Kitobni o'qish: «Психологические исследования глобальных процессов: предпосылки, тенденции, перспективы»

Российская академия наук

Институт психологии

Ответственные редакторы:

А. Л. Журавлев, Д.А. Китова

Рецензент:

доктор психологических наук, ведущий научный сотрудник ИП РАН, профессор А. В. Сухарев

Коллектив авторов:

Предисловие – А. Л. Журавлев; Вместо введения, Заключение – А. Л. Журавлев, Д.А. Китова; гл. 1, 16 – В.А. Соснин; гл. 2, 3, 15 – А.Л. Журавлев, Т А. Нестик;

гл. 4, 5, 19 – Д. А. Китова; гл. 6, 8 – Т. В. Дробышева, А. Л. Журавлев; гл. 7, 10, 13 —

А. Л. Журавлев, А. В. Юревич; гл. 9 – М. И. Воловикова; гл. 11 – А. Л. Журавлев, В.А. Кольцова; гл. 12 – В. П. Позняков; гл. 14 – А.А. Гостев; гл. 17 – Т А. Нестик; гл. 18 – А. А. Грачев; гл. 20 – Д. А. Китова, М. А. Китов; гл. 21 – М. И. Воловикова, А. Л. Журавлев

© ФГБУН Институт психологии РАН, 2018

Предисловие

В Институте психологии РАН на протяжении многих лет проводятся комплексные психологические исследования. В их научное основание заложены два целостных подхода – многоуровневый онтологический и антропологический, в центре которого находится человек во всем многообразии его характеристик, от нейрофизиологических основ психики до ее проявлений в социальном взаимодействии. Одной из ведущих тенденций современных онтологических исследований в ИП РАН выступает разработка основ макропсихологии, ориентированной на исследование психологических проблем современного общества в целом (Журавлев, Юревич, 2014; Ушаков, Журавлев, 2008; Дробышева, Журавлев, 2016; Журавлев, Нестик, 2016а; Соснин, 2016). В эту сферу исследований входит множество проблем общественного развития, такие как нравственное состояние общества, социальное самочувствие населения, психология управления инновационными процессами, обеспечение психологической безопасности граждан, социально-психологические исследования коррупции и т. д. Наиболее актуальным и значимым фокусом исследований социальных явлений, способным привести к полномасштабным изменениям в жизни всего общества, выступает психология массового поведения больших социальных групп. Как известно, поведение больших социальных групп способно вывести общество как на качественно новый виток развития, так и, без надлежащего внимания к нему, втянуть его в социальные катастрофы и даже ввергнуть в хаос.

В период развития информационных технологий (появления современных информационных продуктов, разработанных с использованием Интернета и средств мобильной связи) и одновременного снижения издержек, обуславливающих доступность технологий основной массе населения, происходит формирование новых социальных, экономических и культурных ситуаций развития. Повсеместное распространение информационных технологий вносит решающий вклад в укрепление социальных связей, способствует объединению людей в самые разнообразные группы и общности, формирует новые социальные нормы и модели поведения, которые выходят за рамки географических и политических границ, трансформирует привычные механизмы и схемы функционирования массовых процессов. В связи с этим массовое поведение больших социальных групп обретает ранее неведомые психологические особенности. Например, ярко проявляет себя проблема массовых протестных движений населения, которые могут быть спровоцированы манипулятивным усилием недобросовестных с социально-этической точки зрения (или даже с точки зрения психического здоровья) лиц, ориентированных на получение собственной выгоды. Посредством такого воздействия может управляться массовое социальное поведение как отдельных социальных групп, так и глобальных сообществ. Это воздействие чаще всего используется для дестабилизации определенных социальных, политических, этнических групп или территорий, может доходить по своему эмоциональному накалу до информационных войн и, как показывает мировой опыт, даже перерастать в прямую военную агрессию против суверенных геополитических субъектов.

В связи с меняющейся социальной, технологической и психологической ситуацией развития современной цивилизации, самые разнообразные вопросы социально-политической и экономической обусловленности локального характера, которые возникают в границах одного государства, могут распространяться (иногда мгновенно) за его пределы и обретать характер глобальный. Таким образом, в современном мире возникает и актуализируется вопрос: что же может предложить современная психологическая наука для воздействия на общественные процессы с учетом их глобальной специфики и, возможно, даже для управления ими? Нам особенно важно понять, какие психологические механизмы лежат в основе возникновения и распространения общественных психологических явлений, каковы механизмы воздействия и управления массовым сознанием и поведением глобальных социальных групп, функционирующих в масштабах государства и/или крупных международных сообществ.

Цель монографии – постановка новых научных и научно-практических проблем общественного характера, осознание вызревающих направлений психологических исследований глобальных процессов, прогнозирование актуальных отраслей соответствующего психологического знания, а также оценка возможностей их развития в условиях зарождения и протекания глобальных процессов, релевантных общемировым тенденциям развития. По большому счету, задача этой монографии состоит в том, чтобы не только показать суть происходящих в России общественных процессов, но и выявить интегральный психологический потенциал современного российского общества и даже сработать на опережение динамически развивающихся социально-экономических ситуаций жизнедеятельности в условиях глобальных изменений… что чрезвычайно сложно.

Психологические предпосылки, тенденции и перспективы развития глобальных процессов (вместо введения)

Глобализация, возникшая изначально в сфере экономических отношений, сохраняет свою экономическую детерминацию, но, в связи с расширяющимися возможностями электронных средств коммуникаций, неуклонно распространяется на различные сферы человеческой жизнедеятельности. Практически ни одно современное государство не свободно от влияния глобальных процессов и не может считать себя закрытой и/или самодостаточной системой. Неуклонно растет и усиливается влияние крупных транснациональных корпораций на национальные экономики, увеличивается скорость перемещения капиталов, создаются предпосылки к разрушению устойчивых экономических систем, изменяется традиционный уклад жизни людей, трансформируются многие мировоззренческие позиции, культурные ценности и поведенческие стереотипы.

Рассматривая глобализацию как доминирующую тенденцию современного мирового развития, одни специалисты видят в ней позитивные социальные аспекты. Так, А. Тойнби и Д. Икеда утверждают, что мы являемся свидетелями возникновения единой цивилизации, зарождение которой начиналось в технологических границах западного мира, но сегодня существенно обогащается духовно, благодаря общему вкладу всех исторических субъектов региональной политики (Тойнби, Икеда, 1998). С этой позицией согласен и У Андерсон, определяющий глобализацию как «поток конвергирующих сил, которые создают подлинно единый мир» (Anderson, 2001, с. 122).

Другие исследователи более осторожны в своих оценках или же очень негативно оценивают будущее глобализации и остерегают человечество от превращения культурного многообразия современной цивилизации в унифицированную, «серую казарму „макдональдсов“, дешевых сникерсов, джинсов, компьютерных игр и оболванивающих телевизионных сериалов» (Арсентьева, 2008, с. 8). Об опасности такой унификации, утверждения на Земле одного культурно-исторического типа, говорил еще Н.Я. Данилевский: господство одной цивилизации, одной культуры лишит человеческий род разнообразия, которое является необходимым условием совершенствования и развития любой цивилизации (Данилевский, 1991).

Осторожное отношение к процессам глобализац ии сопряжено и с возможными техногенными и экологическими проблемами, которые могут быть ими порождены и уже порождаются. У Бек, немецкий социолог, особую известность которому принесли работы по комплексному исследованию современной глобализации, обращает внимание человечества на возможность глобальных катастроф. Он отмечает, что технологические достижения влекут за собой глобальные проблемы и угрозы, и это формирует «глобальное общество риска» (Бек, 2001). Автор не далек от истины: в ряду глобальных угроз современности уже широко выделяются такие проблемы, как: истощение природных ресурсов, глобальные изменения климата (неизвестной этимологии), многочисленные природные и техногенные катастрофы, бесконечное загрязнение окружающей среды, не всегда подконтрольное распространение в мире оружия массового уничтожения, связанное с этим разрастание террористических угроз, бездумное преследование частных национальных и/или корпоративных интересов ограниченным кругом лиц и т. д. Таким образом, наличие глобальных угроз, необходимость всеобщего противодействия этим угрозам и понимание возможных последствий подобных катастроф для продолжения жизни на Земле – все это становится примечательной особенностью современного этапа мирового развития. А. Печчеи отмечает, что разнообразные и разноуровневые проблемы, связанные с глобализацией, «сцепились друг с другом… опутали всю планету, а число нерешенных проблем растет, и они становятся все запутаннее» (Печчеи, 1980, с. 7).

Есть и третья точка зрения на развитие глобальных процессов. Она сопряжена с эволюционной оценкой происходящего и носит относительно нейтральный характер. В качестве примера можно привести позицию В. А. Рюмина, рассматривающего глобализацию как исторический процесс, который начался в конце XV-начале XVI в. и связан с эпохой великих географических открытий. Этот процесс продолжился и в XVIII в. как порождение промышленной революции и проявление единого мирового пространства, созданного рынком и обменом. Конец же ХХ в., когда информационные технологии начали размывать территориальные границы и сократились расстояния между странами, является очередным, третьим этапом развития глобальных процессов (Рюмин, 2003).

Существуют и оригинальные оценки и трактовки современного развития глобальных процессов. Так, например, бывший сотрудник британских спецслужб Д. Колеман, автор книги «Комитет 300», утверждает, что вся власть в мире уже давно находится в руках тайного мирового (т. е. глобального) правительства и все человечество обслуживает его узкие интересы (Колеман, 2003).

Тем не менее, какие бы оценки, ожидания и прогнозы ни порождались глобальными процессами у современных исследователей (см., например: Россия в глобализирующемся мире…, 2007), все они согласны с тем, что современный мир переживает некий критический период перехода от эпохи «доглобальной» к эпохе «глобальной», определяющийся разными исследователями по-разному: «точка бифуркации», «точка невозврата», «переходный период», «эпоха неопределенности» и т. д.

Все исследователи согласны и с тем, что глобализация – это объективный и неизбежный процесс в истории человечества и нет таких сил (за исключением непредвиденных глобальных катастроф), которые могли бы остановить его. Он порожден не умом и волей тех или иных «глобализаторов» и протекает вне зависимости от желания и воли его противников или сторонников (Касюк, Манохин, Харичкин, 2016, с. 169).

Объективно возможны разные, в том числе и взаимоисключающие, варианты осуществления глобализации – как по ее целям, так и по конкретным путям и средствам их достижения.

Специалисты едины и в оценке глобализации не столько как сформировавшейся реальности, сколько динамично формирующейся, – открытой, многокомпонентной и многоуровневой системы, системообразующие факторы которой вырабатываются в самом процессе формирования глобального мира (Арсентьева, 2008).

Здесь сложно не согласиться с мнением, что разработка феномена глобализации обладает небольшой историей, если считать со времени постановки глобальных проблем, а сам термин имеет возраст менее двадцати лет. Поэтому пока объективно трудно ожидать наличия завершенной, целостной и системной научной картины данного явления (Барлыбаев, 2008).

Конечно, рано говорить о точном и всесторонне выверенном определении глобализации в силу еще не сформировавшихся реалий этого процесса. К тому же, «определение глобализации осложняется тем, что научные исследования отражают различные ракурсы видения глобализации, которые различны для специалистов разных отраслей знания и зависят от целей исследования, идеологических ориентиров и т. д.» (Касюк, Манохин, Харичкин, 2016, с. 168). Рано говорить и о раскрытии сущности понятия, его содержательных и структурных элементов, реализации методологических принципов, прикладных направлений исследования и управленческих принципов воздействия на протекание этих процессов, так как и в самой глобализации, и в возможностях ее научного анализа еще много неопределенностей и «белых пятен».

Со своей стороны, хочется добавить, что глобализационные процессы благодаря интернет-технологиям обретают еще и мощные психологические мотивы развития, а источником глобальных процессов становится каждый пользователь глобальной Сети. И если ранее «глобализация подталкивалась в основном державами-гегемонами и их ТНК, то теперь этот процесс приобретает мощные собственные движущие силы с новой системой мотивации» (Коллонтай, 2002, с. 27). И эти новые движущие силы глобальных процессов связаны с тем, что «глобализация относится к сжатию мира и интенсификации мирового сознания как единого целого» (Robertson, 1998, с. 399).

Такое понимание проблемы становится одним из важных оснований для психологических исследований глобальных процессов. В этой связи для социальных психологов возникает множество областей исследования психологических аспектов использования Интернета, которые характеризуются многочисленными преимуществами, угрозами и даже непредсказуемыми последствиями развития социальной реальности. Поэтому исследование виртуальной среды стало первичным источником психологического анализа глобальных процессов. Данной проблеме посвящен первый раздел монографии, отражающий их информационно-психологические предпосылки.

Интернет как всемирная система объединенных компьютерных сетей, с широкими возможностями сохранения и передачи информации, в начале ХХI в. поставил перед человечеством проблемы, с которыми оно сталкивается впервые. Влияние Интернета на массовое сознание и поведение больших социальных групп населения велико во всех регионах мира, а его осмысление пока еще не может дать однозначных ответов.

Интернет стал источником новых моделей взаимодействия общества и государства. В виртуальном пространстве возникли новые политические практики воздействия на массовое сознание и поведение населения. Эти политические практики обусловлены не только спецификой Интернета (возможностью прямой коммуникации, минуя посреднические роли, в частности, контроль властных структур), но и оказывают огромное влияние на особенности и тенденции развития массового поведения и на современные политические процессы в целом.

Как правило, сетевая организация массовых выступлений людей (социальных движений) связана с политико-идеологическими, экономическими и религиозными проблемами их взаимодействия с властными структурами своих государств. Причиной порождения базовой психологической мотивации таких выступлений, как правило, является нарушение принципа справедливости (в представлении масс) в идеологической, экономической и национальной политике властных структур (Массовое сознание и поведение…, 2016). «Эта реальность пока не оформлена, поэтому очень сложно говорить о законодательном регулировании информационного пространства. То есть не только национальные государства и не только правительства, не только народ как выразитель суверенитета, согласно прежним теориям, являются политическими акторами, но, благодаря распространению сети Интернета, возникают новые центры притяжения власти, новая элита. Возникает новая модель демократии – электронная демократия, или „демократия участия“» (Лобза, 2002, с. 149–150). Появляются новые политические практики, в основе которых лежит прямая коммуникация между гражданами. Особенно важно разобраться с этими новыми тенденциями с позиции социальной психологии.

Развитие информационных технологий в конце ХХ – начале XXI вв. привело к образованию глобального информационного общества. В этом процессе главную роль играют СМК, которые могут функционировать в Интернете без контроля со стороны государственных структур. Основная проблема – это изменение роли государства в этих процессах. Изучение роли СМИ и новых информационнокоммуникационных технологий «в настоящее время является одним из самых перспективных направлений в политической теории и междисциплинарных исследованиях» (там же, с. 148). Тем не менее, в современной психологической науке очень мало внимания уделяется анализу групповых факторов обмена знаниями в условиях глобализации и перспективам формирования нового научного направления, связанного с исследованием психологических особенностей развития глобальных процессов в Интернете.

Если отталкиваться от возможностей современного Интернета, то следует отметить, что он является новой сферой социальной реальности, которая опосредует общественные процессы и выступает их своеобразным психологическим отражением. Необходимы исследования новых социальных реальностей, возникающих в Сети, изучение их влияния на психику человека.

Для адекватного понимания данной ситуации было бы полезно начать с рассмотрения социальных возможностей Интернета в самых разных сферах жизнедеятельности общества – в торговле, науке, искусстве, здравоохранении (Воронцова, 2015).

В экономической сфере, например, это может быть создание интернет-магазина, который обладает следующими преимуществами перед аналогичным классическим магазином: небольшой стартовый капитал или его полное отсутствие; возможность работать в домашних условиях и значительно экономить на аренде офиса, торговых и складских помещений; самостоятельная организация рабочего графика, выходных дней и отпуска; комфортные условия труда без строгого дресс-кода и офисной одежды; возможность работы в любом месте, где есть Интернет; отсутствие необходимости тратить время на дорогу к офису и обратно; высокая степень автоматизации, позволяющая минимизировать штат сотрудников. Кроме того, многие направления бизнеса в Сети (создание сайтов, дизайнерские услуги, научные исследования и т. п.) дают хорошую прибыль уже после первого клиента (Бизнес в Интернете…, 2017, с. 2).

В политической сфере преимущества интернет-технологий не менее очевидны. Прежде всего это возможность выхода на глобальный уровень, пересекая государственные границы и минуя правительственные структуры. В частности, всемирный масштаб приобретают современные протестные движения. Только в один день (например, 16 октября 2011 г.) демонстрации против экономического неравенства прошли в 850 (!) городах Европы, США, Канады, Австралии и Японии. При этом участников вдохновляли разные цели и идеалы. Но общий политический и психологический знаменатель был очевиден: рядовых людей – американцев, греков, арабов, русских и многих других – не устраивал сложившийся порядок вещей, поэтому они требовали перемен (Массовое сознание., 2016).

В сфере образования и науки Интернет становится мощным рычагом развития. Так, в «Концепции долгосрочного социально-экономического развития Российской Федерации на период до 2020 года» одной из важнейших задач определено «расширение использования информационных и телекоммуникационных технологий для развития новых форм и методов обучения, в том числе дистанционного образования и медиаобразования, создание системы непрерывной профессиональной подготовки в области информационно-коммуникационных технологий» (Воронцова, 2015, с. 447).

При изучении проблемы мотивации интернет-пользователя представляет интерес вопрос о том, что дает (или не дает) работа в Интернете для развития личности, чем обогащает сферу ее социального взаимодействия (общения) и что дополнительного вносит в технологии достижения профессиональных целей. Такой социально-психологический анализ позволяет трактовать социальные процессы в Интернете как информационные продукты, содержание которых есть проявление интересов и способностей отдельно взятого человека или группы лиц, которые позволяют пользователям Сети достигать следующих задач: создавать сообщества, объединяющие единомышленников по частным или относительно общим интересам; проводить тематические форумы и телеконференции в режиме онлайн; организовывать профессиональную деятельность (интернет-опросы, интернет-магазины, медицинские консультации и др.).

Подобный подход к исследованию глобальных процессов переводит внимание психологов на мотивы деятельности пользователей Сети, связанные с удовлетворением потребностей конкретных субъектов. Например, О. Н. Арестова с соавт. (Арестова, Бабанин, Войскунский, 2017) приводят следующие виды мотивов:

♦ деловой мотив предполагает поиск конкретной информации, необходимость контактов и взаимодействия с определенными людьми, консультаций и др.;

♦ познавательный мотив связан с получением новых знаний; это могут быть информация, идеи и мнения, визуальные и слуховые образы или новые сервисные возможности для бизнеса;

♦ коммуникативный мотив (мотив общения) отражает потребность в социальном взаимодействии, которая характеризуется поиском новых знакомств, обретением нового круга друзей и единомышленников;

♦ корпоративный мотив (мотив сотрудничества) предполагает профессиональное сотрудничество, обмен результатами деятельности, совместное решение рабочих проблем;

♦ мотив самоутверждения связан с желанием реализовать свои возможности, получить оценку своего творчества со стороны значимых людей или экспертов;

♦ мотив рекреации (игровой мотив) направлен на восстановление работоспособности после трудового дня, овладение новыми видами деятельности, тренировку способностей и проверку своих возможностей;

♦ мотив аффилиации проявляется в потребности принадлежать к определенной группе (сообществу), занимать значимое место в группе, разделять ее ценности и следовать им;

♦ мотив самореализации выражает осознанное стремление к реализации собственных творческих возможностей (познавательных, коммуникативных, музыкальных и т. д.);

♦ мотив саморазвития связан с возможностью удовлетворения познавательных способностей, общения с компетентными людьми, создания в Сети новых продуктов (интеллектуальных, музыкальных, художественных и т. п.).

Выделенные виды мотивов репрезентируют основные описанные в психологии виды мотивационной направленности личности: продуктивную, социально-коммуникативную, познавательную, развивающую. А Интернет, в свою очередь, становится источником удовлетворения всех этих потребностей.

Как уже отмечалось выше, в основе глобальных процессов определяющую роль играет экономический фактор. В связи с этой позицией, наше внимание также должно быть обращено на экономико-психологические предпосылки развития глобальных процессов.

При таком подходе вновь встают вопросы. В какой степени транснациональные идентичности, связи и пространства укрепляются и бросают вызов существующим социальным структурам в сфере экономики (Шебанова, 2010)? Возможно ли, что транснациональные корпорации «в сущности, создадут параллельные властные структуры» по отношению к традиционным правительствам (Глущенко, 2005, с. 75)? Будет ли усиливаться возрастающая мобильность интеллекта («циркуляция умов»), станет ли Интернет каналом импорта-экспорта культурных образцов, освобождения культурного и социального капитала от территориальной референции, трансграничного обмена социальным опытом и профессиональными навыками (Migration and Development., 2013)? Как будет видоизменяться человеческий капитал (культура его использования и развития), «который имеет возможность воплотиться как на уровне масс, так и в проектах современных политических элит, обладающих наиболее мощными рычагами влияния на общественные процессы» (Шебанова, 2010)? Придет ли на смену «преобладавшим ранее принципам доминирования принцип квалификации, обеспечивающей включенность в транснациональные элитные сети» (Шебанова, 2010, с. 221)? Возможно ли «преодоление позиций разделения на „своих“ и „чужих“, что будет обуславливать интеграцию в институциональные структуры не „своих“ государств, а „лучших“» (Боммес, 2005)? Возможна ли социально-экономическая «консолидация на основе транснациональных структур и вне логики национальных границ, позволяющая преодолевать отсталость традиционных систем», – в частности, экономических (Шебанова, 2010, с. 219)?

С экономической точки зрения активность человека в Интернете является новым видом деятельности, который сочетает в себе психологические свойства и особенности традиционно выделяемых видов деятельности. Как любая деятельность, она имеет свои цели и мотивационную основу, что находит отражение в анализе социальной психологии российского предпринимательства. При этом цели экономической деятельности остаются неизменными как в реальной практике, так и в Сети, а вот мотивы использования интернет-технологий, выступая новыми психологическими явлениями, – структурными элементами экономической деятельности, ранее неизвестными по своему психологическому содержанию, – переводят анализ происходящих перемен из различных социальных сфер деятельности в лоно психологической науки.

В современном российском обществе сложились два самостоятельных подхода к подготовке человека к экономической деятельности. Первый подход – это формальное обучение молодежи в системе профессионального и вузовского образования, а второй сопряжен с экономической социализацией, которая включает в себя развитие способности к присвоению экономического опыта, его переработке и воспроизводству. Процесс экономической социализации человека сопряжен с традиционным отсутствием в России системы формирования общепринятых экономических ценностей и нормативных моделей экономического поведения. В условиях отсутствия такой системы человек вынужден осваивать социально-экономическую среду лишь на основе собственного опыта, что может приводить к различным психологическим трудностям. Российское общество крайне остро нуждается в институтах экономической социализации личности, которые могли бы оказать позитивное влияние на стабилизацию экономической ситуации и развитие института предпринимательства.

В свою очередь, развитие института предпринимательства позволит решить многочисленные социально-экономические проблемы: противостоять монополизации рынка, снизить уровень безработицы, ускорить научно-технический прогресс, способствовать формированию среднего класса и т. д. Развитие предпринимательства через целенаправленное формирование предпринимательских навыков может в значительной степени определять реальный тип экономического поведения человека, служить интеграции россиян в мировое экономическое, политическое, социальное и культурное пространство, должно стать важнейшим направлением концепции государственной политики.

Переход от командно-административной системы к рыночным отношениям, осуществленный в современном российском обществе, требует формулировки проблемы изменения экономического сознания личности и группы в условиях вторичной экономической социализации. Проблема соотношения психологических и социальных факторов разного уровня (макро- и микросреды) в различные периоды развития российского общества остается по-прежнему открытой. В монографии ставятся вопросы о роли активности личности и группы в совладании с изменяющимися экономическими условиями российского общества. Рассмотрение экономико-психологических позиций осуществляется через обращение к процессу формирования и развития социально-экономической микросреды в России как к личностной и социальной проблеме.

Анализу социально-психологических предпосылок глобальных процессов посвящен третий раздел монографии. В связи с глобализацией в жизни каждого человека происходят различные изменения. Это и столкновение различных культур в рамках одной человеческой жизни, и возможность виртуального взаимодействия и общения с представителями различных стран, «когда культурные, политические, экономические и правовые границы перестают совпадать» (Бек, 2003, с. 27), что вынуждает говорить и о «специфике космополитического самосознания, связи локального и глобального, дистанцировании от собственной культуры, принятии многообразия других, утрате значимости национальных идентичностей, принадлежностей, лояльностей» (Joppke, 1997, с. 263). Для понимания психологических предпосылок происходящих изменений считаем необходимым исследовать особенности потребностей, мотивов, эмоций, личностных характеристик человека (например, предприимчивость) и его психологических ресурсов, способствующих как его адаптации, так иногда и усилению глобальных процессов, ведущими из которых выступают экономически обусловленные мотивы. Среди экономических мотивов можно выделить потребность личности в экономическом благополучии. Это и экономико-детерминированные цели, которые присущи практически каждому молодому человеку, и экономическая неустроенность основной массы населения, и необходимость адаптации к рыночным условиям в период вторичной экономической социализации. Все эти проблемы находят отражение во втором разделе монографии.

С социально-психологических позиций глобализационные процессы тоже вызывают много вопросов. Произойдет ли принципиальное изменение форм взаимодействия различных национальных культур, опирающихся прежде всего на свое историческое прошлое? Каковы будут последствия современной перестройки индивидуального и коллективного сознания (Шебанова, 2010)? Как будет существовать «общая, разделяемая всеми убежденность, на фоне которой происходит институционализация глобальных норм, – например, транснационализация холокоста» (Бек, 2003, с. 40)? Можно ли будет говорить о чувстве глобальной ответственности в едином мировом сообществе, в котором, возможно, уже не будет существовать отдельных, самостоятельных государств (Levy, 2001, с. 37)? И т. д.

Для ответов на эти вопросы было бы целесообразно, на наш взгляд, обратиться к рассмотрению психологических особенностей современных социальных изменений, связанных с влиянием на развитие глобальных процессов групповых психологических феноменов. В первую очередь было бы интересно понять общие коллективные смыслы, которые могут выступить предпосылками личного переживания, что позволит рассмотреть мотивационный и эмоционально-чувственный потенциалы личного в социальном, а социального – в развитии глобального взаимодействия людей. Не менее интересен анализ вопросов, связанных с историческими предпосылками и современными тенденциями урбанизации как склонности людей к объединению в большие социальные общности. С пониманием психологической сущности коллективных психологических особенностей, лежащих в основе сплоченности общностей, лежит и присущее человеку желание делиться с окружающими радостными событиями. В нашем конкретном случае поиск будет вестись через психологический потенциал государственных праздников, через анализ значения праздников для личности и общества. Все эти проблемы раскрываются в третьем разделе монографии, который посвящен социально-психологическим предпосылкам глобализации.

Макропсихологическое состояние российского общества в условиях глобальных процессов проанализировано в четвертом разделе монографии на основе обращения к макропсихологическим тенденциям общественного развития. В рамках данной темы также возникает большая совокупность вопросов. Ожидать ли россиянам «нарушения привычной логики межгосударственных взаимодействий» (Бредникова, Кайзер, 2004, с. 37)? Как быстро процессы глобализации будут вынуждать правительства «включать в повестку новые вопросы, мобилизовать новые группы электората, по-иному формулировать понимание интересов граждан и приводить порой к государственным преобразованиям» (Khagram, Riker, Sikkink, 2002, p. 19)? Будет ли усиливаться транснационализм, и «будут ли транснациональные сообщества все сильнее влиять на деятельность, отношения и идентичности все большего числа людей» (Castles, Miller, 2003, p. 221)? Что можно предложить российской власти с позиции психологической науки в глобальном взаимодействии трех основных парадигм развития цивилизации – западной, восточной и российской (Массовое сознание., 2016, с. 19)? Способен ли Интернет искоренить веру в якобы естественную уловку (artifice) в виде «общества» и поощрить саморефлексию различающихся между собой и переплетенных друг с другом типов современности (Бек, 2003, с. 32), или же можно утверждать, что «в психологическом измерении, вопреки стереотипам, идея „Родины” не потеряет смысла, а напротив, обретет дополнительный смысл „пространства ответственности”» (Migration and Development., 2013)? Будет ли усиливаться чувство причастности к макропсихологическим событиям у рядового населения (феномен соучастия является важнейшим социально-психологическим фактором воздействия Интернета на массовую аудиторию, как и феномен сочувствия)?

Все эти вопросы пока не имеют ответов, но обращение к анализу макропсихологического состояния современного российского общества, изучение психологических аспектов поиска российской национальной идеи, сущностных психологических характеристик и психологических факторов становления и развития российского менталитета, – все это позволяет выявить тенденции и наметить перспективы развития общественных процессов в условиях глобализации. Целью четвертого раздела, конечно же, является выделение психологических факторов в структуре глобальных макропси-хологических процессов.

В продвижении к пониманию обозначенных выше вопросов существенную поддержку могут оказать обращение к проблемам избыточного неравенства доходов в современном обществе, выделение системы факторов, определяющих внутреннее противоречие глобальных процессов, которое, на наш взгляд, состоит в нивелировании культурных особенностей, с одной стороны, и в сохранении национальной и культурной самобытности государств как субъектов исторического процесса – с другой.

Немало полезного в поисках ответов на глобальные вызовы современности могут дать научные исследования социальной психологии российского предпринимательства и анализ возможных точек практического приложения результатов этих исследований. Глобальные проблемы обостряют актуальность общенациональных смыслов, главными среди которых являются объединяющие нацию идеи, в различных социогуманитарных науках получившие собирательное обозначение «национальная идея». Неминуемо встает вопрос: в чем именно эта идея может заключаться? Поиску макро-психологических маркеров российского общества в условиях развития глобальных процессов посвящен четвертый раздел монографии.

Социокультурные и социально-психологические детерминанты глобальных угроз и возможностей противодействия им представлены в пятом разделе монографии. Здесь можно найти анализ психологических последствий избыточного неравенства доходов, психологических технологий манипулирования сознанием человека, глобальных рисков и отношения к ним в современном российском обществе. Ведется поиск путей противодействия глобальным вызовам.

В этом направлении тоже возникает ряд трудноразрешимых проблем: как сильно возрастут в Сети технологии манипуляций? Получат ли серьезное распространение негативные информационные технологии «Модель провокации», «Модель провокационного шума», «Модель открытого диалога»? Как быстро будет распространяться интернет-информация и будет ли эта информация снижать эффективность традиционных СМИ? Какие технологии будут использоваться среди лидеров протестных или деструктивных движений? Какие информационные стратегии станут адекватным ответом в условиях надвигающегося глобального кризиса? Какие информационные источники и как будут определять развитие современной цивилизации? Что в этой связи может предложить психологическая наука?

Интернет-пространства не только создают новые возможности для развития человеческого сообщества, но могут таить в себе и угрозы как личностному, так и общественному развитию и благополучию. Через социальные сети Интернета, минуя официальные каналы, возможна организация массовых мероприятий и групповых выступлений, прямая трансляция идейных, религиозных и других ценностных представлений, включая оппозиционные (и провокационные), для мобилизации протестных движений. Властным структурам необходимы новые технологии управления этими процессами в интересах стабильности функционирования государства в радикально изменяющихся условиях.

Важная социально-психологическая проблема исследования угроз, исходящих из виртуального пространства, сопряжена с возрастными особенностями пользователей Сети. В исследованиях этой проблематики специалисты уделяют особое внимание составу интернет-аудитории, в том числе и в нашей стране (Овчинников, 2005; Чугунов, 2000; Вершинин, 2001; Vartanova, 2004). Изучать интернет-аудиторию в России начали со второй половины 1990-х годов, когда число пользователей превысило полмиллиона человек. Данные об их социальном составе в настоящее время свидетельствуют о следующем. Во-первых, молодые, образованные и обеспеченные в материальном плане пользователи интернет-сетей – привлекательный объект внимания организаторов массовых социальных движений по самым разным основаниям (политическим, экономическим, религиозным, деструктивным и др.); во-вторых, политическое, экономическое и культурное влияние интернет-пользователей, проявляющих реальную социальную активность, начинает в разы превышать долю социальных активистов в общей совокупности населения страны; в-третьих, динамичность и открытость интернет-аудитории позволяет успешно представлять в Интернете и реализовывать в том числе и такие идеи и убеждения, которые не нашли бы поддержки у большей части населения.

«Есть основания говорить о том, что состав аудитории и технические возможности превращают Интернет в уникальную среду с совершенно новым уровнем свободы, открытости и коммуникации» (Лобза, 2002, с. 222). Эти данные имеют важные следствия не только для изучения социально-психологических (прежде всего групповых) и индивидуально-психологических (личностных) факторов использования интернет-технологий, но и для анализа психологических опасностей виртуального пространства для еще не окрепшего юношеского сознания. Данные позиции актуализируют проблему стратегий противодействия глобальным информационным угрозам молодежной аудитории Сети и снижению негативных социальных последствий этих угроз.

Исследование глобальных угроз должно ориентироваться и на поиск путей и способов противодействия им. Изучение социально-психологических стратегий противодействия глобальным угрозам также предпринято в пятом разделе монографии. Психологические основания нравственного развития, выстраиваемые на синергии принципов «морального релятивизма», отражающих особенности российской культуры, и принципов «морального универсализма», имеющих всеобщее значение для любой культуры и каждого человека, стали основой осмысления проблемы. В частности, рассмотрены возможности психолого-мировоззренческого противодействия терроризму в современном мире, духовно-нравственные технологии противодействия глобальным манипуляциям в мировом информационном пространстве, место нравственной элиты в общественной жизни современной России и мирового сообщества, уделено внимание развитию личностных ресурсов молодежи как фактора противостояния глобальным рисками и угрозам. Таким образом, психологические стратегии противодействия глобальным угрозам связаны с осмыслением человеком своего места в жизни общества, с пониманием сложной природы общественного устройства и его динамики, с формированием ответственности перед настоящими и будущими поколениями, со стремлением к позитивному вхождению личности в мультикультурную социальную среду современного мира.

С конца прошлого века в условиях непрерывного усиления международных интеграционных процессов мировое сообщество начало остро осознавать необходимость координации и регулирования мировых глобальных процессов. Такое понимание уже стало очевидной необходимостью и даже успело обрести практическую реализацию в деятельности международных организаций – Организации объединенных наций, Большой семерки, Большой двадцатки, Всемирной торговой организации, Содружества независимых государств, Европейского союза, Евразийского таможенного союза и др.). Однако до сих пор остается пока не до конца понятным, какие концепции, принципы, технологии и механизмы должны быть положены в основу глобального регулирования. В этой связи в рамках нашего исследования становится целесообразным говорить о необходимости развития социально-психологических концепций воздействия на большие социальные группы трансконтинентального уровня, а возможно, и управления ими.

В заключительном, шестом, разделе монографии рассматриваются социально-психологические условия и перспективы глобальных процессов. Первый вопрос, который возникает при таком подходе, связан с осознанием роли психологических технологий воздействия на глобальные процессы, второй – с пониманием универсальных психологических принципов регулирования, которые будут интегрировать в себе содержание гуманистических концепций и концепций сотрудничества. Данные позиции анализа касаются многих актуальных проблем, в том числе: концепций глобального развития, возможности формирования общемирового сообщества и глобальной идентичности, проблемы жизненных ориентаций человека, роли предпринимательства в усилении глобальных процессов, различных психологических ресурсов социально-экономического взаимодействия.

Все поставленные выше и другие вопросы пока не имеют ответов. Новая проблематика, возникающая на пороге тысячелетий и связанная с использованием интернет-технологий в воздействии на массовое сознание и поведение, становится объектом самого пристального профессионального внимания и исследования представителей социогуманитарных наук, – в частности, социальной психологии. Главная проблема двуедина и базируется на решении двух вопросов: угрожает ли глобализация национальным суверенитетам государств и способна ли она привести – через преодоление или разрушение многочисленных политических, экономических, правовых и культурных барьеров и границ – к созданию глобального мирового сообщества?

Раздел 1
Информационно-психологические предпосылки глобальных процессов

Глава 1
Интернет-технологии в основе трансформации массового сознания и поведения

Прежде чем обсуждать влияние современных интернет-технологий на социополитическую ситуацию в России, в том числе на массовое сознание и поведение больших групповых образований, необходимо сказать несколько слов о возникновении информационно-сетевого общества в России и его влиянии на все социальные, экономические и политико-идеологические процессы. Воспользуемся рядом базовых работ западных исследователей, посвященных развитию Интернета (см., напр.: Castells, 2004, 2009; Ling, 2008; и др.).

Информационные сети и сетевое общество: основные положения

Коммуникационные информационные сети (виртуальные сети) – это контакты людей, которые созданы и рассредоточены во времени и пространстве (Monge, Contractor, 2003). Эти потоки сетевой информации, циркулирующие через каналы связи между индивидуальными пользователями, являются базовыми психологическими каналами в сети. Сетевая коммуникация в Интернете определяется возможностями предлагаемой провайдером программы, которая задает цели и правила функционирования. Информационные сети могут конкурировать или сотрудничать между собой. Сотрудничество основано на развитии взаимовыгодных связей между сетями. Конкуренция заключается в способностях одних сетей «преодолевать» функционирование других.

Социальные сети Интернета включают новых пользователей и новые контакты в процессе социальной организации при относительной независимости от властных силовых центров. Виртуальные сети, основанные на современных электронных технологиях, превратились в наиболее эффективную форму организации социальных связей, благодаря главным особенностям сетевых коммуникаций: гибкой мобильности и живучести и гибкости сетевых структур: они позволяют перестраиваться в соответствии с изменениями внешних параметров среды и с сохранением своих целей при изменении своих компонентов.

Все эти технологии и их возможности используются людьми (глобальными субъектами, государствами, различными социальными группами и индивидуальными пользователями этих сетей) для реализации конкретных целей: политико-идеологических, экономических и культурных, включая межличностные потребности (Чугунов, 2000; Овчинников, 2002).

Коллективные массовые действия социальных движений в сетевых структурах Интернета имеют целью внедрить новые «инструкции» и «новые коды» поведения в сетевые программы (Castells, 2004, р. 34).

В работе М. Кастельса «Власть коммуникации» (Castells, 2009) рассматривается общая проблематика власти как феномена в сетевой компьютерной цивилизации в начале XXI в. Приводятся выводы и обозначаются тенденции развития мировой цивилизации на перспективу, в том числе и в сетевом компьютерном сообществе. В работе содержатся обширные статистические данные состояния общественного сознания и психологических установок народов более 60 стран мира.

Сфера властных взаимоотношений в современном мире изменилась в двух аспектах. Во-первых, основное внутреннее противоречие транснациональной глобализации состоит в нивелировании культурных особенностей, с одной стороны, и в сохранении национальной и культурной самобытности государств как субъектов исторического процесса – с другой. Во-вторых, властные структуры уже организованы и функционируют в сетевых структурах Интернета, несмотря на продолжающееся доминирование авторитарных структур управления.

В этой связи возникает вопрос: как властные полномочия реализуются в сетевых структурах, какие факторы включены в базовые структуры общества и во властные взаимоотношения?

Способности участников виртуальных сетей (и государств, и оппозиции в широком смысле) разрабатывать, обосновывать и транслировать властные установки генерируют основные цели сетевых программ, которые формируются в различных вариантах и культурных контекстах. Кастельс является сторонником создания глобальной культуры, которая объединит национальные культуры отдельных государств, не подавляя их (Castells, 2009, р. 51–53)¹. Другими словами, по мнению современных специалистов, есть потребность создавать глобальную культуру, которая внесет свой специфический вклад в «культурные идентичности» государств. Например, сторонники глобализации по западному сценарию С. Лаш и К. Лури (Lash, Lury, 2007) утверждают: для того, чтобы глобализация мира осуществилась и стала доминирующей, необходимо оценить различия отдельных культур и включить их специфические культурные особенности в глобальную культуру. Однако возникает вопрос – как именно?

Аналитический обзор проблематики, связанной с развитием интернет-технологий в России, представлен в работе Е. Вартановой «Русское сетевое общество» (Vartanova, 2004). Она отмечает, что концепт «информационное общество» в применении к российским обстоятельствам помогает лучше понять существующую ситуацию.

Основной конфликт, возникший на рубеже тысячелетий, был вызван противоречиями политики центральной российской власти и необходимостью выживания страны, удовлетворения базовых интересов народа. Он был связан с размерами страны, с экономическими противоречиями, с мультикультурной спецификой и с тенденциями децентрализации.

Идея использования высокого потенциала Интернета в воздействии на массовое сознание и поведение больших социальных групп была поддержана российскими интеллектуалами – учеными, журналистами, общественными деятелями. Однако их упования на прогресс в России в связи с развитием Интернета были связаны с признанием ведущей роли в этом Запада – США, государств Европы и ряда государств Азии. В то же время была надежда, что пользователям России Интернет принесет ряд выгод и в политическом, и в социальном плане (в социальной коммуникации и в сфере межличностных контактов). Идея «взаимности», прямой коммуникации между государственными структурами и гражданами вызвала наивные политические представления и ожидания среди российской интеллигенции (Овчинников, 2002; Виртуальные надежды., 2002). До сих пор остро стоит проблема защиты в СМК и Интернете национальной культурной идентичности народа России.

Одна из причин, почему российские граждане отнеслись к Интернету с таким энтузиазмом, объясняется просто: возможности личных коммуникаций и общения без идеологических ограничений. Студенты, школьники и активные профессионалы являются основными пользователями новой информационной среды. Частный бизнес, особенно банки и сервисные компании, представляют активную силу продвижения информационных технологий. Интернет в России взял на себя роль важного политического коммуникатора. Для политической российской элиты (особенно оппозиционной) возникли новые возможности манипуляции общественным сознанием и поведением людей. Однако политическая информация, распространяемая по сетям Интернета, остается, как утверждает Е. Вартанова, под жестким контролем государственных структур России.

Динамика возникновения оппозиционных протестных движений в сетевом информационном пространстве

Динамику протестных движений за социальную справедливость в виртуально-сетевых структурах Интернета можно рассматривать в аналитическом плане с трех позиций (Juris, 2004, р. 342): технологий, способствующих активности протестных движений, организационных форм активности социальных движений и политической модели взаимодействия между активистами этих движений.

Проследим логику становления глобальных движений за социальную справедливость. Они возникли в виртуальных сетях как альтернативный политический проект, основанный на выражении различных форм борьбы (локальных и глобальных) против разрушительных тенденций корпоративной глобализации.

Во-первых, эти движения действительно глобальны. Осуществляя координацию и коммуникацию через транснациональные сети, их активисты смогли принять участие в различных сферах международной политики государств и в кампаниях протеста в различных регионах мира: например, кампании против североамериканского договора о свободной торговле (NAFTA), против многостороннего договора об инвестировании (MAI), межнациональный форум за гуманизм против неолиберализма, движение за глобальное сопротивление в Каталонии и т. д. (см.: Juris, 2004, р. 341–345).

Во-вторых, эти движения являются информационными. Используются различные протестные тактики: массовые представления уличного кукольного театра, уличные карнавалы, силовые сопротивления действиям полиции и т. д. Насилие как силовая форма коммуникаций является еще одной формой символической коммуникации. Примеры таких тактик распространяются глобальными сетями: воспроизводятся, трансформируются и поддерживаются традиционными СМК на различных уровнях.

В-третьих, глобальные протестные движения организуются вокруг гибких децентрализованных сетей, отражающих доминирующую логику информационной среды. Практически они составляют различные сетевые формы, включая иерархические «повторяющиеся» модели и более децентрализованные конфигурации (многоканальные) на локальных уровнях.

Виртуально-сетевые практики организационных форм протестных движений

Интернет предоставляет социальным движениям не просто технологическую структуру, – его сетевая структура подкрепляет организационную логику политической активности. Децентрализованные гибкие сети составляют доминирующие организационные формы движений за глобальную справедливость.

Теоретики «Нового социального движения» (NSM) давно утверждают, что, в отличие от централизованных вертикально интегрированных движений рабочего класса, движения феминисток, экономические и студенческие движения организованы вокруг гибких дисперсных сетей (Cohen, 1985; Cohen et al., 2000; Collins, 2001; Gerlach, 2001; McAdam, 2003; Hine, 1970). В целом социальные движения – это комплексные культурные явления социальной активности, выражающиеся во внутренней дифференциации, спорах и противоречиях различных сетевых движений.

Культурные противоречия движений, выражающие идеологию (антиглобализм или антикапитализм), стратегии (организация саммитов или локальные движения), тактики (насилие или ненасилие), как и организационные формы принятия решений (структурные решения или неструктурные, согласие или голосование), – это и есть культурная политика сетевых структур протестных движений. Их противоречивая логика зачастую приводит «к борьбе на поражение», к разладу в рамках общего обозначения «социальные движения за глобальную справедливость» (Juris, 2004).

Самоорганизация виртуальных сетей: социальные движения как возникновение политического тренда и культурного идеала

Интенсивное развитие виртуальных сетей – это не просто конкретная организационная цель. Это также важная культурная цель сама по себе. Самовоспроизводящиеся, развивающиеся и автономно управляемые сети становятся в определенном смысле культурным явлением и идеалом.

Данный идеал обеспечивает не просто эффективную модель политической организации протестных движений, но выступает также как модель реорганизации общества в целом. Доминирующую тенденцию, лежащую в основе многих социальных движений, можно охарактеризовать как анархическую или «либертанскую» (например, PGA – Network Organizational²).

Классические анархистские принципы, такие как автономия, самоуправление, федеративное устройство, прямое действие, прямая демократия, являются наиболее важными ценностями радикальных движений за социальную справедливость. Их сторонники, используя новые сетевые технологии и практики коммуникации, координации и самоорганизации, создают новые организационные формы на основе сетевых структур, которые представляются в качестве символов возникающего политического и культурного идеала.

Вместе с тем социальные движения за глобальную справедливость являются исключительно противоречивым социально-политическим феноменом. Так, сторонники марксистских и социально-демократических взглядов ратуют за возврат к национальному государству как центру контроля над глобальной экономикой. Другие движения поддерживают интернациональную форму глобализации снизу (Breche et al., 2000). В этом случае транснациональные движения представляют возникающее глобальное гражданское общество. Активисты движений либеральных сетей Интернета рассматривают социальные движения как политическую альтернативу государству. Многие активисты экологических движений и воинствующие сторонники антикапитализма делают акцент на локальных проблемах. Другие разделяют взгляд на успех децентрализованных интернет-сетей как глобально координированных, автономно самоорганизующихся движений (Juris, 2004, p. 356).

Объединяет различных представителей социальных движений одно – стремление помогать людям устанавливать демократический контроль над своей повседневной жизнью (Melucci, 1989). Социальные движения, переходя от сопротивления и противодействия к альтернативным политическим проектам, вращаются вокруг двух форм участвующей демократии: одна связана с политическим представительством во властных структурах, другая – с гибкой координацией и прямым участием в децентрализованных сетевых формированиях. Политические партии, профсоюзы и формальные организации гражданского общества действуют на основе представительской логики, а социальные движения функционируют как лоббистские группы, используя стихийное массовое давление на институциональные структуры, которые, в конечном счете, вырабатывают и обеспечивают выполнение политических предложений. В этом отношении Дж. Джурис, видный исследователь глобальных социальных движений, высказал императивное пожелание: «Движения, партии и профсоюзы должны действовать вместе, каждая сторона должна участвовать, занимая свою нишу и выполняя различные, но взаимодополняющие роли» (Juris, 2004, р. 356).

Некоторые сетевые движения формулируют более радикальную цель – преодоление и рынка, и государства. Прямые демократические формы деятельности оппозиции были исторически связаны с локальными (национальными) контекстами, новые сетевые технологии и практики способствуют появлению инновационных экспериментов с массовой демократией, координируемой на локальном, региональном и глобальном уровнях. В этом смысле следует согласиться с мнением Джуриса: «низовые сетевые структуры и движения можно рассматривать как “демократические лаборатории”, продуцирующие политические нормы и формы, наиболее приемлемые для информационной эры» (ibid., р. 357).

Анализ виртуально-сетевых практик организационных форм протестных движений, самоорганизации виртуальных сетей и социальных движений как «раскрутки» политического тренда помогают понять психологическую динамику их функционирования.

Перспективы дальнейших исследований

В первую очередь необходимы исследования психологии восприятия виртуального пространства и психологических последствий нахождения человека в этом пространстве. В России такие исследования пока фактически отсутствуют, в отличие от международной практики. Оправданно проводить их социальным психологам совместно с психофизиологами и со специалистами других общественных дисциплин (по аналогии с исследованиями проблем наркомании: Соснин, 2013).

Кроме того, необходимы масштабные исследования мотивации пользователей Интернета, социопсихологической таксономии их групповых образований. Данные этих исследований будут давать ориентиры психологического управления массовыми групповыми процессами в стране и полезны в практическом плане.

Естественно, необходимы и мониторинговые исследования отношения населения к различным сферам социальной жизни общества в связи с новыми реалиями. Эти исследования пересекаются с исследованиями социологов. Подобные макропсихологические исследования способствуют более глубокому пониманию мотивации массового поведения, в том числе протестного поведения больших социальных групп.

Прикладные социально-психологические исследования – пока не разработанная область психологической науки, которая требует участия психологов и представителей правоохранительных структур. Это прежде всего разработка системы социально-психологического сопровождения, воздействия и влияния на социальное поведение больших социальных групп (социальный контроль, психологическая поддержка, обратная связь, противодействие и т. д.). Особенно важно наметить проблематику психологии взаимодействия правоохранительных структур с массовыми выступлениями населения.

Во-первых, необходим анализ массового поведения в экстремальных ситуациях с риском для жизни, его объяснение и понимание с позиции новых подходов, изучение эффектов повышения групповой солидарности и трансформации групповой идентичности в условиях угрозы жизни. Показано, что коллективное поведение в экстремальных ситуациях в большей степени характеризуется социальностью (взаимопомощью, сохранением порядка, уважением к детям, старикам и женщинам), а не индивидуальной инстинктивной конкуренцией (в соответствии с классическими теориями). Эти параметры массового поведения необходимо и практически разрабатывать, и использовать в прикладном плане.

Во-вторых, нужен анализ деятельности правоохранительных структур государства с позиции новых подходов в выполнении своих профессиональных функций по обеспечению общественного порядка.

Академические социальные психологи проанализировали и обобщили научно-исследовательскую информацию по проблематике взаимодействия правоохранительных структур государства с социальными движениями, вопросы о необходимости работы со стихийными массовыми выступлениям населения и управления массовыми процессами в новых условиях. Проведение прикладных исследований в этой сфере главным образом берут на себя академические психологи (В. А. Соснин, А. П. Назаретян и др.), которые не могут предоставить технологии практического решения этих задач (оперативных, тактических или технических), поэтому многое будет зависеть от деятельности аналитических структур правоохранительных органов и их реагирования.

В целом исследования с позиции теории социальной идентичности имеют большие перспективы для разработки прикладных аспектов воздействия на массовое поведение.

Глава 2
Психологические факторы негативного отношения россиян к новым технологиям

Растущая скорость изменений в сфере технологий делает актуальной проблему их осмысления современным человеком, повышает востребованность осознанного, рефлексивного отношения общества к технологиям и их регулированию. Технофобия как негативное отношение к передовым технологиям может рассматриваться в качестве естественной реакции общества на «шок будущего»: темпы технологического прогресса опережают формирование способности членов общества осмысливать изменения и вырабатывать социальные соглашения по поводу использования новых технических возможностей.

Технофобия как культурный и психологический феномен

Возникнув в конце XVII в. в ответ на промышленную революцию, технофобия проявляется и в последующие века, вызываемая объективными факторами: в XIX в. – сокращением рабочих мест в связи с механизацией; в XX–XXI вв. – автоматизацией труда, использованием оружия массового уничтожения (газовые атаки Первой мировой войны, уничтожение Хиросимы и Нагасаки атомными бомбами США во Второй мировой войне), ростом масштабов техногенных катастроф, экологическими последствиями применения химических и биологических технологий. С появлением Интернета к этим факторам добавились угрозы, связанные с кибер-преступностью, а также с расширяющимися возможностями слежения за человеческим поведением и контроля над ним с помощью цифровых технологий (Россия…, 2007; Солдатова, Нестик, 2013).

По оценкам исследователей, около половины людей в современном мире подвержены тем или иным формам технофобии (Brosnan, 1998). У коллективных страхов по поводу технологий есть объективные причины. Между появлением новой технологии и обнаружением ее негативных последствий нередко проходит много времени. Примером этого может служить асбест, который до выявления его вредоносности на протяжении десятилетий принято было считать абсолютно безопасным, инертным и рентабельным материалом (Гребенщикова, 2011). Трудности прогнозирования последствий новых технологий усугубляются отсутствием социально-гуманитарной экспертизы научных открытий, а также отсутствием в научном сообществе единой позиции по поводу социальных последствий технологий (Гаранина, 2012).

В массовом сознании образ «опасной технологии» был закреплен и получил широкое распространение благодаря кинематографу: вспомним такие киноэпопеи, как «Терминатор», «Матрица», «Обитель зла», «Крикуны», противостояние естественного и искусственного в блокбастерах «Я – робот» и «Аватар». Техно-оптимизму науки противостоит техно-пессимизм научной фантастики, находящий свое выражение в книгах и комиксах, фильмах, компьютерных играх и т. п. (Dinello, 2005). Неудивительно, что негативное отношение к новым технологиям может быть устойчивым, даже несмотря на позитивное их освещение в СМИ (Metag, Marcinkowski, 2014).

Исследования свидетельствуют о существовании кросс-культурных различий в уровне технофобии. На заре распространения Интернета в США тревогу перед компьютерами испытывали 34 % студентов, тогда как в Японии и Индии соответственно 58 % и 82 % (Weil, Rosen, 1995). Такие различия могут быть связаны не только с уровнем технологического и экономического развития страны, но и с ее культурой (Zakour, 2007). В частности, долгосрочная ориентация снижает воспринимаемую трудность овладения технологией, тогда как избегание неопределенности (Журавлев, Нестик, 2010б) повышает ее; индивидуализм ослабляет влияние значимых других на отношение к технологии, а маскулинность культуры увеличивает ожидаемую пользу от использования технологии (Osiceanu, 2015).

Согласно наиболее часто цитируемому определению, технофобия – это, во-первых, внутреннее сопротивление, возникающее у людей, когда они думают или говорят о новой технологии; во-вторых, страх или тревога, связанная с использованием технологии; в-третьих, враждебные или агрессивные установки в отношении новой технологии (Brosnan, 1998). Данный феномен имеет когнитивные, эмоциональные и поведенческие компоненты. Он складывается из: 1) негативно окрашенных представлений о новой технологии в целом и о ее воздействии на общество; 2) тревоги в связи с текущим или предвосхищаемым взаимодействием с ней; 3) самопорицания во время пользования технологией. Исследования С. Торпа и М. Броснана выявили у клинических технофобов симптомы, сходные с переживаниями арахнофобов при контакте с пауками (Smith, 2016).

Технофобия более характерна для женщин, чем для мужчин (Войскунский, 2004; Гранина, 2012; Gilbert, Lee Kelley, Barton, 2009). Возможно, это связано с гендерными различиями в подходах к освоению новых технологий.

Как показывают исследования ВЦИОМ и Pew Research Center, готовность к использованию новых технологий прямо связана с уровнем образования и доходов (Нанотехнологии., 2008; Smith, 2016). Технофобия связана с рядом личностных характеристик, таких как уровень тревожности, когнитивный стиль и – в наибольшей степени – самоэффективность (Kennedy, Funk, 2016). Интерес к новым технологиям связан с рядом личностных характеристик по шкалам «Большой пятерки». Он более характерен для респондентов с высоким уровнем открытости к новому и интроверсией и менее – для людей с высокой сознательностью (ibid.).

Исследования технофобии у пользователей Интернета показывают, что она негативно связана с количеством часов непрерывного использования, однако не обнаруживает никакой связи с общей частотой пользования Интернетом (Joiner, Gavin, Brosnan, 2012). Иными словами, особенностью технофобии является негативное отношение к технологии при невозможности устранить контакт с ней.

Социально-психологические механизмы отношения личности к новым технологиям

Отношение к новым технологиям включает в себя когнитивные составляющие (представления о возможностях и ограничениях технологии, процессе ее создания и применения), эмоционально-оценочные (степень значимости технологии для личности или группы, а также выраженность и знак оценки ее использования), поведенческие составляющие (готовность личности и группы к их использованию в тех или иных ситуациях).

В своем исследовании феномена технофобии М. Броснан связывает готовность пользоваться технологией с оценкой ее полезности для решения конкретной задачи. Воспринимаемая полезность, в свою очередь, определяется предшествующим опытом, оценкой трудоемкости освоения технологии, а также уровнем тревоги, который зависит от испытываемого чувства удовольствия при использовании технологии, а также от самоэффективности (Brosnan, 1998).

Подобно отношениям между людьми, отношение к новым технологиям можно рассматривать как более или менее доверительное. Под доверием технике А. Б. Купрейченко понимает специфическое психологическое отношение человека, выражающее его представления, эмоциональные реакции и готовность к выполнению профессиональных задач с помощью техники (Купрейченко, 2014). Как показывают исследования А. А. Обознова и А. Ю. Акимовой, доверие технике может различаться по оценке ее надежности, т. е. стабильности и исправности работы, а также по оценке личностью собственной способности управлять ею (Обознов, 2016). По-видимому, технофобию можно охарактеризовать как более или менее выраженное недоверие к технике. Однако с учетом того, что технофобы не могут полностью исключить пользование технологией, следует предположить, что отношение к технологии как к социально опасной может сочетаться с высокой оценкой собственной способности к ее использованию.

Новые технологии включены в систему психологических отношений личности (Позняков, 2013), в систему социальных представлений о будущем (Емельянова, 2013, 2016а; Нестик, 2014а). Социально-психологический контекст технофобии становится очевидным, как только мы перестаем рассматривать пользователей новой технологии как пассивных реципиентов технического прогресса и признаем в них активных участников формирования технологии. Именно такое понимание отношения к технологии и глобальным технологическим рискам предлагают конструкционистская и интеракционистская парадигмы, получившие широкое признание в культурной антропологии: это концепция социального конструирования технологии В. Байджкера и Т. Пинча (Pinch, Bijker, 1987), модель «одомашнивания» технологии Р. Сильверстоуна, а также акторно-сетевая теория Б. Латура (Silverstone, 2006).

Согласно концепции социального конструирования технологии, новая технология обладает интерпретативной гибкостью: затронутые ею социальные группы взаимодействуют друг с другом, наделяя новый продукт или услугу различными смыслами, изменяя представления о том, какими должны быть дизайн, функциональность и правила использования инновационного продукта. Межгрупповое взаимодействие может носить форму конфликта или подчинения интересов одной социальной группы интересам другой (например, при переходе к массовому производству производители ламп приняли стандарты, навязанные производителями электроэнергии).

Другой пример «переговоров» приводят Т. Пинч и В. Байджкер в связи с распространением велосипеда. Постепенно на место «мужской» модели с большим передним колесом пришла более привычная для нас форма велосипеда, разработанная для женщин и подростков (Pinch, Bijker, 1987).

В создании новых технологий и научного знания на глобальном уровне активно участвуют непрофессиональные группы. Часть из них оказываются затронутыми технологиями и успешно мобилизуют социальное партнерство, привлекая к своей проблеме внимание спонсоров, СМИ, ученых и чиновников. Например, это нередко удается ассоциациям пациентов, страдающих от одной и той же болезни. Вместе с тем существуют группы отверженных или «сирот», интересы которых не учтены в сложившейся социально-экономической системе, и они пытаются защищать эти свои интересы, создавая альтернативные инновационные сообщества. Типичный пример – глобальные и национальные сообщества интернет-хакеров (Callon, Rabeharisoa, 2008). Конструирование представлений о новых технологиях на групповом уровне наиболее интенсивно происходит в пользовательских сообществах при обмене опытом.

Обмен техническими знаниями в пользовательских сообществах имеет свою специфику, хорошо подмеченную Н. В. Богатырь как «кризисное прочтение технологии» (Богатырь, 2012). Совместный поиск решения в конкретной проблемной ситуации здесь часто сосредоточен на определении контекста произошедшего, угадывании малозначимых на первый взгляд деталей, когда устройство рассматривается как уникальная комбинация характеристик пользователя, особенностей технологии и условий эксплуатации. Переговоры между релевантными социальными группами приводят к стабилизации отношения к технологии и к формированию «технологического фрейма», т. е. устойчивой воспроизводимой системы социальных представлений о конкретной технологии и ее месте в обществе (Богатырь, 2012; Klein, Kleinman, 2002).

В концепции Р. Сильверстоуна аналогичный процесс описывается как «одомашнивание» технологий, аналогичное тому, как 10 тысяч лет назад человек приручал домашних животных. Доместикация понимается как совместное творчество (Нестик, Журавлев, 2011, 2016), в ходе которого пользователи публично конструируют технологию, создают культуру ее потребления (Silverstone, 2006). В рамках доместикации технологии в домохозяйстве или организации осуществляется целый ряд процессов (Heidenreich, Wittkowski, Handrich, Falk, 2015): ее присвоение (переговоры по поводу возможного использования и приобретения), инкорпорация (нахождение конкретного места для технологии в доме), объективация (включение в рутинные процедуры, домашние ритуалы, т. е. во временную структуру жизнедеятельности), а также конвертация (разработка способов использования технологии для подчеркивания своей социальной идентичности, т. е. то, как мы говорим об этой технологии и показываем ее другим). В масштабах всего общества одомашниваемая технология проходит путь от удовольствия для избранных к повседневной необходимости (Pantzar, 1997).

Исследователи выделяют несколько стадий принятия новых технологий обществом. Технологии сначала выступают в качестве «игрушек»; затем они становятся «зеркалом» для самого общества, когда собственно техническая сторона продукта делается привычной, отходит на второй план, и внимание пользователей сосредоточивается на его полезных свойствах, переходит с формы на передаваемое содержание; наконец, на третьем этапе своего развития технология начинает использоваться как форма искусства. Именно так, по мнению П. Левинсона, менялось отношение к средствам звуко- и видеозаписи (Levinson, 1985).

Как видим, положительное или отрицательное отношение к технологии может быть парциальным, т. е. касаться отдельных ее сторон, или генерализованным, оно может быть связано с той или иной стадией ее «одомашнивания» в семье или на работе.

Технофобия может возникнуть на разных стадиях развития самой технологии, каждая из которых олицетворяется разными социальными группами пользователей. При этом отношение к технологии опосредовано отношениями с другими людьми, социальной идентификацией и социальным сравнением.

Технофобия и технофилия являются разными способами социального конструирования и одомашнивания технологий, предполагающими разное видение места технологии в своей жизни и обществе. Это подтверждается исследованием цифровой компетентности, которое было выполнено в 2013 г. при поддержке компании Google среди родителей российских подростков (N = 1209) совместно с Аналитическим центром Юрия Левады по специально разработанной методике Фонда Развития «Интернет» (Солдатова, Нестик, Рассказова, Зотова, 2013). Данные проведенного эмпирического исследования позволяют сделать вывод о том, что технофобия и технофилия проявляются не столько в интенсивности пользования Интернетом, сколько в разных профилях интернет-активности и разных моделях цифровой компетентности. Пользовательский опыт и навыки технофобов связаны в основном с поиском информации, тогда как ядром модели цифровой компетентности у технофилов является использование Интернета как средства общения. Иными словами, для технофобов технология не связана с другими людьми, она как бы «заслоняет собой» социальный мир. Это существенно снижает возможности технофобов по конструированию и «одомашниванию» новых технологий. Они «выключены» из жизни пользовательских сообществ, реже берут на себя активные социальные роли в интернет-пространстве, в качестве пользователей они исключены из совместного творчества (Нестик, Журавлев, 2011), из процессов обмена опытом и обсуждения места новой технологии в обществе. Это проявляется и в их отношениях с собственными детьми: по сравнению с технофилами, технофобы значительно реже обсуждают опыт пользования сетью с ребенком, реже интересуются успехами и проблемами детей при овладении интернет-технологиями (Нестик, Солдатова, 2016; Солдатова, Нестик, 2016).

Психологические особенности новых технологий

Межличностные и межгрупповые взаимодействия, в ходе которых «одомашниваются» новые технологии, определяются не только личностными и групповыми особенностями, но и характеристиками самой технологии. В частности, психологическая специфика новых технологий тесно связана со степенью их включенности в процессы групповой идентификации и социального сравнения. Пока сфера применения технологии не создает угрозы для групповой идентичности и не влияет на соблюдение этических ценностей, отношение к ней является нейтральным или даже позитивным. К таким технологиям можно отнести нанотехнологии, новые способы получения и хранения энергии, автоматизацию производства и транспорта, а также, по-видимому, некоторые когнитивные технологии. Недавно проведенное исследование показывает, что примерно 50 % опрошенных американцев в будущем согласились бы сесть в машину, управляемую искусственным интеллектом. Однако есть технологии, которые респонденты меньше всего готовы принять: использование генной инженерии, применение роботов для ухода за пожилыми родителями, свободу полетов для частных дронов, использование людьми имплантированных в мозг электронных устройств, потребление в пищу продуктов, выращенных в лаборатории (Smith, 2016). Ярким примером зависимости отношения к технологии от ее влияния на поведение, регулируемое групповыми ценностями, стали очки расширенной реальности Google Glass. Как только стало очевидным, что обладатели этих очков получают возможность записывать и транслировать действия окружающих, нарушая границы между «частным» и «публичным», первоначальная популярность этого гаджета тут же сменилась общественным осуждением.

Значимость психологических особенностей технологии хорошо видна по различному отношению к нанотехнологиям и биотехнологиям в массовом сознании. Угрозы и преимущества от использования обоих типов технологий являются вполне сопоставимыми. Между тем, нанотехнологии принимаются более позитивно, тогда как отношение к биотехнологиям остается крайне настороженным.

Одна из особенностей нанотехнологии состоит в том, что она «устраняет» первичные природные качества материалов, обладающие социально закрепленным значением: при необходимости один и тот же материал может изменить цвет, форму и функциональные свойства (Аршинов, 2010). Иными словами, вещи, созданные с применением нанотехнологий, становятся «текучими», их свойства в данный момент определяются вкусами, интересами конкретных людей. Возрастает субъективность, воспринимаемая и осознаваемая спроектированность окружающего личность мира. Нанотехнологии могут радикально изменить мир, однако последствия их применения остаются незримыми, им трудно найти соответствия в жизненном опыте. При этом нанотехнологии не включены в процессы групповой идентификации и межгруппового сравнения, не меняют поведение людей в сферах деятельности, регулируемых этическими ценностями и нормами. Это объясняет, почему 41 % опрошенных россиян плохо понимают, что такое нанотехнологии, но около 50 % ожидают положительных последствий от их применения (Зарубина, 2015).

Совсем иначе обстоят дела с биотехнологиями. Темпы роста рынка биотехнологий составляют 20–30 % в год. Около 60 % рынка составляют биофармацевтические препараты и биомедицина, 28 % – биоматериалы промышленного назначения и только 12 % – агропищевая продукция (Куксон, 2016). Несмотря на то, что пищевые продукты являются незначительной частью глобального рынка биотехнологий, коллективные страхи связаны именно с пищей (повышенная токсичность и аллергические реакции на трансгенные белки, особенно у детей до 4 лет; риск возникновения рака и мутагенных последствий длительного употребления в пищу ГМО и т. д.). Действительно, темпы развития индустрии генномодифицированных продуктов кажутся ошеломляющими. С 1996 по 2013 г. мировые площади посевов генномодифицированных культур возросли более чем в 100 раз. Наиболее активно ГМО используются в США, где более 90 % посевных площадей заняты трансгенными сортами растений (Разумовский, 2015). Более половины всех генномодифицированных зерновых (54 %) выращивается в Южной Америке, Азии и Африке (Куксон, 2015). Проведенные за последние 10 лет эмпирические исследования не выявили вреда для организма человека от употребления в пищу ГМО. Опасность ГМО связана не столько с пищевыми, сколько с экологическими и агротехническими рисками (сокращение биологического разнообразия, изменение состава почв, ухудшение качества сельхозугодий и т. д.). Подавляющее большинство россиян считает, что генномодифицированные продукты могут представлять опасность для здоровья. Согласно исследованию ВЦИОМ, проведенному в мае 2014 г., 54 % россиян не стали бы покупать содержащие ГМО продукты. Согласно опросу ВЦИОМ, проведенному в октябре 2014 г., 82 % респондентов считают, что ГМО вредят здоровью и подлежат запрету. При этом лишь 55 % знают, как расшифровывается аббревиатура ГМО (Иваненко, 2011; Кругликова, 2016; Максименко, Пичугина, Шмигирилова, Панкратова, 2016). Риски, связанные с биотехнологиями, имеют ряд психологических особенностей, делающих их релевантными для межгруппового взаимодействия и подстегивающих формирование коллективных страхов.

Чем объясняется такое внимание общественного сознания к ГМО-технологиям? Во-первых, чрезвычайно важной психологической особенностью биотехнологий является их участие в подтверждении групповой идентичности. На протяжении тысячелетий технологии производства, приготовления и потребления пищи регулировались не столько экономическими соображениями, сколько национальными традициями. Не случайно появление генномодифицированных продуктов и различных искусственных пищевых добавок в России оказалось сопряжено с формированием иерархии продуктов, дифференциации пищи на «свою» и «чужую». Например, продукты без сои не только стоят дороже, их производители еще и делают ставку на традиционность бренда, аутентичный вкус и запах (Кравченко, 2014). В массовом сознании «свои» продукты ассоциируются с традиционными биотехнологиями, «чужие», напротив, воспринимаются как продукты зарубежного производства с неестественными вкусовыми качествами, сделанные с применением вредных технологий. Кроме того, в ходе социального расслоения по уровню доходов и качеству жизни потребление экологически чистых продуктов становится маркером принадлежности к благополучным слоям общества.

Во-вторых, контакт с «искусственными» продуктами неизбежен, но регулируется не государственными или научными стандартами, а исключительно самим индивидом. Поколения россиян, выросшие в советское время, привыкли к тому, что государство контролирует качество сельскохозяйственных продуктов и формирует единые стандарты в области питания. Вместе с распространением неолиберальной биополитики и стандартов превентивной медицины ответственность за болезни переносится с государства на самого человека. Положительные или отрицательные последствия потребления продуктов, полученных с применением медицинских и биологических технологий, зависят не от заботы государства, а от личного выбора каждого (Зарубина, 2015).

В-третьих, биотехнологии напрямую затрагивают базовые ценности общества: вопросы жизни и смерти, определения границ между человеческим и нечеловеческим, нормальным и ненормальным. В общественном сознании телесное связано с нравственным. С одной стороны, в биотехнологиях видят возможность продления жизни, а с другой – угрозу невиданных ранее болезней и вырождения.

Отдельного внимания заслуживает проблема отношения личности и группы к социальным и психологическим технологиям (Журавлев, Нестик, 2011). Кем-то психологические технологии могут рассматриваться как своего рода панацея от жизненных трудностей или гарантия карьерного успеха, а кто-то относится к ним с крайним недоверием, как и к технологиям в целом (Dinello, 2015; Kass, 1993). Задача построения психологической типологии отношения личности и группы к социальным технологиям (в частности, собственно психологическим) остается до сих пор нерешенной.

Специфика психологических технологий состоит в том, что их применение представляет собой межсубъектное взаимодействие даже в тех случаях, когда одна сторона рассматривает другую лишь в качестве объекта. Большинство психологических технологий представляет собой преимущественно личностное и высококонтекстное знание, а их применение является социальным взаимодействием и в ряде случаев даже сотворчеством. Кроме того, психологические технологии, как и любое социальное знание, являются частью групповой идеологии: они создаются и используются конкретными людьми, идентифицирующими себя с конкретными социальными группами. Большой интерес представляют групповые цели авторов и «пользователей психологических технологий, а также культурно-исторический контекст появления таких технологий. Например, для понимания возможностей и ограничений технологий психологического воздействия в массовых коммуникациях (Психологическое воздействие., 2014) важно учитывать, что они первоначально разрабатывались для проведения политических кампаний и военных психологических операций, служили инструментом во взаимодействии «победитель – побежденный». С позиции социальной психологии чрезвычайно важной задачей является прояснение роли, которую играют в создании и использовании психологических технологий внутригрупповые и межгрупповые процессы. Речь идет о социальной категоризации и социальном сравнении, о выраженности групповой идентичности и зрелости самосознания группы, о групповых ценностях и нормах, регулирующих использование той или иной психологической технологии.

* * *

Нами было показано, что технофобия и технофилия являются социально-психологическими феноменами, возникновение которых невозможно объяснить одними только личностными характеристиками пользователей. Технофобия имеет когнитивные, эмоциональные и поведенческие компоненты. Наряду с индивидуальными факторами (самоэффективность, открытость новому опыту, уровень тревожности, пользовательский опыт, эмоциональное состояние и др.), на формирование технофобии оказывают влияние межличностные (общение с коллегами, друзьями и родственниками по поводу технологии), групповые и межгрупповые (столкновение интересов различных релевантных групп в связи с появлением новых технологий, групповые стереотипы, т. е. представления о типичных пользователях данной технологии, ее разработчиках и т. д.), а также социетальные (массовая культура и СМИ, уровень технологического и экономического развития страны, кросс-культурные особенности) факторы.

В заключение хотелось бы наметить несколько направлений, в которых изучение феномена технофобии представляется нам наиболее перспективным. Во-первых, это исследование отношения личности и группы к новым цифровым технологиям, пока еще только проникающим на российский рынок или находящимся в разработке: SD-принтеры, расширенная реальность и технологии телеприсутствия, последствия использования Big Data для контроля над пользователями, формирование Интернета вещей, в перспективе – возникновение нейронета. Понимание того, как конструируются представления об этих новых технологиях, не только имеет практическую ценность для инновационных компаний, но и позволяет найти способы преодоления технофобии в масштабах крупных социальных групп и всего общества, открывает путь к формированию рефлексивной и ответственной позиции «цифрового» гражданина перед лицом технологических рисков.

Во-вторых, развитие семантического Интернета, искусственного интеллекта и проникновение экспертных систем в повседневную жизнь ставят еще один вопрос о том, как формируется отношение к технологии в ситуации, когда сама технология выступает активным «субъектом» отношений. С развитием умных сред и Интернета вещей идея «технического субъекта» перестает быть метафорой. Представьте себе увиденную вами картину в музее, которая начинает присылать вам письма, или холодильник, который следит за калориями в вашей пище и не открывается, потому что, как ему сообщил ваш смартфон, вы не сделали сегодня достаточного числа шагов. Развитие цифровых технологий ставит вопрос не только о доверии человека к машине, но и о более широкой гамме психологических состояний, которые ранее считались характерными только для межличностных отношений.

В-третьих, малоизученной остается роль групповых и межгрупповых факторов в возникновении и трансляции технофобии. Неясны механизмы трансляции отношения к технологии от старожилов к новичкам внутри малых групп: трудовых и образовательных коллективов, внутри семьи и дружеских компаний. По-прежнему мало известно о том, как на отношение к технологиям влияет множественная групповая идентичность пользователей, их представления о других пользователях, разработчиках, инвесторах и других заинтересованных сторонах новой технологии. Большой интерес в связи с этим представляют социально-психологические факторы, влияющие на формирование образа технологии в пользовательских сообществах и социальных сетях. Наши данные, как и исследования других специалистов, указывают на то, что было бы ошибкой связывать технофобию с низкой технической и цифровой грамотностью пользователей. Овладевая новыми технологиями с разными целями, различные группы пользователей конструируют разные технологические фреймы – коллективные представления, оправдывающие и закрепляющие доверие или недоверие к технологии.

Наконец, все большую актуальность приобретает изучение различных способов участия пользователей в создании новых цифровых продуктов и услуг. Формируется новая парадигма бизнес-моделей и способов взаимодействия с пользователем, при которой он из потребителя превращается в полноправного создателя (Ramaswamy, Ozcan, 2014; Verleye, Jaakkola, Helkkula, Aarikka Stenroos, 2015). Могут ли быть технофобы включены в эти практики? Как они реагируют на вовлечение в диалог и сотворчество через новые цифровые услуги? Какую роль при этом играют другие пользователи? Некоторые исследования позволяют предположить, что неудачный опыт такой совместной деятельности может приводить к технофобии (Hei-denreich, Wittkowski, Handrich, Falk, 2015). Очевидно, что с развитием цифрового мира технофобия превращается из традиционной проблемы инженерной психологии во все более актуальную социально-психологическую проблему, возникающую и проявляющуюся в межличностном и межгрупповом взаимодействии.

Глава 3
Групповые факторы обмена знаниями: функции и механизмы

Управление знаниями как объект психологического исследования

Наступление эпохи «экономики знаний», когда технологии, интеллектуальная собственность, знания и способности персонала, общая способность организации к обучению превращаются в основную форму активов – интеллектуальный капитал, выдвинуло новую тему для социальной психологии: психологические аспекты управления знаниями в группах и организациях.

В поле зрения экономической и организационной психологии попадают новые феномены экономического поведения: интеллектуальное предпринимательство, поведение индивидуальных и корпоративных потребителей на рынках знаний, инвестиционное поведение на рынках интеллектуального капитала, конфликты по поводу интеллектуальной собственности и др.

Знания становятся экономическим объектом, а обмен ими – видом экономической активности, влияющим на отношение к другим категориям экономического сознания: нередко финансовые и материальные активы могут оцениваться ниже, чем интеллектуальные.

Одним из следствий растущей значимости знаний и организационного научения в экономике стало использование управления знаниями как одновременно и новой функции управления, и как особого вида совместной деятельности. Управление знаниями представляет собой систему мероприятий, процедур и норм корпоративной культуры, поддерживающих приобретение и создание, описание и систематизацию (кодификацию), хранение и востребование, передачу и использование знаний в организации. Само знание при этом понимается не только как информация, готовая к тому, чтобы быть высказанной или записанной в виде суждений, алгоритмов и правил. Знание может быть неявным, т. е. трудно вербализуемым интуитивными оценками, опытом и навыками, которые не осознаются самими их носителями. Поэтому, с точки зрения И. Нонака и Х. Такеучи, обмен знаниями в совместной деятельности представляет собой взаимопревращение явных и неявных знаний (Nonaka et al., 2001; Nonaka, 2004; Gourlay, 2006): в ходе социализации (обмен неявными знаниями), экстернализации (превращение неявных знаний в явные), комбинирования (обмен явными знаниями) и интернализации (превращение явных знаний в неявные).

Роль этих процессов в современных организациях столь велика, что для управления ими стали выделяться специальные должности: менеджер по управлению знаниями, начальник отдела внутренних знаний и т. п., а сама эта деятельность превращается в самостоятельную профессию (Lengnick-Hall, Lengnick-Hall, 2002). Показателями эффективного управления знаниями могут служить, например, отслеживание тенденций за пределами организации (например, сравнивание своей организации с передовыми компаниями); освоение сотрудниками навыков творческого мышления и применения нестандартных подходов; организация пилотных проектов, в ходе которых опробуются новые подходы к разработке продуктов и/и ли предоставлению услуг; внедрение специально разработанных систем и процедур, обеспечивающих упорядочение важных знаний, их сохранение и доступность для тех, кто в них нуждается и может использовать; постоянная разработка новых способов и технологий для обмена знаниями внутри компании (Marquardt, 2001).

Знания несводимы к информации, т. е. к данным, имеющим лишь потенциальное значение для принятии решения. Выделяют три важных различия между информацией и знанием: знание тесно связано с его носителем; знание сложнее передать, чем информацию; знание сложнее понять и усвоить (Smalla, Sage, 2006). Согласно Ф. Дрецке, руководствуясь информацией, мы способны судить, какую часть знания следует усвоить; знание – это производное от информации, основанное на ней убеждение (Dretske, 1981).

Наряду с индивидуальным знанием, выделяют организационное знание, которое охватывает как индивидуальные знания, так и коллективную память сотрудников (Smalla, Sage, 2006; Ходкинсон, Сперроу, 2007). Неоднократно предпринимались попытки создать классификацию организационных знаний. Наиболее известными в области управления знаниями являются классические работы японских исследователей Нонака и Такеучи. Именно их определения двух форм знания – скрытой и явной – используются наиболее часто. Явное знание – это то, которое может быть выражено в виде слов и цифр и передаваться в формализованном виде на соответствующих носителях. Неявное знание – это знание, которое не формализуется и может существовать лишь вместе с его обладателем – конкретным человеком или группой лиц (Нонака, Такеучи, 2003). Определение неявного знания восходит к концепции личностного знания М. Полани, который утверждал, что мы знаем больше, чем можем сказать (Полани, 1985). Позднее Нонака и Такеучи описали это личностное, неявное знание как состоящее из технических навыков, умственных моделей и интуиции. Обе формы знания возникают изначально как индивидуальное знание, но для того, чтобы быть использованными для существенного улучшения деятельности организации, они должны быть преобразованы в организационное знание (Нонака, Такеучи, 2003).

В лаборатории социальной и экономической психологии Института психологии РАН Т.А. Нестиком совместно с И. В. Никитенко было проведено исследование с целью выявления содержания представлений руководителей и специалистов российских компаний о феномене «знания» (Нестик, 2009). Как показали результаты контент-анализа, знания ассоциируются не только с информацией, но и с личными качествами, властью, общением, карьерными возможностями, нормами и ценностями. Для большинства опрошенных «знания» ассоциируются с личными качествами сотрудника (31,6 %); с источниками знаний (16,5 %); личным опытом (12 %). Таким образом, знания – это не просто информация, они неотделимы от отношений личности с другими людьми, включают в себя личностные смыслы, когнитивные и эмоциональные компоненты, т. е. имеют социально-психологическую природу.

На протяжении нескольких десятилетий знания являются предметом исследования для целого ряда научных направлений в социальных науках. Так, в области экономических наук изучается влияние интеллектуального капитала и обмена знаниями на экономическую эффективность отдельных организаций, альянсов и рынков, роль знаний в формировании национальной и мировой экономики (Мильнер, 2003; Нонака, Такеучи, 2003; Эдвинссон, 2005). В рамках социологии знаний рассматриваются социокультурные и политические аспекты формирования и трансляции знаний в современном обществе (Бергер, Лукман, 1995; Лиотар, 1998; Манхейм, 2000; Bloor, 1991; Latour, Woolgar, 1986; Нугаев, 1997).

В психологии знания изучались в разных контекстах. В рамках когнитивной психологии наибольшее развитие получили исследования универсальных психологических механизмов порождения и репрезентации знаний (Александров, 2006; Величковский, 2006; Ребеко, 1998; и др.). В дифференциальной психологии рассматриваются индивидуальные особенности когнитивных процессов (Холодная, 2004; и др.). В педагогической психологии особое внимание уделялось проблеме усвоения знаний (Гальперин, 1985; Нурминский, Гладышева, 1991; Талызина, 1975; и др.). В рамках социальной и исторической психологии науки исследуется роль социально-психологических механизмов, таких как ролевое распределение в научном коллективе, оппонентный круг и т. д., в создании научного знания (Аллахвердян и др., 1998; Ярошевский, 1995). Еще одно направление работ связано с изучением психологических особенностей экспертной деятельности, экспертных сообществ и технологий (Мкртычян, 2002; Червинская, 2008, 2009; Экспертиза в современном мире, 2006).

Специфика социально-психологического подхода к психологии знаний состоит прежде всего в том, что основное внимание здесь уделяется межличностным и межгрупповым факторам порождения, формирования и передачи знаний. Предметом социальной психологии знания являются, во-первых, особенности отношения к знаниям у индивида, проявляющиеся в результате его включения в отношения с другими людьми (например, ориентация эксперта на передачу своих знаний другим членам своего трудового коллектива); во-вторых, процессы порождения и трансформации знаний в межличностном и межгрупповом взаимодействии (например, механизмы обмена неявными знаниями как между сотрудниками, так и между подразделениями в ходе совместной деятельности); в-третьих, групповые характеристики и феномены, влияющие на порождение, распространение и использование знаний, несводимые к характеристикам отдельной личности (например, групповые ментальные модели, феномен группового давления, групповая рефлексивность, т. е. склонность первичного трудового коллектива обсуждать и анализировать опыт совместной деятельности, извлекать уроки из прошлого и т. п.).

В зарубежной социальной психологии проблема знаний изучается прежде всего в области психологии организаций. Здесь можно выделить три наиболее интенсивно развивающиеся векторы исследований: организационное научение, информационное направление в теории малых групп, психология управления знаниями. В рамках теории организационного научения основное внимание уделяется когнитивным и групповым механизмам, содействующим преобразованию организации в обучающуюся, постоянно преобразующую себя на основе собственного опыта (Арджирис, 2004; Marshall et al., 2009). В рамках информационного направления в теории малых групп исследуются групповые механизмы принятия решений, порождения и переработки знаний. С опорой на социокогнитивную парадигму изучаются различные формы «группового знания» как ключевого фактора эффективности совместной деятельности: групповые когниции, трансакционная память группы, коллективный разум, командные ментальные модели, групповая рефлексивность (Moreland, Argote, 2003; Schippers et al., 2007; Weick, Roberts, 1993; et al.). В рамках психологии управления знаниями основное внимание уделяется психологическим факторам готовности сотрудников к генерированию знаний и обмену ими, таким как доверие, характеристики организационной культуры и т. п. (I–Chieh, Yi-Shun, 2008; Liu, 2008).

В российской психологии данные проблемы только начинают изучаться. В этой связи можно выделить два направления, одно из которых тяготеет к инженерной психологии, другое – к социальной и экономической. В рамках первого изучаются психологические аспекты инженерии знаний, т. е. получение знаний от экспертов и их представление в доступном другим виде – как базы знаний, экспертной системы (Журавлев, Нестик, 2008; Червинская, 2008, 2009). В рамках второго изучаются внутриличностные, межличностные и групповые факторы обучающего взаимодействия и обмена знаниями в организации (Журавлев, Нестик, 2008; Журавлев, Нестик, Никитенко, 2009; Нестик, 2006, 2009; Нестик, Никитенко, 2006).

Основные теоретические подходы, сложившиеся в социальной психологии управления знаниями

В современной социальной психологии управления знаниями можно выделить три основных теоретических подхода: политический, сетевой и социокогнитивный, представленный концепциями организационного научения, коллективного интеллекта и трансакционной памяти.

Политический подход сосредоточен на изучении процессов социального влияния в ходе генерации, передачи и легитимации знаний, роли конкуренции за власть в обмене знаниями (Alvesson, Karreman, 2001; Deetz, 1994; Lyon, Chesebro, 2011). Опираясь на работы М. Фуко и П. Бурдье, исследователи данного направления показывают, что обнаружение, кодификация и ценность знаний в организации определяются позициями участников в организационной структуре.

Знания социально конструируются сообществами как ресурс в политической борьбе.

При сетевом подходе обмен знаниями рассматривается с позиции структурных и содержательных характеристик социальных сетей внутри и между организациями (Burt, 1999, 2003; Krackhardt, 1992; Reagans, McEvily, 2003; Borgatti, Cross, 2003; Kilduff, Krackhardt, 2008). В качестве ключевого фактора эффективности управления знаниями здесь изучается разнородность сетей, их сила и слабость, а также накопленный сторонами уровень доверия.

Социокогнитивный подход ориентирован на изучение процессов превращения индивидуальных знаний сотрудников в коллективные. Наиболее популярными сегодня в рамках данного подхода являются три концепции: организационного научения Д. Шона и К. Арджириса, группового разума К. Вика и трансакционной памяти М. Вигнера и Р. Мореленда.

Организационное научение вошло в теорию организаций усилиями Дж. Марча и Г. Саймона, которые рассматривали его как процесс адаптации организации к меняющейся среде (March, Simon, 1958). Позднее Арджирис и Шон предложили модель «двойной петли» научения: помимо корректировки своих действий на основании заранее установленных стандартов (одинарная петля научения), успешные организации способны к переосмыслению и обновлению самих стандартов деятельности (двойная петля). Научение в данной концепции не сводится к индивидуальному опыту, оно невозможно без взаимной интерпретации и групповой рефлексии, коллективного экспериментирования, наблюдения и систематизации новых знаний и поиска способов их применения. При научении основная трудность связана с наличием групповых защитных механизмов, поддерживающих позитивную самооценку и самонепротиворечивость членов трудового коллектива (Арджирис, 2004; Клаттербак, 2008; Argyris, Schon, 1978). Представители данного направления рассматривают управление знаниями как один из элементов «обучающейся организации» (Сенге и др., 2003; Marshall et al., 2009). Важным, на наш взгляд, преимуществом данного подхода является анализ знаний как непрерывного процесса, а также признание возможности генерации и передачи в организации ошибочных знаний: часто мы «наступаем на одни и те же грабли» не потому, что не можем вспомнить и осознать свой опыт, а потому, что не можем забыть усвоенные ранее знания, которые уже неэффективны.

К концепции организационного научения и самообучающейся организации близка теория организационного интеллекта, который понимается как способность организации задействовать все свои интеллектуальные ресурсы и направить их на реализацию миссии (Albrecht, 2003). В ряду многочисленных моделей организационного интеллекта, предложенных в социальной психологии и теории организации за последние 15 лет, наиболее популярной является концепция «группового разума» К. Вика. В ее основе лежит коннекционистская парадигма когнитивной психологии: знание содержится не в отдельных «ящиках картотеки», а в связях между ними, и тем самым торможение и активация примитивных клеток, объединенных в нейронную сеть, делает возможной переработку очень сложной информации. Малая группа или организация могут быть представлены как носители коллективного разума, формирующегося в сетях отношений, подобных нейронной сети в человеческом мозге (Sanderlands et al., 1987). Однако элементами такой сети являются не сами индивиды, а их действия. Вик выделяет три таких элемента: 1) сами действия, т. е. групповые вклады каждого участника в совместную деятельность; 2) представления участников о совместной деятельности, т. е. о том, как они взаимосвязаны в работе над общей задачей; 3) субординация, т. е. согласование участниками своих действий с их представлением о деятельности в целом.

Коллективный разум понимается Виком как «осмотрительные», «умелые» взаимосвязи между действиями в социальных системах: «это скорее метод, чем содержание, скорее структурирование, чем структура, скорее процесс построения связей, чем сами связи» (Weick, Roberts, 1993). Конкретными проявлениями коллективного разума является скорость реагирования команды на события, внимательность членов команды, степень понимания ими взаимозависимостей в совместной деятельности. Коллективный разум «интериндивидуален»: каждый участник совместной деятельности видит только часть целого. Его развитие происходит тремя основными путями. Во-первых, за счет регулярной совместной рефлексии командного опыта и его экстраполяции на будущее. Во-вторых, за счет большего согласования действий между участниками совместной деятельности: действия участников на самых ранних этапах работы над задачей должны учитывать взаимодействие на более поздних стадиях. В-третьих, за счет передачи старожилами команды своего опыта новичкам: рассказывая о своем опыте и организации, участники команды получают возможность вспомнить множество конкретных примеров «умелых» совместных действий, тем самым расширяя репертуар образцов эффективной совместной деятельности в различных ситуациях. В подобных рассказах происходит обмен ноу-хау, неявными знаниями, интуитивными догадками, представлениями о скрытых причинно-следственных взаимосвязях в совместной деятельности.

Наконец, знания сотрудников можно рассматривать как трансакционную память, т. е. разделяемую членами группы систему кодирования, хранения и востребования информации, совокупность индивидуальных систем памяти, объединенных системой внутригрупповой коммуникации (Wegner, 1987). Это еще одна концепция, широко используемая в психологической литературе, посвященной управлению знаниями. Преимуществом данного подхода, на наш взгляд, является анализ знаний сотрудников как знаний межличностных, формирующихся в ходе межличностного взаимодействия в совместной деятельности. Как указывает М. Вигнер, трансакционная память несводима к сумме индивидуальных знаний и убеждений участников совместной деятельности: каждый член команды видит эту систему со своей точки зрения, но не знает о том, как ее видят другие. Трансакционная память влияет не только на то, что помнят участники команды, но и на то, как они видят окружающий группу мир: задачи совместной деятельности, организационный контекст и т. д. Она развивается по мере того, как члены команды получают опыт взаимодействия и формируют представление о сфере экспертного знания друг друга. Определяя, кто является хранителем тех или иных знаний, участники совместной деятельности могут использовать два критерия: во-первых, это сфера знаний, в которой член команды является экспертом, а во-вторых, это так называемое «обстоятельственное знание» – знание о том, в какой ситуации, при каких обстоятельствах группа получила те или иные знания и опыт. Сегодня теория трансакционной памяти все чаще используется в социальной психологии для изучения обмена знаниями в организациях, так как позволяет увязать между собой социокогнитивный и сетевой подходы (Brandon, Hollingshead, 2004; Lewis et al., 2007; Palazzolo, 2011).

Социально-психологические факторы управления знаниями

К организационным факторам управления знаниями можно отнести инновационную бизнес-стратегию, зависимость стоимости компании от интеллектуального капитала, длительность бизнес-циклов и скорость обратной связи, получаемой сотрудниками в ответ на свои действия, наличие корпоративной базы знаний и степень регламентированности процессов обмена знаниями, наличия системы обучения и развития персонала, стимулирования инновационной деятельности работников и др.

Вместе с тем, существуют психологические факторы, часто не принимаемые во внимание при разработке и внедрении систем управления знаниями. Среди них можно выделить: индивидуальные (например, мотивированность сотрудников на профессиональное развитие), межличностные (например, уровень межличностного доверия), групповые (например, референтометрическая и коммуникативная структура трудового коллектива), межгрупповые (например, степень аутгрупповой дискриминации и внутригруппового фаворитизма при обмене знаниями), профессионально-психологические (например, осведомленность сотрудников о возможностях, предоставляемых IT-системами, и оценка уровня собственной компетентности в работе с ними), организационно-психологические (например, характеристики корпоративной культуры) и экономико-психологические (например, оценка сотрудниками ценности приобретаемых ими знаний на рынке труда).

Индивидуально-психологические факторы могут влиять как на создание знаний, так и на процесс их передачи. Как известно, на процесс генерирования знаний оказывают влияние круг интересов сотрудника, стремление к решению сложных задач, низкий уровень избегания неопределенности, склонность к риску, упорство и уверенность в себе (Amabile, 1983; Oldham, Cummings, 1996), открытость новому опыту (King et al., 1996; McCrae, 1987), сознательность (Taggar, 2002). Важную роль играют общие способности личности и стиль научения. Так, Д. Колб выявил четыре стиля научения: аккомодирующий (ориентированный на действие, экспериментирование), дивергирующий (ориентированный на наблюдение и генерирование новых решений), ассимилирующий (ориентированный на использование концептуальных моделей, алгоритмов и нормативов) и конвергирующий (ориентированный на эффективное использование уже имеющихся практических навыков) (Kolb, 1984). Оказалось, что сотрудники с конвергирующим стилем научения более успешно передают и воспринимают неявное знание, чем сотрудники с дивергирующим стилем (Armstrong, Mahmud, 2004). При передаче знаний также возникает ряд когнитивных ограничений. С ростом опыта и навыков знания становятся более абстрактными и эксперту сложнее эффективно их передавать. Эксперты склонны автоматизировать и упрощать понимание задачи. Иногда они не способны восстановить сложные взаимосвязи, отдельные нюансы и способ решения задачи так, чтобы это стало доступно новичкам. Для преодоления такого барьера организациям приходится использовать специальные техники передачи опыта (ведение новичком дневника наблюдений за работой более опытных коллег, получение от них структурированной обратной связи по результатам своей работы, совместное с ними выполнение задач и т. п.).

На основании ряда зарубежных и отечественных исследований можно выделить следующие личностные факторы обмена знаниями в организации: самоэффективность, макиавеллизм, ценностные ориентации, уровень базового доверия, сила организационной идентичности (Журавлев, Нестик, 2010а; Нестик, 2009; Cabrera, 2006; He et al., 2009; Kuo, Young, 2008; Liu, 2008; Gagne, 2009).

Так, исследование на выборке из 73 сотрудниках одной из крупных консалтинговых компаний г. Москвы, проведенное Т. А. Нестиком совместно с Е. К. Осетровой на основе методики изучения ценностей личности Ш. Шварца, позволило выявить связь ориентации на обмен знаниями с ценностными ориентациями личности. Так, ориентация на передачу своих знаний связана с такими ценностями, как доброжелательность (0,359, р = 0,002), универсализм (0,384, р = 0,001) и достижение (0,247, р = 0,035). Ориентация на обращение за знаниями оказалась связанной с конформностью (0,412, р<0,001) и самостоятельностью (0,344, р = 0,003).

Т. А. Нестик в серии поисковых исследований, проведенных совместно с И. В. Никитенко и Е. И. Алексеевой в 2007–2009 гг. в российских компаниях, обнаружил связь ориентации на обмен знаниями с коллегами с рядом индивидуально-психологических и социально-психологических феноменов: эмоциональным интеллектом, отношением личности к своему собственному прошлому, базовым доверием к людям, организационной идентичностью (Нестик, 2009). Межличностные факторы эффективности управления знаниями исследованы пока крайне недостаточно. К ним можно отнести уровень межличностного доверия, степень осведомленности сотрудников о знаниях друг друга, интенсивность контактов, наличие общего опыта и взглядов (Кросс, Паркер, 2006; Kilduff, Krackhardt, 2008; Minhyung, Young-Gul, 2010). Исследования Института управления знаниями IBM показывают, что 42 % обмена знаниями происходит через непосредственный личный контакт. Сотрудники стремятся сохранить за собой контроль над тем, кто и как будет пользоваться их знаниями, поэтому готовность делиться опытом и обращаться за информацией в значительной степени зависит от межличностного восприятия. Ряд исследований указывает на важную роль межличностных отношений между непосредственным руководителем и подчиненным. Как показывает исследование Б. Ренцль, доверие к руководителю снижает страх сотрудников лишиться статуса незаменимого специалиста и повышает готовность документировать свои знания (Renzl, 2008).

К групповым факторам обмена знаниями относятся уровень доверия в коллективе, уровень групповой рефлексивности, отношение топ-менеджмента и непосредственных руководителей к обмену знаниями, сложившееся в коллективе отношение к внедряемой системе управления знаниями, характеристики коммуникативной структуры группы, сила групповой идентичности и приверженность организации (Нестик, 2009; He et al., 2009; Kuo, Young, 2008; Liu, 2008; Maurer et al., 2011; Tzu-Shian et al., 2010).

Для того чтобы определить связь между уровнем доверия в организации и готовностью сотрудников к обмену знаниями, нами был проведен опрос российских менеджеров-слушателей программ MBA (N = 100). Использовался стандартизированный опросник, включающий в себя шкалу ориентации на обмен знаниями, разработанную Т. А. Нестиком (6 пунктов, а Кронбаха = 0,772), а также ранее адаптированные совместно с С. В. Киселевой шкалы индивидуальной склонности к доверию и организационного доверия Л. Хаффа и Л. Келли (N = 442, а Кронбаха = 0,662 и 0,872). В результате не было выявлено значимых корреляций между склонностью к доверию и готовностью личности обмениваться знаниями (обращаться за знаниями к другим и делиться своими). Однако была установлена высокая корреляция между уровнем доверия в организации и готовностью к обмену знаниями в ней (г = 0,549, р<0,001). Заметим, что этот результат вполне согласуется с данными другого исследования, в котором доверие личности к другим людям, вопреки ожиданиям авторов, оказалось фактором, лишь косвенно влияющим на готовность сотрудников обмениваться знаниями (Chow, Chan, 2008).

В компаниях с низким уровнем доверия сотрудники менее охотно делятся друг с другом своими знаниями и обращаются за информацией или советом к коллегам (соответственно, 4,5 и 4,7 в компаниях с низким уровнем доверия и 5,8 и 6,0 – с высоким). Эта взаимосвязь подтверждается результатами другого нашего исследования, в ходе которого были опрошены сотрудники 12 компаний (N = 349). В итоге была выявлена высокая значимость различий по готовности сотрудников обмениваться знаниями между компаниями с низким и высоким уровнем доверия в организации (4,5 и 5,8 при р<0,001 по критерию Манна-Уитни). Было обнаружено также, что руководители в целом более ориентированы на обмен знаниями, чем рядовые сотрудники.

Полученные данные позволяют утверждать, что готовность к обмену знаниями в меньшей степени зависит от индивидуально-личностных факторов и в большей – от групповых и организационно-психологических.

Обмен знаниями и характеристики организационной культуры

На готовность к обмену знаниями влияют особенности корпоративной и национальной деловой культуры (Yeung et al., 1999). Например, исследование, проведенное С. Михайловой и К. Хастидом в нескольких российских компаниях методом изучения отдельных случаев, позволило выявить ряд специфических для России барьеров в обмене знаниями. Наряду с такими универсальными психологическими барьерами, как страх снижения своей ценности как эксперта и неготовность тратить дополнительное время и силы на передачу знаний, были выявлены семь барьеров, связанных с особенностями российской деловой культуры: 1) высокая неопределенность («Как поступят с моей информацией?»), 2) высокая дистанция власти («Мне/им это знать не положено»); 3) опасение негативных последствий («Они это знание все равно не смогут использовать»); 4) негативное отношение к ошибкам («У нас нет права на ошибку»); 5) неумение и нежелание анализировать совместный опыт («Кто виноват?»); 6) ориентация на формальные процедуры («Без четких инструкций все рухнет»); 7) синдром «Это придумано не у нас»/«Нет пророка в своем отечестве», проявляющийся в том, что группа переоценивает свою специфику и недооценивает знания своих членов (Michailova, Husted, 2003).

С целью выявления социально-психологических факторов, которые могут способствовать или препятствовать обмену знаниями в российских организациях, в лаборатории социальной и экономической психологии Института психологии РАН было проведено поисковое исследование, в котором участвовали 100 руководителей и сотрудников российских компаний (Нестик, Никитенко, 2006). Среди факторов, влияющих на обмен знаниями, как наиболее важные были оценены особенности организационной культуры и психологического климата в коллективе (44,4 % опрошенных топ-менеджеров и 50,6 % рядовых сотрудников). По мнению опрошенных экспертов, организационная культура, ориентированная на сплоченность, вовлеченность сотрудников в процесс принятия решений, развивающая и поддерживающая позитивную организационную идентичность, является наиболее благоприятной для развития горизонтальных коммуникаций между сотрудниками и обмена знаниями.

Чтобы уточнить роль характеристик корпоративной культуры в обмене знаниями, было проведено исследование, участниками которого стали руководители московских коммерческих компаний (N=119). Респондентам предлагалось оценить уровень обмена знаниями в своей компании, выраженность различных барьеров в этом процессе (опросник Т. А. Нестика), а также характеристики организационной культуры (опросник «Организационная культура» Д. Денисона и «OCAI» К. Камерона и Р. Куинна).

Результаты корреляционного анализа и оценки значимых различий частично подтверждают выводы С. Михайловой и К. Хастида (Michailova, Husted, 2003), а также впервые проливают свет на связь барьеров обмена знаниями с типологическими особенностями организационной культуры. Можно выделить три наиболее универсальных, не зависящих от типа организационной культуры барьера в обмене знаниями: 1) опасение сотрудников утратить свою незаменимость как эксперта, 2) необходимость тратить дополнительные силы и время на передачу знаний, 3) конкуренция между подразделениями, тормозящая масштабный обмен знаниями. Не было выявлено значимых корреляций между данными барьерами и типологическими характеристиками организационной культуры. Еще несколько барьеров можно считать общими для российской деловой культуры, так как они в равной мере присущи всем обследованным организациям: это негативное отношение к ошибкам, неуверенность сотрудников в том, что с предложенными ими идеями и переданными знаниями поступят рационально, опасение утечки информации к конкурентам.

Напротив, выраженность ряда других барьеров в значительной степени связана с типом культуры. Так, анализ значимых различий, при котором между собой сопоставлялись организации с разными ценностями (объединенные на основе кластерного анализа), показал, что обмен знаниями наиболее затруднен в организациях с культурой бюрократического типа, что связано, по-видимому, с высокой дистанцией власти, регламентированностью деятельности и высокой культурой наказаний за отступление от нормативов. Один из опрошенных описывает это так: «В нашей компании любое совещание превращается в братскую могилу. Даже если не виноват, все равно накажут». Предпринимательский тип культуры также может затруднять обмен знаниями: ориентация на результат, необходимость постоянно работать в условиях дефицита времени снижают внимание к идеям сотрудников и накопленному опыту. Косвенно на это указывает тот факт, что именно в предпринимательской культуре сотрудники менее всего опасаются, что их идеи будут присвоены коллегами. Наконец, неожиданно для нас ряд барьеров был выявлен в организациях с клановым типом культуры, характеризующихся высокой сплоченностью и ориентацией на взаимную поддержку. В частности, в клановой культуре руководители чаще не считают нужным делиться информацией с подчиненными, там выше скептическое отношение к идеям коллег, более выражен синдром «это придумано не у нас». По-видимому, такие барьеры связаны с обратной стороной сплоченности: эффектами группового мышления и групповыми защитными механизмами, оберегающими позитивную самооценку коллектива.

* * *

Говоря о перспективах развития отечественной психологии управления знаниями, необходимо выделить несколько наиболее актуальных, на наш взгляд, направлений исследования в данной области.

Во-первых, это уточнение социально-психологических механизмов формирования интеллектуального капитала организации (сообщества, региона, страны), т. е. коллективных знаний. Имеющиеся в настоящее время эмпирические данные позволяют предполагать, что в основе феноменов социального капитала и группового знания лежат одни и те же социально-психологические процессы. Растущее число работ, посвященных роли социальных сетей в формировании групповых представлений, подталкивает к поиску интегративного подхода, позволяющего объяснять и предсказывать взаимовлияние формально-динамических и содержательных (когнитивных, смысловых) характеристик сетей.

Во-вторых, практически не исследованным остается влияние межгрупповых и межорганизационных процессов на обмен знаниями. Недостаточно изучен обмен знаниями между сотрудниками организации и ее клиентами, партнерами, конкурентами.

В-третьих, особое значение будут иметь исследования, направленные на прояснение механизмов социального обмена. На наш взгляд, перспективным в исследовании обмена знаниями являются представления Р.Л. Кричевского и его коллег о психологическом (ценностном) обмене (Кричевский, Рыжак, 1985; Кричевский, Маржине, 2001), а также предположение Э. П. Файск о существовании четырех основных форм обмена ценными ресурсами (Fiske, 1991). По-видимому, в зависимости от ценностных ориентаций личности и характеристик организационной культуры, передача знаний может строиться на основании разных моделей обмена: добрососедский обмен (каждый член группы получает доступ к знаниям остальных независимо от его личного вклада, на основе ценностей взаимной поддержки); распределение власти (доступ к знаниям получает не каждый и в разной степени, в соответствии с социальным статусом); поддержание равенства (обмен знаниями основан на ценностях социальной справедливости); рыночное ценообразование (доступ к знаниям определяется заслугами перед отдельными членами группы или перед всем трудовым коллективом). Иными словами, в малых группах и организациях обмен знаниями может опираться на разные ценности и нормы. Использование концепции психологического обмена может приблизить нас к более глубокому пониманию самих феноменов группового и организационного знания, коллективной памяти, т. е. того, как личностное знание трансформируется в групповое, а неявное – в явное.

В-четвертых, ключевую роль в обмене знаниями играет групповая рефлексивность (совместный анализ коллективного опыта), являющаяся, на наш взгляд, одним из признаков субъектности социальной группы (Журавлев, 2000). Психологические механизмы групповой рефлексии остаются малоизученными. Между тем в результате рефлексии формируются чувство «мы», прежде всего как переживание своей принадлежности к группе и единения со своей группой, принятия действующих в ней правил психологического обмена, и образ «Мы» как групповое представление о своей группе, о том, кто и какими знаниями в ней обладает.

Раздел 2
Экономико-психологические предпосылки глобальных процессов

Глава 4
Экономические потребности в основе глобальных процессов

Актуальность проблемы

Если обратиться к экономическим факторам, оказывающим существенное влияние на поведение и деятельность человека, то стоило бы начать с анализа следующего факта: какие бы доходы ни получал человек, все они концентрируются в семейной экономике, что превращает микросреду его обитания (семья, домохозяйство) в центральный узел микроэкономических процессов, обеспечивающих экономическое благосостояние личности.

Находясь в одних и тех же социально-экономических условиях, разные люди добиваются качественно различных экономических условий жизни для себя и своей семьи. Отсюда ясно, почему богатство и бедность, их непростые взаимосвязи, от которых зависит не только уровень жизни личности, но и стабильность общества, становятся объектом психологического исследования. Микроэкономическая направленность человека при таком подходе будет во многом предопределять качество и направленность экономических процессов в любом обществе и интегрироваться в глобальные процессы, присущие современному этапу развития цивилизации. Обращение к проблеме потребности личности в экономическом самообеспечении можно рассматривать как первый этап обращения к исследованию предпосылок глобальных процессов.

К настоящему времени сложились два основных подхода, оказывающих помощь человеку в его подготовке к экономической деятельности. Первый подход – это формальное обучение молодежи в системе вузовского образования, которое направлено на углубление фундаментальных знаний об основах экономики, на формирование необходимых профессиональных качеств; второй – практическая экономическая социализация, формирование личностных компетенций у людей с различными видами профессиональной подготовки (или просто на базе общего образования, т. е. после школы). Это закономерно, так как интенсивное развитие общественных процессов и связанных с ними технологий (производственных, информационных, социальных) ориентировано на экономическую социализацию личности, которая включает в себя развитие способности к присвоению экономического опыта, его переработке и воспроизводству в предстоящей экономической деятельности, а также органичное вхождение в социальную среду и приобретение экономического статуса.

Этот процесс сопряжен с традиционным отсутствием в России системы формирования общепринятых экономических ценностей и нормативных моделей предпринимательского поведения. Отсутствие такой системы зачастую приводит к деструктивному конструированию человеком своего социального пространства, к рассогласованию личностных и общественных факторов экономического сознания, самосознания и поведения. Это может провоцировать пренебрежение этическими нормами поведения, сложившимися межличностными связями и отношениями, а иногда и прямо приводить к нарушениям законодательства, заключающимся в коррупции, легализации преступных доходов и в иных, связанных с экономическими мотивами, преступлениях.

Из этого следует, что российское общество нуждается в проведении масштабной работы, направленной на формирование психологической готовности населения к экономическому самообеспечению, которая может оказать существенное влияние на стабилизацию экономической ситуации и способствовать развитию социальных институтов общества, – в частности, института предпринимательства. Это позволит противостоять монополизации рынка, решить проблемы занятости, ускорить научно-технический прогресс, оказать непосредственное воздействие на формирование среднего класса, будет способствовать экономической и политической стабильности общества.

Психологическая готовность населения к экономическому самообеспечению определяет реальный тип экономического поведения, служит интеграции в единое экономическое, политическое, социальное и культурное пространство; ее формирование должно стать важнейшим направлением концепции государственной политики.

Реализация государственной концепции подготовки населения к экономическому самообеспечению особенно актуальна для молодежи, так как выбор ею экономических ориентаций будет впоследствии определять реальный тип экономического поведения населения и экономический вектор стратегического развития всего общества. В свою очередь, доминирование экономических проблем в жизнедеятельности населения без возможности их разрешения приводит к различным социально-психологическим последствиям: нарастанию психологических деформаций в структуре личности, к конфликту социальной идентичности, к торможению профессионального становления и развития, к замедлению процессов экономической социализации и к возрастанию напряженности в обществе.

Обращение к процессу формирования и развития социально-экономической микросреды в России как к комплексной экономической, социальной, политической, правовой и психологической проблеме позволяет выделить ряд противоречий:

• между низким уровнем теоретической, методологической и эмпирической изученности проблемы формирования психологической готовности населения к экономическому самообеспечению и высокой востребованностью подобных процессов в социальной практике;

• между сложившейся в российском обществе системой экономических ценностей, ориентированных на высокий уровень жизни, и уровнем сформированности потребности в экономическом самообеспечении личности;

• между потребностью образовательных учреждений в психологических технологиях, эффективных моделях и алгоритмах формирования психологической подготовки молодежи к экономической самореализации и их недостаточной разработанностью в психологии;

• между необходимостью формирования психологической готовности населения к экономическому самообеспечению и реальным уровнем такой готовности;

• между декларированием в социальной практике и психологических теориях значимости развития субъектности и ресурсности личности, ее самоактуализации и самореализации, и отсутствием в психологической практике подобных практических разработок;

• между высоким потенциалом психологической науки, определяющим сущность, направленность, особенности, социально значимый характер исследований механизмов экономического поведения, сознания и деятельности как специфического явления и степенью внедрения научных результатов в реальную практику;

• между уровнем разработанности проблем экономической социализации и адаптации молодежи и степенью их представленности в психологических технологиях подготовки молодежи к профессиональной деятельности;

• между уровнем разработанности экономической проблематики в отечественной и зарубежной психологии и уровнем концептуализации проблемы формирования психологической готовности личности к экономическому самообеспечению на различных этапах жизненного пути.

Психологическая сущность экономического самообеспечения

Экономическое самообеспечение в одном из своих значений может рассматриваться как специфическая деятельность личности по формированию экономического достатка, удовлетворяющего основные ее потребности до такой степени, которая близка к уровню ее притязаний.

Экономическое самообеспечение не тождественно труду в традиционном понимании. Согласно традиционному определению, труд – это «целесообразная деятельность человека, направленная на видоизменение и приспособление предметов природы для удовлетворения своих потребностей» (Большой энциклопедический словарь, 1990, с. 500). Экономическое самообеспечение тоже есть целесообразная деятельность, она также направлена на удовлетворение потребностей, но не путем «видоизменения и приспособления предметов природы». Экономическое самообеспечение включает в себя труд в обычном понимании, но к нему не сводится: это предпринимательская деятельность, которая не обязательно «видоизменяет и приспосабливает предметы природы».

«Предпринимательство, бизнес – инициативная, самостоятельная, осуществляемая от своего имени, на свой риск, под свою имущественную ответственность деятельность граждан, организаций и юридических лиц, направленная на систематическое получение дохода, прибыли от пользования имуществом, продажи товаров, выполнения работ, оказания услуг. Предпринимательство преследует также цель повышения имиджа, статуса предпринимателя (бизнесмена)» (Современный экономический словарь, 2006, с. 300). Из такого определения ясно, что труд («выполнение работ») – один из способов достижения цели, «получения дохода, прибыли», «повышения статуса, имиджа», наряду с другими, в числе которых «пользование имуществом», «продажа товаров», «оказание услуг». У человека нет врожденной потребности к труду. Потребность в экономическом самообеспечении приобретает социальное содержание и адаптируется к непрерывно изменяющимся условиям жизнедеятельности, хотя у разных людей она удовлетворяется по-разному: кому-то удается добиться высокого экономического достатка, а другому приходится довольствоваться малым; кто-то использует одни способы экономического самообеспечения, а кто-то – иные, и т. д.

Словом, каждый человек, исходя из своих субъективных возможностей и объективных условий жизнедеятельности, обладает собственной концепцией экономического самообеспечения, хотя осознается она разными людьми по-разному: для одних действует на уровне подсознания и четко не осознается, и тогда деятельность становится слабо устремленной, недостаточно продуктивной, а другие четко себе ее представляют и руководствуются ею сознательно в качестве организующей и мобилизующей программы жизнедеятельности.

Слово «потребность» в философском словаре трактуется как состояние, обусловленное неудовлетворенностью требований организма, необходимых для его нормальной жизнедеятельности, и направленное на устранение этой неудовлетворенности. Таким образом, философы рассматривают потребности человека как проявление его существования и в своих исследованиях обращаются к наблюдению и анализу процесса мышления, лежащего в основе человеческой мотивации.

Основные философские концепции потребностей можно свести к следующим позициям:

• актуализированная потребность предполагает нужду в конкретном предмете, способном удовлетворить данную потребность;

• потребность реализуется и удовлетворяется в процессе потребления;

• неудовлетворение актуальных потребностей личности может вести либо к изменению нормальной жизнедеятельности организма, либо, при отсутствии возможности удовлетворения базовых потребностей, к его гибели;

• потребности формируются и развиваются в процессе всей жизнедеятельности человека;

• новые потребности могут возникать с появлением новых предметов или услуг, трансформируются с изменением предметов потребности, а также в процессе потребления этих предметов и услуг (Китова, 2012; Гараганов, 2016).

Потребности выступают одной из фундаментальных категорий теоретической и прикладной экономики, где трактуются как основа потребительского спроса товаров и услуг.

В рамках экономической теории потребности удовлетворяются в процессе потребления разных видов продукции, в которых люди нуждаются и которые они стремятся приобрести. При этом потребности исследуются с целью выявления особенностей покупательского спроса или поведения и подразделяются на рациональные и иррациональные. Рациональные – это потребности в товарах и услугах, потребление которых продиктовано реальной необходимостью и способствует поддержанию жизни и развитию личности. К иррациональным потребностям относят потребности в продукции, которая не приносит физиологической или психологической пользы организму, не является крайне необходимой для жизнедеятельности человека и может оказаться вредной для здоровья, но потребляется людьми в силу сложившихся привычек и получаемого сиюминутного удовольствия или удовлетворения.

Из экономических направлений, изучающих потребности личности, особо выделяется сектор маркетинговых исследований. В маркетинге потребность трактуется как многогранное понятие, интегрирующее в себе все основные теоретические концепции потребностей личности. Маркетологи преследуют четко очерченные практические цели, исследуют факторы, влияющие на формирование потребностей личности, покупательское поведение человека, особенности выбора товаров народного потребления, выявляют инструменты воздействия на конкретных потребителей.

Проблемам исследования потребности немало внимания уделяют и социологи, которые рассматривают ее как один из факторов социального поведения человека. Анализу подвергаются социальные причины формирования потребностей личности и поведения человека в обществе.

Биологи изучают потребность как биологическую реакцию на внешние и внутренние стимулы и анализируют их проявления в социальном поведении человека.

В психологической науке потребности рассматриваются через призму ощущения дискомфорта, которое осознается на уровне реакций мозга и нервной системы, возникая от дисбаланса между желаемыми и ожидаемыми состояниями. При возникновении такого дисбаланса человек (организм) стремится к психологическому равновесию и вынужден проявлять активность в поиске факторов стабилизации дискомфортного состояния, что обусловлено его биологической природой.

Таким образом, для психологической науки потребность – это нужда человека в чем-либо, а ее удовлетворение есть процесс и результат утоления этой нужды, ее устранения путем удовлетворения запросов человека. Тогда потребность молодежи в образовательных услугах, например, есть нужда в знаниях, удовлетворяемая в процессе обучения в вузе.

Проблема потребностей личности как психологического явления в науке исследуется довольно широко. На сегодняшний день не существует общепринятой каталогизации широкого спектра потребностей человека (если это возможно вообще). Наиболее известной иерархической моделью, которая внесла существенный вклад в понимание данной проблемы, является пятиуровневая модель потребностей, разработанная Абрахамом Маслоу. Согласно ей, выделяются следующие уровни потребностей: физиологические; потребности в безопасности; потребности в любви, привязанности и принадлежности к определенной социальной группе; потребность в уважении и признании; потребность в самоактуализации (высший уровень иерархии мотивов). В рамках данной теории потребности разных уровней имеют между собой сложные и не всегда однозначные соотношения, но основной принцип заключается в том, что удовлетворение потребностей низшего порядка ведет к активизации потребностей более высокого уровня.

Обобщая теории потребностей личности, рассматриваемые в современной психологической литературе, можно выделить следующие основные позиции:

• потребность личности – это состояние индивида, создаваемое испытываемой им нуждой в чем-либо, которое выступает источником его активности;

• потребностью определяются направленность мышления, чувств и воли человека;

• побудительной энергией обладают лишь неудовлетворенные потребности и желания личности;

• если потребности регулярно удовлетворяются по мере возникновения, то они перестают активно воздействовать на человека и переходят в разряд потенциальных потребностей;

• потребность обнаруживается в мотивах, влечениях, желаниях и намерениях человека;

• не все потребности становятся значимыми в активации деятельности, так как мотивационная сфера имеет четкую структуру и иерархию мотивов, где одни являются ведущими, а другие лишь исполняют вспомогательную функцию;

• потребности, выступая источником личностной активности, являются первичным звеном в деятельности человека и обнаруживают себя в мотивах его деятельности;

• источником удовлетворения потребности личности выступает ее целенаправленная деятельность;

• деятельность личности направлена на достижение конкретной цели, которая является источником удовлетворения актуализировавшейся потребности;

• достижение намеченной цели гасит актуальную потребность;

• потребности личности ненасыщаемы, удовлетворение актуальной потребности ведет к порождению новой потребности;

• социальные потребности человека не являются врожденными, они формируются в процессе освоения им социальной действительности, становления его личности на основе врожденных предпосылок;

• развитие человеческих потребностей происходит через расширение и изменение круга их предметов;

• социальные потребности развиваются и проявляются на основе постепенного (пошагового) изменения содержания естественной мотивации или путем ассоциации нейтрального и значимого стимулов;

• возможно ситуативное развитие потребностей, когда новый объект, попадающий в значимую ситуацию, приобретает движущую силу и трансформируется в предмет удовлетворения потребностей;

• общественное производство материальных благ и духовных ценностей обуславливают рождение общественных потребностей;

• общественные потребности присваиваются индивидами в процессе социализации;

• воспитание потребности является одной из основных задач формирования личности (Китова, Гараганов, 2016).

Упрощенную модель поведения личности, основанную на удовлетворении ее потребностей, приводит М. Х. Мескон (см. рисунок 1).

При таком подходе цель как осознаваемый образ предвосхищаемого результата служит основанием для произвольных преднамеренных действий (поведения). Образ предвосхищаемого результата приобретает побудительную силу, лишь связываясь с определенным мотивом или системой мотивов.

Так, экономическое самообеспечение даже тогда, когда формирование экономического достатка осуществляется главным образом трудом в традиционном понимании, все равно не сводится к труду, а является хозяйственной деятельностью по рациональной организации имеющихся у личности доходов, имущества, с помощью которых удовлетворяются потребности, порождающие энергетическое обеспечение социально-экономической активности личности – ее мотивацию.

Рис. 1. Модель удовлетворения потребностей (источник: Мескон, Альберт, Хедоури, 1992)

В психологической науке существует несколько широко известных содержательных теорий мотивации (А. Маслоу, Д. Макклеланд, Ф. Герцберг) и процессуальных теорий (теория справедливости и теория ожидания), которые так или иначе объясняют взаимосвязи потребностей с процессом и результатом их удовлетворения. По Маслоу, экономическое самообеспечение осуществляется на каждом из пяти уровней потребностей личности под влиянием соответствующей потребности.

Нужно различать потребность как нужду в чем-либо, как «страдание», неудобство, тревожность, и потребность в удовлетворении этой потребности, что далеко не одно и тоже, хотя обе потребности органически взаимосвязаны. Осознаваемая потребность как нужда может остаться неудовлетворенной, если нет достаточно острой потребности в ее удовлетворении. Например, можно желать быть здоровым и не делать ничего, чтобы поддерживать свое здоровье, или продолжать его расшатывать, терпеть недуг, даже привыкнуть к нему. Точно также можно желать быть богатым, но ничего для этого не делать, пребывая в скромных экономических условиях жизни. Чтобы удовлетворить нужду в чем-то, нужно испытывать еще и нужду другого качества, – потребность удовлетворить насущную потребность (в нашем случае это потребность в экономическом самообеспечении). Именно она, а не сама по себе нужда в пище, тепле и т. д., является идеальным источником экономической активности личности, ее хозяйственной деятельности.

Личностная концепция экономического самообеспечения – это своего рода идеальный образ деятельности по формированию экономического достатка. Концепция – это «определенный способ понимания, трактовки каких-нибудь явлений, основная точка зрения, руководящая идея для их освещения; ведущий замысел, конструктивный принцип различных видов деятельности» (Советская энциклопедия, 1991, с. 625). Концепций экономического самообеспечения столько, сколько и людей. Более того, у одной и той же личности может быть несколько концепций, из которых она, встречаясь с конкретной жизненной ситуацией, выбирает одну, наиболее адекватную, как ей представляется, и реализует ее. Соответственно, кстати, оказываются разными и деятельности личности по формированию экономического достатка в различных социально-экономических условиях.

Если теперь вернуться к пятиуровневой схеме потребностей по Маслоу, то естественно предположить, что каждому из них соответствует своя личностная концепция экономического самообеспечения. Нижнему, физиологическому, уровню соответствует концепция биологического выживания, которая реализуется в условиях крайней бедности и нищеты по принципу «не до жиру, быть бы живу» (т. е. не до более высоких потребностей).

В этом случае соображения безопасности меньше беспокоят личность, не говоря уже о потребностях более высокого уровня. Словом, потребность в безопасности и уверенность в будущем включают в себя потребности в защите от физических и психологических опасностей и уверенность в том, что физиологические потребности будут непременно удовлетворены. Соответственно формируется личностная концепция экономического самообеспечения, включающая идею защиты собственности.

Уровень потребности в принадлежности был широко распространен в условиях советской власти, когда выделяться из общей массы по признаку экономического достатка, мягко говоря, не приветствовалось. Соответственно, сложилась особая концепция экономического самообеспечения, ориентированная на принцип усредненности (или уравнительности). Это ограничивало хозяйственную инициативу граждан и наносило значимый ущерб экономике страны. А вот в условиях экономической свободы (как показывает практика), напротив, происходит взрыв претензий на высокий уровень экономического достатка и потребность в принадлежности к более преуспевающим группам населения приобретает большую побудительную силу.

«Потребность в уважении включает потребность в самоуважении, личных достижений, компетентности, в уважении со стороны окружающих, признании» (Мескон, Альберт, Хедоури, 1997, с. 366). Соответствующая концепция экономического самообеспечения предполагает достаточно высокий профессиональный уровень хозяйственной деятельности, при котором достижения личности близки к уровню ее притязаний, удовлетворяют основные потребности личности и оправдывают повышенные ожидания окружающих. Подобная концепция свойственна главным образом представителям среднего класса, субъективно причисляющим себя к нему, что не всегда отражает объективный экономический достаток (Хащенко, 2012).

На уровне потребности в самовыражении личностная концепция экономического самообеспечения формируется у тех граждан, для которых проблема экономического достатка в основном решена и которые свою сознательную деятельность рассматривают не как способ поиска средств к жизни, а как средство реализации своего творческого потенциала, средство самореализации и саморазвития.

Что касается духовных потребностей (во власти и в успехе), которые добавил Макклеланд к схеме Маслоу, то они вряд ли могут рассматриваться как независимые по отношению к названным выше пяти потребностям. Чтобы реализовать потребность в экономическом самообеспечении на каждом из пяти уровней по Маслоу, нужно непременно обладать властью хотя бы над собственными условиями жизни и собственными субъективными возможностями. В известной мере необходимо обладать и определенной долей власти над окружающими людьми, с которыми приходится взаимодействовать, имея ввиду, что власть – это влияние, не обязательно облаченное в правовые нормы командования и подчинения. Вряд ли можно считать самостоятельной потребностью и успех, так как деятельность, побуждаемая каждой из потребностей, является успешной, если она удовлетворяет эту потребность сполна, а значит, успех – не самостоятельная потребность, а характеристика меры удовлетворенности каждой из пяти потребностей по Маслоу.

Не противоречит схеме Маслоу и двухфакторная теория, которая делит потребности на две группы – гигиенические и мотивационные. Первые почти полностью совпадают с физиологическими потребностями и потребностями в безопасности по Маслоу. Разница только в том, в качестве чего осознает личность гигиеническую потребность – в качестве мотивации (у Маслоу) или в качестве привычных условий, играющих роль мотива только тогда, когда личность считает гигиенические условия неадекватными привычной норме или несправедливыми. Потребности мотивации Герцберга в основном идентичны трем высшим потребностям по схеме Маслоу.

Не содержит принципиальных расхождений со схемой Маслоу и приводимая ниже концепция Гилфорда (Столяренко, 2002, с. 303):

• физиологические потребности (голод, сексуальные побуждения, общая активность);

• потребности, относящиеся к условиям среды: в комфорте, приятном окружении, в порядке, чистоте, в уважении к себе со стороны окружающих;

• потребности, связанные с положением индивида: в свободе, независимости, конформности, честности;

• социальные потребности: потребность находиться среди людей, потребность в угождении, в дисциплине, в агрессивности;

• общие потребности: в риске и безопасности, в развлечении, интеллектуальные потребности.

Дополнением к развитию идей Маслоу является теория ожидания Виктора Врума. Суть ее заключается в том, что «наличие активной потребности не является единственным необходимым условием мотивации человека на достижение определенной цели. Человек должен также надеяться на то, что выбранный им тип поведения действительно приведет к удовлетворению или приобретению желаемого» (Мескон, Альберт, Хедоури, с. 376). В теории ожидания рассматриваются три типа взаимосвязей: затраты труда и результат труда (если ожидается, что затраты не повлекут за собой должный результат, то мотивация ослабляется, и наоборот); результат труда и вознаграждение (если по результатам труда ожидается лишь незначительное вознаграждение или вовсе никакого, мотивация не может быть достаточно сильной); вознаграждение и степень удовлетворения потребности (действенность мотивации зависит от того, в какой степени вознаграждение удовлетворит или не удовлетворит данную потребность). Все эти три типа взаимосвязей находят отражение и в структуре личностной концепции экономического самообеспечения.

На продуктивность деятельности по экономическому самообеспечению определенное влияние оказывают соображения справедливости и несправедливости. Как следует из мотивационной теории справедливости, люди субъективно определяют отношение полученного вознаграждения к затраченным усилиям и затем соотносят его с вознаграждением других людей, выполняющих аналогичную работу. Если сравнение показывает дисбаланс или несправедливость, т. е. человек считает, например, что его коллега получил за такую же работу большее вознаграждение, то у него возникает психическое напряжение (там же, с. 378). В личностной концепции экономического самообеспечения также содержатся критерии, по которым сравниваются усилия и вознаграждения разных людей.

Личностная концепция экономического самообеспечения и соответствующая ей деятельность наряду с потребностями, удовлетворение которых представляет собой смысл деятельности, и порождаемыми ими мотивами включает в себя систему целей, достижению которых подчиняется деятельность. Цель – это планируемый, предполагаемый и ожидаемый результат деятельности по обеспечению экономического достатка. В структуре этой деятельности цель выполняет многочисленные функции. Она тесно связана с прогнозированием наиболее вероятного результата деятельности, а потому ее постановка предполагает глубокое осмысление актуализированной потребности, условий ее удовлетворения, вероятных результатов деятельности и ее побочных, незапланированных последствий. Словом, процесс целеобразования сам по себе представляет нелегкую интеллектуально-волевую работу, к которой люди способны далеко не в одинаковой мере. Поэтому многие вообще не умеют выдвигать четкие цели, довольствуются размытыми и неконкретными.

Цель выполняет и функцию проектирования деятельности, ибо выбрать четкую цель – значит определить основное направление и содержание деятельности. Известный тезис К. Маркса о том, что цель, как закон, определяет деятельность человека, предполагает, что вся социальная активность личности как бы «нанизывается» на цель, организуется и систематизируется целью. Целостность деятельности в решающей степени определяется целью. Цель выполняет и мотивационные функции, ибо чем привлекательнее она для личности, тем настойчивей человек стремится к ней. И чем ближе к поставленной цели подходит деятельность, тем сильнее мотивационное значение последней.

Чтобы выполнять свои функции, цель должна отвечать ряду требований. Важнейшее из них – наиболее полное соответствие той потребности, удовлетворить которую требуется. Одна и та же потребность личности может удовлетворяться различными предметами, выбор из которых должен быть наиболее адекватным потребности. Выбранная цель только тогда дает ожидаемый результат, когда она сформулирована настолько конкретно, что степень ее достижения может быть измерена. Достижимость – еще одно требование к цели.

Личность, размышляя о целях, соотносит свои возможности с мерой затрат, которую потребует их достижение, и принимает решение в зависимости от того, насколько адекватно изучена ситуация. Недостижимые цели не только обесценивают затраты, но еще и оказывают на личность неблагоприятное влияние.

Для удовлетворения одной и той же потребности формируются и реализуются множество целей, связанных друг с другом. Положительный эффект деятельности возможен только в том случае, если эти цели согласованны, не противоречат, а поддерживают друг друга, образуя иерархически соподчиненную систему. Для этого они должны логически следовать друг за другом во времени, чтобы человек мог, опираясь на предыдущую, уже достигнутую цель, делать дальше шаг вперед к конечной цели.

Цель может быть достигнута полностью, частично либо вовсе не достигнута. В любом случае это имеет последствия. Если цель достигнута, потребность удовлетворяется и уходит из сознания, перестает беспокоить человека. Частично достигнутая цель дает информацию, на основе которой ставятся новые цели.

Наряду с потребностью, мотивом, целью в структуру экономического самообеспечения входят способы, с помощью которых достигается цель. Основными и легитимными из них являются труд и предпринимательство. Но на практике используются и другие способы экономического самообеспечения, которые имеют негативные нравственный или криминальный аспекты. К ним можно отнести, например: попрошайничество, мошенничество, вымогательство, кражи, грабежи, разбойные нападения. Главная отличительная особенность легальных способов экономического самообеспечения от нелегальных или криминальных в том, что в первом случае человек ориентирован на использование своей собственности, а в остальных – на использование чужой. Как показывает изучение реально используемых личностью способов экономического самообеспечения, в ряде случаев легитимные способы включают в себя и элементы нелегальных способов обогащения (Социально-психологические исследования…, 2017). С другой стороны, в основном нелегитимная хозяйственная деятельность по моральным соображениям может маскироваться внешне приемлемыми для общества формами поведения и легитимности.

Составной частью деятельности по экономическому самообеспечению и ее результатом является уровень жизни, достигнутый личностью. Если он удовлетворяет соответствующую потребность, то эта потребность сменяется потребностями иного плана.

Неудовлетворенность основных потребностей личности имеет серьезные последствия. В лучшем случае она может выступать в качестве побудительной силы, вынуждающей человека продолжать процесс удовлетворения своих потребностей собственными силами, более эффективными способами, в худшем – люди, отвергнув целый ряд трудноудовлетворимых потребностей, перестают проявлять к ним интерес, замещают их иными, более легкими, формами деятельности. Это наносит ущерб мотивации экономической деятельности и приводит к ее замещению занятиями, зачастую вредящими нравственному развитию личности (спиртное, наркотики и др.).

Место экономического самообеспечения в структуре жизнедеятельности личности: эмпирический анализ

Место экономического благополучия в структуре жизненных целей молодежи

Чтобы оценить удельный вес и значение экономического самообеспечения в структуре всевозможных проблем, решаемых личностью в течение жизни, нами использовалась методика Т. Пауэлл и Дж. Пауэлл «Маршруты успеха» (Пауэлл, Пауэлл, 2000).

В исследовании приняли участие 523 студента факультета бизнеса и права и инженерно-строительного факультета. Испытуемым предлагалось заполнить следующий бланк: в колонке «Цели-мечты» перечислить все свои жизненные цели, – от самых безумных фантазий до обыденных мелочей. Предварительно формировалась мотивация искреннего и полного перечисления всего многообразия целей. Делалось это путем создания доверительных отношений с испытуемыми, убеждения их в том, что знать свои психологические особенности должен каждый разумный человек, что информация анонимна.

В результате был собран огромный массив всякого рода пожеланий личности для себя, который чрезвычайно трудно поддавался классификации. Тем не менее, все многообразие целей удалось свести в несколько групп, в числе которых были темы, ориентированные на: самосовершенствование, образование, экономическое положение, работу, карьеру, бизнес, свою семью, родителей и близких, общение, географию проживания. Из них непосредственно к экономическому самообеспечению относились цели, ориентированные на экономическое положение, работу, карьеру и бизнес.

В опросных листах цели, ориентированные на экономическое положение, встречались чаще всего, а в некоторых из них – по нескольку раз. Так, в одном из них приводилось одиннадцать целей, из которых те, что ориентированы на экономическое положение, упоминались пять раз, в том числе «стать богатой», «иметь машину», «иметь свой дом», «не нуждаться ни в чем», «помогать родителям финансами». Еще две цели косвенно были связаны с экономическим положением: «найти работу», «открыть свой магазин». Таким образом, из 11 разновидностей целей семь, т. е. более половины, были ориентированы на экономическое положение. Несвободны от экономического фактора были и еще три цели: «стать знаменитой», «найти себе хорошего мужа», «иметь детей». И только одна цель – окончить институт – относилась к экономическому положению лишь косвенно (студенты больше связывают получение профессии с интересной работой, нежели с доходами, так как зарплата представляется им недостаточной для обеспечения экономического благополучия).

Анализ эмпирических материалов, собранных по методике «Маршруты успеха», показывает, что по удельному весу экономического обеспечения в структуре системы целей личности нет существенной разницы между студентами-экономистами и студентами-инженерами. Юноши-экономисты дают 144 % целей по экономическому обеспечению, т. е. в среднем в каждом опросном листе упоминают их 1,5 раза, а юноши-инженеры – 142 %, что практически то же самое. У девушек несколько иная картина: экономисты дают 138 %, т. е. в среднем упоминают в каждом опросном листе примерно 1,4 раза, а девушки-инженеры заметно чаще – 170 %, т. е. 1,7 раза в среднем в каждом опросном листе. Объяснение этим различиям может быть связано с тем, что экономическое образование первых создает больше уверенности в будущем экономическом положении, а потому проблема становится менее острой и реже упоминается как нерешенная.

Цели группы «Работа» встречаются в материалах опроса реже. У студентов-экономистов не каждый ставит своей целью «работать», т. е. заниматься наемным трудом: из их числа о «работе» пишут всего 60 % юношей и 96 % девушек, остальные же рассчитывают на иные способы экономического самообеспечения. Среди студентов-инженеров цифры эти соответственно 78 % и 100 %: наемный труд считают приемлемым способом экономического самообеспечения подавляющее большинство юношей (более трех четвертей) и все девушки. Объясняется это, видимо, главным образом теми же причинами, которые указаны выше: экономисты обладают более широким кругозором относительно различных способов экономического самообеспечения. Так как специалисты по экономике требуются во всех сферах общества, спрос на эти специальности гораздо шире, чем на инженеров. Последние строго ориентированы на более узкие специальности: машиностроение, гражданское и промышленное строительство, электроэнергетику и т. д. Трудовая мобильность им менее доступна, а потому их больше беспокоят перспективы устройства на работу, тем более что многие предприятия инженерно-технического профиля за годы реформ закрылись или пришли в упадок.

Работа большей частью связывается у испытуемых не столько с ее содержанием, сколько с вознаграждением: они хотят прежде всего «найти престижную и высокооплачиваемую работу», «не пахать с восьми до пяти, а иметь свои бизнес», иметь «высокооплачиваемую, престижную работу в Москве», «высокооплачиваемую работу по своей специальности», «хорошо оплачиваемую работу в налоговой полиции», «работу в банке» и т. д. Таковы цели большинства испытуемых, ориентированных «на работу». Но встречаются единичные случаи, когда в качестве цели называются: «получать удовольствие от работы», «найти работу по специальности», «найти работу с возможностями разработки компьютерных программ», «найти среднеоплачиваемую работу», «работать тренером» и им подобные варианты, где обнаруживается более интерес к самой работе, а не к вознаграждению за нее.

Группа целей «бизнес», само собой разумеется, имеет прямое назначение – улучшение экономического обеспечения личности. На это в опросных листах указывают 21 % юношей-экономистов и 26 % юношей-инженеров. Анализ собранных материалов выявляет труднообъяснимое явление: студенты-инженеры, юноши и девушки, обнаруживают куда более серьезные притязания на бизнес, чем экономисты. Если юноши-инженеры называют 17 различных целей, то экономисты всего 6. У экономистов они таковы: «возглавить и расширить семейный бизнес», «открыть свое дело с большой прибылью», «оставить огромное наследство детям, внукам, правнукам», «открыть предприятие по производству автомобилей», «открыть фермерское хозяйство с братом». А вот перечень целей бизнеса у инженеров: «открыть свое дело», «заниматься бизнесом», «открыть свое дело с большей прибылью», «открыть свою фирму», «открыть компьютерную фирму», «открыть предприятие по производству автомобилей», «открыть компьютерную фирму», «открыть какую-нибудь фабрику», «открыть кафе, магазин, дискобар», «через два года открыть свой бар», «открыть автомастерскую», «иметь свою нефтяную компанию», «открыть пятизвездочный отель на Канарах», «создать свое АТП, чтобы передать его потомкам, устроить туда безработных людей», «открыть свой бизнес в Швеции», «создать новую электростанцию, намного экономичнее сегодняшних», «жить в ауле и заниматься животноводством и земледелием», «открыть строительную компанию».

Цели ни там, ни здесь не отвечают основным требованиям к ним: нечетко, расплывчато сформулированы во времени, не могут быть измерены, почти все они долгосрочные, среднесрочные, а краткосрочные упущены (исключение одно – «через два года открыть бар»). Есть и другие особенности. Из 17 целей, приводимых инженерами, всего 7 имеют отношение к профессии инженера: «открыть предприятие по производству автомобилей», «открыть компьютерную фирму», «открыть автомастерскую», «создать свое АТП», «создать новую электростанцию», «открыть строительную компанию», «открыть какую-нибудь фабрику». Остальные 10, т. е. больше половины, прямого отношения к профессии не имеют («иметь нефтяную компанию» – не в счет, поскольку среди респондентов не было инженеров-нефтяников).

Многие опрошенные стремятся «сделать карьеру». Наибольшие притязания здесь имеют экономисты (37 %), студенты-инженеры несколько отстают от них (28 %). Девушки, как и следовало ожидать, менее стремятся к карьере: экономисты – 26 %, инженеры – 20 %.

Больше всего привлекает к себе внимание то обстоятельство, что особо высоко замахиваются на высоты карьеры юноши-инженеры. Вот перечень целей, которые ими намечаются:

• занять высокооплачиваемое положение в обществе;

• стать губернатором;

• стать известным математиком;

• стать знаменитым;

• стать влиятельным человеком;

• сделать приличную карьеру;

• стать известным артистом кино;

• утвердиться в жизни;

• стать президентом России;

• стать управляющим престижного предприятия;

• сделать серьезную карьеру по своей профессии;

• стать директором крупного автоцентра или открыть свою фирму;

• стать министром автодорог и путей сообщения;

• стать ректором вуза;

• стать главой автомобильного концерна;

• иметь большую власть;

• выбиться в люди, стать известным человеком;

• стать политическим деятелем;

• стать гендиректором нефтяной компании или иного прогрессирующего предприятия;

• стать известным философом.

В этом перечне целей юношей-инженеров обращает на себя внимание следующее. Некоторые цели сформулированы весьма нечетко. Например, формулировки «стать влиятельным человеком», «сделать какую-нибудь карьеру», «утвердиться в жизни», «сделать большую карьеру по своей профессии», «иметь большую власть», «выбиться в люди, стать известным человеком» и им подобные свидетельствуют о том, что карьерные цели осознаются смутно, нечетко, сформулированы предельно общо. Обращают на себя внимание цели, непосредственно не связанные с инженерной специальностью. «Стать известным математиком» – это еще можно понять, а вот «стать известным философом», «стать известным артистом кино» инженер стремится, если его профессия его не удовлетворяет и расходится с намерениями, что сопряжено с возникновением внутренних конфликтов. Вряд ли можно признать естественным и стремление будущего инженера к политической деятельности высокого ранга, вплоть до президента России. Один инженер-строитель уже был у власти в Кремле, но он мало что построил, больше разрушал, и после него пришлось восстанавливать «вертикаль власти».

Все остальные цели, кроме четырех, рассмотренных выше («экономическое положение», «работа», «бизнес», «карьера»), казалось бы, непосредственно не связаны с экономическим самообеспечением, но, тем не менее, косвенно связаны с ним и выступают в качестве условий успеха.

Так, в группе целей, ориентированных на самосовершенствование, приводятся такие, как, например, «следить за своим здоровьем», что без денег трудно реализовать, хотя медицина считается бесплатной; «стать высококвалифицированным специалистом в своей области», что тоже сделать нелегко без денег, хотя образование считается тоже бесплатным; «научиться водить машину» (бесплатно не научат); «выучить несколько языков» и др. Словом, в условиях рыночных отношений, когда бесплатно ничего никому не дается, реализация цели «самосовершенствование» обходится дорого и требует немалого экономического обеспечения. И даже «посетить всемирно известные библиотеки и музеи», как хотелось бы одному из испытуемых, невозможно без солидных средств.

В группе «образование» есть такие цели, как «поступить в вуз», «поступить в аспирантуру в Москве», «окончить курсы массажистов», пройти повышение квалификации за границей и другие, которые тоже требуют немалых денег.

В группе «семья» цели «удачно создать семью», «иметь много детей», «чтобы у мужа была хорошая работа с хорошим заработком», «чтобы моя семья ни в чем не нуждалась», «выйти замуж за любимого, обеспеченного, хорошего человека» и др. также чаще всего связаны с проблемами экономического самообеспечения.

В группе «родные и близкие» наблюдается такая же картина. Цели: «перевезти родителей из аула в город», «помогать родителям и близким экономически» и им подобные вносят в отношения с родными и близкими экономическое содержание.

В группе «общение», казалось бы, экономические соображения не должны осложнять ситуацию. Но такие цели, как: «побывать в других странах», «поехать на отдых», «побывать на концерте любимого артиста», «жить отдельно от родителей» и др. тоже требуют немалых средств.

Что касается группы «место проживания», то несколько неожиданным оказались стремления большинства испытуемых поменять место жительства. Конечно же, цели «жить в большом городе», «уехать жить за границу», «уехать из станицы (аула, села)», «уехать в Москву, а затем в Америку» и др. требуют больших финансовых затрат.

Анализ перечня целей, составленного по результатам применения методики «Маршруты успеха», позволяет сделать ряд обобщений.

В структуре экономического самообеспечения людей преобладает жилищная проблема. По официальным данным, около 2 % населения страны проживают в ветхих и аварийных домах и квартирах, 80 % граждан так или иначе нуждаются в улучшении жилищных условий (Айзинова, 2012, с. 345). Остроту жилищной проблемы подтверждают и наши исследования. По нашим данным, притязания людей на жилищные условия завышены по отношению к среднестатистическому уровню обеспеченности жильем. Небольшая часть респондентов проявляет скромность, стремится «заработать на квартиру», но большинство желают жить роскошно: «жить в пятикомнатной квартире или в двухэтажном доме с бассейном», «купить виллу (особняк) на берегу моря, океана». Обращает на себя внимание четко выраженное стремление к экономическому самообеспечению, начиная от скромного «чтобы институт давал возможность подрабатывать» и «чтобы повысили стипендию» до более или менее достижимого «войти в пятерку богатейших людей своего города» и почти фантастического и несбыточного «стать богаче Б. Гейтса». Четко вырисовывается общее стремление к обогащению, не считаясь с реальными возможностями и даже не брезгуя запрещенными способами, о чем свидетельствует формулировка цели – «сколотить огромное состояние любым путем». И все же основная масса испытуемых ориентирована на улучшение своего экономического достатка собственными усилиями в пределах легитимных способов и реальных возможностей.

Общая картина полученной при этом информации о целевых ориентациях студентов (всего в исследовании приняли участие 427 чел.) представлена в таблице 1. Представленная ниже часть исследования проведена с участием А. М. Шакова (Шаков, Китова, 2007).

Обращает на себя внимание, что представления студентов о любых указанных целях почти всегда содержат в себе экономический акцент. Девушки мечтают не просто выйти замуж и родить детей, а выйти замуж за богатого, а детям желают ни в чем не нуждаться. Желание успешно закончить институт непременно связано с перспективой устройства на высокооплачиваемую работу. Забота о родителях включает в себя обеспечение безбедной старости. Альтруистические планы предполагают прежде всего материальную помощь социально уязвимым слоям населения (сиротам, малолетним преступникам, пенсионерам, многодетным семьям и т. д.).

Таблица 1

Целевые ориентации студентов

Для анализа ситуации из всех выявленных представлений студентов мы выделили те, которые содержат указания на цели чисто экономического характера: высокооплачиваемая работа, успешный бизнес, успешная карьера, материальный достаток семьи. Оказалось, что данные представления, в свою очередь, содержат неэкономический аспект. Например, работа приносит не только (а иногда и не столько) деньги, но и моральное удовлетворение. Первоосновой бизнеса на практике часто является не погоня за финансами, а такие мотивы, как самореализация, самоутверждение, нежелание подчиняться другим людям и т. д.

Наиболее значимо как для юношей, так и для девушек желание улучшить свое материальное положение: «материально ни от кого не зависеть» (от родителей, мужа и т. д.); «купить дом» (машину, квартиру, компьютер, сотовый телефон и т. д.); «стать богатым человеком»; «иметь возможность посещать элитные заведения» (клубы, бассейны, казино, тренажерные залы, косметические салоны и т. д.); «денег, денег, и побольше.». Целевые представления такого рода выражают 57,2 % юношей и 62,3 % девушек. Более высокий показатель среди девушек можно объяснить тем, что они беспокоятся не только о себе и своем будущем, но и о детях и их дальнейшей судьбе, что, естественно, требует многократных дополнительных затрат.

Проранжировав представления респондентов о целях частной жизни по личностной значимости, мы получили информацию о структуре целевых предпочтений в юношеском возрасте (см. таблицу 2). Независимо от гендерных особенностей, все группы испытуемых в наибольшей степени ориентированы на достижение экономического благополучия. Второе место в представлениях и юношей, и девушек занимают личностно ориентированные цели (самосовершенствование, образование, коррекция характера и поведения и т. д.), что можно объяснять возрастными особенностями респондентов. На третьем месте в представлениях юношей – социальные цели (профессиональная самореализация, обеспечение лидерских позиций, достижение социального признания и т. д.), у девушек – семья. Таким образом, в юношеском возрасте ведущие целевые ориентации представлены следующим образом: 1 – достижение экономического благополучия; 2 – личностное становление и самосовершенствование; 3 – социально значимые достижения (у юношей) и создание и сохранение семьи (у девушек).

Таблица 2

Результаты ранжирования целевых предпочтений студентов

Жизнь и деятельность людей, а также цели, которые они перед собой ставят, значительно различаются в зависимости от возраста и пола, личностных характеристик и ценностных ориентаций, от условий внешней среды и социального происхождения. Система целей, лежащая в основе сознательно и целеустремленно организованного жизненного пути студента, является результатом его выбора и будет определять вектор и структуру его жизнедеятельности. В частности, с полной уверенностью можно сказать, что стремление к экономическому самообеспечению будет во многом определять жизненные позиции, поведение и деятельность большинства опрошенных студентов.

Обобщая эмпирические результаты исследования, можно отметить следующие позиции.

В юношеском возрасте личностная значимость представлений о целях жизни характеризуется неоднородностью, подверженной гендерной специфике. В структуре представлений юношей о целях частной жизни доминируют цели социальной и экономической самореализации, у девушек наиболее выражены цели, ориентированные на личностную самореализацию и формирование комфортных взаимоотношений с окружающими, а экономические цели занимают третье место, но при этом вплетены практически во все другие, неэкономические.

Представления молодежи о целях жизнедеятельности должны включать психологические способы и механизмы коррекции, систематизации и иерархического соподчинения единичных целей общему смыслу жизни, в соответствии с личностными ожиданиями и перспективами. При таком подходе представления личности о смысле и целях жизни выступают уникальной целостной системой, способствующей ее самоактуализации и самореализации. Именно данная система определяет общий вектор жизнедеятельности личности. Экономико-ориентированные цели студентов в структуре жизнедеятельности имеют ведущее значение и во многом будут определять их поведение и деятельность во взрослой жизни.

Место экономических факторов в структуре жизнедеятельности населения

Ведущим основанием для анализа психологических состояний человека выступает его отношение к тем или иным событиям жизни. Отношения, в свою очередь, опосредованы индивидуальной, целостной системой его субъективных оценок, которые «определяют характер переживаний личности, особенности восприятия, и поведенческих реакций» (Мясищев, 1957, с. 142). Процессы внутренней регуляции деятельности человека опосредуются эмоциональными оценками и затрагивают существующие или ожидаемые события в его жизни. Значимые эмоции порождают переживания, играющие роль ориентирующих субъективных сигналов, которые регулируют поведение и деятельность.

«Значимость», согласно словарю русского языка С. И. Ожегова, – это важность, значительность, роль. Соответственно, выявление значимых ситуаций в жизнедеятельности населения сводится к поиску и нахождению тех событий, которые имеют в жизни человека важное значение. Значимые события не оставляют человека равнодушным. Они как бы помечены эмоциональной меткой – позитивной или негативной. Воспринимаемые события человек сознательно или бессознательно соотносит со своими потребностями (интересами, ожиданиями), и если они соответствуют его позитивным ожиданиям, то порождают радость, если нет – огорчают его. Есть и такие события, которые не активизируют эмоциональную сферу личности, не радуют и не огорчают, оставляют равнодушным.

Для анализа поведения человека понимание эмоционально окрашенной сферы его интересов имеет существенное значение. В нашем случае это касается проблем мотивации к экономическому самообеспечению, к желанию напрягать свои силы для повышения уровня экономического благополучия. Словом, понимание эмоционального фона жизнедеятельности населения выступает своеобразным инструментом управляющего воздействия. Во-вторых, понимание умонастроения населения и его ожиданий позволяет прогнозировать поведение и конструировать социально-экономическую среду общества.

Можно назвать по меньшей мере три уровня познания человека и его экономических возможностей. Первый относится к изучению личности профессионалом-психологом. Второй уровень познания – отнесение человека к определенному типу людей. Третий – наблюдение над эмоциональным состоянием личности. На первом ведется научное исследование личности, выявляющее наиболее полно ее качества и свойства. Второй уровень сводится к отнесению человека к тому или иному типу людей (по темпераменту, характеру, возрастным особенностям, профессиональным наклонностям и т. д.), – например, посредством тестирования. Наконец, третий уровень изучения доступен стороннему наблюдателю и в основном заключается в познании непосредственно наблюдаемых форм эмоционального реагирования на те или иные события (воздействия). К таким формам эмоционального реагирования относятся: радость по поводу события, огорчения, связанные с событием, и равнодушие, когда воспринимаемое событие не находит отклика в эмоциональной сфере человека. Все они достаточно наглядно проявляются во внешнем облике личности, сравнительно легко идентифицируются, поддаются наблюдению.

Радость – это одна из простейших реакций, с точки зрения расшифровки ее смысла. Она внешне выражается улыбкой и смехом (об этом см.: Изард, 2000). Когда мы радуемся, пишет Изард, мы становимся увереннее в себе, начинаем понимать, что живем не напрасно, что наша жизнь преисполнена глубокого смысла. Мы чувствуем себя нужными, мы довольны собой и миром. Радость обостряет восприимчивость к миру, помогает воспринимать людей в их лучших проявлениях. Это не просто позитивное отношение к миру и к себе, а своеобразная связь между человеком и миром, сопровождаемая ощущением энергии и силы, что порождает у человека чувство компетентности, уверенности в себе.

Негативно на процесс возникновения радости могут влиять экономические, социальные и культурные условия жизни, если они вынуждают людей бороться за выживание (Изард, 2000). Последнее обстоятельство особенно актуально для современного российского общества, в котором за годы экономических реформ зародились свойственные переходному периоду негативные умонастроения (например, неуверенность в завтрашнем дне). У людей формируется чувство обреченности и безысходности, усиливаются разочарования в собственной способности добиться улучшения экономических условий жизни, уменьшается уровень доверия к государству.

По силе своего воздействия на поведение человека негативные эмоции (горе, печаль, страх, тревога, стыд, отвращение и презрение, гнев, вина и др.) обладают более могущественным влиянием, чем позитивные. Главная причина почти всех негативных эмоций – утрата.

Она глубже, чем приобретение, порождающее радость, задевает его эмоциональную сферу и поведение. Предметом утраты могут быть элементы как духовного, так и материального характера. Как показывают наши исследования, утрата материальных условий жизни, предметов и вещей, находящихся в собственности человека, играет ведущую роль в формировании отрицательной эмоциональной реакции. В качестве утрачиваемых реалий могут выступать и идеальные образования типа мнений, позиций, оценок, соприкасающиеся с интересами личности. Утрата чего бы то ни было возбуждает огорчение, душевную боль.

Так, в ходе опроса населения был задан вопрос: «Какие события в последнее время огорчили вас?» Респонденты назвали самые разные причины, среди которых указаны: политические события в стране и мире (революции в арабском мире, природные катастрофы, место России среди других стран, реформа образования, выборы и др.), экономические проблемы (сложности трудоустройства, инфляция, низкая зарплата, коррупция и др.), гуманитарные катастрофы и социальные события, касающиеся взаимоотношений людей (гибель известных лиц, разлука с любимым человеком, смерть близких, здоровье родных, проблемы с детьми и т. д.). Ответы сведены в таблицу 3.

Таблица 3

Эмоциональные реакции на события

Для выявления характера зависимости эмоциональной реакции на события от рода деятельности были опрошены 7 групп респондентов, отличающихся друг от друга по данному признаку: учащиеся, рабочие, специалисты, служащие, предприниматели, пенсионеры и безработные. В исследовании приняли участие 1398 человек. В их числе: преподаватели вузов (63 человека), студенты вузов различных факультетов (523 человек), население (812 человек, среди которых 72 предпринимателя).

Данные, приведенные в таблице 3, содержат парадоксальные цифры. Так, 25,0 % всех безработных связывают свои позитивные эмоции с экономическими ситуациями. Это не значит, разумеется, будто материально они обеспечены лучше, чем все другие группы населения. Дело в том, что у данной группы граждан порог чувствительности к уровню доходов значительно ниже: чувство радости появляется и после самых малых экономических приобретений. Вслед за безработными по уровню позитивной эмоциональной отзывчивости на экономические ситуации идут пенсионеры. Их радости чаще связаны с возможностью подработать дополнительно к пенсии. Специалисты (профессионалы без подчиненных) и служащие обычно не могут рассчитывать на дополнительный приработок, а потому их радости меньше связаны с экономическими неожиданностями. В несколько лучшем положении предприниматели: радостей экономического характера у них больше, но работа постоянно требует от них максимального и непрерывного напряжения сил. Радости учащихся (в том числе студентов) проистекают от меры щедрости родителей, хотя некоторые из них пробуют подрабатывать самостоятельно. Наконец, рабочие могут позволить себе подработать на стороне в свободное время, соответственно, их радости порождаются и за пределами предприятия, поэтому они занимают четвертое (из семи) место по объему радостных переживаний, связанных с экономическими ситуациями.

Перейдем к анализу огорчающих событий, которые более подробно представлены в ответах респондентов. Пенсионеры на все 100 % связывают сферу своих огорчений с экономическими ситуациями; даже состояние здоровья, которое, казалось бы, у пожилых людей по силе негативного эмоционального воздействия должно занимать первое место, не всплывает в опросах как источник огорчений. Конечно, не потому, что болезни их не беспокоят, а по причине низкого уровня жизни, который переживается гораздо болезненнее, чем заболевания, подчас воспринимающиеся как естественное состояние человека пенсионного возраста. Даже безработные главную боль испытывают от давления экономических ситуаций пишут, что их огорчает также состояние здоровья (6,3 %) и политические события (12,5 %).

Из всех семи групп (по роду деятельности) безработные, оказывается, наиболее отзывчивы на политические события, с которыми связывают радостные переживания (18,8 %). Все остальные группы (кроме рабочих) реагируют на политические события приблизительно одинаково радостно. У рабочих радость в три раза меньше возникает в связи с политическими событиями, чем с экономическими. У специалистов и служащих позитивный настрой к политике сильнее, чем к экономике. Но тут, видимо, причина в том, что влиять на экономику, в частности, на свои материальные условия жизни, они сколько-нибудь существенно не могут, а приватное увлечение политикой создает иллюзию влияния на происходящее.

Заслуживающие внимания обобщения можно сделать при рассмотрении вопроса о том, насколько сила негативного эмоционального отклика на экономические ситуации больше, чем огорчения, связываемые реципиентами с политикой. У учащихся огорчения экономического происхождения встречаются в 3,5 раза чаще, чем негативное впечатление от политики. У рабочих это соотношение намного резче: более чем в 11 раз представители рабочих специальностей острее реагируют на экономические факторы, чем на политические. У специалистов этот показатель более чем четырехкратный, у служащих он больше в 6,5 раз. Предприниматели, пенсионеры и безработные не связывают с политическими событиями свои негативные переживания, а относят их целиком к экономическим.

Если представить себе семантическое пространство эмоциональных эффектов (позитивных и негативных вместе), воздействующих на психологию личности, в виде дроби, то процент радостей и огорчений экономического плана будет отражен в числителе, а политического – в знаменателе. Можно выполнить еще одну операцию – сложить числитель и знаменатель. Тогда полученное число покажет, какой процент эмоционального пространства респондентов занимают экономические и политические реакции, вместе взятые. Количественные показатели могут быть и больше 100 %, поскольку экономика и политика взаимопроникают друг в друга: приводя цифры по экономическим реакциям, мы невольно включаем в них политику, и наоборот. Отдельного объяснения требуют цифры у пенсионеров, превышающие 100 % эмоционального пространства. Во-первых, видимо, пенсионеры несколько преувеличили (до 100 %) процент огорчений экономического плана. Во-вторых, радости и огорчения можно складывать только условно, чисто теоретически. По той же причине сумма радостей и огорчений тоже превышает 100 %. Частично это относится и к служащим. Отдельного внимания требуют цифры, относящиеся к эмоциональным реакциям предпринимателей. В таблице 3 сумма их радостей и огорчений заметно меньше 100 %.

Проведенный анализ эмоциональных реакций респондентов на разного рода события показывает, что огорчения основной массы респондентов связаны с экономическими ситуациями. Отсюда проистекает следующий вывод: большая часть населения демонстрирует низкий уровень удовлетворенности экономических потребностей, что будет вынуждать их проявлять экономическую инициативу, искать новые способы их удовлетворения.

* * *

Переход российского общества к новой парадигме экономического развития, к смене системы ценностей и социальных приоритетов делает востребованным подготовку специалистов, у которых будет сформирована психологическая готовность к экономической деятельности, позволяющая адекватно ориентироваться в сложных экономических ситуациях.

Потребности личности в экономическом самообеспечении относятся к социальным потребностям, которые включают в себя потребность не только в принадлежности к социальной группе, но и в личностном, профессиональном и духовном саморазвитии как члена общества. С этой точки зрения современная психология не может ориентироваться исключительно на подготовку молодежи к решению профессиональных задач в определенной области деятельности. Психологическая наука в одном из своих значений должна стать социальным инструментом, формирующим мировоззренческие позиции и социальные идеалы, явиться основой для развития способностей молодых людей к принятию самостоятельных решений и предпринимательских инициатив, стремления к конструктивному сотрудничеству, к выбору творческого и динамического варианта жизни, к проявлению социальной ответственности, коммуникабельности и толерантности.

Сегодня в отечественной педагогической психологии не существует теоретически, методологически и эмпирически обоснованной концепции формирования психологической готовности молодежи к экономической деятельности, содержащей понятие о ее сущности, детерминантах и механизмах развития на различных этапах психологической подготовки, а также адекватного и достаточного психологического инструментария для осуществления этого процесса. При этом экономические потребности и ожидания молодежи занимают ведущее место в структуре ее жизненных ориентаций. Разработка психолого-педагогических технологий подготовки личности к успешной экономической самореализации может стать перспективным направлением дальнейших исследований.

Модернизация современного общества не может быть свободна от решения многих теоретических и методологических задач социализации населения. Среди данных проблем исследование экономических потребностей молодежи, предполагаемых способов их удовлетворения занимает особо важное место.

Глава 5
Предприимчивость как фактор развития глобальных процессов

В современных социально-экономических условиях развития общества предпринимательство выступает в качестве наиболее экономически продуктивной формы хозяйствования, которая способна вывести человека и общество на высокий уровень экономического благосостояния.

Исследования личностных характеристик предпринимателей

Если анализировать предпринимательство как деятельность конкретного человека, то существует два основных подхода к проблеме личностных детерминант ее успешности.

Согласно первому подходу, предприниматели относятся к особой категории людей, наделенных специфическими психологическими качествами, среди которых выделяют: интеллектуальные (компетентность, комбинаторные способности, воображение, интуиция, креативность, перспективное мышление); коммуникативные (умение координировать усилия сотрудников, способность и готовность к лояльному общению, способность «идти против течения»); мотивационно-волевые (склонность к риску, интернальный локус контроля, соревновательность, потребность в самоактуализации и общественном признании, преобладание мотива достижения над мотивом избегания неудачи). Рядом исследователей (П. Мягковым, Ф. Русиновым, Д. Петросяном, И. Ромазан, В. Петриевским, Т. Щербаковой и др.) были определены как ведущие следующие личностные качества предпринимателей: субъектность, самостоятельность и ответственность; адекватная или завышена самооценка; преобладание мотивации достижения успеха; развитая интуиция; высокое чувство собственного достоинства; быстрота реакции в различных ситуациях; высокие способности к рефлексии ситуации; готовность к взвешенному риску; способность переживать трудные ситуации и неуспех; способности к прогнозированию и антиципации; эвристический стиль мышления; высокий уровень компетенции в различных областях знания; отсутствие морально сдерживающих стереотипов; умение видеть резерв ситуации; высокая критичность при принятии решения; настойчивость и упорство; значительные способности к изменениям и научению; коммуникативная компетентность; интернальность и др. Е. В. Шорохова и А. Л. Журавлев личностные особенности предпринимателей представили в следующих обобщенных стержневых свойствах: непреодолимое стремление к преобразующей деятельности, развитость практического мышления и волевых качеств; потребность в достижениях, доминировании, самостоятельности; склонность к риску; оптимистическая жизненная ориентация; организационные качества; развитые социально-психологические качества; высокие нравственные качества (обязательность в выполнении договоров, пунктуальность, порядочность). В работах В. В. Новикова и В. В. Марченко главные предпринимательские качества были сведены к следующим определяющим характеристикам: личностные черты, интеллектуальный уровень, когнитивные стили, ориентированность на достижения.

Второй подход к трактовке личностных предпосылок успешности предпринимательской деятельности связан с отрицанием возможности четкой дифференциации людей на предпринимателей и непредпринимателей. Представители данного подхода считают, что различия между людьми заключаются не в профессиональной принадлежности, а лишь в уровне предпринимательской активности, проявляемой ими в повседневной жизнедеятельности.

Если исходить из деятельностной концепции предпринимательства, то с психологической точки зрения первым импульсом, который «напоминает» о начале актуализации потребности личности, является нужда и ее осознание (Китова, Токов, 2013). Нужда, еще не соотнесенная со средой, в которой она будет удовлетворяться, обнаруживает себя в форме психического состояния беспокойства, неудовлетворенности, дефицита, «сбоя» в жизнедеятельности, отвлекающего внимание личности от текущих занятий. При этом нужда выполняет ряд функций: социальную («подсказывает» человеку, что наступила необходимость удовлетворения одной конкретной из многочисленных потребностей), пусковую («включает» психическую активность, в результате чего нужде предстоит еще вобрать в себя нечто из внешней среды и субъективных потенций человека и превратиться в потребность), энергетическую («подпитывает» психической энергией движение зарождающейся пока в идеальной форме деятельности), избирательную (нацеливает развертывающийся психический процесс на определенные виды деятельности, которые могут ее удовлетворить), контрольную («отслеживает» процесс удовлетворения и по мере насыщения потребности шаг за шагом «гасится» и выключает весь процесс деятельности).

Нужда как слагаемое потребности по мере «наполнения» социальным содержанием из окружающей среды образует идеальное ядро будущей деятельности, включающее в себя: знания и умения личности, ориентированные на удовлетворение данной потребности; привычный, сложившийся в опыте уровень притязаний, а также основные слагаемые будущей деятельности – цель, мотивы, способы действий. Сформировавшееся идеальное ядро деятельности затем развертывается в реальную деятельность. Эта деятельность может стать привычной, если ситуация, в которой действует человек, осознается им как стандартная и устраивает его. В этом случае в предприимчивости нет необходимости. Если же жизненная ситуация претерпела существенные изменения, предприимчивость как свойство личности оказывается затребованной и активность преобразуется в предпринимательство.

Идея определения предпринимателя не просто как субъекта особого вида экономической деятельности, но как человека особого психологического типа, отличительные свойства которого могут проявляться и рассматриваться безотносительно к содержанию выполняемой им экономической функции, предложенная Й. Шумпетером (Schumpeter, 1982), послужила мощным толчком к проведению многочисленных психологических исследований с целью поиска специфических качеств, побуждающих человека к предпринимательской деятельности и обеспечивающих эффективное выполнение предпринимательских задач и функций.

Одним из первых создателей психологического портрета предпринимателя стал В. Зомбарт, утверждавший, что дух предпринимательства – одна из составляющих частей капиталистического духа, наряду с мещанством и бюрократичностью (Зомбарт, 1903). Он считал, что к важным качествам психологического портрета предпринимателя относятся:

• в интеллектуальном блоке: компетентность, комбинаторный дар, развитое воображение, реальная фантазия, развитая интуиция, перспективное мышление;

• в коммуникативном блоке: талант координатора усилий сотрудников, способность и готовность к социально лояльному общению с другими людьми и в то же время умение идти против течения;

• в мотивационно-волевом блоке: склонность к риску, внутренний локус контроля, стремление бороться и побеждать, потребность в самоактуализации и общественном признании, преобладание мотива достижения над мотивом избегания неудачи.

Существует множество вариантов групп качеств, приписываемых успешным предпринимателям, и каждый автор дает свое толкование им. Все эти варианты в той или иной мере конкретизируют основные принципы, сформулированные еще к началу XX в. российским предпринимательством. Вот эти принципы: уважай власть; будь честен и правдив; уважай права собственника; люби и уважай человека; будь верен своему слову; живи по средствам; будь целеустремлен. Администрация малого бизнеса США полагает, что преуспевающему предпринимателю присущи пять групп качеств: энергия, умение заставить работать; умение думать; умение строить взаимоотношения с людьми; коммуникабельность; знание техники и технологии (Смолл, Маккензи, 1995).

Исследования предприимчивости

Предприимчивость как свойство личности опирается на врожденные задатки, которые разные авторы называют по-разному. Адам Смит говорил о таком задатке, как «склонность к обмену» (Смит, 2007), которая проявляет себя вовне в форме хозяйственной инициативы и делового творчества. Г. К. Гинс, этнический россиянин, эмигрировавший в годы гражданской войны, рассматривал предприимчивость как добавочное свойство, складывающееся тогда, когда у человека возникает необходимость удовлетворить основные потребности, приспосабливаясь к новым условиям (Гинс, 1992).

В совокупность личных качеств, образующих в синтезе предприимчивость, отечественные авторы включают следующие «черты»: честность, компетентность, целеустремленность, инициативность, лидерство, уважение мнения других, позитивное отношение к людям, непрерывная учеба, готовность к риску, умение преодолеть сопротивление среды, настойчивость в достижении поставленной цели, чувство ответственности, упорство, большая сила воли, творчество, трудолюбие и высокая работоспособность, умение привлекать к себе партнеров, коммерческий и финансовый склад ума, умение законным способом получать причитающееся ему. В конце таких перечней авторы обычно ставят «и др.», из чего можно заключить, что список далеко не полный. Такого рода попытку определения структуры предприимчивости вряд ли можно считать удачной.

Существуют разные точки зрения относительно психологических качеств, обеспечивающих успешность предпринимательской деятельности. М. Вебер отмечает, что «ресурс предприимчивости» представляет собой не единый алгоритм, а своеобразный навык – реакцию на жесткую, неожиданную ситуацию в системе с неопределенным результатом (Вебер, 1991). Исходя из этого он выделяет следующие «идеальные» типы предпринимателей, выражающиеся в особенностях отношений управления и подчинения, которые существуют между людьми: организующий мир бюрократ (конфуцианство); упорядочивающий мир работяга-предприниматель (индуизм); наемный управляющий-самурай (буддизм); руководитель-воин, покоряющий неблагоприятную и даже враждебную среду (ислам); творец-ремесленник, способный не только к оперативному ситуационному диагнозу, но и к позитивному действию (христианство).

Й. Шумпетер считает, что предприниматель – это человек, отличающийся, во-первых, особым взглядом на вещи, волей, способностью выделять определенные моменты действительности и видеть их в реальном свете; во-вторых, способностью идти вперед в одиночку, не пугаясь связанных с этим неопределенности и возможности сопротивления; в-третьих, умением воздействовать на других людей, определяемым словами «иметь вес, обладать авторитетом, заставлять повиноваться» (Schumpeter, 1982).

Известный отечественный социолог Л. Н. Гумилев, исследовавший разнообразные формы социального поведения людей, выделяет качество, названное им пассионарностью (Гумилев, 1998). Термин «пассионарность» происходит от латинского «passio», означающего претерпевание, страдание, а также страсть, аффект. В европейских языках существует ряд однокоренных слов, смысл которых закрепляет преимущественно эмоциональный контекст понятия. В русском языке латинскому «passio» в большей мере соответствует слово «страсть». Пассионарность определяется Л. Н. Гумилевым как биологический признак, детерминированный генетически, и одновременно как характерологическая доминанта, подчеркивающая выраженное стремление к деятельности, которая направлена на достижение какой-либо цели. В основе пассионарности лежит природная, непроизвольно проявляющаяся склонность к активности.

Джон Менард Кейнс, исследовавший взаимосвязи потребления и накопления, считает, что существует восемь субъективных причин, которые «побуждают людей воздерживаться от расходования получаемого ими дохода» (Кейнс, 1999), в их числе: стремление образовать резерв на случай непредвиденных обстоятельств; стремление делать целевые сбережения для финансового обеспечения будущих событий в предвидении того, что прогнозируемых на то время доходов будет недостаточно (например, на старость, образование детей и др.); стремление ограничить немедленное потребление из-за предпочтительности большего реального потребления в будущем; стремление к накоплению под влиянием подсознательного желания человека видеть в будущем постепенное повышение своего жизненного уровня; стремление наслаждаться чувством независимости из-за возможности принимать самостоятельные решения, даже если каких-либо особых дополнительных расходов в будущем не предвидится; стремление обеспечить себе свободу маневра, позволяющую осуществить выгодные коммерческие операции в будущем; стремление оставить наследникам состояние; стремление удовлетворить чувство скупости, реализовать ни на чем не основанное, но стойкое предубеждение против самого акта расходования денег.

Если оценивать личность по экономической схеме «затраты-выпуск», то предприимчивость обнаруживает себя внешне в достижениях успеха с минимальными затратами ресурсов – материальных, финансовых, времени, трудовых усилий. Предприимчивость включает в себя: чувство времени, т. е. способность в точности выявить тот единственный момент, когда непрерывно меняющаяся хозяйственная ситуация может быть еще изменена в нужном направлении; чувство опасности, которая может угрожать деловым усилиям, если притупится бдительность; чувство слабого звена, которое может появиться в цепи экономических событий; умение рисковать, т. е. своевременно принимать необходимые решения в неопределенных хозяйственных ситуациях; готовность взять на себя ответственность за неудачные последствия принятых решений; способность не растеряться при неудачах, извлекать позитивные уроки из ошибок и оперативно выправлять положение.

Наши исследования показали, что предприимчивость обязательно включает в себя по меньшей мере следующие пять важнейших характеристик личности:

1. Особо чуткое отношение к собственности (чужой и своей) как к неприкосновенной и неуклонное стремление непрерывно приумножать ее.

2. Способность создавать наиболее оригинальные хозяйственные комбинации сил и средств, приносящие наивысший доход в данных конкретных социально-экономических условиях.

3. Непрерывная энергичность мышления и действий в сочетании с чувством времени, вынуждающие человека быть всегда в состоянии четко отслеживать ход хозяйственной жизни.

4. Способность продолжать эффективную деятельность в условиях неопределенности, т. е. идти на разумный риск, принимать решения под свою экономическую и социальную ответственность, обеспечивать непрерывное управление.

5. Умение обеспечивать успешное деловое сотрудничество с персоналом и внешним окружением (органами государственной власти, средствами массовой информации, общественностью, деловыми партнерами, конкурентами и т. д.) (Китова, Токов, 2004).

Многочисленные исследования современных авторов доказывают обязательность психологических компонентов лишь в мотивационно-волевом блоке, так как предприниматель – это прежде всего фигура действующая, активная, ищущая, данные компоненты присутствуют в его психологическом портрете, независимо от формы предпринимательства. Такой подход к проблеме вынуждает обратиться к анализу предпринимательской мотивации.

Исследования мотивов предпринимательской деятельности

Американский психолог Д. Макклеланд, развивая теоретические идеи и эмпирические подходы исследований мотивации достижения X. Мюррея (Murray, 1960), провел серию экспериментальных исследований, объектами которых выступали как студенты учебных заведений, так и предприниматели. Этот опыт явился одной из первых серьезных попыток применения теории и методов психологической науки при анализе и решении проблем экономического развития.

Основная идея Д. Макклеланда заключалась в том, что отличительной психологической особенностью предпринимателей является более высокий уровень мотивации достижения, которую он определял как соревнование с некими существующими стандартами. По его теории, мотивация достижения проявляется при следующих условиях: ситуация поведения индивида характеризуется наличием определенных стандартов, по которым оценивается успешность или неуспешность решения им поставленных задач; индивид рассматривает себя как субъекта, ответственного за результаты своего поведения; достижение успеха в решении задачи не является заранее ценным, но связано с определенным уровнем риска.

В результате исследования выяснилось, что индивиды с высоким уровнем мотивации достижения вели себя как успешные, рациональные предприниматели. Для них были характерны: позитивное отношение к ситуации достижения; стремление к решению интересных, достаточно сложных, но реально выполнимых задач; уверенность в успешном решении задачи; высокая настойчивость в достижении поставленной цели; стремление к разумному риску и отсутствие интереса к сверхсложным и очень простым задачам; интерес к ситуации соревнования с другими индивидами и активный поиск информации о своих результатах; проявление активности, решительности и ответственности за результат в неопределенных ситуациях; повышение уровня притязаний при достижении успеха и его снижение при неудаче. На основе полученных результатов Д. Макклеланд выдвинул гипотезу, что предприниматели (люди, достигшие успехов в бизнесе) имеют высокую потребность в достижении успеха, что нашло подтверждение в результатах эмпирических исследований, проведенных во многих странах мира.

Любая человеческая деятельность является полимотивированной, т. е. «обслуживается» мотивами, разными по содержанию и побудительной силе, которые в свою очередь образуют определенную мотивационную иерархию. Чем более разнообразна и иерархизированна система мотивов, тем более цельной является личность.

У современных российских предпринимателей, как показывают исследования, верхние позиции занимают деловые мотивы (Журавлев, Позняков, 1993; Винокуров, Карнышев, 2007; Фелинкова, 2007). В структуре мотивов предпринимательства особое место занимают потребительские мотивы; часть предпринимателей заводит свое дело, чтобы просто выжить, другая – чтобы разбогатеть, третьи, выходцы из простых рабочих и рядовых инженеров, стремясь «выбиться в люди», побуждаемы статусными мотивами. Эти три группы мотивов – деловые, потребительские и статусные – составляют, по мнению Л. Е. Душацкого (Душацкий, 1999, с. 92), «сложный мотивационный рисунок современного российского предпринимательства» и занимают лидирующие позиции в структуре мотивов предпринимательской деятельности.

Согласно данным, приведенным исследователями, «вне конкуренции» у российских предпринимателей находятся также и ценности, связанные с семьей, личной безопасностью и экологией (Журавлев, Позняков, 1993). Обеспечение безопасности ближайшей среды обитания занимает второе место в структуре их мотивов. Для них очень важно чувствовать себя в безопасности, не ощущать угрозу насилия, жить в экологически чистой среде, иметь крепкую семью, воспитать хороших детей. Тревоги российских предпринимателей в большинстве случаев связаны с возможностью потери именно этих ценностей. С политическими и социально-экономическими катаклизмами тревоги актуализируются значительно меньше.

Большое число предпринимателей детерминированы к предпринимательской деятельности мотивами самореализации и саморазвития. На фоне всего остального населения эти предприниматели выделяются предпочтением ценностей, отвечающих за формирование деловых мотивов. Они доминируют как в трудовой мотивации, так и в мотивации жизнедеятельности в целом.

Существует группа предпринимателей, которые уже в начале своей карьеры ставили на первое место не прибыль или богатство, а возможность иметь собственное дело, быть хозяином своей судьбы, желание найти новое применение своим знаниям, способностям, умениям, подлинную самостоятельность в жизни и труде (там же).

Итак, мы видим, что в ходе исследования предпринимательства в качестве ведущего мотива был выделен деловой. Согласно обыденным представлениям, для бизнесменов важнее денег и прибыли, как кажется, ничего нет. Однако эти мотивы на самом деле не так распространены, если разграничить стратегические и оперативные цели предпринимательской деятельности. С точки зрения временных параметров мотивы предпринимательской деятельности можно разбить на ориентированные на короткий временной промежуток (оперативные) и ориентированные на длительные временные промежутки (стратегические). В психологии давно принято выделять мотивы стратегические (релевантные смыслу жизни личности) и оперативные (обслуживающие конкретную деятельность). Как показывает практика, эти мотивы могут не совпадать в условиях принятия решений. В одном случае мотивы отражают тактическую линию поведения, в другом – цель и смысл жизни, т. е. в одном случае речь идет о более доступных восприятию действующих мотивах – стимулах конкретной предпринимательской деятельности, а в другом – о главных смыслообразующих мотивах жизни, переходящих в определяющую вектор направления основных предпринимательских намерений главную цель – миссию предпринимательской деятельности. Смыслообразующие мотивы могут быть обусловлены прежде всего потребностью человека в каком-либо занятии (деле), которое позволяет максимально полно задействовать творческие способности и полностью самореализоваться.

Следует разграничивать материальные (сугубо экономические) и нематериальные (социально-психологические) мотивы предпринимательской деятельности. Деньги и богатство в качестве мотива предпринимательской деятельности при близком рассмотрении часто утрачивают свою значимость, а нематериальные блага, которые можно приобрести с их помощью: свобода, ощущение хозяина своей судьбы, властные полномочия, – напротив, становятся мотивами, определяющими деловую активность. Эти блага в исследованиях предпринимательской деятельности упоминаются довольно часто. Здесь отводится большое внимание мотиву прибыли, наряду с возможностью распоряжаться ею по своему усмотрению, и свободе действий вообще. При этом не исключается бытовой комфорт, предполагающий создание таких условий, которые способствовали бы восстановлению огромных затрат физической и психологической энергии, обеспечивали достаток в семье и широкие возможности для обучения детей. Эти мотивы не вытесняются деловыми мотивами предпринимательской деятельности, а органически с ними связаны. Такой подход к оценке структуры мотивов предпринимательской деятельности прослеживается в литературе как отечественных, так и зарубежных авторов.

Что заставляет человека идти на социальный, психологический и финансовый риск, связанный с созданием нового предприятия? В прошлом на этот вопрос не обращали особого внимания. Однако, когда предпринимательство превратилось в признанную научную дисциплину, интерес к тому, под влиянием каких факторов складывается предприниматель, какими навыками и знаниями он должен обладать, возрос. Этому способствовали такие факторы, как признание важной роли малых предприятий в создании новых рабочих мест и услуг; появление в средствах массовой информации множества публикаций, где рассказывается о предпринимателях; растущее понимание того, что предприниматели – это не только те, чьи имена у всех на слуху, но тысячи и тысячи людей, основавших свое маленькое дело; растущее убеждение, что большие организации не обеспечивают необходимых условий для самореализации человека; рост доли женщин среди занятого населения, приведший к тому, что в настоящее время в большинстве семей работают и муж, и жена; и, наконец, то обстоятельство, что темпы роста численности женщин-предпринимателей в три раза выше, чем темпы роста численности мужчин-предпринимателей. И все же, несмотря на возросший интерес к личности предпринимателя, большинство людей, включая самих предпринимателей, вряд ли смогут ответить, каков социальный и психологический портрет человека, выбирающего своей профессией предпринимательство. Проводились попытки составить своеобразную модель становления предпринимателя путем систематизации факторов, под влиянием которых он формируется. Эта модель рассматривает становление предпринимателя как процесс, в котором каждая стадия связана с другими стадиями и событиями человека, с его прошлым, настоящим и будущим. Модель выявляет основные факторы: влияние родителей, прежняя работа, накопленный жизненный опыт, события в личной жизни, отношение к своей работе, жизненные планы, семейное положение.

Изучался вопрос о том, какую роль в решении стать предпринимателем играет воспитание и свойства характера, закладываемые в детстве (например, потребность быть всегда первым, быть заводилой, уметь рисковать). Надо признать, что попытки составить научно обоснованный психологический портрет предпринимателя дали не много практически значимых результатов.