнаружила, что у наших соотечественников моральная социализация часто либо «застревает» на первой стадии, либо сразу «перескакивает» на третью (Воловикова, 2010), т. е. соблюдение моральных норм под давлением малой группы – семьи, друзей и т. п. или общества в целом, – своего рода «моральный конформизм» у нас менее распространен, чем следование им из страха наказания или по велению совести.

Нарушение собственно стадиальности в данном случае выглядит довольно метафорично: по сути, речь идет о том, что в нашем российском обществе по сравнению с другими культурами непропорционально велика доля как высоконравственных индивидов, которых нет необходимости ни принуждать, ни агитировать исполнять нравственные нормы, так и абсолютно безнравственных, которые, если и соблюдают их, то только по принуждению. Бытовой пример подобного распределения – распространенность как героизма, бескорыстного самопожертвования, волонтерства и других образцов высоконравственного поведения, так и жестокости и бесчеловечности, в таких, например, формах, как выбрасывание младенцев в мусорные баки. Конечно, на основании подобной тенденции нельзя сделать вывод о том, что мы либо очень хорошие, либо очень плохие, поскольку промежуточных вариантов в нашем обществе тоже хватает, однако наша российская тенденция регулярно переходить от одной крайности в другую, отмечаемая в самой различной связи (см.: Вехи, 1991), проявляется и в отношении уровня морального развития.

Одна из главных причин этой ситуации связана с фактором, который в различных концепциях моральной социализации выделяется в качестве одного из основных. Ж. Пиаже считал таким фактором уровень развития интеллекта (Piaget, 1932). Вообще, согласно Пиаже, существует онтогенетическая связь между когнитивным и моральным «рядами», причем ведущая роль в их синхронном развитии принадлежит когнитивному «ряду». Аналогичные взгляды высказывал и Л. Колберг (Kohlberg, 1984). При этом эмпирические исследования продемонстрировали, что уровень морального развития коррелирует с уровнем образования6, который, в свою очередь, тесно связан с уровнем интеллекта (Al-Ansari, 2002). Подтвердили они также существование высокой корреляции между уровнем морального развития и когнитивной сложностью (Jaffee, Hyde, 2000), которая тоже непосредственно связана с уровнем интеллекта. Большая нагрузка ложится и на интуицию, а, стало быть, и на лежащие в ее основе неосознаваемые процессы. «Мораль, характеризующая низкодифференцированные системы культуры, не проявляется в субъективном плане в качестве четких законов и инструкций, основана на „чувствовании“, а не на „знании“, – пишут Ю. А. Александров, В. В. Знаков и К. А. Арутюнова (Александров и др., 2010, с. 345). Не меньшая нагрузка ложится на эмоциональный интеллект: «эмоционально тупые», не способные к сопереживанию люди редко бывают высоконравственными. Эмпирические исследования продемонстрировали также, что чувство ответственности за свои действия перед обществом имеет в своей основе такие психологические процессы, как эмпатия, сострадание, сочувствие, сопереживание и др. (Miller, 2005). Важным качеством нравственных (в данном случае не высоко-, а просто нравственных, т. е. уважающих хотя бы основополагающие нравственные принципы) людей служит также регулярно испытываемый ими когнитивный диссонанс по поводу нравственных дилемм (Гулевич, 2010), тоже производный от уровня интеллектуального и эмоционального развития личности. Нравственный человек регулярно сомневается по поводу принимаемых им нравственных решений, в то время как лишенный этого качества, «когнитивно простой» человек не склонен к «душевным страданиям». В этой связи уместно процитировать Г. С. Померанца: «История – это прогресс нравственных задач. Не свершений, нет, но задач, которые ставит перед отдельным человеком коллективное могущество человечества, задач все более и более трудных, почти невыполнимых, но которые с грехом пополам все же выполняются (иначе все бы давно развалилось)» (Померанц, 1991, с. 59). И действительно, если бы люди не испытывали сомнений по поводу моральной допустимости новых возможностей, постоянно открываемых перед ними научно-техническим прогрессом, то этот прогресс уже давно было бы некому осуществлять, ибо такое человечество неминуемо себя уничтожило бы. А одной из слагаемых образа «крутых» или «конкретных» парней, пропагандируемого нашим телевидением, служит именно отсутствие «неконкретных» нравственных сомнений.

Хотя существует немало межкультурных различий в проявлении закономерностей морального развития, связанных главным образом со спецификой коллективистских и индивидуалистических культур7 (Miller, Bersoff, 1998; и др.), эта закономерность выглядит достаточно инвариантной относительно специфических черт различных культур и народов, особенно в условиях «интернационализации моральных ценностей» (Keller et al., 2005), т. е., несмотря на частую встречаемость высокоинтеллектуальных и высокообразованных злодеев8 (литературный символ этого типажа – заклятый враг Шерлока Холмса профессор Мариарти), особенно в высших эшелонах власти, все-таки в общем и целом повышение образовательного и интеллектуального уровня населения способствует повышению нравственности. И, наоборот, все факторы, которые ухудшают качество человеческого материала: алкоголизм, наркомания, низкий уровень жизни, плохое питание, курение и другие вредные привычки, массовая беспризорность – снижают средний интеллект нации, а посредством этого – и ее нравственный уровень.

В этой связи уместно выделить два типа личностей, имеющих низкий уровень морального развития и в быту проявляющих себя подчеркнуто безнравственными поступками: 1) «безнравственные по убеждению» («злодеи»); 2) «безнравственные по недомыслию». Первые прекрасно понимают социальную роль морали и необходимость нравственных принципов для нормального существования общества, но нарушают их, подчас с явным удовольствием, под влиянием самых разных мотивов: корысти, самоутверждения, удовольствия от глумления над общепринятыми ценностями и т. д. Вторые просто не осознают смысла этих норм и напоминают чеховского героя, который в отсутствие каких-либо дурных намерений свинчивал гайки с рельсов, не понимая, к каким последствиям это может привести (т. е. в современных терминах готовил теракты, не отдавая себе в этом отчета). Значительная, если не основная, часть безнравственных поступков наших сограждан относится именно к этой категории, а их психологической основой служит «задержка» моральной социализации, проистекающая из дефицита интеллектуальных способностей.

Важно отметить, что эти способности достаточно многообразны и не сводятся только к общему уровню интеллекта или к тем интеллектуальным операциям, на которых делают акцент Ж. Пиаже и Л. Колберг, описывая моральное развитие ребенка. Сюда относятся также эмоциональный интеллект, рефлексивные способности, в частности, способность (и желание) оценить, как твои действия воспринимаются другими, к каким последствиям они могут привести, и т. п. Показательно, что многие бытовые проявления безнравственности наших сограждан выглядят не как осознанное попирание нравственных норм, а как дикость, варварство или дебильность. Яркой иллюстрацией могут служить наши городские пляжи, которые по утрам, убранные гастарбайтерами, производят вполне благообразное впечатление, а ближе к вечеру выглядят так, будто именно здесь, причем только что состоялась Куликовская битва.

В данном случае стоит нарушить сложившуюся традицию в понимании соотношения морали и нравственности, согласно которой «мораль – это форма общественного сознания, а о нравственности уместно говорить применительно к конкретному субъекту – как он усваивает известные всем моральные нормы, например, десять заповедей» (Знаков, 2011, с. 414). Оставив за моралью ту же «понятийную нишу» – системы правил, дифференцирующих добро и зло9 и предписывающих, что следует, а что не следует делать, вынесем понятие нравственности на нетрадиционный для него уровень – уровень «неконкретного» субъекта, которым является социум в целом. Тогда на данном уровне можно будет выделить основные слагаемые этого понятия и, соответственно, реперные точки, на которые обычно опираются, говоря о нравственности того или иного общества.

На соответствующей систематизации основан предложенный нами Индекс нравственного состояния общества (ИНСО)10, фиксирующий такие слагаемые нравственной атмосферы общества, как уровень: 1) жестокости, 2) бесчеловечности, 3) несправедливости, 4) цинизма. Операциональным показателем первой характеристики служит количество убийств на 100000 жителей, индикатором второй – количество беспризорников (точнее, детей, оставшихся без попечительства родителей), индикатором третьей – Индекс Джини, выражающий неравномерность распределения доходов, показателем четвертой – Индекс коррупции. Разумеется, можно использовать и другие индикаторы нравственности/безнравственности общества, и другие способы их индикации, однако и описанный способ представляется вполне приемлемым (вообще все подобные варианты операционализации и количественной оценки качественных явлений – «не догмы, а руководства к действию»). Оцененная подобным способом динамика нравственного состояния нашего общества в годы реформ показана на рисунке 1.

Рис. 1. Динамика нравственного состояния современного российского общества


Как видим, динамика негативная со слабо выраженной тенденцией к улучшению в последние годы. Особенно выражено негативное нравственное состояние современного российского общества, если сравнивать его с ситуацией перед реформами – в 1990 г., что вынуждает сделать малоутешительный вывод: морально-нравственному состоянию нашего общества реформы на пользу явно не пошли.

Удручающее нравственное состояние российского общества подтверждается самой разнообразной статистикой.

Так, у нас ежегодно 2 тыс. детей становятся жертвами убийств и получают тяжкие телесные повреждения; от жестокости родителей страдают 2 млн детей, а 50 тыс. – убегают из дома; пропадают 25 тыс. несовершеннолетних; 5 тыс. женщин гибнут от побоев, нанесенных мужьями, и 15 тыс. – другими близкими родственниками – отцами, сыновьями и т. д.; насилие над женами, престарелыми родителями и детьми фиксируется в каждой четвертой семье; 12 % подростков употребляют наркотики; более 20 % детской порнографии, распространяемой по всему миру, снимается в нашей стране; около 40 тыс. детей школьного возраста вообще не посещают школу; детское и подростковое «социальное дно» охватывает не менее 4 млн человек; темпы роста детской преступности в 15 раз опережают общий прирост преступности; в современной России насчитывается около 50 тыс. несовершеннолетних заключенных, что примерно в 3 раза больше, чем было в СССР в начале 1930-х годов (Анализ положения детей в РФ, 2007). А в конце истекшей декады – в 2009 г. в нашей стране насчитывалось около 700 тыс. сирот (после Великой отечественной войны их было меньше), совершено 106 тыс. преступлений против детей, 2 тыс. которых были убиты (Аргументы и факты, 2010). Бытовые примеры того, до какой степени безнравственности доходят наши сограждане, тоже вызывают содрогание: от младенцев, выброшенных пьяными матерями в окно, до таких явлений, как рабство и каннибализм (это в XXI веке!).

Если оценивать состояние нравов в нашей стране в рамках описанной выше схемы по уровню жестокости, бесчеловечности, несправедливости и цинизма, то положение дел выглядит плачевным в каждой из этой сфер, что проявляется в соответствующих показателях (таблица 1).

В общем оценка нравственного состояния современной России, т. е. наших продуктов трансформации общих моральных принципов в индивидуальную нравственность, дает неутешительный результат, и показательно, что вывод о ее нравственной деградации в годы реформ делают представители практически всех научных дисциплин, которые обращаются к этой проблеме (см.: Юревич, Ушаков, 2010).

Кризис второго из выделенных в начале этой статьи элементов системы поддержания нравственности в нашем обществе – системы трансляции нравственных принципов с социального на индивидуальный уровень – отчетливо проявляется также в состоянии ключевых институтов моральной социализации, к числу которых принято относить семью и образовательные учреждения (Гулевич, 2010), а также «улицу» и средства массовой информации. Здесь следует подчеркнуть три основные тенденции: во-первых, атрофию некоторых институтов, например, общественных организаций советского времени11; во-вторых, изменение относительной влиятельности существующих институтов, в частности, снижение авторитета школы и рост влияния СМИ; в-третьих, изменение их функций. «Традиционные институты социализации (семья, школа, учреждения профессионального образования, учреждения дополнительного образования, трудовые коллективы) утрачивают свое влияние. Образовавшиеся проблемы восполняются легкодоступными носителями мнформационного продукта, например, средствами массовой информации», – пишут С. К. Бондырева, Г. В. Безюлева и Д. В. Сочивко (Бондырева и др., 2010, с. 265). При этом, как отмечает В. А. Соснин, «значительные возможности влияния средств массовой коммуникации на массовую аудиторию обусловливаются тем обстоятельством, что их содержанием охватывается весь спектр психологического воздействия в диапазоне от информирования, обучения, убеждения до манипуляции» (Соснин, 2010, с. 327).


Таблица 1

Некоторые показатели состояния современного российского общества (2008)


Источники: Доклад о развитии человека, 2009; Российский статистический ежегодник, 2009; Transparency International, 2009.http://www.transparency.org.


Налицо также выхолащивание воспитательных функций некоторых институтов моральной социализации, что связано, в частности, с описанной выше псевдолиберальной идеологией. Так, ее адепты, в начале 1990-х годов занесенные волной либеральных реформ в органы управления отечественной системой образования, официально провозгласили отказ от выполнения нашей школой воспитательной функции и превращение ее в сервисную структуру по «оказанию образовательных услуг населению». Тем самым был изъят заложенный еще А. С. Макаренко краеугольный камень отечественной системы образования – единство обучения и воспитания, а учитель, по существу, оказался низведенным к статусу официанта. Данные о том, что ученики открыто матерятся на уроках примерно в половине российских школ (Юревич, 2010), практика избиения учителей за плохие оценки и выкладывания в Интернет видеозаписей экзекуций закономерно оформили этот новый статус учителей и, соответственно, школы как «сервисного» института. Естественно, существуют другие ученики, другие школы, далеко не все из которых вписываются в образ, созданный в скандальном фильме В. Гай-Германики, но, к сожалению, даже многочисленные исключения не нивелируют общей тенденции постепенной утраты нашей школой воспитательной функции. Иное было бы и невозможно, если учесть, что именно это провозгласили в качестве официальной цели псевдолибералы, по-прежнему занимающие ключевые позиции в нашей системе образования и близко не подпускающие к ним своих идейных оппонентов.

Аналогичный «захват власти» псевдолибералами произошел в таком институте социализации, как СМИ, прежде всего на телевидении, влияние которого на нашу нравственность вынуждает отечественные законодательные органы настойчиво искать пути противодействия ему. Показательно, что более 80 % наших сограждан выступают за введение нравственной цензуры на ТВ12 (Семенов, 2011), которую наши псевдолибералы, естественно, являющиеся ее противниками, пытаются выдать за цензуру идеологическую, тем самым совершая привычный для них акт «идеологического мошенничества», т. е. умышленной подмены реалий в идеологических целях. В этом ряду находится и другой ударный аргумент псевдолибералов в дискуссии со сторонниками ограничений: «не хочешь – не смотри», служащий очередным свидетельством нелепости утвердившихся в современной России «либералогем»: если последовательно продолжить эту логику, то следует выдвинуть возражения против запрета продажи наркотиков («не хочешь – не покупай») и т. п. В данном случае вновь проявляется связь второго уровня системы поддержания (а также разрушения) нравственности общества с первым – трансляции «моралей» на уровень индивидуальной нравственности с их продуцированием и распространением в обществе. А кризис на одном уровне неизбежно связан с кризисом на другом.

3. Кризис механизмов понуждения к выполнению нравственных норм

Отчетливо выражен кризис и на третьем уровне этой системы – уровне понуждения наших сограждан к соблюдению основополагающих нравственных принципов. Здесь тоже очевидна связь с общей идеологией, в частности, с обсуждавшейся выше «либералогемой», согласно которой «запреты неэффективны», а также с псевдолиберальными идеями о том, что человек должен быть во всем свободен и принуждать его ни к чему нельзя. В этом же ряду находится и либералогема «можно все, что не запрещено законом», означающая, что человек имеет право нарушать нравственные принципы, если он при этом не нарушает законы, а принуждать его к соблюдению нравственных принципов противозаконно. Против этого трудно возразить, однако любое общество стремится придать основополагающим нравственным принципам статус законов13, а в тех областях нравственного поведения, которые не регулируется законами, применяются нравственные же меры воздействия, которые могут быть не менее жесткими, чем законы.

Ярким примером служат китайские чиновники, осужденные за коррупцию. Многие из них выдерживают законодательное наказание, отсидев назначенные им сроки, но затем, выйдя на свободу, кончают жизнь самоубийством, будучи не в силах выдержать моральную кару – так называемую «потерю лица», что существенно для китайской культуры. Уместно вспомнить и эффективность «мер морального воздействия», характерных для советского общества, в частности, что в те годы означало исключение из партии или из комсомола. А психоаналитики, да и врачи, не придерживающиеся психоаналитических позиций, часто трактуют различные болезни как «наказание», накладываемое человеком на самого себя за совершенные им моральные проступки.

Понуждение к исполнению нравственных норм особенно актуально в условиях, когда значительная часть населения находится на первой стадии морального развития по Л. Колбергу, соблюдая их лишь под страхом наказания. Естественно, куда более желателен перевод подобных граждан на третью стадию, на которой они добровольно исполняют эти нормы, понимая их необходимость для общества, или хотя бы на вторую, где они делают это из конформности, и соответствующие меры по повышению уровня нравственной социализации тоже необходимы. Это так называемое «мягкое» моральное воздействие через систему образования и воспитания. Однако к отказу от принуждения современное общество, особенно российское, вопреки псевдолиберальным мифам пока не готово, и эффективность системы поддержания нравственности во многом зависит от эффективности принуждения к соблюдению ее основ.

Принуждение в демократическом обществе чаще всего выступает в виде самопринуждения, накладывания личностью добровольных ограничений на свою свободу. Поэтому, как пишут Г. Нуннер-Винклер и В. Елдестейн, в современном мире «социальный контроль теряет силу, а главным условием функционирования социальных систем становится самоконтроль» (Nunner-Winkler, Edelstein, 2005, p. 5). Здесь вновь актуализируется общеидеологический уровень представлений о нравственности и торжествует либеральная мысль о том, каким должен быть социальный контроль в современном мире – не насильственным и реализуемым над человеком извне, а добровольным и самостоятельно осуществляемым им над собой. Но одновременно проявляется и основное отличие подлинного либерализма от того, что на страницах этого текста неоднократно именовалось псевдолиберализмом. Если сторонники первого в отличие от приверженцев консерватизма настаивают на том, что человеку можно доверять и, соответственно, доверить ему самому контроль над своим поведением, то наиболее радикальные сторонники второгосчитают, что контроль над человеком вообще не нужен – ни во внешней, внеличностной, ни во внутренней, внутриличностной форме.

При всей абсурдности этой идеи она очень популярна в современном российском обществе, что в том или ином виде регулярно проявляется в общественных настроениях по поводу наиболее вопиющих нарушений морали, таких, как история с Пусси Райот.

Вообще ослабление социального контроля над индивидами – и во внешней, и во внутренней форме – является одним из главных маркеров тех социально-психологических изменений, которые наше общество переживает с конца 1980-х годов, причем многие, и отнюдь не только псвевдолибералы, воспринимают это ослабление с восхищением, именно в нем видя путь к свободе и демократии. При этом допускается очередная ошибка, основанная на непонимании того, что истинная и единственно возможная свобода – не утопичная и безответственная, а та свобода, которую общество может себе позволить. Она предполагает не полное снятие социального контроля над личностью, а лишь его интериоризацию, перевод из внешней во внутриличностную форму. Это дает основания для «политического» утверждения: вопреки тому, что о нашей стране думают на Западе, как обычно, плохо понимающем, что в ней происходит, основной социально-психологической проблемой современной России является не дефицит свободы, а прямопротивоположное – дефицит контроля.

Из самых разнообразных видов контроля наибольшее ослабление за годы наших реформ претерпел нравственный контроль – контроль над соблюдением нравственных принципов, что неудивительно в условиях вознесения принципа «можно все, что не запрещено законом», фактически нивелирующего нравственные принципы, чуть ли не на уровень государственной идеологии. Поучительным примером служит то, что вопиющие случаи безнравственного поведения наблюдаются не только в частной жизни наших сограждан, где контроль над ними со стороны общества сведен к минимуму, но и в их публичной активности, причем и в активности членов общества, которая наиболее публична, будучи связанной с органами государственной власти, средствами массовой информации и т. п. Развлекательные поездки за рубеж депутатов различных уровней, оплачиваемые из кармана избирателя, «крышевание» подпольных казино прокурорским начальством, всевозможные «кущевки» и т. п. (этот ряд можно продолжить) – примеры полного отсутствия морального контроля там, где он, казалось бы, должен носить очень строгие формы, переходя в правовой контроль. А рефлексируя над подобными случаями, которыми сейчас переполнена вся наша жизнь, трудно не заметить, во-первых, их полную публичность – подобное происходит у всех на виду, во-вторых, то, что они являются нормой, а не исключением, т. е. нормой нашей жизни стало отсутствие нравственного контроля даже в абсолютно публичных ситуациях и даже там, куда достает око центральной власти, не говоря уж о гораздо более значительном пласте нашей жизни, скрытом от этого ока.

Ослабление внешнего контроля не было бы разрушительным для общества, если бы компенсировалось внутриличностным контролем – в соответствии с обрисованной выше либеральной схемой. Однако ослабление социального контроля не только не компенсируется самоконтролем граждан, напротив, сопровождается его ослаблением, возведенным в некоторых, особенно молодежных, социальных слоях в культ «отвязности» от социальных норм и правил. Как пишет А. С. Ципко, «наши обвальные реформы убили тот внутренний страх, то чувство внутреннего самоконтроля, на котором держится современная цивилизация» (Ципко, 2008, с. 117). Характерный пример ослабления нравственного самоконтроля – бытовая развязность в форме, например, попрания вроде бы не слишком существенных нравственных норм (мат в общественных местах, плевки и бросание окурков на тротуар, вызывающие позы в общественном транспорте, демонстрирующие неуважение к окружающим, демонстративное неуступание мест старшим по возрасту и т. п.).

К сожалению, ощущается явный дефицит исследований, раскрывающих психологический смысл и психологические функции подобного поведения. А в таких случаях, как нашумевшая история с Пусси Райот, явно не хватает психологических интерпретаций реальной мотивации подобных поступков, скрытой под декларируемой мотивацией.

Тем не менее можно предположить, что среди главных мотивов демонстративного попирания нравственных норм – самоутверждение посредством демонстрации безразличия к окружающим, повышение самооценки, демонстрация своей «свободы» – опять же в ее описанном выше понимании (как свободы от любых запретов и ограничений), стремление доказать себе и другим, что в мире нет ничего святого, а, значит, позволительно все, и это еще больше укрепляет ощущение свободы, и т. п. А ощущение «вы мне ничего не можете сделать», создаваемое молчаливой реакцией окружающих на подчеркнуто развязное поведение, возможно, укрепляет ощущение психологической безопасности, а также своей «крутизны», что очень важно для личностей развязно-агрессивного типа (Юревич, 2010), ставшего очень характерным для современной России.

В результате в современном российском общества кризис «моралей» и механизма их трансляции с социального на индивидуальный уровень дополняется кризисом социального и внутриличностного контроля над выполнением членами общества основополагающих нравственных принципов, что означает кризис всех основных элементов поддержания нравственности.

Литература

Александров Ю. И., Знаков В. В., Арутюнова К. А. Мораль и нравственность. Обоснование эмпирического исследования разных групп современного российского общества // Психология нравственности / Под ред. А. Л. Журавлева, А. В. Юревича. М.: Институт психологии РАН, 2010. С. 338–357.

Анализ положения детей в РФ. М.: ЮНИСЕФ, 2007.

Аргументы и факты. 2010, № 21 (1542). 26 мая-1 июня.

Богомолов О. Т. Культурно-нравственные устои развития // Экономика и общественная среда: неосознанное взаимовлияние / Под ред. О. Т Богомолова. М.: ИНЭС, 2008. С. 359–371.

Бондырева С. К., Безюлева Г. В., Сочивко Д. В. Российская молодежь в рискогенном пространстве современной действительности // Психология нравственности / Под ред. А. Л. Журавлева, А. В. Юревича. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2010. С. 261–300.

Вайнштейн Г. Между полной свободой и полным хаосом // Pro et Contra. 1998. № 3. С. 40–56.

Вехи. Интеллигенция в России. М.: Молодая гвардия, 1991.

Воловикова М. И. К проблеме психологического исследования совести // Психология нравственности / Под ред. А. Л. Журавлева, А. В. Юревича. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2010. С. 261–300.

Глазьев С. Ю. Нравственные начала в экономическом поведении и развитии – важнейший ресурс возрождения России // Экономика и общественная среда: неосознанное взаимовлияние / Под ред. О. Т Богомолова. М.: ИНЭС, 2008. С. 406–421.

Гулевич О. А. Основные стадии моральной социализации // Психология нравственности / Под ред. А. Л. Журавлева, А. В. Юревича. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2010. С. 52–66.

Доклад о развитии человека 2009. Опубликовано для Программы развития ООН (ПРООН). Пер. с англ. М.: Весь Мир, 2009.

Знаков В. В. Моральные и нравственные основания понимания эвтаназии // Психологические исследования духовно-нравственных проблем / Под ред. А. Л. Журавлева, А. В. Юревича. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2011. С. 413–434.

Кацура А. В. Бегство в свободу // На пути к открытому обществу: Идеи Карла Поппера и современная Россия. М.: Весь Мир, 1998. С. 125–155.

Кортунов С. В. Национальная идентичность: постижение смыла. М.: Аспект пресс, 2009.

Померанц Г. С. Опыт философии солидарности // Вопросы философии. 1991. № 3. С. 57–66.

Поппер К. Открытое общество и его враги. М.: Феникс, 1992. Т. 1, 2. Российский статистический ежегодник – 2009. М.: Росстат, 2009.

Семенов В. Е. Духовно-нравственные ценности и воспитание как важнейшие условия развития России // Психологические исследования духовно-нравственных проблем / Под ред. А. Л. Журавлева, А. В. Юревича. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2011. С. 60–70.

Соснин В. А. Содержание, основные функции и особенности воспитания патриотизма в современных российских условиях // Психология нравственности / Под ред. А. Л. Журавлева, А. В. Юревича. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2010. С. 318–337.

Ципко А. С. Драма перестройки: кризис национального самосознания // Экономика и общественная среда: неосознанное взаимовлияние / Под ред. О. Т. Богомолова. М.: ИНЭС, 2008. С. 84117.

Юревич А. В. Дар данайцев: феномен свободы в современной России // Вопросы философии. 2010. № 10. С. 17–26.

Юревич А. В., Ушаков Д. В. Нравственное состояние современного российского общества // Психология нравственности / Под ред. А. Л. Журавлева, А. В. Юревича. М.: Изд-во «Институт психологи РАН», 2010. С. 177–208.


Al-Ansari E. M. Effects of gender and education on the moral reasoning of Kuwait university students // Social Behavior and Personality. 2002. V. 30. P. 75–82.

Gilligan C. In a different voice: psychological theory and women’s development. Cambridge: Harvard University Press, 1982.

Jaffee S., Hyde J. S. Gender differences in moral orientation: a meta-ana-lysis // Psychological Bulletin. 2000. V. 126. P. 703–726.

Keller M., Edelstein W., Krettenauer T., Fu-xi F., Ge F. Reasoning about moral obligations and interpersonal responsibilities in different cultural contexts // W. Edelstein, G. Nunner-Winkler (Eds). Morality in context. Advances in psychology. Amsterdam: Elsevier, 2005. V. 137. Р 315–337.

Kohlberg L. Essays on moral development. N. Y.-Toronto: Harper & Row, 1984.

Miller J. G. Is community compatible with autonomy? Cultural ideals versus empirical realities // W. Edelstein, G. Nunner-Winkler (Eds). Morality in context. Advances in psychology. Amsterdam: ELSEVIER, 2005. V. 137. Р. 293–311.

MacIntyre A. After virtue. London: Duckworth, 1985.

Miller J. G., Bersoff D. N. The role of liking in perception of the moral responsibility to help: a cultural perspective // Journal of Experimental Social Psychology. 1998. V. 34. P. 443–469.

Nunner-Winkler G., Edelstein W. Introduction // W. Edelstein, G. Nunner-Winkler (Eds). Morality in context. Advances in psychology. Amsterdam: ELSEVIER, 2005. V. 137. Р. 1–24.

Patenaude J., Niyonsenga T., Fafard D. Changes in the components of suggestion on the transmission and evaluation of hearsay // Psychology. Public Policy and Law. 1999. V. 5. P. 372–387.

Piaget J. The moral judgment of the child. London: Routledge & Kegan Paul, 1932.

Political Action. London, 1979.

Political Action: Mass Participation in Five Western Democracies / S. H. Barnes, M. Kaase, K. R. Allerbeck et al. (Eds). London: Sage, 1979.

Rest J. R., Narvaez D., Thoma S. J., Bebeau M. J. A Neo-Kohlbergian approach to morality research // Journal of Moral Education. 2000. V. 29. P. 381–395.

Transparency International Corruption Perceptions Index 2009. URL: http://www.transparency.org/policy_research/surveys_indices/cpi/ 2009 (дата обращения: 15.07.2013).

Макропсихологический подход к пониманию духовно-нравственного выбора личности
М. И. Воловикова

Очевидно, что происходящие в наше время изменения имеют революционный (т. е. резкий, интенсивный) характер. Изменения не только касаются хозяйственно-экономической и политической жизни, но и затрагивают также область культуры, воспитания, семейных отношений и традиций. Причем речь идет не только о России, но и о других странах и континентах. Нас как исследователей, в первую очередь, волнуют судьбы современной российской личности: как ей удается обретать внутреннюю стабильность в этом нестабильном мире?

Группа ученых-социологов, объединившихся в начале 2000-х годов в проекте «Томская инициатива», так резюмировала один из итогов своего исследования: «Современное российское общество напоминает рассыпающийся песок, из которого не удается создать устойчивых социальных конструкций (может быть, кроме самых примитивных, самоорганизующихся по принципу „мафии“), а сами элементы общества, попадая в настоящее время или в перспективе в зону притяжения иных цивилизационных ядер, неизбежно теряют собственную идентичность» (Базовые ценности…, 2003, с. 46).

Ценности – это главные источники мотивации личности, то ради чего она способна действовать, творить, жить. Кризис ценностной картины мира приводит к личностному кризису.

Существуют (и должны существовать) также антиценности – то, что человек категорически не принимает. Главная направленность современной революционной волны состоит в замене цивилизационных ценностей на антиценности и, наоборот, антиценности стремятся к главенствующей роли в организации вокруг себя жизни людей. Простые прежде понятия – семья, материнство, целомудрие, верность, любовь – теряют свое ясное значение, что обрушивает общую картину состояния нравственности.

В последние годы очевидным становится запрос и к психологической науке в объяснении, прогнозировании масштабных социальных явлений. В этих условиях становится вполне закономерным появление такого нового направления исследований, как макропсихология (Макропсихология современного российского общества, 2009). Макропсихология позволяет с помощью специально разработанных процедур анализа делать выводы о динамике психологической составляющей общественной жизни. Как правило, в последние годы эти выводы неутешительные. Во вводной статье к сборнику «Нравственность современного российского общества: Психологический анализ» (2012) А. Л. Журавлев и А. В. Юревич приходят к заключению: «…морально-нравственная сторона жизни нашего общества переживает системную деградацию, затрагивающую и мораль, и нравственность, и механизмы их взаимосвязи. „Испарение“ – вслед за моралью – из сознания молодежи и других слоев нашего общества таких категорий, как „добро“ и „зло“, служит ее естественным результатом» (Нравственность современного российского общества: психологический анализ, 2012, с. 14). В другой статье, открывающей первый раздел упомянутой книги (авторы А. В. Юревич и М. А. Юревич), утверждается: «Если произвести сравнение состояния нашего общества в двух крайних точках рассмотренного временного континуума – в 1981 и в 2011 г., то произошло нарастание всех без исключения негативных параметров и снижение подавляющего большинства позитивных» (Нравственность современного российского общества: психологический анализ, 2012, с. 25).

Обратимся вновь к исследованию социологов, работавших в проекте «Томская инициатива». Несмотря на десятилетие, минувшее после его проведения, по его результатам можно составить общее представление о наметившихся тенденциях в ценностных предпочтениях россиян. Тем более что выводы о расслоении наших сограждан на различные ментальные типы перекликаются с выводами социальных психологов о полиментальности российского общества в современном его состоянии (Семенов, 2007).

Мы хотим обратиться к данным об уровне терпимости различных ментальных типов к тем или иным видам девиантного поведения (Базовые ценности., 2003). Из приведенной авторами сведений об отношении к 24 антиценностям мы отобрали треть (т. е. отношение к 8 самым отвергаемым видам девиантного поведения), для простоты и наглядности составив свою таблицу на материале таблицы «Уровни терпимости различных ментальных типов к тем или иным видам девиантного поведения» (Базовые ценности… 2003, с. 77).

Таблица 1

Рейтинги отрицательного отношения к видам девиантного поведения


Эти данные, с одной стороны, подтверждают основной вывод авторов, что «ценностное расслоение общества носит достаточно невыраженный характер; все исследованные группы в большей степени исповедуют близкие ценности; большинство факторов их скорее объединяют, чем разъединяют» (Базовые ценности., с. 94). Чем меньше рейтинг, тем больше степень отвержения антиценности. Полужирным шрифтом в таблице выделены те виды девиантного поведения, которые дружно отвергались всеми ментальными типами в начале 2000-х:

– употребление наркотиков;

– измена родине;

– отказ от больных, неблагополучных детей, старых родителей;

– воровство, мошенничество;

– самоубийство.

Но, с другой стороны, наметилось и расслоение, указывающее на тенденции будущих изменений, свидетелями которых мы, возможно, являемся сейчас. К пьянству спокойнее оказалось отношение традиционалистов, к гомосексуализму – либералов, к национализму – двух видов традиционалистов (традиционных консерваторов и просто традиционалистов). Анархисты терпимее к получению взятки. Проституцию более всех отвергают только традиционалисты, а неоконсерваторы более других не согласны с уклонением от уплаты налогов. Если учесть, сколько сил, средств и прямого давления «мирового сообщества» вкладывается в пропаганду гомосексуализма, то видно ощутимое сопротивление психологически здоровых сибиряков этому инородному вторжению. Что касается взяток и мошенничества, то пример Запада здесь мог бы стать полезным, однако без специальных санкций пока перенимается мало.

Что касается позитивных ценностей, коллеги-социологи справедливо отмечают необходимость исследовать то, как именно респонденты понимают слова, обозначающие ценности. В книге приведены сырые данные по собранным ими ассоциациям к тем или иным словам-ценностям (Базовые ценности., 2003, с. 423–438). Обратим внимание на самые частотные ассоциации со словом «справедливость» – это «правда» и «честность» (Базовые ценности., 2003, с. 430). Можно предположить, что такое глубинное понимание (выявляемое ассоциативным методом) характеризует российский менталитет. Косвенным подтверждением служат результаты, полученные в исследовании социальных представлений о совести (Мустафина, 2012). Одним из методов, используемых в работе Л. Ш. Мустафиной, был метод французского исследователя П. Вержеса, направленный на выявление структуры социальных представлений путем соотнесения частоты и ранга собранных ассоциаций. Выяснилось, что лидирующее место в ядре социальных представлений о совести у современной молодежи (студентов Москвы и Казани) заняла ассоциация «честность».

Опираясь на эту потребность в честности, присутствующую (хотя бы в виде стремления или идеала) в представлениях российской личности, мы обратились к собранным за последнее время свидетельствам: 1) о заметных массовых явлениях общественной жизни 2) и о том, какой отклик эти явления вызывают у их участников или свидетелей. Воспользуемся также словом «события», так как речь пойдет не просто о явлениях, а о событиях, в которых задействованы миллион (и более) человек. Наш выбор таких событий будет заинтересованным. Давно изучая роль нравственного идеала в российском менталитете (Воловикова, 2005), мы составили определенные приоритеты в том, что является или может являться для него созидательной силой. Неправда постперестроечных лозунгов должна обнаружиться именно вследствие этой непреодолимой тяги к правде и честности. Причем обнаружиться заметным образом, хотя и не повсеместным или тотальным отвержением привычного обмана.

У английского философа и писателя К. Льюиса в одном из сюжетов «Хроник Нарнии» есть такой яркий образ навязываемой неправды. Змея, принявшая образ прекрасной дамы, подавляя волю героев, заставляет их повторять, что не существует ничего истинного – ни солнца, ни неба, ни Творца этого мира. Неправда, повторенная много раз, становится привычной. Личности трудно сопротивляться такому массированному воздействию. Трудно, но возможно (как в конце концов удалось это сделать героям Льюиса).

Основная идея нашей статьи состоит в том, чтобы посмотреть, как на уровне личности переживаются некоторые из масштабных явлений, которые можно отнести к разряду «макроявлений». Материалом для проведения анализа послужили опубликованные или собранные нами воспоминания участников об этих событиях. А способ анализа – макропсихологический (по А. В. Брушлинскому, см.: Воловикова, 2003).

Мы хотим также осуществить свой поиск масштабных событий (макрособытий), происходивших в последние несколько лет, но пока не попавших в поле зрения психологов. Количественный критерий для включения какого-либо явления общественной жизни в наш анализ прост. Учитывая масштабы нашей страны, это событие, охватившее миллион и более участников.

Сначала рассмотрим два таких события, близких по времени: принесение в Россию с Афона (монашеской республики в Греции) христианской святыни – Пояса Богородицы (октябрь-ноябрь 2011) и митинги, последовавшие после выборов в Государственную Думу РФ (декабрь 2011 и позднее).

Менее чем за два месяца святыне смогли поклониться почти четыре миллиона14 православных людей (или близких к православию) в Санкт-Петербурге, Екатеринбурге, Владивостоке, Красноярске, Нижнем Новгороде, Дивеево, Саранске, Самаре, Ростове-на-Дону, Калининграде и в Москве. Люди приходили в очередь добровольно, по «велению сердца» и выстаивали ее ночью и днем, в мороз и в метель, сохраняя при этом спокойное (неагрессивное, «тихое») состояние, поддерживали друг друга, испытывали чувство радости и надежды (Писаревский, 2011). Так происходило во всех городах (если посмотреть на карту, то видно, что упомянутые города расположены на всей территории России – от востока до запада и от севера до юга). «Храбрые русские не боятся холода и снега, чтобы увидеть Пояс Пресвятой Богородицы, который находится в Москве», – с подобными заголовками в иностранной прессе выходили заметки о московских событиях (см.: Вологжанина, 2011). Отмечается также, что невозможно простоять из любопытства или каких-то несущественных причин 10, 15 (или даже 20!) часов (Писаревский, 2011). М. Вологжанина приводит слова паломницы: «Это ж прямо православная Русь». Таким образом, общим в данном событии, собравшем более 2 % населения РФ, является проявившаяся так явно любовь к святости. Не замечать ее как основу русского характера психологам после этих событий уже нельзя.

Для сравнения приведем свидетельства об эмоциональном настрое участников других массовых собраний – митингов после выборов руководства страны (в декабре 2011 – Госдумы, а в марте 2012 – Президента). В протестном (или, наоборот, поддерживающем) движении приняли активное участие сотни тысяч наших соотечественников в разных городах. Отметим характерные черты данных выступлений. Это их пока относительно мирный, не взрывной эмоциональный настрой, большая степень разобщенности при некоторой консолидации вокруг критики тех или иных идей или конкретных лиц. Эмоциональный настрой собрания на Болотной площади известный политолог Н. А. Нарочницкая определила как «состояние массового агрессивного пессимизма» и предупредила, ссылаясь на мысль, высказанную философом Астафьевым, что «одно из самых печальных и тяжелых состояний нации, когда она, не имея идеалов и положительных целей, не может четко сформулировать, чего она хочет, но точно знает, чего больше не хочет, в чем разочарована» (Нарочницкая, 2012, с. 1).

Идеал русских проявился на глубинном уровне во время такого массового и трудно объяснимого внешними причинами «стояния» для поклонения православной святыне. Мы видим также внутреннюю связь между этим событием и относительно мирным разрешением президентской выборной компании. Объяснить, в чем именно состоит эта связь, мы пока не можем, хотя предполагаем, что происходит процесс активного поиска нравственного идеала, вокруг которого может объединиться народ, и этот внутренний процесс временами достигает такой интенсивности, что становится заметным в массовых своих проявлениях. Четыре миллиона – это даже для многомиллионной России внушительная цифра.

Отметим также, что организованная одновременно антикомпания в некоторых СМИ не способна была повлиять на стихийный процесс движения к святыне. В жизни личности тоже бывают подобные моменты, когда проявляются подлинные ценности и мотивы. В этом случае человека трудно остановить в его движении к цели, он оказывается в состоянии совершить подвиг. Об этом много было сказано в литературе и психологических исследованиях советского периода, с концом которого сами верно подмеченные законы психической жизни не отменяются. У психологически здорового человека, хотя бы потенциально, должно присутствовать стремление к высшим ценностям, определяющим смысл его жизни.

При включении тех или иных явлений в поле зрения макропсихологического подхода нужно учитывать, что 1990-е годы в России отмечены не только развалом культуры15, образования, здравоохранения и даже обороноспособности государства, бурным ростом криминала, обнищанием населения и «сексуальной революцией». Последствия начатых тогда процессов сказываются в удручающей статистике показателей по асоциальному поведению. Но в те же 1990-е годы происходил другой процесс, связанный с духовным возрождением страны, с возвращением к тем ценностям, которые когда-то составляли духовную основу и фундамент государства российского. В этот процесс постепенно включалась часть наших сограждан.

Обратимся к опубликованным воспоминаниям, позволяющим увидеть «другие 1990-е» – для кого-то годы ясной юности с ее чистыми и светлыми устремлениями16. «Это было давно, в середине девяностых. В те времена русское православие усиленно возрождалось. Именно возрождалось, само, в душах людей и в сердце народа. Усердно восстанавливались сотни храмов и монастырей. Восстанавливались „сами“, потому что обескровленное на тот момент государство самое большое, чем могло помочь, так только тем, что перестало репрессировать священство и преследовать верующих» (Корнеева, 2011, с. 72). Далее автор вспоминает, что в тот период ей и ее друзьям было по 16 лет, а их романтикой были поездки в восстанавливаемые храмы, «на развалинах которых, по локоть в глине и по колено в грязи» они чувствовали себя нужными. «Беседы и совместный тяжелый труд, общие скудные трапезы, согретые сердечным теплом – вот то, чем мы жили, дышали. Время, когда никто из нас не говорил о деньгах и доходах, время, когда думали только о высоком, когда по-детски жили в идеальном мире, ставя очень высоко свои подвиги и достижения» (Корнеева, 2011, с. 71). Постоянный лейтмотив данных воспоминаний в обретении мудрости, вынесенной из этого юношеского опыта, т. е. понимания того, что, помогая другому (храму, человеку), ты помогаешь тем самым себе. Ключевое слово, наиболее часто используемое здесь автором – это «нужность». Когда молодой человек испытал чувство своей нужности другим, это в дальнейшем становится основой его жизненных выборов. И чем более широкий круг охватывает чувство нужности (от друзей и родственников – до храма и самого Творца), тем крепче становится эта основание.

Свидетельства, собранные нами в беседах с близкими знакомыми, подтверждают определяющее значение процессов, происходивших в 1990-е годы. Собеседники отмечали, что это было время личностного выбора, причем, на первый взгляд, не столько духовного, а просто жизненного. Нельзя стало, как прежде, «немножко обманывать» (прежде на обман как бы провоцировало советское государство), а нужно было решиться: либо честность – либо обман. Нельзя стало «немного приворовывать» или «немного изменять». Нравственные заповеди вдруг ожили, четко обозначив выбор «или-или». Или честь, или бесчестье, а середины нет17. Позднее, с началом второго тысячелетия, картина, возможно, вновь стала размытой, но опыт ясности и определенности самого выбора остался и для многих людей определяет жизнь в современных условиях.

Есть правило, разработанное опытными в духовной жизни людьми. Речь идет о том, каким своим чувствам и ощущениям человеку следует или не следует доверять. Даже яркая радость может оказаться обманчивой. Но нужно, согласно самому простому правилу духовной безопасности, прислушаться к себе: если есть хоть какая-то взвинченность, беспокойство, сомнение, то задуманное дело лучше отложить; а тихая, радостная и спокойная уверенность, скорее всего, указывает на верно выбранное направление действий. Конечно, это самое упрощенное (и, возможно, не совсем точное) изложение правила, но и оно дает возможность хотя бы в приближенном виде представить условия творческого и ответственного отношения человека к духовной жизни.

«И вот когда изнутри такого опыта, в котором „за все заплачено“, человек начинает говорить о „мире невидимом“ как о само собой разумеющемся, он становится само собой разумеющимся и для читателя. Любой спор и недоверие почти автоматически обрекаются на глупость. Ты грешишь не против навязываемой тебе сверху истины, а против вкуса. Вкуса правды» (Степанова, Яковлева, 2011). Это слова одной из многочисленных рецензий, опубликованных на книгу-миллионник архимандрита Тихона (Шевкунова) «Несвятые святые», вышедшую в 2011 г. (Шевкунов, 2011). «Миллионник» означает тираж, превышающий миллион экземпляров, что в наше время малотиражных изданий является исключительным случаем. Причем данный тираж точно отражает читательскую потребность в простой книге о сложных законах духовной жизни. А тираж этот, учитывая уже изданные переводы на английский, французский и другие языки18, приближается к полутора миллионам, что само по себе уже является событием макромасштаба. Издание стало победителем конкурса «Книга года», но не это главное. Главное, что ее содержание каким-то образом объединило читателей, по-разному относящихся к церкви. Оказалось, духовные вопросы волнуют многих19.

На форуме20 опубликованы многочисленные отклики читателей из разных точек страны и мира (кроме России, это США, Англия, Украина и др.). Для многих книга оказалась «открытием» родного православия. Читатели откликаются на честность и искренность автора.

Василий 12 марта 2013 г. оставляет запись: «Молодец! Трижды молодец автор! Спасибо за честность и открытость повествования. Легко и понятно. Честно и светло. Нет заумного прятанья за старославянскими текстами с элементами „глубинного“ заумствования и пошлого умничанья. Книга для современного человека, имеющего знания, опыт жизни и страстное желание поверить Богу! Я убедился в истинности православия еще раз». Анна 28 марта пишет: «…вот православие, как оно есть.».

Анализ записей, оставленных на сайте только с начала текущего (2013) года, позволяет говорить о мировоззренческом значении книги. После революции на протяжении более чем семидесяти лет делались огромные усилия для замены православного миропонимания официальной идеологией. И многое в этом отношении сделать удалось. Выросли новые поколения российских людей с предвзятым отношением к любой религии. Когда в 1990-е годы быстро и почти мгновенно рухнула советская идеологическая система, обнаружился сильный мировоззренческий голод и связанные с этим проблемы (рост преступности, суицидального поведения, алкоголизация и наркотизация населения). Храмы открывались, но и в них люди приносили проблемы, накопленные за предыдущие годы (прежде всего, «революционную» привычку искать причины всех бед в других, а не в себе). Однако потребность в правде, порядочности и доброте оставалась и ждала своего часа.

Миллионы читателей встретились с хорошей и искренней книгой, повествующей о традиции, большинством забытой, но сохраненной в отдельных островках православия, самым могучим из которых оказался Псково-Печерский монастырь, никогда не закрывавшийся21. Автор книги воспитан духовной традицией этого монастыря. Ею он и руководствуется в своих рассказах – остроумных, искренних, простых, близких читателю (в том числе и читателю с еще не оформившемся мировоззрением).

Валентина 3 марта оставляет на форуме запись: «Я – человек далекий от церкви, к большому сожалению, но думаю, что знакомство с книгой „Несвятые святые“ – крошечный шаг навстречу Богу. Некоторые главы читала своему 12-летнему сыну, современному, компьютерному ребенку, ему очень понравилось». Елена 14 апреля восклицает: «Мир внутри перевернулся!.». Близко к этому высказывание Артемия (1 мая): «Прекрасная книга. Думаю, она сыграет важную роль в моей жизни». Надежда Кожевникова 23 марта пишет: «Книгу прочитала за несколько часов. Буквально вчера. В поезде. Хотелось, чтобы она никогда не заканчивалась. Прекрасное чувство радости и покоя посетило меня. Раньше (по глупости и незнанию) я утверждала, что Вера и Религия, мол, разные вещи. Мол, церковь – это только свод никому не нужных правил и запретов. Сейчас все встало на свои места. Я многое поняла. Хотя, знаю, что еще многое надо понять».

Упомянутые чувства радости, покоя (а также тепла, мира, света) – наиболее часто встречаются в откликах. Это работа духовной интуиции, определяющей, в конечном итоге, выборы и предпочтения человека.

А. Ф. Лосев определял религию как утверждение личности в вечном бытии и говорил о том, что задача личностного бытия в установлении степени соответствия текущей эмпирии личности с ее идеально-первозданной нетронутостью (Лосев, 1990). Согласно традиции отечественной гуманитарной мысли, принято различать в личности ее «текущую эмпирию» и «изначальный идеальный архетип» (А. Ф. Лосев), «метафизическое ядро» и «эмпирический центр» (В. В. Зеньковский), «духовное я» и «наличное я» (Т. А. Флоренская). Лосев выделяет момент, когда происходит «диалектический синтез двух планов личности, когда она целиком и насквозь выполняет на себе лежащее в глубине ее исторического развития задание первообраза» (Лосев, 1990, с. 550).

Условия для такого «диалектического синтеза двух планов личности» в разных исторических эпохах отличаются, поскольку основа для обретения личностью внутреннего единства напрямую зависит от нравственного состояния – прежде всего, самого человека, но также и общества. Когда меняются местами понятия «добро» и «зло», «верх» и «низ», «добродетель» и «грех», такое состояние общественной жизни представляет угрозу для здорового развития личности.

Когда-нибудь появятся фундаментальные исследования последствий разрушающего воздействия на сограждан отечественного телевидения, начиная с 1990-х годов. Надо понимать, что советский период приучил граждан доверять СМИ. Точнее, граждане научились вылавливать правдивую информацию из отечественных СМИ, проводя свой «контент-анализ». Один из ярких примеров – отмена на ТВ трансляции концерта на день милиции в день смерти Брежнева. О смерти генсека объявлено было значительно позднее, а народ уже «знал» на основе только этой детали – изменения телевизионной программы. Жесткая цензура, царившая на телевидении, касалась не только политики, но и сферы искусства. Это было славное время господства на всех каналах русского языка, национальных языков российских народов, фольклора и качественной эстрады.

В 1990-е появились реалити-шоу, не прошедшие этическую проверку, а эстрада сначала перешла на язык другой страны, а затем появились всякие фокусы с заменой живого звука «фанерой». О ценностях, декларируемых с голубого экрана, лучше не вспоминать. Достаточно сказать, что для пиар-компании широко используются примеры аморального поведения, создается впечатление, что главная задача организаторов не столько в «раскрутке» артиста, сколько в том, чтобы приучить постепенно слушающую и смотрящую аудиторию к «перевернутой» в этическом отношении вселенной.

Но этот «эксперимент» дал неожиданный результат и позволил подтвердить все то, что о законах становления личности говорили наши выдающиеся гуманитарии. Личность не может удовлетвориться некачественным в этическом или эстетическом отношении материалом, даже если выбора нет. Когда же появляется что-то стоящее, следует мгновенный отклик, и он носит ярко выраженный массовый характер.

Еще одно событие, количество участников которого составило несколько миллионов, – это проект первого канала ТВ «Голос». Проект придумали в одной из северных европейских стран (кажется, в Голландии), но у нас он дал неожиданные результаты, главный из которых – необычайная массовость участников и стойкий интерес зрителей на протяжении всех этапов проекта (а не только первого, как у голландцев, связанного со «слепым» прослушиванием исполнителей). В качестве экспертов и «наставников» выступили прежние маргиналы от эстрады, те, кто всегда был «не в общем потоке» современной попсы. Со слов А. Б. Градского, основным мотивом его участия в проекте и было остановить «эстрадный беспредел», изменить ситуацию на телевидении. И это удалось сделать, а опубликованные в интернете отклики позволяют посмотреть на явление с точки зрения самой этой зрительской аудитории – со стороны личности.

Прежде чем перейти к анализу этого обсуждения, остановимся на самом названии проекта. Голос – это выразитель душевного состояния человека. В голосе особенно проявляется искренность, а также чувствуется фальшь. Пению в культуре каждого народа принадлежит особое место. Русские в прежние времена были «певческим народом». Что-то от прежней культуры и после эпохи «поющих магнитофонов» должно было сохраниться, хотя бы в виде эстетических предпочтений.

Мы опускаем весь поток обсуждений конкретных исполнителей, опубликованный на сайте Проекта, но сделаем несколько обобщающих наблюдений и выделим те высказывания, которые существенны для нашего анализа.

Наблюдение первое. Многие признавались, что давно уже не смотрят телевизор. Это здоровый ответ личности в связи с интенсивным давлением телевидения на ее вкусы, предпочтения, на нравственный и эстетический выбор. Можно нажать кнопку «выкл.». И так, судя по обсуждению, игнорируя телевидение, прежде поступали многие до того, как от знакомых услышали об интересном и свежем проекте.

Данилов (город не указан) 23 декабря 2012 г. записывает: «Люди хотят очищения, катарсиса, чего-то высокого, не только того, что бьет по башке и ниже пояса». Люба из Тулы 15 декабря 2012 г.: «На самом деле, такое удовольствие, когда никто не прыгает по сцене в перьях и полуголым. Просто наслаждение, когда вы заполняете собой весь зрительный зал без всяких подтанцовок и идиотских кривляний, когда смотришь и слушаешь и оторваться не можешь! Спасибо всем большое (я имею в виду и наставников)!». Лола из Москвы тогда же записывает: «Почувствовала, как изголодалась по хорошим голосам, настоящим талантам на сцене!».

Наблюдение второе. Ожидание и надежда на изменение ситуации и на телевидении, и в эстраде, да и в стране не оставляла наших сограж дан. Причем ситуацию они понимают очень глубоко.

В. М. Денисов 30 января 2012 г. оставляет запись: «Голос как глоток свежего воздуха. Может быть, наш народ вновь станет петь? А для этого надо свободно вздохнуть и самостоятельно выбирать, кого хочет, и слушать, кого хочет. Спасибо первому и голландцам.». Людмила из СПб 15 января 2012 г. пишет: «Спасибо за праздник, за радость, за гордость за свою страну и таких замечательных людей.».

Есть и более далеко идущие выводы – о связи состояния культуры с благополучием страны. Зайцева Лена из города Энгельса 15 декабря 2012 г. оставляет запись: «Проект Голос – это великое возрождение России!.. Мы пробуждаемся ото сна. Так устали за эти десятилетия от нашей навязанной эстрады, от этих безголосых, фанерных звезд. От искусственного глянца, искусственного тела, от дешевой скандальности. Теперь, видя ребят, поющих на проекте, мы просто слушаем их чудесный, волшебный голос. Мы возвращаемся к истокам советского времени, когда певцы не делали лишних движений, а просто пели, и их, затаив дыхание, слушали. Это новое и давно забытое чувство, когда мурашки бегут по телу, и спирает дыхание и хочется плакать. Я теперь не смогу и не хочу видеть и слышать наших зазвездившехся звезд, это какая-то злая, нелепая и смешная пародия на то, что нам довелось услышать в Голосе!».

Наблюдение третье. Навязанный СМИ образ страны и ее граждан не выдержал критики после первого же добросовестно сделанного серьезного проекта на ТВ. Среди победителей зрительского голосования татарки, армяне, русские. Зрители радовались появлению в конкурсе грузин, узбечки. Ксенофобия в результатах голосования никак не проявилась (первое и второе место досталось татаркам, третье – русской, четвертое – армянке). Пошлость не принималась даже в микродозах. Похоже, постперестроечные годы выработали к ней иммунитет, т. е. полное отторжение даже на дальних подступах. Конечно, речь идет о тех, кого интересует музыкальная и певческая культура. Это не общая характеристика населения страны, но ее массовое проявление. Судя по цифрам голосования, это около двух миллионов человек.

Наблюдение четвертое. Обнаружилась потребность возвращения к родному языку. В 1990-е годы английский язык безо всякого сопротивления победил на эстраде русский и другие национальные языки. Сейчас наметилась тенденция к изменению ситуации. Господствующий в эфире язык – это очень важно и для развития личности, и для сохранения государства.

Во многом наметившиеся тенденции являются результатом активного выбора на уровне личности. Прежде всего, это сказалось в непринятии взрослыми и серьезными людьми того интенсивного давления, которое оказывалось последние двадцать лет на них с помощью СМИ и, прежде всего, телевидения. Газеты перестали выписывать. Телевизор предпочитали выключать.

Другое дело, то поколение, которое подрастало в течение этого двадцатилетия. Для них компьютер привычнее телевизора, и то, что творится с выбором и предпочтениями в интернет-сетях, требует специального исследования. Там тоже речь идет о миллионах участников, которые могут поделиться своими впечатлениями о пребывании в интернет-пространстве, чтобы рассмотреть макрособытие на микроуровне.

Литература

Базовые ценности россиян: Социальные установки. Жизненные стратегии. Символы. Мифы / Отв. ред. А. В. Рябов, Е. Ш. Курбангалеева. М.: Дом интеллектуальной книги, 2003.

Воловикова М. И. Применение микросемантического анализа к исследованию личности // Вопросы психологии. 2003. № 1. С. POPS.

Воловикова М. И. Представления русских о нравственном идеале. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2005.

Вологжанина М. Святая ночь // Интернет-журнал Православие. ру. 2011. 21 ноября.

Макропсихология современного российского общества / Отв. ред. А. Л. Журавлев, А. В. Юревич. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2009.

Нравственность современного российского общества: психологический анализ / Отв. ред. А. Л. Журавлев, А. В. Юревич. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2012.

Зеньковский В. В. Психология детства. М.: Академия, 1995.

Лосев А. Ф. Из ранних произведений. М.: Правда, 1990.

Мустафина Л. Ш. Структура социальных представлений о совести учащейся молодежи: Дис… канд. психол. наук. М., 2012.

Нарочницкая Н.А. Историческая стратегия и «болотные огоньки». URL: http://www.narochnitskaia.ru (дата обращения: 1.02. 2012).

Писаревский В. Сила благодати против бессилия магнетизма. URL: Православие. ру. 2011. 28 ноября (дата обращения: 1.02.2012).

Святейший Патриарх Кирилл поклонился святыням Ватопедского монастыря, 2012. URL: http://www.pravoslavie.ru/news/62027. htm (дата обращения: 15.07.2013).

Семенов Е. В. Российская полиментальность и социально-психологическая динамика на перепутье эпох. СПб.: Изд-во СПб. ун-та, 2007.

Степанова Е., Яковлева Е. Неназидательные рассказы: Архимандрит Тихон Шевкунов написал бестселлер // Российская газета. URL: http://www.rg.ru/2011/09/22/tihon.html (дата обращения: 15.06.2013).

Шевкунов, архимандрит Тихон. «Несвятые святые» и другие рассказы. М.: Изд-во Сретенского монастыря. «ОЛМА Медиа Групп», 2011.

Шишкин Д. Место Крыма в духовном пространстве Руси. URL: http:// www.pravoslavie.ru/jurnal/60941.htm (дата обращения: 15.06.2013).

Совесть как психологический феномен
С. А. Барсукова

Нормы морали, регулирующие жизнь человека в социуме, все чаще подвергаются сомнению, особенно со стороны молодого поколения. Мы становимся свидетелями потери духовности, нравственности, нарастания равнодушия и взаимной отчужденности россиян. Сегодня работу совести можно связать с выживаемостью человечества, с предотвращением нарастающей антропологической катастрофы. Однако если нет сомнений в актуальности проблемы совести, ее роли в жизни человека и общества, то снова и снова воспроизводятся сомнения в доступности ее познанию с помощью научных средств и методов.

Феномен совести с трудом поддается формальному определению. В нем сложным образом переплетены противоположности природного и духовного, личного и социального, интимного и общезначимого начал в человеке. Очевидны онтологические, гносеологические и аксиологические аспекты данного феномена. Несмотря на длительную историю обсуждения с совершенно разных позиций (Б. Спиноза, А. Бергсон, Н. О. Лосский, В. С. Библер и мн. др.), само научное определение совести как психологического феномена и даже сам факт наличия ее как предмета наблюдения и исследования дискутируется практически до сих пор. Начнем с бесспорной констатации: теоретические представления о совести в отечественной психологии развиты довольно слабо. Реальность, скрытая за этим понятием, настолько сложна, таинственна и неуловима, что многие исследователи либо сознательно обходят ее своим вниманием, либо обесценивают ее как научно необъяснимую. А.Н. Леонтьев с горечью констатировал, что «традиционной психологии нечего делать с такими категориями, как совесть, т. к. она вообще не располагает понятиями, в которых этические категории могут быть психологически раскрыты» (Леонтьев,1960, с. 89). Анализ психологической литературы позволил нам прийти к выводу, что на современном этапе термин «совесть» имеет достаточно неустойчивую содержательную характеристику, отмечается его размытость при отсутствии четкой определенности сущности совести как особого явления.

Для начала попытаемся в самом общем виде очертить основное значение понятия «совесть», а также его феноменологические референты. В этих целях обратимся к краткому этимологическому рассмотрению данного термина. В некоторых европейских языках (гр. ouvEtSpoi^, лат. conscientia, фр. conscience, ит. coscienza, англ. conscience, нем. gewissen) слово «совесть» образовано из корня, обозначающего «знание», «ведание» и приставки «с» (см.: Рыжак, 2010, с. 87; Толкачев, 2002, с. 54; и др.). Следовательно, этимологически понятие «совесть» в различных языках восходит к одному и тому же корню – «знать», «ведать». По сходному алгоритму сконструированы понятийные ряды в некоторых славянских (ср. польское – swiadomose, sumienie) и скандинавских языках (см.: Киклевич, 2005, с. 175; Крымова, 2004, с. 217; и др.). Как отмечает Ю. А. Шрейдер, существует еще один этимологический аспект, слова «совесть»: приставка «со» (в латинском языке «con») указывает на совместное (не индивидуальное только!) знание, ведание, т. е. на такое знание, которое не может быть только моим, но предполагает свою разделенность с другим (другими) (Шрейдер, 1998, с. 190). Т.А. Флоренская также отмечает, что приставка «со» указывает на сопричастность людей чему-то одному – общности («сообщность»), чувству («сочувствие»), труду («сотрудничество») (Флоренская, 2001, с. 13). Тем самым «совесть» – общее, совместное знание о поступке, слове или мысли, существующее не только для этого конкретного человека, но и для общности, единства людей и даже больше – для природы и всего сущего.

Ряд важных проблем для психологического осмысления «совести» поставила философия. Так, анализ современной отечественной философской литературы показал, что и в этой науке нет единого понимания данного феномена. На наш взгляд, это разногласие связано, прежде всего, с неоднозначностью трактовок понятий «мораль» и «нравственность». Приходится констатировать, что в подавляющем большинстве работ эти понятия рассматривают как синонимы (см.: Архангельский, 1974; Дробницкий, 2002; Титаренко, 1974; и др.). Наряду с отождествлением понятий «мораль» и «нравственность» в философской науке существует и противоположная точка зрения (см.: Арсеньев, 1977; Библер, 1990; и др.). Мораль в этом случае рассматривается как совокупность норм и требований, предъявляемых социумом к поведению индивида и связана с внешней целесообразностью. Так как в системе морали человек оценивается по социально-ролевым функциям, т. е. через отношения «полезности» обществу, следовательно, с этой точки зрения «совесть» – выражение мнения социума, моральный долг перед социумом. Нравственность же формируется вместе с личностью, составляет принцип ее бытия, она неотделима от содержания Я индивида и предопределена целеполаганием самого индивида, его свободой. В своем понимании нравственности мы придерживаемся позиции А. С. Арсеньева, который определял данный феномен как психологическую характеристику личности, основанную на принятии или отвержении социальных требований, реализующую самоосуществление, проявление своей внутренней, аутентичной позиции, а не ограниченной той или иной моралью (Арсеньев, 1977, с. 32).

Анализ зарубежной психологической литературы по проблематике «совести» позволил нам выделить два основных подхода к пониманию механизмов ее проявления – морально-адаптационный, или социоцентрический, и нравственно-реализационный, или антропоцентрический:

1) представители первого подхода рассматривают «совесть» в контексте морального сознания, существования человека в социуме, адаптации человека к социуму; в рамках данного подхода «совесть» предстает как интериоризированный голос значимых Других, формирующийся под влиянием либо страха наказания, либо потребности в идентификации (см.: Фрейд, 2007; Колберг, 1976; Мауэр, 1950; и др.);

2) представители второго подхода придерживаются той точки зрения, что человеку недостаточно решать проблемы только своего выживания, смысл человеческой жизни в целом и нравственности в частности не сводится к проблематике адаптации к социуму, но может быть понят в контексте проблемы реализации человеком своего внутреннего потенциала; «совесть» здесь рассматривается как голос истинного Я, связанный с проявлением родовой сущности человека, актуализирующейся в процессе индивидуации, обретения человеком своей целостности (см.: Дюркхайм, 1992; Лэнгле, 2005; Маслоу, 2002; Нойманн, 2008; Юнг, 1995; и др.).

Представления о «совести» в отечественной психологии

Необходимо отметить, что в ряде отечественных психологических работ (см., напр.: Бондырева, Колесов, 2008; Герасимов, 2007; Симонов, 1995; Шадриков, 2006; и др.) предпринимаются попытки редуцировать значение понятия «совесть», включить его в традиционную психологическую проблематику, определить «совесть» либо как особое свойство личности, либо как особое ее состояние. Многие авторы (см.: Ананьев, 1948; Антилогова, 1999; Ковалев, 1970; Комаров, 2003; Кон, 1984; Рылько, 1972; и др.) ограничиваются простым повторением философских трактовок «совести», пользуясь для ее характеристики такими понятиями, как долг, честь, достоинство и т. п., никак их психологически не конкретизируя и не специфицируя.

Психологические справочные издания, как правило, наиболее ярко представляют данную преобладающую редукционистскую ориентацию. В одном из таких психологических изданий советского периода значение понятия «совесть» определялось как «способность личности осуществлять нравственный самоконтроль, самостоятельно формулировать для себя нравственные обязанности, требовать от себя их выполнения и производить самооценку совершаемых поступков; одно из выражений нравственного самосознания личности, проявляется как в форме рационального осознания нравственного значения совершаемых действий, так и в форме эмоциональных переживаний» (Краткий психологий словарь, 1985, с. 825). В этом определении «совесть» понимается как качество личности и проявление сферы ее нравственного самосознания. По существу, данная трактовка совпадала с определениями «совести», содержавшимися в философских словарях и Большой советской энциклопедии, изданных в 1970-х годах. В большинстве психологических справочных изданий постсоветского периода мы встречаем то же самое определение интересующего нас понятия (см., напр.: Головин, 1998; Психологический лексикон, 2006). Приведем лишь один пример: «совесть» – «способность человека, критически оценивая свои поступки, мысли, желания, осознавать и переживать свое несоответствие должному как собственное несовершенство» (Аресян, 2007, с. 619).

Таким образом, можно утверждать, что главная тенденция современного понимания понятия «совесть» состоит в сведении «совести» к проявлениям, прежде всего, сферы морального сознания, замкнутым на самооценку и самоконтроль. При этом «за кадром» остается нравственное основание совести, понимание совести как проявления, голоса внутреннего Я человека, обнаружения такой его внутренней позиции, неотъемлемыми характеристиками которой являются состояния сопереживания, сопричастности и сообщности.

«Совесть» и «самосознание»

Необходимо отметить тот факт, что определение «совести» как феномена самосознания является традиционным и наиболее распространенным в отечественной психологической науке. Но установить ясные отношения между этими двумя понятиями крайне сложно.

Уже Б. Г. Ананьев указывал на то, что именно из-за недостаточной разработанности проблемы самосознания в отечественной науке не определен и психологический статус «совести» (Ананьев, 1948, с. 122). Сам Б. Г. Ананьев рассматривал «совесть» как эмоциональную оценку человеком своих собственных поступков и связывал данный феномен с переживаниями долга и чести. В дальнейшем ведущие отечественные исследователи самосознания подчеркивали его нравственную природу (см.: Кон, 1984; Столин, 1983; Чеснокова, 1977; и др.). Однако при этом можно обнаружить существенные различия в понимании взаимосвязи «самосознания» и «совести» в работах данных авторов. И. И. Чеснокова считает «совесть» нравственно опосредованной формой самоотношения и помещает ее в центр психического мира человека наряду с такими феноменами как «долг» и «гордость» (Чеснокова, 1977). И. С. Кон определяет «совесть как механизм, обеспечивающий соблюдение моральных принципов» (Кон, 1984, с. 327). В. В. Столин проводит различия между ожиданием негативного мнения как внешней социальной санкцией и совестью как личностной структурой, полагая, что «совесть» связана, прежде всего, с идеалом Я (Столин, 1983, с. 136).

Общей характеристикой позиций данных авторов является когнитивная трактовка «совести». В вышеобозначенных работах отсутствует четкое различение «морали» и «нравственности», соответственно, не проведены границы между понятиями: «нравственное сознание», «моральные принципы», «социально-нормативное поведение», «моральный поступок». В целом «совесть» вновь редуцируется до одного из аспектов самосознания личности, определяется ее способностью осознавать мораль, нормативные требования общества и соотносить их с собственным поведением. Следует подчеркнуть, что традиционно (начиная уже с работ Л. С. Выготского) в отечественной психологии самосознание рассматривается как культурно-историческая форма овладения человека собственным поведением, как форма самоконтроля и саморегуляции человека в обществе.

Социоцентрический подход к пониманию «совести» преобладает и в большинстве диссертационных работ постсоветского периода, не разводящих мораль (должное) и нравственность (принятое). Так, например, Л. Н. Антилогова предлагает рассматривать «совесть» в качестве элемента нравственного сознания, содержание которого вбирает в себя ответственность за поведение индивида перед другими людьми, нравственную самооценку, волевой самоконтроль личностью своих поступков, мыслей и чувств, с точки зрения моральных норм и принципов общества (Антилогова, 1999, с. 134). В. В. Комаров определяет «совесть» как меру значимости нравственной ценности в ситуации морального выбора, выделяя в структуре «совести» такие компоненты как: «честь», «долг», «достоинство», «справедливость» (Комаров, 2003). На наш взгляд, подход к пониманию «совести» в качестве аспекта морального сознания приводит к неизбежному отрицанию ее универсального характера и очевидной связанности с бессознательным. А характеристики внутреннего мира человека в их уникальности и глубине уходят на второй план, уступая место социальным аспектам личности.

В рамках антропоцентрического подхода к «совести» внимание акцентируется на эмоциональных аспектах совестных проявлений, а сама совесть трактуется как чувство, существующее в контексте внутреннего опыта эмоциональных переживаний. Прежде чем мы подойдем к анализу работ, представляющих данный подход, хотелось бы зафиксировать следующий момент: слово «чувство» производно от старославянского «чуять», где оно выступало в значении «слушать», «понимать», «воспринимать что-либо» (Даль, 2002, с. 513). Следовательно, данный подход к пониманию «совести» предполагает значительное изменение и расширение границ ее научного анализа. Такая позиция представляется нам наиболее оправданной, в частности, потому что эмоциональные проявления человека в гораздо большей степени (чем его рациональные проявления) есть проявления не социального и сознательного, а индивидуального и бессознательного начал в психике. К сожалению, проблематика эмоций оказалась относительно слабо разработанной в культурно-исторической психологии, несмотря на отчетливое понимание отечественными психологами (начиная с Л. С. Выготского) всей ее значимости для построения новой психологической науки. В результате рассмотрение «совести» в данном контексте в отечественной психологии XX в. оказалось ограничено рамками социоцентрического подхода. Вот почему в первых работах, раскрывающих «совесть» с эмоциональной точки зрения, акцентировалась феноменология «угрызений совести», связь совести со страхом наказания и чувством ответственности перед обществом. А проблематика переживания согласованности человека с собственным Я, ответственности перед собой при совершении поступков в соответствии с голосом совести фактически игнорировалась. Так, А. Г. Ковалев, рассматривая совесть как эмоционально-оценочное отношение личности к собственным поступкам, отмечает: «Это отношение возникает вследствие глубокого усвоения и принятия норм нравственности, как результат превращения объективных требований общества к поведению личности в личную потребность субъекта в определенном образе жизни» (Ковалев, 1970, с. 158–159). Основываясь на работах А. Г. Ковалева, О. П. Рылько называет «совесть» эмоциональным нравственно-оценочным отношением личности к собственным поступкам, мыслям и чувствам, а также к поступкам других людей, за поведение которых личность несет ответственность как член коллектива (Рылько, с. 1972, с. 20). В работе данного автора была предпринята попытка выделить основные структурные компоненты «совести»: «нравственный долг», «самооценка своего поведения с позиций нравственного долга», «побуждение к нравственному поступку». С учетом ограничений, присущих социоцентрическому подходу, на наш взгляд, данная структура оказывается упрощенной и, по существу, дублирующей представления о «совести», рассматриваемой в качестве аспекта самосознания и результата интериоризации общественных моральных ценностей и норм.

В этой связи нам хотелось бы подчеркнуть, что принцип интериоризации, составлявший для Л. С. Выготского психологический механизм развития высших психических функций (Выготский, 1960), обеспечивающий переход от внешнего, интерпсихического плана действий к внутреннему, интрапсихическому плану, послужил на том этапе основой для объяснения процесса «формирования совести» человека. Анализируя эту концепцию, К. А. Абульханова-Славская отмечает, что «предметная концепция психического незаменима для понимания развития ребенка, усваивающего опыт и культуру человечества в их всеобщих, обязательных и потому константных формах, но эта концепция не объясняет, как справляется психика взрослого человека со всей противоречивостью объективного мира» (Абульханова, 1999, с. 155). Соглашаясь с данным замечанием, мы считаем, что выстраивать концепцию «совести» исключительно в логике интериоризации – это значит упрощать и обесценивать нравственный мир человека, делать его совесть производной от социальных санкций, не признавать ее трансцендентного характера.

Переход к постсоветскому этапу развития отечественной психологии связан с пересмотром и переоценкой методологических позиций и установок. Существенным фактором формирования новой этической парадигмы на современном этапе развития российской науки стало обращение к философскому наследию М. М. Бахтина, Н.А. Бердяева, И. А. Ильина, И. О. Лосского, В. С. Соловьева, С.Л. Франка и др. В работах современных отечественных исследователей все отчетливее проступает антропоцентрический подход к проблеме совести, приоритет отдается сфере чувств (см.: Абульханова, 1999; Братусь, 1998; Орлов, 2002; Слободчиков, Исаев, 1995; Флоренска, 2001; и др.). Так, например, Т.А. Флоренская понимает «совесть» как одно из проявлений духовного Я человека, как нравственную интуицию. Развитие совести, с ее точки зрения, базируется на сочувствии и сопереживании, которое связано с родством, единством всего живого и основано на сострадании другому из-за себя, виновника его страдания (Флоренская, 2001). Интересную аргументацию в пользу антропоцентрического подхода к изучению совести можно обнаружить в современных лингвосемантических исследованиях. В частности, анализ семантико-смысловых концептосфер позволил А. И. Яндиевой установить, что в качестве основных компонентов, структурирующих инвариантные значения ядерных зон абстрактного понятия «совесть», в русском языке выступают: «чувство», «нравственность», «ответственность», «свобода» (Яндиева, 2010).

Исследователи антропоцентрического направления полагают, что источники нравственных норм следует искать в самой человеческой природе и используют такое определение в отношении совести, как «сверхприродное явление», выходя тем самым на проблему индетерминации или самодетерминации человека. М. К. Мамардашвили утверждает, в частности, что «понятие совести описывает те моральные акты и явления, которые для своего существования и свершения не имеют причин вне себя. Они беспричинны. Совесть – причина самой себя» (Мамардашвили, 1999, с. 31).

Далее рассмотрим те понятия, которые чаще всего упоминаются при анализе феномена совести.

«Совесть» и «долг»

Как было показано выше, многие сторонники социоцентрического подхода к «совести» выходят на проблему осознания или переживания долга, часто идентифицируя «совесть» и «долг». В русском языке «долг» («долженствование») всегда предполагает обязательства человека перед чем-либо или кем-либо. Долг предусматривает ответ перед общим правилом, задаваемым с точки зрения конкретной социальной группы. Если исходить из понимания «совести» как представления человека о своем несоответствии должному, собственном несовершенстве (см., напр.: Апресян, 2007), то придется свести «совесть» лишь к превентивной санкции. Однако в отличие от долга совесть всегда ситуативна и индивидуализирована, она не существует в плане должного, правильного для всех вообще, ее голос обращен не к «городу и миру», но вот к этому конкретному человеку. П. В. Симонов отмечает, что «совесть» и «долг» имеют разное происхождение: «Долг социален. Он исторически детерминирован нормами поведения, принятыми в данной группе. Норм и порожденных ими представлений о долге может быть много. Но нельзя представить несколько совестей» (Симонов, 1995, с. 105). Ситуативное переживание истинно правильного, основанное на сочувствии и понимании другого, а не внеситуативное, общее правило, содержащее готовый ответ на вопрос и игнорирующее сопереживание, – вот что лежит в основе «совести».

«Совесть» и «добро»

Некоторые авторы вводят в дефиницию «совести» ориентацию человека в дихотомии «добро-зло» (см.: Лефевр, 2003; Манеров, 20042005; Слободчиков, Исаев, 1995; и др.). И действительно, нет другого такого психического феномена, который отчетливее высвечивал бы полярность души, нежели совесть. Несомненную ее динамику, чтобы вообще понимать, следует представлять энергетически, т. е. как некий потенциал, возникающий из противоположностей.

В отечественных словарях дореволюционного периода «совесть» определяется как «внутреннее знание добра и зла» (Даль, 2002, с. 477) и «нравственное сознание человека, выражающееся в оценке собственных и чужих поступков, на основании определенного критерия добра и зла» (Малый энциклопедический словарь, 1994, т. 30, с. 1518). Эти два аспекта связи «совести» с понятиями «добро-зло» получили свое дальнейшее развитие. Впервые данную тему в советской психологии затронул К. К. Платонов: «совесть» – это «понятие морального сознания, убежденность в том, что есть добро и зло, сознание и чувство ответственности человека за свое поведение» (курсив мой. – С. Б.) (Платонов, 1981, с. 134).

Для многих современных отечественных исследователей соотношение «совести» и «добра» – одна из ключевых тем. Так, например, С. К. Бондырева и Д. В. Колесов определяют совесть как психический механизм самооценки и самоконтроля, самопрощения и самопорицания индивида, с позиции добра и зла в том их понимании, которое он для себя принял (курсив мой. – С. Б.) (Бондырева, Колесов, 2008, с. 143). Здесь неизбежно встает вопрос об источнике представлений о том, откуда индивид черпает информацию «что есть добро?» и «что есть зло?». С точки зрения В. Лефевра (Лефевр, 2003, с. 1), бинарная структура «добро-зло» является ядром этического сознания индивида, при этом специфика выбора в данных координатах достаточно жестко соотносится с конкретной социальной группой, а сама оценка отношений между добром и злом полагается как нормативная для определенной культуры.

Принципиально иная точка зрения на соотношения совести и оппозиции «добро-зло» оформляется в работах зарубежных представителей антропоцентрического подхода к пониманию «совести» (см.: Дюркхайм, 1992; Лэнгле, 2005; Маслоу, 2002; Нойманн, 2008; Франкл, 1990; и др.): голос совести не производен от социальных контекстов, он несопоставим с суждениями рассудка и не сводим лишь к альтруистической реакции. Отечественные философы начала ХХ в. высказывались о том, что совесть связана со способностью человека выходить за пределы наличного Я в процессе внутреннего соединения с истинно сущим через приобщение его к абсолютному, трансцендентному (см.: Бердяев, 2006; Ильин, 1994; Лосский, 1991; Соловьев, 1996; и др.). Весть, которую голос совести несет человеку, всегда существует одновременно и в ситуации, и вне ситуации. А. Б. Орлов (Орлов, 2002) приходит к мнению, что истинный совестный акт проявляет себя в ситуации, когда человек выходит из интерперсонального плана действительности, на котором он функционирует в качестве личности (персоны), и переходит в трансперсональный план реальности, на уровень самоосуществления; поскольку совестный акт не обусловлен потребностями личности, природа совести соотносима не с планом существования личности в мире, но с планом сущности человека, ее осуществления в мире.

Многие современные авторы единодушны в том, что «добро» и «зло» являются сильнейшими детерминантами развития человека и его поведения (Бондырева, Колесов, 2008; Герасимов, 2007; Манеров, 2004–2005; Попов, Голубева, Устин, 2008). В наиболее обобщенной форме точку зрения относительно соотношения понятий «добро» и «совесть» высказал А. А. Гусейнов: «Если сконструировать иерархию бытия, нижней точкой которой является природное существо, а верхней некое бесконечное, бессмертное, тождественное самому себе абсолютное начала, то человек находится посередине. Движение снизу вверх придает человеческому бытию нравственное качество, составляет вектор добра. Степень ориентированности по этому вектору как раз и фиксируется совестью» (Гусейнов, 1996, с. 179).

Итак, если в социоцентрической трактовке «совесть» интерпретируется, в конечном счете, прагматически как средство для достижения «добра», то в антропоцентрической – наиболее органичной для исследования ее подлинной специфики – она представляет, эксплицирует само добро. Так, например, в концепции В. С. Соловьева человек через свою совесть выступает как внутренняя форма для содержания добра: «нравственность вместо всегда сомнительного „хорошего поведения“ становится жизнью в самом добре» (Соловьев, 1996, с. 270–274). М.К. Мамардашвили, рассуждая о становлении данных категорий, отмечает, что впервые само это различение на уровне «психологического языка, осмысленного, дающего возможность для высказывания чего-то, появляется только тогда, когда появляется система отсчета внутри самой реальности, и эту систему отсчета составляет совесть» (Мамардашвили, 1999, с. 31).

С нашей точки зрения, важное значение для понимания совести имеет не антитеза добра и зла как таковая, а внутренняя аутентичность и целостность человека. В этом вопросе мы разделяем позицию Э. Нойманна: «Добро есть все то, что приводит к целостности, а зло – к разделению, дезинтеграции» (Нойманн, 2008, с. 38). Считаем уместным сослаться на мнение Б. С. Братуся: «.муки совести – это, в конечном счете, муки разобщения с родовой сущностью, с целостным общечеловеческим бытием» (Братусь, 1988, с. 100).

Совесть и ответственность

Соотношение понятий «совесть» и «ответственность» также во многом определяется методологическими подходами исследователей. В соответствии с социоцентрической трактовкой чувство ответственности рассматривается в качестве ядра структуры совести (см.: Изард, 1999; Лосский, 1991; Шимановский, 1986; и др.), а сама «совесть» выступает в качестве субъективной составляющей моральной ответственности индивида (Муздыбаев, 1983). В этом случае, как было отмечено выше, понятие «совесть» редуцируется до понятия «долг». Ответственность как долженствование есть проявление, прежде всего, персонального в человеке, есть следствие, результат интерперсональных влияний.

Антропоцентрический подход предполагает совершенно иное понимание соотношения «совести» и «ответственности». Так, по М. Хайдеггеру, человек ответственен только перед своей совестью, содержание которой всецело обусловлено самим индивидом (Хайдеггер, 2006). В этом случае взаимосвязь совести и ответственности рассматривается на трансперсональном уровне бытия человека. Тот, кто берет на себя ответственность сам, обладает возможностью сам же, в ее пределах и направлениях, контролировать, организовывать все свои действия, отношения, снимая тем самым внешний контроль и принуждение, обретает независимость и свободу. Таким образом, ответственность человека за свое самоосуществление как личности совпадает с ответственностью за все, что находится в сфере его свободы. Именно совесть взывает к ответу, инициируя ответственность, однако механизм последней задан человеческой свободой.

«Совесть» и «свобода»

Как известно, свобода имеет две ипостаси: свобода «от.» и свобода «для.». Внешней свободы «от.» недостаточно, чтобы быть внутренне свободным «для.». Тенденция к свободе «от.» проявляется тогда, когда человек бежит от долженствования, игнорирует ответственность не только перед другими, но и перед собой как персоной. Ориентация личности на свободу «от.» может привести к уходу не только от любой морали, но и от нравственности. В этом случае совесть умолкает. Свобода «для.» – это свобода человека, достигаемая им в процессах преодоления плана своего существования в трансцендировании – выходе за пределы границ эмпирического Я в поисках самобытия. Согласно Ж.-П. Сартру, быть свободным, значит быть самим собой (Сартр, 2004). В выборе себя происходит переживание ответственности. Проявление совести как свободного самоизъявления человека возможно только при условии его выхода за пределы интерперсональных отношений. С точки зрения М. Хайдеггера (Хайдеггер, 2006), понимание зова, идущего из глубины «сущего моего», есть выбор совести как таковой свободы. Таким образом, если совестный акт осуществляется свободно и человек находится в ответственном диалоге со своей совестью, то он аутентичен и проживает свою собственную, а не чужую жизнь, т. е. являет миру самого себя, свою сущность.

Совесть как процесс

Психологический аспект проблемы исследования совести состоит в недостаточной изученности ее процессуальных характеристик. С нашей точки зрения, необходимо конструирование модели совестливого акта, которая могла бы послужить основой развертывания дальнейших исследований данного феномена в психологии. Во всех вышеобозначенных случаях совестливый процесс подменяется его результатом, т. е. тем или иным известным эмпирическим и доступным самонаблюдению феноменом. Но ни одна из перечисленных форм редукции совести, несмотря на всю их полезность, с точки зрения описания ее феноменологии, не может быть признана удовлетворительной. Это связано с тем, что объекты, к которым она редуцируется, не могут даже частично прояснить ее сложную иерархическую структуру, динамичность и многогранность проявлений. Психологическим своеобразием совести является то, что она выступает как целостно организованная система (цельный организм, архетип), органически соединяющая в себе самые различные элементы психической жизни человека. В связи с этим важно, прежде всего, поставить вопрос о «модусе» совести, в котором она максимально полно проявляет себя.

Анализ литературных данных показал, что в каком бы виде совесть ни представала в различных концепциях, в виде ли проявления нравственного самосознания, нравственного чувства или духовного феномена, авторами она рассматривается как процесс, актуализирующийся в ситуации внутриличностного конфликта, следовательно, динамика совести возникает из противоположностей. В когнитивной и культурно-исторической психологии – это противоречия между интериоризированными представлениями о добре и зле, справедливости и несправедливости. В психоанализе в этот конфликт включены динамические подсистемы, активизирующиеся при взаимодействии сознательного и бессознательного. Так, в теории З. Фрейда это конфликт между Оно и Сверх-Я; в теории К. Юнга – «коллизии сознания с нуминозным архетипом»; а в представлении Э. Фромма противоречия между «быть» и «иметь». С точки зрения гуманистической психологии, данный конфликт возникает у человека в процессе реализации своего природного потенциала. По К. Роджерсу, он отражает противоречия между «Я-концепцией» и «Реальным Я»; для А. Маслоу это разрыв между стремлением к самоактуализации и реальным ее результатом. В экзистенциализме подобные конфликты объясняют противоречиями между потребностями «быть собой» и «быть как все» (конфликт между должным и сущим).

Обобщение всех вышеназванных точек указывает на то, что подобные противостояния двух начал в душе всегда отражают противоречивые связи человека с социальной средой. По существу, здесь происходит столкновение объективных противоречий внешнего мира с противоречиями внутреннего мира личности как отражения отношений человека к себе и окружающей действительности. Следовательно, субъектами данного конфликта выступают некие проявления внешнего и внутреннего Я человека. Метафорическое отражение позиции совести в этом конфликте в обыденном сознании предстает в образе «судьи»: «Вечный судия в человеке видит, слышит и чувствует то, что скрывается от общественного мнения, – противоречия между убеждениями, помыслами, мотивами и непосредственной деятельностью» (Милтс, 1990, с. 276–277). Такая метафора позволяет рассматривать различные индивидуальные проявления совести и бессовестности как победы и поражения этого «судьи».

При конструктивном варианте разрешения подобных конфликтов усложняется психическая жизнь человека, происходит переход ее на другой уровень функционирования. При деструктивном наступает усугубление раздвоения личности, сознательная психическая жизнь и жизнь неосознанных аффектов в этом случае находятся в постоянном противоречии. Исследователи приходят к выводу, что подобные конфликты являются достаточно поздним образованием в онтогенезе (Rangell, 1963), так как для их проявления необходимо осознание своих чувств и наличие внутренней системы ценностей (Homey, 1966), «способность чувствовать себя виновным за те или иные импульсы» (Miller, Swanson, 1960, р. 14).

* * *

Таким образом, уникальность субъективного переживания совестных проявлений обусловливает определенные трудности перехода на объективный уровень изучения. Понять «совесть» как психическое явление неизмеримо сложнее, чем понять ситуативное, стимульно-реактивное, рефлекторное поведение, причины которого находятся вовне и которое психология научилась изучать и объяснять. Детерминантами же совестливого акта является внутренняя, собственная система отсчета субъекта, и в таких условиях перед нами стоит сложная задача. Трудность понимания данного вопроса вытекает из того, что в личности мы не находим структур, подобных совести, поскольку это не элементы или подструктуры личности, это формы и способы ее существования. «Совесть» является нравственным феноменом, существующим вне плана морали и ее внешних норм, канонов, представлений, суждений и оценок. Она не может быть сведена к какой-то частной психической реакции и своими истоками и общим результатирующим действием демонстрирует свою принадлежность ко всем сторонам и аспектам человеческого бытия, отражая общечеловеческое в индивидуальном.

Обобщая все вышесказанное, необходимо признать, что совесть принадлежит сверхсознанию. Вариант этой точки зрения мы находим у М. Хайдеггера, который отмечает, что голос совести может звучать только «изнутри» Бытия, это призыв «заботы», который исходит «не от другого, существующего в мире наряду со мной. Призыв исходит от меня и сверх меня» (Хайдеггер, 2006, с. 270). Сверхсознание не апеллирует к сознанию, рациональным доводам и мотивам, оно использует иррациональные мотивы, игнорируя практические соображения здравого смысла. При совершении совестного поступка именно сверхсознание выступает в качестве базы для принятия решения, причем могут возникать такие рекомбинации фрагментов накопленного опыта, которые не встречались ранее ни в жизни данного конкретного человека, ни в опыте предшествующих поколений.

Однако при всей глубине исследования, в частности, бессознательного и сознательного, проблем, не решенных в научном осмыслении, гораздо больше, чем решенных. Соотнесение бессознательного с совестью не позволяет еще в настоящее время отследить такой момент, как механизм снятия «разрыва» индивидуального содержания совести и одновременно проявления ее как свойства универсального мира ценностей, присущего природе человека. Возможно, именно сложные, еще не познанные в полной мере связи надсознательного (как трансформатора всеобщего) и подсознательного (как индивидуально усвоенного опыта) обеспечивают особую работу совести в ситуациях нравственного выбора. Человек не может заранее знать все верные решения для огромного множества ситуаций, с которыми он сталкивается в жизни, к тому же часто на анализ ситуации и принятие решений просто нет времени. В критические моменты лишь такая интуитивная способность, как совесть, позволяет человеку найти уникальный смысл, который кроется в каждой ситуации, и принять наиболее верное решение.

Сформулируем итоги проведенного анализа феномена совести в рамках концептуального поля антропоцентрического подхода:

– совесть – выражение сущности человека, совестный акт – акт самоосуществления;

– совестный акт предполагает открытость и принятие человека в отношении к собственному внутреннему опыту;

– совесть – целостное интегрированное состояние сочувствия, сопереживания, сопричастности «бытию-в-мире», отражающее меру совпадения существования и сущности человека и переживающееся как акт самоосуществления в ситуациях нравственного выбора;

– совестливый процесс актуализируется в ситуации внутриличностного конфликта между проявлениями внутреннего и внешнего Я человека;

– бессовестность представляет собой не просто некий дефицит, несформированность того или иного качества (атрибута, способности, компетентности) человека, но и свидетельство его отчужденности от собственной сущности, предельную степень расчеловеченности.

Литература

Абульханова-Славская К. А. Психология и сознание личности. М.: Моск. психол. – соц. ин-т; Воронеж: Модэк, 1999.

Ананьев Б. Г. К постановке проблемы развития детского самосознания // Известия АПН РСФСР. Сб. ст. 1948. Вып. 18. М., С. 101–24.

Антилогова Л. Н. Психологические механизмы развития нравственного сознании личности: Дис… докт. психол. наук. Новосибирск, 1999.

Апресян Р. Г. Совесть // Психологический словарь / Под общ. науч. ред. П. С. Гуревича. М.: ОЛМА Медиа Групп, ОЛМА-Пресс Образование, 2007.

Арсеньев А. С. Научное образование и нравственное воспитание // Психологические проблемы нравственного воспитания детей / Под ред. Ф. Т. Михайлова и др. М.: Педагогика, 1977. С. 30–58.

Архангельский Л. М. Социально-этические проблемы теории личности. М.: Мысль, 1974.

Бердяев Н. А. О назначении человека. М.: АСТ: Хранитель, 2006.

Бондырева С. К., Колесов Д.В. Нравственность. М.: Изд-во Московского психолого-социального института; Воронеж: Модэк, 2008.

Библер В. С. Нравственность. Культура. Современность. М.: Изд-во политической литературы, 1990.

Братусь Б. С. Аномалии личности. М.: Мысль, 1988.

Выготский Л. С. Развитие высших психических функций. М.: Изд-во АПН РСФСР, I960.

Герасимов С. А. Совесть как феноменология духа // Московский психотерапевтический журнал. 2007. № 3 (54). С. 88–103.

Головин С. Ю. Словарь практического психолога. Мн.: Харвест, 1998.

Гусейнов А. А. Язык и совесть. М.: ИФ РАН, 1996.

Даль В. В. Толковый словарь русского языка. Современная версия. М.: Эксмо, 2002.

Дробницкий О. Г. Моральная философия. М.: Гардарики, 2002.

Дюркхайм К. О двойственном происхождении человека. СПб.: Импакс, 1992.

Изард К. Психология эмоций. СПб.: Питер, 1999.

Ильин И. А. Путь духовного обновления // И. А. Ильин. Соч. в 2 т. М., 1994. Т. 2.

Киклевич А. К. Польский язык. Мн.: ТетраСистемс, 2005.

Ковалев А. Г. Психология личности. М.: Просвещение, 1970.

Комаров В. В. Совесть как фактор нравственной саморегуляции личности: Дис… канд. психол. наук. Тамбов, 2003.

Кон И. С. В поисках себя. Личность и ее самопознание. М., 1984.

Краткий психологический словарь / Под ред. А. В. Петровского, М. Г. Ярошевского. М.: Политиздат, 1985.

Крымова Н.И. Большой датско-русский словарь. М.: Живой язык, 2004.

Леонтьев А. Н. О формировании способностей // Вопросы психологии. 1960. № 1. С. 87–94.

Лефевр В. Алгебра совести. М.: Когито-Центр, 2003.

Лосский Н. О. Условия абсолютного добра: Основы этики. М.: Политиздат, 1991.

Лэнгле А. Person: Экзистенциально-аналитическая теория личности: Сб. ст. М.: Генезис, 2005.

Малый энциклопедический словарь / Под ред. Ф. А. Брокгауза, И. А. Ефрона. М.: Терра, 1994. Т. 4.

Мамардашвили М.К. Лекции по античной философии. М.: Аграф, 1999.

Манеров E.X. Совесть: теоретическая плюралистичность и феноменологическое многообразие // Диалог отечественных светской и церковной образовательных традиций. Сб. докладов Покровских чтений. 2004–2005 гг.

Маслоу А. По направлению к психологии бытия. М.: Эксмо, 2002.

Милтс А. А. Совесть // Этическая мысль: научно-публицистические чтения / Под ред. Гусейнова А. А. и др. М.: Политиздат, 1990. С. 276–277.

Муздыбаев К. Психология ответственности Л.: Наука, 1983.

Нойманн Э. Глубинная психология и новая этика. СПб.: ИД «Азбука-классика», 2008.

Орлов А. Б. Психология личности и сущности человека: Парадигмы, проекции, практики. М.: Академия, 2002.

Платонов К. К. Краткий словарь системы психологический понятий. М.: Высшая школа, 1981.

Попов Л. М., Голубева О. Ю., Устин П. Н. Добро и зло в этической психологии личности. М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2008.

Психологический лексикон. Энциклопедический словарь. В 6 т. / Ред. – сост. Л. А. Карпенко. Под общ. ред. А. В. Петровского. М.: Пер Сэ, 2006.

Рыжак Е. А. Афоризмы и крылатые латинские выражения. Краткий толковый словарь. М.: Астрель-АСТ-ВКТ, 2010.

Рылько О. П. Становление чувства совести у подростка: Дис… канд. психол. наук. Л., 1972.

Сартр Ж.-П. Бытие и ничто: Опыт феноменологической онтологии. М.: Республика, 2004.

Симонов П.В. Между долгом и совестью // Человек. 1995. № 4. С. 105–109.

Симонов П. В. Сознание и сопереживание // Психологический журнал. Т. 17. № 3. 1996. С. 3–8.

Слободчиков В. И., Исаев Е. И. Основы психологической антропологии. Психология человека. Введение в психологию субъективности. М.: Школа-Пресс, 1995.

Соловьев B. C. Оправдание добра: Нравственная философия. М.: Республика, 1996.

Столин В. В. Самосознание личности. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1983.

Титаренко А. И. Структуры нравственного сознания. Опыт этикофилософского исследования. М.: Мысль, 1974.

Толкачев А. И. Толковый немецко-русский словарь. М: Менеджер, 2002.

Флоренская Т. А. Диалог в практической психологии: наука о душе. М.: Гуманит. изд. центр «Владос», 2001.

Франкл В. Человек в поисках смысла. М.: Прогресс, 1990.

Фрейд З. Фрейд З. «Я» и «Оно»: Сборник. СПб.: ИД «Азбука-классики», 2007.

Хайдеггер М. Бытие и время. СПб.: Наука, 2006.

Чеснокова И. И. Проблемы самосознания. М.: Наука, 1977.

Шадриков В. Д. Покаяние как фактор формирования совести // Психология. Журнал Высшей школы экономики. 2006. № 4. С. 3–13.

Шимановский Д. С. Моральное сознание (этико-философский аспект). Киев: Вища школа, 1986.

Шрейдер Ю. А. Этика: введение в предмет. М.: Текст, 1998.

Юнг К. Аналитическая психология. М.: Мартис, 1995.

Яндиева А. И. Лингвосемантическая концептосфера абстрактного имени со значением «честь, совесть» в разносистемных языках: Автореф. дис… канд. филол. наук. М., 2010.

Homey К. Our inner conflicts. A constructive theory of neurosis. N. Y.: Norton, 1966.

Kohlberg L. Moral stages and moralization: the cognitive-developmental approach // Moral development and behavior: theory, research and social issues. N. Y. etc., 1976. P. 31–53.

Mawerer O. N. Theory and Personality Dynamics. N. Y., 1950.

Miller D. R., Swanson G.E. Inner conflict and defense. N.Y.: Henry, Holt & Co., 1960.

Rangell L. The scope of intrapsychic conflict: microscopic and macroscopic consideration // The psychoanalytic study of the child. N. Y., 1963. V. 1. P. 75–102.

«Индивидуальная» помощь: когда и почему люди помогают друг другу?22
О. А. Гулевич, Н. Ю. Амелина, О. В. Корсун

I. Направления изучения помогающего поведения

Под помощью понимаются действия человека, направленные на улучшение положения или состояния партнера. Систематическое изучение помогающего поведения началось в 1970-е годы. В течение последующих 40 лет для его анализа были проведены десятки корреляционных и экспериментальных исследований. Интерес специалистов привлекли самые разные формы помощи: от однократных действий (например, помощи экспериментатору и отдельных пожертвований в пользу бездомных) до систематической активности (например, гражданского поведения в организациях и волонтерства). В результате оформилось четыре направления психологического анализа помощи. Они различаются по объекту (кому оказывают помощь?) и субъекту (кто оказывает помощь?) действий. Объектом и субъектом помощи может быть конкретный человек или социальная группа в целом (таблица 1).

Таблица 1

Типы помогающего поведения


Большинство современных исследований посвящено помогающему поведению, которое человек осуществляет от своего лица вне зависимости от своей принадлежности к социальной группе (тип I и II). При этом объектом его действий может быть как конкретный партнер, так и группа в целом (например, человек может жертвовать деньги в благотворительный фонд, помогающий бездомным, малолетним преступникам и т. д.).

Реже встречаются исследования помогающего поведения, осуществляемого человеком, который действует в рамках группы и осознает свою принадлежность к этому сообществу. Объектом его помощи могут стать как отдельные представители ин- или аутгруппы (тип III) (например, гражданское поведение в организации, ориентированное на сотрудников/активность представителей волонтерских сообществ), так и ин-/аутгруппа в целом (тип IV) (например, гражданское поведение, ориентированное на организацию/поддержка мер по оказанию экономической, образовательной и т. д. помощи представителям социальных меньшинств).

В этой статье мы остановимся на «индивидуальном» помогающем поведении (типы I и II), рассмотрим, почему люди оказывают помощь окружающим и при каких условиях они это делают.

II. Мотивация помогающего поведения

Первые теоретические представления о мотивации помощи возникли в 1980-е годы. В это время исследователи выделили два основных вида мотивации – эгоистическую и альтруистическую (Bekkers, Wiepking, 2011; Piferi, Jobe, Jones, 2006).

Одни исследователи полагали, что в основе помощи лежат эгоистические мотивы: люди помогают окружающим ради достижения личных целей. По их мнению, человек является эгоистическим существом. Вступая во взаимодействие, он обменивается с окружающими материальными и социальными ресурсами, такими, как любовь, услуги, статус или информация. При этом он использует стратегию «минимакса»: пытается извлечь максимальную выгоду, т. е. получить максимальное вознаграждение при минимуме затрат. Выгода может быть «внутренней» (связанной с психологическим состоянием человека) и «внешней» (связанной с материальным вознаграждением или одобрением со стороны других людей). Следовательно, человек оказывает помощь окружающим, когда у него нет другого выхода, чтобы достичь собственных целей, а возможное вознаграждение превышает затраты. Если у него есть другой способ достижения цели (например, он может выразить возникшее чувство вины или прекратить взаимодействие и тем самым снять психологическое напряжение), а издержки превышают возможное вознаграждение (например, помощь требует больших усилий, а страдания партнера вызывают сильные негативные эмоции), он игнорирует нуждающегося.

Другие исследователи, напротив, считали, что помощь порождается альтруистической мотивацией: человек помогает окружающим ради того, чтобы улучшить их состояние. Они концентрируют внимание на помощи, которая требует больших усилий, связана с риском для материального, психологического или физического благополучия помощника. По их мнению, человек с альтруистической мотивацией помогает окружающим, даже если у него есть другие способы решить свои проблемы и он может в любой момент прекратить взаимодействие.

Как соотносятся между собой два типа мотивации? Современные исследования говорят о существовании двух путей оказания помощи: эгоистического и альтруистического. В первом случае человек стремится получить личную выгоду, а во втором – улучшить положение партнера. Можно предположить, что относительная важность эгоизма и альтруизма определяется индивидуальными особенностями и состояниями человека. Например, исследования показали, что скромные люди чаще помогают по альтруистическим, а не по эгоистическим соображениям. В частности, они значительно чаще, чем нескромные люди, помогают тому партнеру, который лишен поддержки окружающих (LaBouff et al., 2012).

III. Факторы помогающего поведения

Для того чтобы оказать помощь партнеру, человек должен затратить время и приложить усилия. При каких условиях люди чаще делают это? На этот вопрос трудно дать однозначный ответ. Эмпирические исследования позволили выделить целый ряд переменных, связанных с отношением человека к себе, окружающим людям, его состоянием и социальными нормами.


Отношение к себе как фактор оказания помощи

Психологические исследования показывают, что вероятность оказания помощи во многом зависит от того, какие черты человек приписывает себе (самоатрибуция черт), насколько высоко он себя оценивает (самооценка) и насколько он верит в свои силы (самоэффективность).

Самоатрибуция черт. Окружающим чаще помогают те люди, которые приписывают себе так называемые «социальные» черты, в первую очередь, доброту и готовность помочь. В исследованиях речь идет, как правило, о просоциальной Я-схеме или просоциальной идентичности. Такое представление может быть относительно стабильным или актуализироваться под воздействием конкретной ситуации (в том числе по просьбе экспериментатора) (Froming, Nasby, McManus, 1998; Grant, Dutton, 2012; Hardy, 2006). Например, участники одного эксперимента должны были описать человека. Причем одной половине респондентов давали зеркало и просили описать себя (высокий уровень самоосознавания), а другой – фотографию девочки и просили описать ее (низкий уровень самоосознавания). В конце эксперимента ведущая просила участников помочь ей выбрать открытку, которую она хотела послать подруге, подписать ее и опустить в почтовый ящик. Впоследствии авторы фиксировали, дошла ли открытка к месту назначения. Результаты исследования показали, что открытку чаще отправляли люди, задумавшиеся о себе (Abbate et al., 2006). Однако это, прежде всего, касается тех, кто считает себя добрым и помогающим человеком (Froming, Nasby, McManus, 1998).

Интересно, что люди с актуализированной просоциальной Я-схемой (или идентичностью) чаще помогают тем, кто потерпел неудачу, благодаря собственным действиям, а не разрушительному влиянию окружения. В то же время люди с неактуализированной просоциальной Я-схемой стремятся компенсировать негативное воздействие внешних факторов. Например, участников одного исследования просили сообщить студенту о негативном решении, принятом его руководителем. У половины студентов актуализировали «просоциальные» черты (просили подумать о своем отношении к другим людям), а у половины – нет. Кроме того, половине респондентов сообщали, что данное решение было принято в рамках справедливой процедуры, а другой половине сообщали о несправедливой. После этого исследователи фиксировали поведение респондентов по отношению к студенту. Результаты исследования показали, что респонденты с неактуализированными «просоциальными» чертами чаще помогали студенту, если он был жертвой несправедливой процедуры; а люди с актуализированными чертами делали то же самое при справедливой процедуре (Grant et al., 2009).

Самооценка. Вопрос о связи между самооценкой и помогающим поведением волновал исследователей достаточно давно. Одни специалисты полагают, что помощь чаще оказывают люди с ситуативно повышенной самооценкой. О пользе этой точки зрения свидетельствуют результаты исследований, показавшие, что партнеру чаще помогают респонденты, которым сообщают об успешном выполнении ими экспериментального задания («лучше партнера», «выше среднего») (Klein, 2003), а также расположенные выше партнера, смотрящие на него сверху вниз (Sanna et al., 2011). Например, участников одного исследования просили выполнить ряд экспериментальных заданий: за пять минут подобрать синонимы к 15 предъявленным словам. Каждый раз респондент должен был выбрать один из двух вариантов ответа, причем каждый из них вполне соответствовал экспериментальному заданию. Участникам говорили, что если они выполнят задание лучше, чем другой испытуемый, то получат деньги. По истечении пяти минут экспериментатор сообщал респонденту, что он выполнил задание лучше (правильно сделал 12 заданий) или хуже (правильно сделал 8 заданий), чем другой участник. В конце эксперимента испытуемым говорили, что они могут выполнить еще одно оплачиваемое задание под названием «Виселица». Они должны были выбрать головоломки для другого испытуемого, который был заинтересован в хорошем результате. Респонденту сообщали, что головоломки различаются по степени сложности. Таким образом, он мог подобрать как простые, так и сложные задания. Результаты исследования показали, что более простые задания для другого испытуемого выбирали те люди, которые в первой части эксперимента получили положительную обратную связь о своих достижениях. Однако следующее исследование показало, что обратная связь об уровне достижений оказывает большее влияние на помогающее поведение, если респондента сравнивают со «средним» участником, а не с каким-либо конкретным человеком или стандартом (Klein, 2003).

Другие специалисты утверждают, что помощь чаще оказывают люди с ситуативно пониженной самооценкой. По их мнению, большинство людей дают себе высокую оценку. Ситуативное понижение самооценки вызывает у них когнитивный диссонанс. Для его устранения они пытаются совершить поступок, который позволит им повысить самооценку и тем самым устранить несоответствие. Эта идея нашла свое отражение в целом ряде исследований, показавших, что помощь партнеру чаще оказывают люди, которые потерпели временную неудачу или совершили поступок, противоречащий их аттитюдам. Это характерно для людей с высокой самооценкой (Brown, Smart, 1991), у которых не было другого способа компенсации (Dietrich, Berkowitz, 1997). По мысли исследователей, помощь позволяет им компенсировать ситуативное понижение самооценки.

Самоэффективность. Помощь чаще оказывают те люди, которые полагают, что в состоянии предпринять необходимые действия и решить проблему. Подобное влияние оказывает как относительно стабильная, так и ситуативно актуализированная самоэффективность (Baumeister, Masicampo, DeWall, 2009; Gueguen, Martin, Meineri, 2013). Например, участники одного исследования получали буклет, в котором содержались высказывания в пользу или против «свободы воли» – способности человека перестроить мир по своему желанию (например, «Наука продемонстрировала, что свободная воля является иллюзией»). Затем они читали шесть коротких сценариев и оценивали готовность помочь описанным в них людям (например, дать бездомному сделать звонок со своего мобильного телефона). Результаты исследования показали, что актуализация в сознании человека понятия «свободной воли» усиливает его готовность помочь отдельным людям, нуждающимся в поддержке. По мнению исследователей, это происходит, поскольку вера в свободную волю позволяет человеку поверить в свои силы и порождает у него желание применить свою энергию (Baumeister, Masicampo, DeWall, 2009).


Отношение к партнеру как фактор помогающего поведения

Люди чаще оказывают помощь человеку, который им нравится. Это означает, что на помогающее поведение оказывает влияние атрибуция черт и ответственности нуждающемуся.

Атрибуция черт. Люди чаще помогают человеку, которому они приписывают позитивные «социальные» характеристики (доброту, честность, доброжелательность) (например: De Bruin, Van Lange, 1999). Кроме того, помощь чаще получает тот, кому приписываются специфически человеческие качества, например, вторичные эмоции, свойственные людям и не характерные для животных (наслаждение, восхищение, разочарование). Например, участников одного эксперимента просили представить, что они получили e-mail, который предназначался другому человеку. Их просили прочитать текст письма, решить, будут ли они отсылать письмо адресату обратно и что они ему напишут. Тексты письма, которые предъявлялись членам разных экспериментальных групп, различались по эмоциям авторов. В одних случаях автор выражал первичные («Я вне себя от радости», «Я крайне раздражен»), а в других вторичные эмоции («Я полон восторга», «Я очень огорчен»). Результаты двух этапов исследования показали, что люди выражали большую готовность сообщить об ошибке тому адресату, который выражал вторичные эмоции, и писали ему менее формальный ответ (Vaes, Paladino, Leyens, 2002).

Атрибуция ответственности. Люди чаще помогают человеку, которого считают не несущим ответственности за то положение, в котором он оказался. Например, люди больше помогают жертвам природных катастроф, чем катастроф, произошедших по вине человека (Zagefka et al., 2012).


Эмпатия как фактор помощи

В широком смысле под эмпатией понимается способность человека понять своего партнера. Сторонники этого определения выделяют два компонента эмпатии: когнитивный (способность встать на позицию партнера, понять его мысли, чувства и ощущения) и аффективный (способность воспроизводить эмоции партнера, сочувствие к нему). Психологические исследования показывают, что чем сильнее у человека выражен когнитивный и аффективный компонент эмпатии, тем с большей вероятностью он оказывает помощь знакомому и незнакомому партнеру (Eisenberg, 1991; Hardy, 2006; Penner et al., 2005; Telle, Pfister, 2012).

Как следствие, помогающее поведение усиливают любые переменные, которые увеличивают уровень эмпатии. Во-первых, помощь чаще оказывают те люди, которым легче понять состояние своего партнера: склонные искать причины эмоций другого человека (Knight, Johnson, Carlo, 1994); хорошо распознающие тревогу на лицах окружающих (Marsh, Kozak, Ambady, 2007); умеющие представлять себе детали событий (Johnson, 2012); а также по просьбе экспериментатора повторяющие выражения лица своего партнера (Stel, Van Baaren, Vonk, 2008) или других людей (van Baaren et al., 2004).

Во-вторых, помощь чаще оказывают те, кто ощущает близость с другими людьми: защищенность и привязанность к ним (Carlo et al., 2011; Mikulincer et al., 2005; Wayment, 2006), свою включенность в сообщество, единство с окружающими (Twenge et al., 2007) или с Богом (van Beest, Williams, 2011).

В-третьих, люди чаще помогают тем, кто им близок – друзьям или родственникам, чем незнакомым людям (Maner, Gailliot, 2007).

И наконец, в-четвертых, они чаще оказывают помощь тем, чье состояние относительно легко понять: человеку, чьи эмоции соответствуют ситуации («грустный почтальон, у которого умерла собака»), а не противоречат ей («радостная подруга, которая получила незачет») (Telle, Pfister, 2012).

Влияние эмпатии усиливается, когда человек понимает, что его поведение не соответствует возникшим эмоциям. Например, в одном эксперименте участников просили прочитать рассказ о мальчике, больном раком. При этом половину респондентов побуждали подумать о его переживаниях («Представьте, что чувствуют Скотт и как это повлияет на его жизнь»), а другую не просили делать это («Объективно оцените, что случилось со Скоттом и как это повлияет на его жизнь»). После этого их просили вспомнить либо случаи, когда они отказывали человеку, нуждающемуся в помощи, либо нейтральное событие. В конце эксперимента респонденты могли оказать помощь больному мальчику. Результаты исследования показали, что на призыв о помощи чаще всего откликались люди, которые думали о его переживаниях и одновременно вспоминали о прошлых отказах. По мнению авторов, это происходило, поскольку такие люди испытывали когнитивный диссонанс между ситуативно вызванной эмпатией и прошлым поведением. Помощь Скотту являлась способом устранить противоречие (Harmon-Jones, Peterson, Vaughn, 2003).


Эмоциональное состояние как фактор помощи

Эмоциональное состояние – один из главных факторов помощи, привлекающих внимание исследователей. В данном случае рассматриваются два вида эмоциональных реакций. Одни эмоции вызваны действиям нуждающегося человека. Проведенные исследования показывают, что объектом помощи чаще становится партнер, вызывающий сильные позитивные или слабые негативные эмоции (DeWall et al., 2008; Greitemeyer, Rudolph, 2003; Knight, Johnson, Carlo, 1994; Malti et al. 2009; Maner et al., 2002; Weiner, Osborne, Rudolph, 2011). Другими словами, люди чаще помогают человеку, который вызывает симпатию, не вызывает гнева, порождает невысокий уровень беспокойства и чувства вины.

Роль беспокойства, вызванного страданиями жертвы, отмечали еще сторонники моделей эгоистической мотивации помогающего поведения. По их мнению, человек помогает партнеру, чтобы избавиться от беспокойства и чувства вины. Если нуждающийся вызывает слабые негативные эмоции, акт помощи позволяет человеку нормализовать свое эмоциональное состояние. Однако сильное беспокойство и чувство вины вызывает у человека ощущение беспомощности и стремление подавить их, не совершая никаких действий (Cameron, Payne, 2011). Как следствие, помощь уменьшают факторы, усиливающие беспокойство человека, вызванного страданиями жертвы, например, большое количество пострадавших (Oceja et al., 2010), наличие у жертвы явных признаков неудовольствия или близкие отношения с человеком, испытывающим страдания (Faseur, Geuens, 2010).

Например, участникам одного исследования (Faseur, Geuens, 2010) давали прочитать объявление о грядущей благотворительной акции – раздаче обедов нуждающимся из европейского/азиатского города. В половине объявлений было описано, через что пришлось пройти этим людям; а в половине респондентов просили представить себя на их месте. Объявления сопровождались изображением нуждающегося, испытывающего позитивные или негативные эмоции. Таким образом, исследователи моделировали силу негативных эмоций: изображение расстроенного бедняка должно было вызывать более сильное беспокойство, чем изображение радостного; просьба представить себя на месте нуждающегося – большее беспокойство, чем рассказ о проблемах; просьба помочь представителю своей социальной группы (жителю европейского города) – большее беспокойство, чем просьба о помощи представителю чужой группы. После этого людей спрашивали, готовы ли они принять участие в этой акции. Результаты исследования показали, что люди были больше готовы помочь близкому человеку (жителю европейского города), когда получали сообщение, вызывающее слабые негативные эмоции (с изображением улыбающегося бедняка и рассказом о трудностях, с которыми сталкиваются нуждающиеся). В то же время помощь жителю азиатского города активизировало сообщение, вызывающее сильные негативные эмоции (с изображением расстроенного бедняка и просьбой представить себя на его месте). Таким образом, участники эксперимента оптимизировали свое эмоциональное состояние, стремясь не допустить сильных переживаний.

Другие эмоции вызваны внешними факторами, никак не связанными с нуждающимся человеком. Особое внимание исследователей привлекают радость и страх. Они также оказывают влияние на помогающее поведение, однако их воздействие более противоречиво: помощь могут усиливать как позитивные, так и негативные эмоции.

Некоторые специалисты считают, что к помощи больше склонны люди, испытывающие позитивные эмоции – радость, счастье, любовь к людям в целом и восхищение ими (Cox, 2010; Schnall, Roper, Fessler, 2010). Эту точку зрения подтверждают результаты исследований, показавших, что вероятность помогающего поведения определяется стимулами, вызывающими позитивные эмоции или уменьшающими негативные. К их числу относятся улыбка партнера (Vrugt, Vet, 2009); дегустация пирожных (Meier et al., 2012) или приятные запахи кофе (Baron, 1997); воспоминания о детстве (Gino, Desai, 2012), любовном свидании (Fischer-Lokou, Lamy, Gueguen, 2009) или прощении обидчика (Karremans, Van Lange, Holland, 2005); отсутствие техногенного шума (Moser, 1988) и т. д.

Например, участники одного исследования шли по улице. Неожиданно к ним подходил человек, представлявшийся журналистом. В одном случае он говорил, что работает в журнале «Любовь и чувства» и просил респондента рассказать о любовной истории из своего прошлого. В другом случае он сообщал, что работает в журнале «XXI век» и просил ответить на вопросы о музыке. Через некоторое время после этого к прохожему подходил другой человек, который просил подсказать ему дорогу. Результаты исследования показали, что путь чаще и дольше объясняли те люди, которые перед этим вспоминали о любви. Однако этот фактор оказывал большее влияние на поведение мужчин (Fischer-Lokou, Lamy, Gueguen, 2009).

Другие специалисты считают, что большую помощь оказывают люди, испытывающие негативные эмоции, например, страх, порожденный размышлениями о смерти. Эта идея была предложена сторонниками модели ясности смерти. По их мнению, человек хочет жить как можно дольше, но одновременно осознает конечность своего существования. Эти мысли вызывают у него страх. Чтобы уменьшить его, он верит в осмысленность жизни и существование после смерти. Поскольку во многих культурах помогающее поведение рассматривается как средство «заслужить» жизнь после гибели физического тела, мысли о смерти увеличивают готовность человека помочь окружающим (Jonas et al., 2002). Причем чем сильнее страх смерти, тем меньше готовность оказать помощь зависит от ее необходимости (Blackie, Cozzolino, 2011).

Однако роль мыслей о смерти ограничивается лишь теми формами помощи, которые позволяют человеку на время забыть о болезнях и возможной гибели. Например, в одном эксперименте половину респондентов просили подумать о том, что будет после смерти, и описать свои чувства, а другую половину – сделать то же относительно зубной боли. После этого их просили пожертвовать деньги на благотворительность/завещать свои органы для трансплантации (первая серия эксперимента), помочь человеку, который ходил самостоятельно/сидел в коляске для инвалидов (вторая серия). Результаты исследования показали, что люди, думающие о собственной смерти, чаще жертвовали деньги и помогали здоровому человеку, но реже завещали органы и помогали инвалиду, чем респонденты, думавшие о зубной боли (Hirschberger, Ein-Dor, Almakias, 2008).

Социальные нормы как фактор просоциального поведения

Последняя группа факторов, которую мы описываем в этой статье, затрагивает социальные нормы. В целом люди чаще помогают окружающим при наличии социальных норм, одобряющих подобное поведение. В данном случае речь идет о двух основных нормах: взаимности и альтруизме.

Норма взаимности распространена в сообществах, где господствует модель эгоистического человека, стремящегося получить вознаграждение и уменьшить издержки. Эта норма предполагает, что человек должен вести себя по отношению к партнеру так же, как партнер по отношению к нему. В частности, если один участник общения помог другому, то и второй должен сделать то же самое по отношению к первому. Это позволяет соблюсти баланс издержек и вознаграждений и таким образом продолжить общение заинтересованных сторон.

В результате люди демонстрируют большую готовность помочь тем, кто раньше заботился о них (Burgess et al., 2004), помогал им (Wilke, Lanzetta, 1970) или подарил подарок. Например, они больше стремятся помочь благотворительным организациям в том случае, когда подобные действия выглядят как экономический обмен: отдавая определенную сумму денег, человек получает в ответ какую-то вещь (Holmes, Miller, Lerner, 2002).

Норма альтруизма подчеркивает необходимость бескорыстной помощи окружающим. Эта норма фигурирует во многих религиозных учениях. Вероятно, поэтому напоминание человеку о религиозных догматах увеличивает вероятность помощи с его стороны. Например, участники одного исследования выполняли следующее задание: на мониторе перед ними появлялись слова с пропущенными буквами; респонденты должны были решить, является ли это сочетание букв словом, имеющим определенное значение. Часть слов была связана с религией, а часть – нет. После этого людям рассказывали о благотворительной организации, которая помогает бедным, и предлагали взять рекламные брошюры для того, чтобы распространить их среди своих друзей. Результаты исследования показали, что люди брали больше брошюр после предъявления религиозных позитивно эмоционально окрашенных слов (Pichon, Boccato, Saroglou, 2007). Нормативный характер влияния религии подчеркивает тот факт, что эмпатия к партнеру лучше предсказывает помогающее поведение нерелигиозного человека, который не испытывает подобного нормативного давления (Saslow et al., 2013).

Следуя социальным нормам, помощь чаще оказывают люди, которые чувствительны ко мнению окружающих: с высокой потребностью в социальном одобрении (van Rompay, Vonk, Fransen, 2009) и страхом перед оценкой (Karakashian et al., 2006). Кроме того, помогающее поведение чаще встречается в публичных ситуациях (van Rompay, Vonk, Fransen, 2009), а также когда отказ в просьбе о помощи носит явный характер (Teper, Inzlicht, 2011). В этих случаях поведение человека хорошо заметно и, следовательно, может вызвать неодобрение окружающих. И наконец, люди чаще оказывают помощь после того, как получили благодарность за аналогичный поступок. Вероятно, позитивная реакция окружающих свидетельствует о том, что помогающее поведение – это социальная норма, выполнение которой вызывает одобрение (Bartlett, DeSteno, 2006; Grant, Gino, 2010).

IV. Модели помогающего поведения

Наличие большого количества факторов, оказывающих влияние на помогающее поведение, пробудила интерес исследователей к теоретическим моделям, описывающим эту форму активности. Каждая из них включает несколько факторов, наиболее важных с точки зрения исследователей, а также взаимосвязь между ними.

Эти модели можно условно разделить на два типа. Модели первого типа были созданы специально для описания условий, вызывающих помогающее поведение. Наиболее известной из них является модель активации норм. Ее сторонники полагают, что помогающее поведение человека определяются четырьмя факторами:

– личными нормами (оценкой необходимости поведения);

– оценкой последствий отказа от поступка;

– атрибуцией ответственности за эти последствия;

– контролем за поведением.

Это означает, что человек более склонен к оказанию помощи, если считает ее необходимой; полагает, что отказ от помощи приведет к серьезным последствиям; приписывает себе ответственность за эти последствия; уверен в том, что его действия позволят решить проблему (de Groot, Steg, 2009; Steg, de Groot, 2010). В пользу этих факторов косвенно свидетельствуют исследования, продемонстрировавшие, что люди чаще оказывают помощь, когда пострадавшему был нанесен серьезный ущерб (Rao et al., 2011; Zagefka et al., 2012) (необходимость помощи), другие люди не могу или не хотят помочь ему (Fischer et al., 2006; Zagefka et al., 2012) (ответственность за помощь), а вклад респондента может решить проблему (Zagefka et al., 2012).

Однако, по мнению некоторых исследователей, эти факторы тесно связаны между собой (рисунок 1). Осознание последствий вызывает самоатрибуцию ответственности и ощущение контроля за результатом; самоатрибуция ответственности и ощущение контроля актуализирует личные нормы; личные нормы способствуют формированию намерений (Fischer et al., 2006) (рисунок 1).

Рис. 1. Модель активации норм


Модели второго типа предназначены для описания разнообразных форм поведения – от здорового образа жизни и открытия собственного бизнеса до помощи и агрессии в социальном взаимодействии. К их числу относится модель запланированного поведения. В соответствии с ней человек совершает те или иные поступки, если у него есть соответствующее намерение. Сила намерения, в свою очередь, определяется тремя факторами (Greenslade, White, 2005; Okun, Sloane, 2002; Warburton, Terry, 2000):

– аттитюдами к определенной форме активности (оценкой ее эффективности и привлекательности);

– контролируемостью поведения (принципиальной возможностью контроля и самоэффективностью);

– субъективными нормами (ожиданиями окружающих и их реального поведения) (рисунок 2).


Рис. 2. Модель запланированного поведения


Это означает, что окружающим чаще помогают те люди, которые считают подобное поведение привлекательным и полезным; верят, что в состоянии оказать помощь в данной ситуации; а также полагают, что значимые для них фигуры (родители, друзья) одобряют их выбор и ведут себя подобным образом.

Модель активации норм и запланированного поведения имеют много общего. Их сторонники рассматривают помощь как результат взаимодействия нескольких факторов, оказывающих влияние друг на друга. Кроме того, они отмечают зависимость помощи от самоэффективности человека и принятых им норм.

В то же время между ними существуют и важные различия. Во-первых, в модели активации норм помощь рассматривается в качестве результата сугубо личного решения человека, тогда как в модели намеренного поведения подчеркивается важность социального окружения: в первом случае речь идет о личных нормах человека, а во втором – о мнении значимых людей. Во-вторых, модель активации норм лучше объясняет однократные акты помощи, а модель намеренного поведения – долговременную помогающую активность (например, участие в волонтерских движениях). Любопытно, что ни в одной из моделей не учитывается отношение потенциального помощника к объекту помощи – партнеру и людям в целом. Вероятно поэтому создание таких моделей нельзя считать завершенным.

V. Помогающее поведение: роль институтов социализации

Склонность человека оказывать помощь окружающим формируется по мере его развития. Решающую роль в данном случае играют такие институты социализации, как семья и средства массовой информации.

Семья. Родители оказывают максимальное влияние на ребенка с рождения и до подросткового возраста. Психологические исследования показывают, что тенденция помогать окружающим зависит от стиля воспитания, который используют родители: уровня контроля, эмоциональной близости и взаимозависимости.

Основными параметрами стиля воспитания являются:

– Уровень контроля: помогающее поведение чаще демонстрируют дети, чьи родители предоставляют им свободу и самостоятельность (Padilla-Walker, Christensen, Yorgason, 2012).

– Эмоциональная близость: выражение родителями позитивных эмоций в присутствии маленького ребенка увеличивает его склонность оказывать помощь окружающим. В то же время депрессивное состояние и враждебность родителей уменьшает просоциальные тенденции (Michalik et al., 2007; Romano et al., 2005). Вероятно, поэтому дети из относительно бедных семей меньше помогают ровесникам: нехватка средств вызывает у родителей депрессию; депрессия уменьшает связь родителей с ребенком, что, в свою очередь, и уменьшает вероятность помогающего поведения (Carlo, Padilla-Walker, Day, 2011).

– Взаимозависимость: помогающее поведение чаще демонстрируют дети, чьи родители подчеркивают важность общения с родственниками (Carlo et.al., 2011) и дают ребенку понять, что надо заботиться о родных людях (Calderon-Tena, Knight, Carlo, 2011).

Влияние стиля воспитания носит опосредованный характер. Родители формируют у детей просоциальные ценности (доброта, помощь) (Hardy, Carlo, Roesch, 2010), способствуют возникновению эмпатии (Carlo et al., 2011), усвоению социальных норм, что, в свою очередь, формирует склонность к помогающему поведению.

Интересно, что родители могут уменьшить негативное воздействие других факторов. Например, позитивное эмоциональное отношение к ребенку и низкий уровень контроля «блокируют» отрицательное влияние военных действий. У родителей с таким стилем воспитания помогающее поведение детей не зависит от уровня стресса, вызванного войной, тогда как у детей «холодных» и «контролирующих» родителей существует отрицательная связь между стрессом и помогающим поведением (Kerestes, 2006).

Средства массовой информации. Сообщения в средствах массовой информации оказывают влияние на протяжении всей жизни человека. Психологические исследования показывают, что телепередачи и компьюторные игры с элементами агрессии уменьшают вероятность помогающего поведения, тогда как просоциальные и расслабляющие игры/сообщения увеличивают ее (Bushman, Anderson, 2009; Gentile et.al., 2009; Greitemeyer, Osswald, 2010; Saleem, Anderson, Gentile, 2012).

Воздействие СМИ ярко проявилось в серии экспериментов, проведенных в реальных условиях. Участникам первого эксперимента сообщали, что на протяжении 20 минут они будут играть в компьюторную игру, а затем 40 минут заполнять опросник. Половина испытуемых играла в игру с элементами агрессии, а половина нет. Через 3 минуты после начала заполнения опросника экспериментатор включал аудиозапись ссоры, которая якобы происходила в коридоре. Люди сначала ругались, а потом начинали драться. Чтобы сделать ссору более правдоподобной, во время аудиозаписи экспериментатор ронял стул и несколько раз бил кулаком в дверь, за которой сидел респондент. В конце один из участников «драки» просил другого помочь ему, но тот просто уходил. Когда аудиозапись заканчивалась, экспериментатор засекал время. Если в течение трех минут респондент не выходил в коридор помочь, то экспериментатор возвращался в комнату и после слов «Я вернулся. Все в порядке? Я видел, что в коридоре валяется стул. Что-то случилось?» проводил краткий дебрифинг. Если же респондент выходил из комнаты, то также проводился дебрифинг. Второй эксперимент проходил в кинотеатре. Девушка-помощник экспериментатора падала, рассыпала вещи и делала вид, что подвернула ногу. В зависимости от экспериментального условия, она делала это до начала фильма, после фильма с элементами агрессии и после фильма без таковых. Экспериментатор фиксировал, как быстро люди оказывали помощь пострадавшей. Результаты обоих экспериментов показали, что игра и просмотр фильма с элементами агрессии замедляет процесс оказания помощи (Bushman, Anderson, 2009).

Подобно стилю воспитания, воздействие СМИ носит опосредованный характер. Просмотр видеофрагментов/игра в компьютерные игры увеличивает доступность мыслей, связанных с помощью (Greitemeyer, Osswald, 2010; Greitemeyer, 2011), вызывает позитивные эмоции (Whitaker, Bushman, 2012), увеличивает уровень эмпатии человека (Anderson et al., 2010; Fraser et al., 2012; Greitemeyer, 2011), изменяет его представление о социальных нормах (Krahё, Moller, 2011)23.

V. Ограничения исследований

Несмотря на большое количество психологических исследований, посвященных помогающему поведению, в этой области еще остается ряд вопросов.

Во-первых, в большинстве исследований рассматривается влияние индивидуальных и ситуационных переменных на помогающее поведение как таковое, а не на его мотивацию. В то же время можно предположить, что разные факторы способствуют возникновению разной мотивации помощи.

В настоящее время эта проблема рассматривается преимущественно на примере эмпатии. Одни специалисты полагают, что участники взаимодействия с высоким уровнем эмпатии руководствуются альтруистическими мотивами (Stocks, Lishner, Decker, 2009). Они считают, что люди должны заботиться об окружающих (Wilhelm, Bekkers, 2011), и помогают партнеру даже в том случае, когда легко могут выйти из взаимодействия и «забыть» о его потребностях (Bierhoff, Rohmann, 2004; Piferi, Jobe, Jones, 2006). Однако, по мнению других специалистов, эмпатия усиливает грусть, которая, в свою очередь, актуализирует эгоистическую мотивацию (Piferi, Jobe, Jones, 2006). Как следствие, этот фактор повышает вероятность помощи со стороны людей, которые могут регулировать свои эмоции (Fennis, 2011).

Двухстороннее воздействие эмпатии позволяет предположить, что ее связь с мотивацией помощи опосредуется другими факторами, например, аттитюдами человека по отношению к себе. В частности, недавно выяснилось, что эмпатия вызывает альтруистическую мотивацию помощи лишь у людей, которые считают себя склонными к ее оказанию (см. Я-концепцию). У тех, кто считает себя не склонным к помощи, ситуативно вызванная эмпатия усиливает негативные эмоции, связанные со страданиями жертвы и актуализирует эгоистическую мотивацию. Не желая оказывать помощь, они выбирают другие стратегии нормализации эмоционального состояния (Graziano et al., 2007).

Влияние психологических переменных не на оказание помощи, а на ее мотивацию может объяснить противоречия, связанные с воздействием самооценки и эмоционального состояния. В частности, можно предположить, что люди с разным уровнем самооценки и разным эмоциональным состоянием обладают разной мотивацией помогающего поведения: низкая самооценка и негативные эмоции могут вызывать эгоистическую, а высокая самооценка и позитивные эмоции – альтруистическую мотивацию.

Во-вторых, в большинстве исследований изучается один или несколько рядоположенных факторов помогающего поведения. В то же время можно предположить, что эти переменные организованы иерархическим образом. Вероятность оказания помощи определяется аттитюдами человека к этой форме активности, себе, партнеру и социальными нормами, а воздействие остальных факторов (например, эмоционального состояния, эмпатии) опосредовано этими четырьмя: радость, которую испытывает человек, его эмпатия может оказывать влияние на его отношение к партнеру, а оно – на помогающую активность. Однако эта модель требует специальной проверки.

В-третьих, большинство исследователей концентрируются на одних и игнорируют другие факторы помогающего поведения. К числу «забытых» переменных относятся, например, ценности человека, его аттитюды к миру в целом и населяющим его людям (вера в опасный, конкурентный и справедливый мир, макиавеллизм), а также отношение к различным формам помогающей активности. О важности последнего фактора косвенно свидетельствуют отдельные исследования, продемонстрировавшие, что разные люди отдают предпочтение разным видам помощи. Например, участники взаимодействия с высоким уровнем эмпатии предпочитают помощь, связанную с выделением дополнительных ресурсов (отправка товаров первой необходимости); а люди, испытывающие чувство вины, – помощь, предполагающую устранение нанесенного ущерба (восстановление разрушенных зданий) (Pagano, Huo, 2007).

В-четвертых, в большинстве исследований не учитывается, что влияние одного и того же фактора зависит от ряда дополнительных условий. Например, исследования показывают, что когда речь идет о помощи, не требующей противодействия окружающим, человек руководствуется своим эмоциональным состоянием; когда помощь требует такого противодействия, он обращает внимание на моральные нормы (Kayser et al., 2010). Возникает вопрос: существует ли общая закономерность, определяющая степень влияния когнитивных, эмоциональных и нормативных факторов?

И наконец, в-пятых, исследователи редко принимают во внимание, что решение об оказании помощи включает, как минимум, две стадии: принципиальное согласие оказать ее и решение о ее объеме. Немногочисленные исследования показывают, что решение о необходимости оказать помощь, например, пожертвовать деньги, определяется стремлением человека регулировать свое эмоциональное состояние, а решение о ее объеме (количестве пожертвованных денег) зависит от уровня эмпатии (Dickert, Sagara, Slovic, 2011).

Более подробное изучение описанных выше вопросов позволит систематизировать наши представления о помогающем поведении и выявить новые факторы, оказывающие влияние на его интенсивность.

Литература

Abbate C. S., Isgro A., Wicklund R. A., Boca S. A field experiment on perspective-taking, helping, and self-awareness // Basic and Applied Social Psychology. 2006. V. 28. P. 283–287.

Anderson C.A., Shibuya A., Ihori N., Swing E.L., Bushman B.J., Sakamoto A., Rothstein H. R., Saleem M. Violent video game effects on aggression, empathy, and prosocial behavior in Eastern and Western Countries: a meta-analytic review // Psychological Bulletin. 2010. V. 136. P. 151–173.

Anker A. E., Feeley T. H., Kim H. Examining the attitude-behavior relationship in prosocial donation domains // Journal of Applied Social Psychology. 2010. V. 40. P. 1293–1324.

Baron R.A. The sweet smell of. helping: effects of pleasant ambient fragrance on prosocial behavior in shopping malls // Personality and Social Psychology Bulletin. 1997. V. 23. P. 498–503.

Bartlett M. Y., DeSteno D. Gratitude and prosocial behavior. Helping when it costs you // Psychological Science. 2006. V. 17. P. 319–325.

Baumeister R. F., Masicampo E.J., DeWall C.N. Prosocial benefits of feeling free: disbelief in free will increases aggression and reduces helpfulness // Personality and Social Psychology Bulletin. 2009. V. 35. P. 260–268.

Bekkers R., WiepkingP. A literature review of empirical studies of philanthropy: eight mechanisms that drive charitable giving // Nonprofit and Voluntary Sector Quarterly. 2011. V. 40. P. 924–973.

Bierhoff H.-W., Rohmann E. Altruistic personality in the context of the empathy-altruism hypothesis // European Journal of Personality. 2004. V. 18. P. 351–365.

Blackie L. E. R., Cozzolino P. J. Of blood and death: a test of dual-existential systems in the context of prosocial intentions // Psychological Science. 2011. V. 22. P. 998–1000.

Brown J. D., Smart S.A. The self and social conduct: linking self-representations to prosocial behavior // Journal of Personality and Social Psychology. 1991. V. 60. P. 368–375.

Burgess M., Gordon M. S., Shevlin M., Morgan K. Would you save an uncaring relative from a burning building? Considerations of relatedness and previous care in predictions of altruism // Current Research in Social Psychology. 2004. V. 9. № 15.

Bushman B. J., Anderson C.A. Comfortably numb. Desensitizing effects of violent media on helping others // Psychological Science. 2009. V. 20. P. 273–277.

Butterfield M. E., Hill S. E., Lord C. G. Mangy mutt or furry friend? Anthropomorphism promotes animal welfare // Journal of Experimental Social Psychology. 2012. V. 48. P. 957–960.

Calderon-Tena C. O., Knight G. P., Carlo G. The socialization of prosocial behavioral tendencies among Mexican American adolescents: the role of familism values // Cultural Diversity and Ethnic Minority Psychology. 2011. V. 17. P. 98–106.

Cameron C. D., Payne B. K. Escaping affect: how motivated emotion regulation creates insensitivity to mass suffering // Journal of Personality and Social Psychology. 2011. V. 100. P. 1–15.

Carlo G., Knight G. P., McGinley M., Hayes R. The roles of parental inductions, moral emotions, and moral cognitions in prosocial tendencies among Mexican American and European American early adolescents // Journal of Early Adolescence. 2011. V. 31. P. 757–781.

Carlo G., McGinley M., Hayes R. C., MartinezM. M. Empathy as a mediator of the relations between parent and peer attachment and prosocial and physically aggressive behaviors in Mexican American college students // Journal of Social and Personal Relationships. 2011. V. 29. P. 337–357.

Carlo G., Padilla-Walker L. M., Day R. D. A test of the economic strain model on adolescents’ prosocial behaviors // Journal of research on Adolescence. 2011. V. 21. P. 842–848.

Cox K. S. Elevation predicts domain-specific volunteerism 3 months later // The Journal of Positive Psychology. 2010. V. 5. P. 333–341.

De Groot J. I. M., Steg L. Morality and prosocial behavior: the role of awareness, responsibility, and norms in the norm activation model // The Journal of Social Psychology. 2009. V. 149. P. 425–449.

DeWall C. N., Baumeister R., Gailliot M. T., Maner J. K. Depletion makes the heart grow less helpful: helping as a function of self-regulatory energy and genetic relatedness // Personality and Social Psychology Bulletin. 2008. V. 34. P. 1653–1662.

Dickert S., Sagara M., Slovic P. Affective motivations to help others: a two-stage model of donation decisions // Journal of Behavioral DecisionMaking. 2011. V. 24. P. 361–376.

Dietrich D. M., Berkowitz L. Alleviation of dissonance by engaging in prosocial behavior or receiving ego-enhancing feedback // Journal of Social Behavior and Personality. 1997. V. 12. P. 557–566.

Eisenberg N. Meta-analytic contributions to the literature on prosocial behavior // Personality and Social Psychology Bulletin. 1991. V. 17. P. 273–282.

Faseur T., Geuens M. Communicating the right emotion to generate help for connected versus unconnected others // Communication Research. 2010. V. 37. P. 498–521.

Fennis B. M. Can’t get over me: ego depletion attenuates prosocial effects of perspective taking // European Journal of Social Psychology. 2011. V. 41. P. 580–585.

Fischer P., Greitemeyer T., Pollozek F., Frey D. The unresponsive bystander: are bystanders more responsive in dangerous emergencies? // European Journal of Social Psychology. 2006. V. 36. P. 267–278.

Fischer-Lokou J., Lamy L., Gueguen N. Induces cognitions of love and helpfulness to lost persons // Social Behavior and Personality. 2009. V. 37. P. 1213–1220.

Fraser A. M., Padilla-Walker L. M., Coyne S. M., Nelson L. J., Stockdale L. A. Associations between violent video gaming, empathic concern, and prosocial behavior toward strangers, friends, and family members // Journal of Youth Adolescence. 2012. V. 41. P. 636–649.

Framing W.J., Nasby W., McManus J. Prosocial self-schemas, self-awareness, and children’s prosocial behavior // Journal of Personality and Social Psychology. 1998. V. 75. P. 766–777.

Gentile D. A., Anderson C.A., Yukawa S., Ihori N., Saleem M., Ming L.K., Shibuya A., Liau A. K., Khoo A., Bushman B. J., Huesmann L. R., Sakamoto A. The effects of prosocial video games on prosocial behaviors: international evidence from correlational, longitudinal, and experimental studies // Personality and Social Psychology Bulletin. 2009. V. 35. P. 752–763.

Gino F., Desai S. D. Memory lane and morality: how childhood memories promote prosocial behavior // Journal of Personality and Social Psychology. 2012. V. 102. P. 743–758.

Grant A., Dutton J. Beneficiary or benefactor: are people more prosocial when they reflect on receiving or giving? // Psychological Science. 2012. V. 23. P. 1033–1039.

Grant A. M., Gino F. A little thanks goes a long way: explaining why gratitude expressions motivate prosocial behavior // Journal of Personality and Social Psychology. 2010. V. 98. P. 946–955.

Grant A. M., Molinsky A., Margolis J., Kamin M., Schiano W. The performer’s reactions to procedural injustice: when prosocial identity reduces prosocial behavior // Journal of Applied Social Psychology. 2009. V. 39. P. 319–349.

Graziano W. G., Habashi M. M., Sheese B. E., Tobin R. M. Agreeableness, empathy, and helping: a person * situation perspective // Journal of Personality and Social Psychology. 2007. V. 93. P. 583–599.

Greitemeyer T. Effects of prosocial media on social behavior: when and why does media exposure affect helping and aggression? // Current Directions in Psychological Science. 2011. V. 20. P. 251–255.

Greitemeyer T. Effects of songs with prosocial lyrics on prosocial behavior: further evidence and a mediating mechanism // Personality and Social Psychology Bulletin. 2007. V. 35. P. 1500–1511.

Greitemeyer T., Osswald S. Effects of prosocial video games on prosocial behavior // Journal of Personality and Social Psychology. 2010. V. 98. P. 211–221.

Greitemeyer T., Rudolph U. Help giving and aggression from an attribu-tional perspective: why and when we help or retaliate’ // Journal of Applied Social Psychology. 2003. V. 33. P. 1069–1087.

Gueguen N., Martin A., Meineri S. “Even a single marble will make him/her happy.’’: further evidence and extension of the legitimizing paltry contribution technique on helping // Social Influence. 2013. V. 8. P. 18–26.

Hardy S. A. Identity, reasoning and emotion: an empirical comparison of three sources of moral motivation // Motivation and Emotion. 2006. V. 30. P. 207–215.

Hardy S. A., Carlo G., Roesch S. C. Links between adolescents’ expected parental reactions and prosocial behavioral tendencies: the mediating role of prosocial values // Journal of Youth Adolescence. 2010. V. 39. P. 84–95.

Harmon-Jones E., Peterson H., Vaughn K. The dissonance-inducing effects of an inconsistency between experienced empathy and knowledge of past failures to help: support for the action-based model of dissonance // Basic and Applied Social Psychology. 2003. V. 25. P. 69–78.

Hirschberger G., Ein-Dor T., Almakias A. The self-protective altruist: terror management and the ambivalent nature of prosocial behavior // Personality and Social Psychology Bulletin. 2008. V. 34. P. 666678.

Holmes J. G., Miller D. T., Lerner M. J. Committing altruism under the cloak of self-interest: the exchange fiction // Journal of Experimental Social Psychology. 2002. V. 38. P. 144–151.

Johnson D. R. Transportation into a story increases empathy, prosocial behavior, and perceptual bias toward fearful expressions // Personality and Individual Differences. 2012. V. 52. P. 50–155.

Jonas E., Schimel J., Greenberg J., Pyszczynski T. The Scrooge effect: evidence that mortality salience increases prosocial attitudes and behavior // Personality and Social Psychology Bulletin. 2002. V. 28. P. 1342–1353.

Karakashian L. M., Walter M. I., Christopher A. N., Lucas T. Fear of negative evaluation affects helping behavior: the bystander effect revisited // North American Journal of Psychology. 2006. V. 8. P. 13–32.

Karremans J. C., Van Lange P.A. M., Holland R. W. Forgiveness and its associations with prosocial thinking, feeling, and doing beyond the relationship with the offender // Personality and Social Psychology Bulletin. 2005. V. 31. P. 1315–1326.

Kayser D. N., Greitemeyer T., Fischer P., Frey D. Why mood affects help giving, but not moral courage: comparing two types of prosocial behavior // European Journal of Social Psychology. 2010. V. 40. P. 11361157.

Kerestes G. Children’s aggressive and prosocial behavior in relation to war exposure: Testing the role of perceived parenting and child’s gender // International Journal of Behavioral Development. 2006. V. 30. P. 227–239.

Klein W. M. P. Effects of objective feedback and “single other” or “average other” social comparison feedback on performance judgments and helping behavior // Personality and Social Psychology Bulletin. 2003. V. 29. P. 418–429.

Knight G. P., Johnson L. G., Carlo G., Eisenberg N. A multiplicative model of the dispositional antecedents of a prosocial behavior: predicting more of the people more of the time // Journal of Personality and Social Psychology. 1994. V. 66. P. 178–183.

Krahe B., Moller I. Links between self-reported media violence exposure and teacher ratings of aggression and prosocial behavior among German adolescents // Journal of Adolescence. 2011. V. 34. P. 279–287.

LaBouff J. P., Rowatt W C., Johnson M. K., Tsang J.-A., Willerton G. M. Humble persons are more helpful than less humble persons: evidence from three studies // The Journal of Positive Psychology. 2012. V. 7. P. 16–29.

Malti T., Gummerum M., Keller M., Buchmann M. Children’s moral motivation, sympathy, and prosocial behavior // Child Development. 2009. V. 80. P. 442–460.

Maner J. K., Gailliot M. T. Altruism and egoism: prosocial motivations for helping depend on relationship context // European Journal of Social Psychology. 2007. V. 37. P. 347–358.

Maner J. K., Luce C. L., Neuberg S. L., Cialdini R. B., Brown S., Sagarin B. J. The effects of perspective taking on motivations for helping: still no evidence for altruism // Personality and Social Psychology Bulletin. 2002. V. 28. P. 1601–1610.

Marsh A. A., Kozak M. N., Ambady N. Accurate identification of fear facial expressions predicts prosocial behavior // Emotion. 2007. V. 7. P. 239–251.

Meier B. P., Moeller S. K., Riemer-PeltzM., Robinson M. D. Sweet taste preferences and experiences predict prosocial inferences, personalities, and behaviors // Journal of Personality and Social Psychology. 2012. V. 102. P. 163–174.

Michalik N. M., Eisenberg N., Spinrad T. L., Ladd B., Thompson M., Valiente C. Longitudinal relations among parental emotional expressivity and sympathy and prosocial behavior in adolescence // Social Development. 2007. V. 16.

Mikulincer M., Shaver P. R., Gillath O., NitzbergR. A. Attachment, caregiving, and altruism: boosting attachment security increases compassion and helping // Journal of Personality and Social Psychology. 2005. V. 89. P. 817–839.

Moser G. Urban stress and helping behavior: effects on environmental overload and noise on behavior // Journal of Environmental Psychology. 1988. V. 8. P. 287–298.

North A. C., Tarrant M., Hargreaves D. J. The effects of music of helping behavior: a field study // Environment and Behavior. 2004. V. 36. P. 266–275.

Oceja L., Ambrona T., Lopez-Perez B., Salgado S., Villegas M. When the victim is one among others: empathy, awareness of others and motivational ambivalence // Motivation and Emotion. 2010. V. 34. P. 110119.

Padilla-Walker L. M., Christensen K. J., Yorgason J. B. Bidirectional relations between authoritative parenting and adolescents’ prosocial behaviors // Journal of Research on Adolescence. 2012. V. 22. P. 400408.

Pagano S. J., Huo Y. J. The role of moral emotions in predicting support for political actions in post-war Iraq // Political Psychology. 2007. V. 28. P. 227–255.

Pavey L., Greitemeyer T., Sparks P. Highlighting relatedness promotes prosocial motives and behavior // Personality and Social Psychology Bulletin. 2011 V. 37. P. 905–917.

Pavey L., Greitemeyer T., Sparks P. “I help because I want to, not because you tell me to”: empathy increases autonomously motivated helping // Personality and Social Psychology Bulletin. 2012. V. 38. P. 681–689.

Penner L. A., Dovidio J. F., Piliavin J. A., Schroeder D. A. Prosocial behavior: multilevel perspectives // Annual Review of Psychology. 2005. V. 56. P. 365–392.

Pichon I., Boccato G., Saroglou V. Nonconscious influences of religion on prosociality: a priming study // European Journal of Social Psychology. 2007. V. 37. P. 1032–1045.

Piferi R. L., Jobe R. L., Jones W. H. Giving to others during national tragedy: the effects of altruistic and egoistic motivations on longterm giving // Journal of Social and Personal Relationships. 2006. V. 23. P. 171–184.

Rao L. L., Han R., RenX.-P., BaiX.-W., ZhengR., Liu H., WangZ.-J., Li J.-Z., Zhang K., Li S. Disadvantage and prosocial behavior: the effects of the Wenchuan earthquake // Evolution and Human Behavior. 2011. V. 32. P. 63–69.

Romano E., Tremblay R. E., Boulerice B., Swisher R. Multilevel correlates of childhood physical aggression and prosocial behavior // Journal of Abnormal Child Psychology. 2005. V. 33. P. 565–578.

Saleem M., Anderson C. A., Gentile D. A. Effects of prosocial, neutral, and violent video games on children’s helpful and hurtful behaviors // Aggressive Behavior. 2012. V. 38. P. 281–287.

Sanna L. J., Chang E. C., Miceli P. M., Lundberg K. B. Rising up to higher virtues: experiencing elevated physical height uplifts prosocial actions // Journal of Experimental Social Psychology. 2011. V. 47. P. 472–476.

Saslow L.R., Willer R., Feinberg M., Piff P.K., Clark K., Keltner D., Saturn S. R. My Brother’s Keeper? Compassion predicts generosity more among less religious individuals // Social Psychological and Personality Science. 2013. V. 4. P. 31–38.

Schnall S., Roper J., Fessler D. M. T. Elevation leads to altruistic behavior // Psychological Science. 2010. V. 21. P. 315–320.

Steg L., de Groot J. Explaining prosocial intentions: testing causal relationships in the norm activation model // British Journal of Social Psychology. 2010. V. 49. P. 725–743.

Stel M., Van Baaren R. B., Vonk R. Effects of mimicking: acting prosocially by being emotionally moved // European Journal of Social Psychology. 2008. V. 38. P. 965–976.

Stocks E. L., Lishner D., Decker S. K. Altruism or psychological escape: why does empathy promote social behavior // European Journal of Social Psychology. 2009. V. 39. P. 649–665.

Telle N. T., Pfister H.-R. Not only the miserable receive help: empathy promotes prosocial behaviour toward the happy // Current Psychology. 2012. V. 31. P. 393–413.

Teper R., Inzlicht M. Active transgressions and moral elusions: action framing influences moral behavior // Social Psychological and Personality Science. 2011. V. 2. P. 284–288.

Twenge J. M., Baumeister R. F, DeWall C. N., Ciarocco N. J., Bartels J. M. Social exclusion decreases prosocial behavior // Journal of Personality and Social Psychology. 2007. V. 92. P. 56–66.

Vaes J., Paladino M.-P., Leyens J.-P. The lost e-mail: prosocial reactions induced by uniquely human emotions // British Journal of Social Psychology. 2002. V. 41. P. 521–534.

van Baaren R. B., Holland R. W., Kawakami K., van Knippenberg A. Mimicry and prosocial behavior // Psychological Science. 2004. V. 15. P. 71–74.

van Beest I., Williams K.D. “Why hast thou forsaken me?’’ The effect of thinking about being ostracized by god on well-being and prosocial behavior // Social Psychological and Personality Science. 2011. V. 2. P. 379–386.

Van Lange P. A. M., Bekkers R., Schuyt T. N. M., Van Vugt M. From games to giving: social value orientation predicts donations to noble causes // Basic Applied and Social Psychology. 2007. V. 29. P. 375–384.

van Rompay T. J. L., Vonk D. J., Fransen M. L. The eye of the camera. Effects of security cameras on prosocial behavior // Environment and Behavior. 2009. V. 41. P. 60–74.

Vrugt A., Vet C. Effects of a smile on mood and helping behavior // Social Behavior and Personality. 2009. V. 37. P. 1251–1258.

Wayment H. A. Attachment style, empathy, and helping following a collective loss: Evidence from the September 11 terrorist attacks // Attachment & Human Development. 2006. V. 8. P. 1–9.

Weiner B., Osborne D., Rudolph U. An attributional analysis of reactions to poverty: the political ideology of the giver and the perceived morality of the receiver // Personality and Social Psychology Review. 2011. V. 15. P. 199–213.

Whitaker J. L., Bushman B. J. “Remain calm. Be kind”. Effects of relaxing video games on aggressive and prosocial behavior // Social Psychological and Personality Science. 2012. V. 3. P. 88–92.

Wilhelm M. O., Bekkers R. Helping behavior, dispositional empathic concern, and the principle of care // Social Psychology Quarterly. 2011. V. 73. P. 11–32.

Wilke H., Lanzetta J. T. The obligation to help: the effects of amount of prior help on subsequent helping behavior // Journal of Experimental Social Psychology. 1970. V. 6. P. 488–493.

Xu X., Begue L., Bushman B.J. Too fatigued to care: ego depletion, guilt, and prosocial behavior // Journal of Experimental Social Psychology. 2012. V. 48. P. 1183–1186.

Zagefka H., Noor M., Brown R., Hopthrow T., de Moura G. R. Eliciting donations to disaster victims: psychological considerations // Asian Journal of Social Psychology. 2012. V. 15. P. 221–230.

Духовно-нравственное преображение общества в контексте российской полиментальности
В. Е. Семёнов

Западные (прежде всего, американские) прогнозисты в XXI столетии продолжают публиковать всевозможные негативные сценарии будущего нашей страны (Россия и мир., 2005; Фридман, 2010). В январе 2013 г. на Всемирном экономическом форуме в Давосе известный финансист Дж. Сорос говорил о России как о стране с разваливающейся экономикой, в которую не следует инвестировать. В этом его поддержали не только профессор из США, но и два видных российских представителя. Скорее всего, они именно так хотят видеть наше будущее – в духе социально-психологического феномена «самоосуществляющегося пророчества». Но истинные граждане и патриоты России хотят другого: самостоятельного, справедливого и благополучного государства, духовно-нравственного, образованного и культурного общества, всестороннего развития нашей страны. И зависит это, прежде всего, от самих российских граждан, от их социальных ценностей и целей, веры и воли, труда и творчества. И только потом, а не в первую очередь – от материальных ценностей и экономики, тем более что природных ресурсов, как известно, в России больше, чем в любой стране мира.

Значение духовно-нравственных ценностей и соответствующего воспитания как важнейших условий преображения и развития нашего общества обосновываются, по мнению автора, прежде всего, трудами таких отечественных философов и социологов, как И. А. Ильин и Н. О. Лосский, П. А. Сорокин и А. С. Панарин, таких педагогов и психологов, как А. С. Макаренко и В. А. Сухомлинский, В. Н. Мясищев и К. К. Платонов, а также такими зарубежными учеными, как А. Швейцер и В. Франкл. Проблемы духовно-нравственных ценностей и установок постоянно изучаются автором и под его руководством в эмпирических исследованиях, начиная с 1980-х годов, особенно целенаправленно на молодежных выборках – с начала текущего века (Семёнов, 1984, 1994, 2003, 2007, 2011). Эти работы перекликаются и коррелируют с исследованиями ученых Института психологии РАН под руководством А.Л. Журавлева и А. В. Юревича (Психологические исследования., 2011; Психология нравственности., 2010).

В данной статье я обсуждаю духовно-нравственные проблемы нашего общества в контексте своей концепции российской полиментальности (Семёнов, 1997, 2008), тем более, что ситуация в нашем обществе нередко трактуется недостаточно адекватно, так как не учитывается его сложный полиментальный характер. Считать, что у того или иного народа, населения страны только один менталитет – явное упрощение. Поэтому мною введено понятие полиментальность – множественность менталитетов в социуме (Семёнов, 1999) в их сложном взаимосуществовании и взаимодействии: от совместимости и индифферентности до острой борьбы и конфликтов. При этом в понимании автора менталитет – это исторически сложившееся групповое долговременное умонастроение, единство (сплав) сознательных и неосознанных ценностей, норм, установок в их когнитивном, эмоциональном и поведенческом выражении.

В моей концепции основные российские менталитеты дедуктивно закладываются философскими универсальными категориями-оппозициями: Бог-Идол по вертикали; Коллектив-Индивид по горизонтали (см. рисунок 1).

Индуктивно менталитеты подкрепляются культурно-историческими и социопсихологическими реалиями, фактами, результатами эмпирических исследований. Типология базовых российских менталитетов была предложена мною еще ранее – в 1994 г. и усовершенствована в дальнейшем (Семёнов, 1997):

– православно-российский менталитет имеет тысячелетнюю историю на Руси, активно возрождается с конца 1980-х годов; представляет ценности Бога, Духа, заповедей Христовых, святости, совести, соборности;

– коллективистско-социалистический зарождается в крестьянской общине, рабочей артели, партийной ячейке, сформировался за три четверти века в СССР; выражает ценности коллективизма, социальной справедливости, труда на благо общества, утопической веры в коммунизм, заменившей религию;

– индивидуалистско-капиталистический (либеральный) возник на Западе, постепенно проявляется в России, где сформировался в XIX в., возрождается (скорее, в одиозном виде) в наше время; репрезентирует ценности индивидуализма, упрощенного рационализма, личного успеха, прагматизма, денег как фетиша (абсолютной универсалии);

– криминально-мафиозный существовал всегда, порожден пороками людей; выражает вульгарный материализм и гедонизм, культ грубой силы и обмана, клановую иерархию, мифологию; в 1990-х годах превратился в России в феномен «великой криминальной революции» (кинорежиссер С. Говорухин отрефлексировал его раньше, чем наши социальные ученые) (Говорухин, 1993).

Рис. 1. Схема базовых российских менталитетов

I – православно-российский; II – коллективистско-социалистический; III – индивидуалистско-капиталистический; IV – криминальномафиозный; V – мозаично-эклектический псевдоменталитет.


Помимо указанных четырех основных менталитетов следует еще назвать менталитеты других конфессий (прежде всего, исламский, также активно возрождающийся в последние десятилетия), а также мозаично-эклектический псевдоменталитет как порождение стереотипов «массовой культуры», СМИ, рекламы, сетевых коммуникаций (конгломерат «осколков» указанных менталитетов), характерный для времени так называемого постмодерна.

В личностно-персонифицированном аспекте истоки четырех базовых менталитетов просматриваются в архетипических русских фольклорных и легендарных образах святого-подвижника (например, Сергий Радонежский, Серафим Саровский), крестьянина-воина (Илья Муромец, Микула Селянинович), иноземца-«немца» (заморский гость, купец, наемник) или позднее дворянина-западника, а также разбойника-«душегуба» (Ванька Каин, атаман Кудеяр).

Замечательное личностно-психологическое воплощение базовых российских менталитетов автор обнаружил в художественных образах романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» (см. рисунок 1):

– глубоко верующий, одухотворенный инок Алеша Карамазов, активно выполняющий миссионерскую, нравственно-миротворческую роль;

– страстный, мятежный отставной офицер Дмитрий, стихийно взыскующий общественного идеала (советолог Р. Пайпс увидел в нем будущего большевика);

– рефлексивно-рационалистичный индивидуалист-богоборец Иван;

– и их брат по отцу маргинал-делинквент, отцеубийца (и вместе с тем ценитель европейского комфорта) Павел Смердяков, психологически зависимый от Ивана.

Все персонажи являются молодыми людьми, данными в динамике их взаимоотношений и конфликтов (пожалуй, наиболее наглядно и адекватно они воплощены в фильме «Братья Карамазовы» режиссера Ивана Пырьева, вышедшем на экраны в 1968 г.; в одноименном сериале 2009 г. режиссера Ю. Мороза образы братьев выглядят гораздо менее убедительно и психологично).

Если в советскую эпоху была предпринята попытка кардинального преобразования ментальной российской матрицы, сведения ее только к одному ментальному коллективистско-социалистическому типу, то в «перестроечное» и тем более в наше время эти ценностноментальные типы снова явственно обнаруживаются, естественно, изменившись в соответствии с реалиями иной эпохи. Рассмотрим их в современной молодежной среде, как у Достоевского, и памятуя что именно молодежь определяет будущее любого общества, тем более в аспекте духовно-нравственного кризиса, обычно происходящего именно на стыке веков.

В русле концепции идеальных типов М. Вебера можно дать следующие наименования современных базовых ментальных типажей российской молодежи: молодой православный человек; молодой «левый» (коммунист или социалист); молодой индивидуалист-прагматик (либерал новой формации); участник «теневых», криминальных сообществ, а также представитель псевдоменталитета с эклектическо-мозаичным умонастроением.

Конечно, молодой православный человек в России неоднозначен, но в идеале это образованный и энергичный священник или просто светский юноша/девушка, который/ая характеризуется искренней верой и приверженностью духовно-нравственным ценностям (стремление соблюдать христианские заповеди и традиции, патриотизм, семья, дети, любовь к отечественной культуре и языку). Такие молодые люди нередко участвуют в различных православных объединениях, движениях и клубах (например, в Санкт-Петербурге это Межвузовская ассоциация духовно-нравственного просвещения «Покров», Александро-Невский союз молодежи, православный молодежный клуб «Чайка», военно-патриотический клуб «Верность», клуб «Трилистник» и др.).

Молодой левый коммунист/социалист, который исповедует ценности социальной справедливости, солидарности, коллективизма, общественно-полезного труда, обычно является членом «левых» партий и движений (Союз коммунистической молодежи, Авангард красной молодежи, Федерация социалистической молодежи и др.).

Молодой либерал новой формации – обычно прагматик, направленный на карьерный успех, материальное благополучие, нередко фетишизирующий деньги, поклонник западной массовой культуры и обычно атеист. В силу выраженного индивидуализма представители этого менталитета не отличаются приверженностью активной общественной деятельности (пожалуй, единственным более или менее крупным объединением подобной молодежи является молодежное отделение партии «Яблоко», правда, в последнее время злоупотребления на выборах разного уровня и внешнеполитическое стимулирование привели к оживлению политической деятельности молодых либералов в Москве и Петербурге).

Молодой участник «теневых»/криминальных сообществ. Представители этого менталитета по сравнению с «лихими 1990-ми» годами стали менее активны и заметны и основной характер их деятельности изменился, став более замаскированным и даже отчасти легитимизованным. Это уже не накачанные парни в черных кожаных куртках, а, скорее, не очень бросающиеся в глаза «деловые» люди, так сказать, бизнесмены со своеобразной ценностно-моральной сферой. Более заметными стали мигранты, представители этнического криминала.

И наконец, самый распространенный, псевдоментальный, типаж – это молодежь с мозаично-эклектическим изменчивым менталитетом, своеобразные современные обыватели, не имеющие определенного умонастроения и мировоззрения. Но это обыватели новой информационной эпохи, эпохи телевидения, интернета, мобильной связи, всепроникающей психологически изощренной рекламы, которые непрерывно бомбардируются всевозможной информацией (вербальной, изобразительной, звуковой) – дома, на работе или учебе, на улице, в супермаркетах, в транспорте. Чего стоят акции вроде «Ночей пожирателей рекламы» или всевозможные реалити- и ток-шоу из серии «все на продажу». Порой кажется, что антиутопии фантастов об информационном зомбировании аудитории начинают сбываться (достаточно вспомнить известнейший роман Р. Бредбери «451 градус по Фаренгейту»). Если базовые менталитеты закладываются и формируются прежде всего в семье, в микрогруппах по интересам, в специализированных образовательных учреждениях, в общественных и политических организациях под руководством старших наставников и товарищей, то псевдоменталитет складывается как бы стихийно и плюралистично, но в то же время вполне целенаправленно, ибо современные СМИ формируют и программируют именно потребителя-покупателя товарно-денежной «ярмарки тщеславия» и гедонизма. Мозаично-эклектический псевдоментальный человек – это порождение современного информационного общества потребления.

Молодежь, безусловно, полиментальна, как и общество в целом. Не случайно, современный польский исследователь Ц. Обрахт-Прондзыньски пишет о разнородности польской молодежи, о том, что нужно говорить, скорее, о молодежах, в частности о «молодежи успеха» и «молодежи поражения», о том, что молодежь становится все более дифференцированной, расслоенной (Обрахт-Прондзыньски, 2012).

Поневоле возникает вопрос о пропорциях, соотношении, статистике менталитетов среди молодежи (да и в обществе в целом). Автор не готов дать достаточно четкий ответ. Однако, как показали данные репрезентативного социально-психологического исследования молодежи в возрасте от 16 до 30 лет в Санкт-Петербурге (декабрь 2002 г.), проведенного сотрудниками НИИ комплексных социальных исследований СПбГУ под моим руководством, среди молодежи можно выделить представителей всех четырех базовых российских менталитетов, а также мозаичного псевдоменталитета (Положение молодежи., 2003). Неожиданным оказался тот факт, что чаще всего среди молодежи проявляется православно-российский тип ментальности – 17,2 % опрошенных (верующие молодые люди, имеющие выраженные духовно-нравственные установки). Среди представителей этого менталитета преобладают 20-29-летние, девушки, студенты, рабочие и домохозяйки.

К коллективистско-социалистическому типу ментальности можно было отнести 8,8 % опрошенных молодых петербуржцев (это люди, ориентированные, прежде всего, на коллектив и справедливость). Среди них преобладают 25-29-летние, мужчины, рабочие и гуманитарии.

Индивидуалистско-капиталистический менталитет был присущ всего 2,8 % опрошенных. Эти молодые люди считают себя индивидуалистами и ориентированы на деньги. К потенциально делинквентному, аморальному типу ментальности можно отнести не более 2,2 % опрошенных.

Таким образом, только 31 % молодых петербуржцев относились к представителям какой-то определенной ментальности. Более двух третьих молодежи выражали мозаично-эклектический псевдоменталитет, т. е. противоречивый, неопределенный конгломерат осознанных и неосознанных ценностей, норм и установок. Моделью их сознания может служить интернет-пространство со всеми его вопиющими противоречиями, мозаичностью и эклектикой.

Другие репрезентативные социологические исследования молодежи в целом, а также студентов в Петербурге и городах российской провинции, проведенные сотрудниками НИИКСИ в 2007–2010 гг. и не направленные специально для изучения полиментальности, свидетельствуют о преобладании элементов православного и коллективистского менталитетов при общем доминировании мозаично-эклектического менталитета. Анализ показывает, что сходство в ценностях и отношениях к различным нравственным проблемам гораздо выше у представителей православно-российского и коллективистско-социалистического менталитетов, чем между любым из них и индивидуалистско-капиталистическим (либеральным) менталитетом. В частности, в ценностях веры, справедливости и денег, в таких качествах, как патриотизм, уважение к собеседнику, любовь к чтению, осуждение сквернословия, неоправданного использования иностранных слов и надписей. Кстати, участвуя в выборах, молодежь реже других партий, как и все население, выбирает представителей либерального политического спектра (СПС, «Яблоко»), которые по воле избирателей уже много лет остаются вне Государственной Думы. Например, наш опрос петербургских студентов в 2007 г. (репрезентативная выборка 1134 чел. из тринадцати вузов разного профиля) показал, что на предстоящих выборах в Государственную Думу за «Союз правых сил» собирались голосовать 4,7 % и за «Яблоко» – 3,0 % респондентов. Только с 2011 г. либеральные тенденции среди молодежи стали проявляться более широко.

Некоторое преобладание православно-российского и коллективистско-социалистического менталитетов среди молодых петербуржцев подтверждают и данные исследования, проведенного под моим руководством в 2010 г. (выборка – 722 чел. учащейся и работающей молодежи). Так, на вопрос «Какое общество вы хотели бы построить в России?» лидирующими вариантами оказались пары ответов, соответствующие этим менталитетам («Общество правды и добра» + «Общество веры и любви к ближним» – 77 % и «Общество социальной справедливости» + «Общество честных людей труда» -75 %). Варианты ответов, соответствущие индивидуалистско-капиталистическому менталитету: «Общество личной свободы и бизнеса» + «Общество потребления и комфорта» получили в сумме 62 %, причем второй вариант из этой пары получил наименьший из всех вариантов процент – 21 % (Семенов, 2011). Следует также сказать, что, по данным наших исследований, за последние десять лет ценность справедливости среди молодежи в стране выросла примерно в два раза.

Наконец, в ходе исследования, проведенного в русле моего проекта, посвященного духовно-нравственным ценностям, в апреле 2013 г. (репрезентативная выборка для взрослого населения Петербурга от 18 лет – 1200 чел.), были получены новые данные. В частности, петербуржцы в целом по различным показателям продемонстрировали преимущественно ценности и нравственные установки, свойственные коллективистско-социалистическому и православнороссийскому менталитетам. Среди семи базовых ценностей семья по-прежнему была на первом месте и впервые за более чем двенадцать лет исследований по данной методике ценность веры опередила ценность денег. Вместе с тем число считающих себя верующими, религиозными людьми достигло 63 %, при этом православными себя называют 55 % петербуржцев (эти показатели ниже, чем по России в целом). Патриотами России считают себя 73,5 %, скорее коллективистами – 50 % (скорее индивидуалистами – 42 %), думают, что больше всего согласия и доверия между людьми было в Советском Союзе в 1960-е годы – 70 % (в России XIX в. – 13 %, в современной России -6%), согласны с тем, что необходим нравственный контроль за содержанием телевизионных программ и рекламы – 86 % жителей Петербурга (рекордная цифра более чем за 20 лет наших исследований), считают, что очень богатые люди должны платить более высокие налоги, чем небогатые, – 72 %. В ответ на вопрос: «Какое общество вы хотели бы построить в России?» – вариант ответа «Общество честных людей труда» выбрали 45 %, «Общество веры и любви к ближним» – 31 % и «Общество потребления и комфорта» – 9 % петербуржцев (см. таблицу 1).

Данные таблицы 1 позволяют сделать вывод о том, что в желаемом обществе люди сознательно, а иногда неосознанно хотят воплотить просоциальные (честность, труд) и православные (вера, любовь к ближним) ценности и менее всего (уже более 20 лет внушаемые СМИ и рекламой) ценности общества потребления. Здесь, несомненно, работают механизмы ценностно-ментальной саморегуляции, самосохранения российского общества. Вместе с тем, очевидно, что мощный многолетний рекламно-информационный прессинг («брейнвошинг») в определенной мере влияет на молодежь, которая, собственнно, и выросла в этой квазирыночной, вульгарно-потребительской атмосфере. Поэтому каждый пятый молодой человек выбирает потребление и комфорт (ср. с выше приведенными аналогичными данными 2010 г.). Но одновременно с потребительскими ценностями возрождаются исконные российские ценности православия, которые успешно конкурируют с ними. А наиболее востребованными молодежью (как и другими возрастными группами) оказываются ценности просоциального нравственного общества труда (см. таблицу 1).


Таблица 1

Общество, которое хотят построить петербуржцы (данные в %)


Из всего вышеизложенного можно заключить, что в современной России среди базовых ментальностей у населения преобладают православно-российский и коллективистско-социалистический менталитеты, между которыми, несомненно, есть некая генетическая связь: вера в Бога и рай на небе трансформировалась в веру в харизматического вождя и «рай на земле», общинность христиан-крестьян превратились в советский коллективизм. Вместе с тем во всех социально-демографических группах населения наблюдается расширение мозаично-эклектической псевдоментальности, в чем существенную роль играет энтропийная деятельность средств массовой информации, Интернет и массовая культура – на фоне трудовой сверхзанятости и переутомленности одних, отупляющей бедности и безработицы других.

1.Можно, конечно, возразить, что это разнообразие не следует переоценивать, поскольку все же существуют моральные проблемы, по поводу которых общество достаточно единодушно, например, в своем отношении к маньякам, насилующим и убивающим своих жертв. Подобное единодушие подтверждается тем, что в тех моральных системах, которые открыто провозглашают свою антагонистичность официальной морали, например, мораль преступного мира, отношение к маньякам тоже крайне негативное. Однако, если судить, например, по репликам в Интернете, и они имеют немалое число сторонников. А, скажем, по поводу школьников, избивших свою 72-летню учительницу, мнения в Интернете разошлись примерно в равных пропорциях, т. е. каждый второй высказавшийся там выразил им поддержку. Естественно, количественное соотношение позиций в Интернете не выражает их соотношение в обществе, но достаточно убедительно демонстрирует, что в современной России любая позиция по любому вопросу встречает достаточное количество сторонников.
2.Естественно, не только в российском. Так, Дж. Миллер подчеркивает, что главной проблемой поддержания социального порядка сейчас является гармоничное сочетание свободы личности с ее ограничением интересами общества, интеграция свободы и ответственности (Miller, 2005). Отмечается также, что «неразрешимый философский диспут и демаркационная линия между индивидуальной свободой и социальной ответственностью сейчас воспроизводятся и на эмпирическом уровне» (Nunner-Winkler, Edelstein, 2005, p. 22), т. е. становится предметов эмпирических исследований.
3.Примером может служить идеология «открытого общества», разработанная К. Поппером. В ее рамках свобода человека ограничивается только одной инстанцией – его собственным разумом, выступая в качестве разумной и ответственной свободы (Поппер, 1992).
4.Подобные характеристики ситуации даются многими исследователями проблемы, среди которых экономисты, социологи и представители других наук. «Неолиберальная экономика граничит с оправданием аморальной вседозволенности», – пишет О. Т. Богомолов (Богомолов, 2008, с. 368). «Энергия политического переустройства оказалась чреватой прежде всего всплеском свободы и общественной самодеятельности – при отсутствии чувства ответственности и нежелании считаться с ограничениями и законами», – констатирует Г. Вайнштейн (Вайнштейн, 1998, с. 49). А. В. Кацура дает еще более психологизированную оценку произошедших событий: «Общество держалось на жестком корсете внешних правил, требований и норм. Наши революционеры-перестройщики (в отношении социальной психологии люди безграмотные) полагали, что все дело в ослаблении или разрушении этого всем опостылевшего корсета. Разрушили в считанные дни. В отсутствие давно и основательно растоптанного Я на свободу вышло Оно (т. е. инстинкты и страстные желания без должного рационального контроля и без моральных ограничений; в Оно нет совести, она возникает на границе Я и Сверх-Я. А мы все удивляемся разгулу воровства и преступности» (Кацура, 1998, с. 152).
5.В то же время в отличие от стадий, которые не могут сосуществовать друг с другом, человек может использовать несколько моральных схем одновременно (Rest et. al., 2000).
6.Многое, конечно, зависит и от характера образования, в частности, от образов общества, которые лежат в основе его социогуманитарной составляющей.
7.Существенные различия в этом плане есть и внутри культур, в их глобальном понимании. «Еще один аспект проблемы, который нельзя игнорировать при изучении решения моральных дилемм россиянами, заключается в наличии отличительных особенностей в структуре нравственного сознания россиян, принадлежащих к разным этническим группам» (Александров и др., 2010, с. 349). Это замечание имеет отношение и к большинству других народов.
8.Существуют и довольно экзотические примеры подобного плана. Так, у студентов-медиков на первых курсах обучения уровень морального развития снижается (Patenaude et al., 1999).
9.«Существуют разные определения морали, – пишет О.А. Гулевич, – Однако, как правило, под ней понимается совокупность норм (требований и запретов), регулирующих отношения между людьми, нарушение которых рассматривается в терминах „хорошо-плохо“, „добро-зло“. Они существуют лишь на уровне представлений их носителей, т. е. не зафиксированы официально, а контроль за ними осуществляют отдельные люди и неформальные объединения» (Гулевич, 2010, с. 52). Согласно Ж. Пиаже, основу морального сознания тоже составляют запреты, определяющие, что «хорошо», а что «плохо» (Piaget, 1932).
10.По существу, это индекс безнравственного состояния общества, ибо он выражает негативные характеристики.
11.Отметим, что при всех известных недостатках они выполняли и ряд позитивных функций, атрофия которых отрицательно сказалась на наших согражданах. А. С. Ципко пишет: «Как только погибли все старые советские институты, институты обуздания нечеловеческого в человеке, и миллионы людей оказались предоставлены сами себе, выяснилось, что многие, очень многие просто не в состоянии стать полноценными людьми» (Ципко, 2008, с. 117).
12.Следует подчеркнуть, что ее объектом должны быть не только телепередачи, но и люди, работающие на ТВ, ибо здесь безнравственные личности могут нанести большой урон обществу, особенно в качестве руководителей телеканалов.
13.Подобные прецеденты имеются и в современной России, например, недавно принятый ГД закон, запрещающий распивать пиво и другие легкие спиртные напитки в общественных местах, что прежде было запрещено разве что «правилами хорошего тона», т. е. моральными ограничителями. Другой подобный пример – нормативно предписанная водителям необходимость пропускать пешеходов.
14.Участвовавший в этом событии игумен Ефрем 7 июня 2013 г. сказал: «Несмотря на то, что прошло уже почти полтора года, еще свежи наши воспоминания о принесении в Россию Пояса Пресвятой Богородицы – самой значительной святыни Ватопедского монастыря. Честной Пояс пребывал в России в течение 40 дней. За это время святыня посетила 15 городов. Стечение верующих было настолько большим, что позволило считать его самым большим мирным собранием народа XX и XXI веков во всем мире (курсив мой. – М. В.). Почти четыре миллиона людей приложились ко Святому Поясу, и немало из них выстояли ради этого более чем 17-часовые очереди.» (Святейший Патриарх Кирилл поклонился святыням Ватопедского монастыря, 2012).
15.То, что сейчас побеждает в «престижных» российских конкурсах, зачастую бывает непристойно и претендует на разрушение общественной морали. Примеров много. Нам бы не хотелось на них подробно останавливаться из-за естественного чувства брезгливости.
16.Здесь стоит с благодарностью вспомнить о молодежных движениях 1960-1970-х годов. Отчасти подневольные, они использовали молодую энергию и юношескую устремленность к реализации идеала (тогда – коммунистического). И сколько же построенного «комсомольцами-добровольцами» служит последующим поколениям и работает до сих пор!
17.Неожиданное подтверждение этой мысли мы встретили на одном из симпозиумов, организованных в рамках XVIII Международных Образовательных Рождественских чтений в 2011 г. Обсуждение ценностей современного российского общества собрало ученых (социологов, педагогов, психологов, историков) и представителей основных религиозных конфессий. Интересным наблюдением поделился с собравшимися один мудрый раввин: «В 1990-е годы, когда разрешили открыто верить, к нам хлынул людской поток. Но позднее, узнав о том, что вера сопряжена с выполнением определенных правил поведения, поток большей частью отхлынул обратно. Сейчас у нас не намного больше верующих, чем было в прежние годы» (записано по памяти. – М. В.).
18.К настоящему времени вышли уже английский, французский, греческий, сербский и румынский переводы.
19.«Решимость, открытость, великодушие, верность, чистота, способность к самопожертвованию, любовь горячая и живая – не это ли те качества, которые мы можем и должны ценить и сейчас, невзирая на прошедшие столетия и «новые стандарты», навязываемые нам адептами «постхристианской» культуры? Ведь именно эти – лучшие – качества души, освященные благодатью, делают нас причастниками высшей правды, делают нас причастниками Божеского естества. И высшей радости, высшей надежды, высшей цели у народа нашего нет и быть не может. Всё остальное может быть лишь следствием этого – главного – выбора» (Шишкин, электронный ресурс).
20.Форум размещен по адресу: http://www.ot-stories.ru/comments.htm.
21.После революции монастырь оказался за границей, утвержденной Брест-Литовским договором, в войну было не до его закрытия. А уж как удалось сохранить его в годы хрущевских гонений, об этом можно прочитать в книге «Несвятые святые», в главе «Великий Наместник». Следует также добавить, что из Ново-Валаамского монастыря Финляндии в монастырь прибыли знаменитые Валаамские старцы (в 1930-е годы изгнанные из российского Валаамского монастыря в момент его закрытия).
22.В данной научной работе использованы результаты, полученные в ходе выполнения проекта № 13-05-0004 при поддержке Программы «Научный фонд НИУ ВШЭ» в 2013 г.
23.Интересно, что подобное воздействие оказывают и музыкальные произведения. Например, лирическая музыка вызывает у слушателей позитивные эмоции (North, Tarrant, Hargreaves, 2004) и усиливает эмпатию (Greitemeyer, 2007), что в конечном итоге увеличивает помогающее поведение с их стороны.

Bepul matn qismi tugad.

75 047,37 s`om
Yosh cheklamasi:
16+
Litresda chiqarilgan sana:
11 may 2022
Yozilgan sana:
2013
Hajm:
565 Sahifa 26 illyustratsiayalar
ISBN:
978-5-9270-0276-4
Mualliflik huquqi egasi:
Когито-Центр
Yuklab olish formati: