Kitobni o'qish: «Казаки. Донцы, уральцы, кубанцы, терцы. Очерки из истории стародавнего казацкого быта в общедоступном изложении»

© «Центрполиграф», 2023

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2023

Предисловие

Относясь по обыкновению самым внимательным образом к отзывам периодической печати, составитель пополнил один из указанных ее пробелов, а именно обилие военных эпизодов сравнительно с бытовой стороной казачества. В настоящее издание введена отдельная глава «Станичный быт донцов», приблизительно в XVIII веке, причем составитель пользовался главным образом трудами известного знатока донской старины г. Краснова, в то же время некоторые отдельные эпизоды, как менее яркие, выпущены. Что касается упрека в пренебрежении к последним военным событиям, как, например, Русско-турецкая кампания 1877–1878 гг., то составитель должен оговориться, что, преследуя намеченную им цель – о чем подробно сказано в предисловии к 1-му изданию, – он вовсе не имел в виду исчерпать всю историю казачества, но лишь только показать в отдельных очерках, как велика служба, оказанная им государству по заселению и охране границ, при совокупном же действии с прочими войсками – перечислить по возможности все разнообразные положения, в которых приходилось казакам действовать более или менее самостоятельно, то вспомогательно: сегодня – в поле, завтра – позади или впереди крепостной ограды. Группируя материал в таких определенных рамках, оставалось только заботиться о том, чтобы избежать повторений, а тем более сухого перечня исторических фактов.

Включение рассказов о казацкой вольнице и вообще о временах потрясений, по мнению составителя, давало возможность тем самым ярче оттенить устойчивость начал государственного быта: откуда тяготение окраин к центру и вековая привязанность казачества к преемникам Ивана Васильевича Грозного. И чем же иным можно объяснить, почему оно никогда не теряло благоволения венценосцев или, вслед за взрывом, так легко и скоро становилось послушным орудием предначертаний державной воли? В заключение остается сказать, что благодаря любезности издателя явилась возможность поместить, кроме характерных виньеток, около десятка рисунков – видов, типов и портретов.

2 сентября 1898 г., г. Измаил

К.К. Абаза

Донцы

Казачьи юрты и добывание Азова

Поросшие густыми камышами берега «тихого» Дона, его бесчисленные островки, обилие рыбы и дичины, достаток в лесе и степное приволье – все вместе манило к себе из Руси бедняков, бездомовников, на житье на вольное, на казацкое.

Тут всегда была надежда на наживу: в степях паслись табуны ногайцев, по Волге ходили караваны с хлебом, с солью, с воинским запасом; степью проезжали московские и турецкие послы с богатыми подарками; наконец, под рукой вечно шумело синее море, по берегам которого стояли в красе и зелени заветные города: Трапезонт, Синоп, Царьград, Кафа, Керчь. И подобно тому, как на низовьях Днепра осело Запорожское братство, так же и на низовьях Дона скопилась вольница, получившая впоследствии название «великого войска Донского». Неизвестно, где именно поселились первые удальцы; но когда число их умножилось, и они укрепились в городке раздоры, в 120 верстах от турецкой крепости Азова, в том самом месте, где Донец сливается с Доном. Вообще, казачьи городки ставились всегда в укромных местах, где-нибудь в лесу или за болотом, на островке или между густых камышей. Облюбовав местечко, обносили его частоколом или плетнем, а снаружи присыпали из небольшой канавы землю – вот и вся защита. Окружная местность называлась юртом. Казацким жильем служили шалаши, а не то землянки. Ничего в этих городках не было заманчивого для хищных соседей; их строили так, чтобы «не играл на них вражеский глаз». «Пускай, – говорили прадеды донцов, – бусурмане жгут наши городки, мы в неделю выстроим новые, и скорее они устанут жечь, чем мы строить новые». Первым поселенцам случалось по нескольку месяцев скрываться в степи, по балкам, кормиться одними ягодами да пить из луж водицу. Многие погибали от нужды, многие – в одиночных схватках. Вольная казацкая дружина росла и крепла понемногу, пока сплотилась в «великое» войско. Земли в ту пору казаки не пахали: привольная степь служила им пашней, а добыча – единственной жатвой. В то время, как эта ватага сторожила на Волге суда, шедшие сверху, другая пробиралась степью к русским окраинам, третья ловила ногайских коней, или же рыскала в закубанских лесах. Особенно усилились казаки с тех пор, как свели дружбу со своими братьями-запорожцами, или, как их звали на Дону, черкасами. Запорожцы хаживали на Дон в одиночку, являлись целыми ватагами: они указали донцам новый, более прибыльный путь для добычи – «синее» море. И стали тогда казаки с двух сторон громить Крым, полошить турецкие берега. О тех и других прошла по христианским землям слава, как об истых ратоборцах и ненавистниках неверных. Подобно запорожцам, донцы сделались передовой стражей своего Отечества: те берегли Польшу и Украину, эти – Москву.

Московские государи, начиная с Ивана Васильевича, по прозванию Грозного, поняли казачью силу; они начали ласкать казаков, награждали их то подарками, то милостивым словом, а попозже – и царским жалованьем. В то время, как росла казацкая слава, умножалось и богатство донцов. Из бездомных, оборванных голышей казаки становились обладателями больших сокровищ; дотоле безлюдные, глухие степи, где рыскали лишь волки да перелетали стадами пугливые дрофы, покрылись табунами лошадей, стадами скота, оберегаемыми невольниками разных стран и народов. Это было достояние казаков.

Однажды пришла на Дон большая ватага запорожцев и осталась здесь навсегда, поселившись поближе к Азову, но также на берегу Дона, среди зарослей густого камыша. Это место получило название Черкасских юрт, а позже – Черкасского городка, или просто Черкасска. Донцам пришлась по душе та беззаветная отвага, которою отличались запорожцы – эти бестрепетные люди, кажется, ничего и никого не боялись, кроме Господа Бога да его святых угодников. Зато им полюбилась их разгульная жизнь. Запорожец ни во что ставил и свою жизнь, и раздобытую кровью копейку, тогда как донцы стали домовиты, начали копить про черный денек. И Черкасском городке шла гулянка с утра до вечера, с вечера до утра; в Раздорах – всегда было тихо, даже как-то угрюмо. Молодежи это не нравилось, и она стала чаще да чаще посещать своих соседей, что повело к умножению населения, и скоро казаки совсем покинули Раздоры. Черкасск сделался главным городом, население его смешалось с татарами, греками, особенно по причине частой женитьбы на невольницах. Однако буйные головы не сидели на месте. Целыми ватагами они рыщут по белому свету, причем удальство и жажда наживы заводит их так далеко, как, быть может, им не думалось. Они покоряют русскому царю целые народы, проникают в далекие, никому неведомые окраины, и тем самым указывают путь мирному переселенцу-землепашцу, купцу или промышленнику. Так, в конце царствования Ивана Васильевича Грозного, старшина Качалинской станицы Ермак Тимофеев, вместо того, чтоб охранять границу от Астрахани до р. Дона, появился разбойником на Волге. Он навел страх не только на проезжих купцов, но и на все улусы кочевников, подвластных царю. Движение по Волге прекратилось; все пути между Москвой и Астраханью были перехвачены. После того Ермак вышел в море, где повстречал заморских послов; он живо с ними расправился, суда их потопил, а добычу присвоил. Грозный царь осудил Ермака с четырьмя его подручниками, в том числе Ивана Кольцо, на смертную казнь. Тогда казаки, спасаясь от царского войска, бежали на Каму, оттуда братья Строгоновы вырядили их на завоевание Сибири. Вместо плахи, Ермак Тимофеевич прославит себя и свою дружину, как завоеватель Сибири. Он же положит начало сибирскому казачеству. Другая буйная ватага, потерпев крушение судов на Каспийском море, осела в устьях Терека, откуда ее не могли выгнать ни кумыки, ни тавлинцы, – это терские казаки. Третий атаман, сказывают, Нечай, выбрал для своей дружины в 800 человек привольные места по Яику, нынешнему Уралу, где обилие рыбы послужило главною приманкой и причиною обогащения уральских казаков. Как на Дону, так же в Сибири, на Урале и на Тереке казаки не сидели оседло, а искали новых мест для поселения, новых путей; слабых соседей они покорили, сильных держали в трепете частыми набегами. Правда, эти задирательства служили помехой доброй соседской дружбе между Москвой и мусульманскими державами. Жаловался много раз крымский хан, грозился турецкий султан, наконец, стонали русские украинские города, разоренные грабежом и пожогом. Из Москвы писали тогда увещания, а подчас и угрозы, смотря по вине. Однажды царь Михаил Федорович прислал такую грамоту: «В море на грабеж не ходите и тем Нас с турецким султаном не ссорьте. Послушаетесь, тем службу свою прямую Нам покажете… Если же, паче чаяния, и после сего Нашему делу в турками какую поруху учините, опалу на вас наложим, в Москву для ласки никогда вас не призовем, пошлем на вас рать, велим на место вашего Раздора поставить свою крепость, изгоним вас с Дона и вместе и султаном не позволим вам воровать, как ныне воруете. Страшитесь моего гнева, с азовцами неукоснительно помиритесь…». Донцы мало внимали угрозам, говоря в кругу: «Мы верны Белому царю, но что берем саблею, того не отдаем даром». Вместе с запорожцами они ограбили и сожгли Воронеж, убили тамошнего воеводу, в том же году пограбили турецкие суда, после чего выжгли Трапезонт и Синоп. В другой раз казаки разорили возле Царьграда монастырь Иоанна Предтечи, Султан Амурат выслал против них целую флотилию, которая захватила семь казачьих стругов. На допросе казаки, не боясь смерти, объявили, что они люди вольные, ходят на войну по своей охоте, а царского указа на то не имеют. Их предали лютой казни. Через два года казаки уже пытались взять Керчь, но, потерпев неудачу, пограбили окрестности и овладели Карасубазаром, где получили знатную добычу.

Вскоре после того, а именно в 1636 г., большая ватага, тысячи в четыре запорожцев и украинских казаков, пробиралась в Персию, в надежде там поселиться. На Дону их задержали: «Зачем вам, братья, искать далекого счастья? Мы имеем запасу довольно, возьмем с вами Азов и будем свободно ходить и на Синее море, и на Черное море; там в один поход мы добудем зипунов больше, чем вы соберете в Персии за 10 лет».

Давно стоял Азов бельмом в глазу у казачества. Пока крепость находилась в руках турок, они не могли развернуть своих крыльев. Азовцы зорко стерегли морской путь, и, как увидим дальше, много надо было удали, еще больше хитрости, чтоб проскользнуть мимо крепости. Овладеть Азовом, стать хозяевами этой твердыни, сделалось заветной думой донцов. Они не загадывали о том, сумеют ли удержаться, – им лишь бы взять его, и в этом деле помог казакам счастливый случай: запорожцы согласились остаться.

В ту же зиму были разосланы по всем городам повестки, чтобы казаки готовились на поиск, а кто не явится, тому не будет ни суда, ни расправы. Ранней весной, как только прошла «крыга» (лёд), оба берега покрылись конными, в то время как низшие казаки спускались на стругах, поспешая к монастырскому городку, в 7 верстах от Черкасска, где обыкновенно собирались для промысла. Составился круг. Вышел войсковой атаман и приглашал казаков взять Азов. «Любо, любо!» – отвечали, как один, тысячи голосов. Походным атаманом выбрали Михаила Татаринова, и тотчас снарядили в Москву «легкую станицу», т. е. посольство, известить царя о выступлении «всевеликого» войска Донского под Азов. Азовский паша на этот раз их-то проглядел: турки беспечно смотрели на сборы и приготовления казаков. Им, конечно, не приходило в голову, чтобы конное войско, без артиллерии, без осадного парка и инженерии, могло затеять такое неслыханное дело, как приступить к крепости, окруженной высокими каменными стенами и башнями, вооруженной пушками, защищаемой храбрейшей турецкою пехотою! Казаки надеялись взять Азов нечаянным нападением, почему держали свое намерение в тайне; к несчастию, в это самое время им доводилось провожать турецкого посла, который гостил у них проездом в Москву. Хитрый грек, Фома Кантакузен, задарил старшин расшитыми золотом зипунами, обласкал остальных казаков и на званом пиру, когда развязались языки, сумел выпытать тайный умысел. Зорко стерегли казаки все пути, однако Кантакузен и тут их перехитрил, переславши паше грамоту. В крепости началась суета, установка орудий, сбор защитников – увидели тогда казаки, что они обмануты. Посол был задержан; в день Георгия победоносца, после молебна, казаки спешно выступили всем войском под Азов, имея при себе только четыре фальконета.

Крепость приготовилась к защите. На высоких ее стенах уже стояло 4 тысячи янычар; топчии, или артиллеристы, расхаживали с зажженными фитилями у своих длинных, чудовищных пушек. Казаки нисколько не смутились. Отважный Татаринов, прежде всего, распорядился занять устье Дона, а также все пути, ведущие к Азову – из Крыма, с Кубани, от Ногаев; после того, как крепость была обложена, казаки повели к ней подступы. Между ними находился какой-то немец Иоанн. Он взялся подорвать стену при помощи подкопа. После долгой и трудной с непривычки работы, немец вдруг объявил, что он ошибся. Заложили новый подкоп, а, между прочим, окрестности казацкого табора покрылись татарскими наездниками: то была помощь осажденным туркам. Степь оживилась, началась перестрелка; с обеих сторон ежедневно выезжали одиночные всадники показать свою удаль. Вскоре и это наскучило. Запорожцы, привыкшие вершить свои дела сразу, налетом, стали роптать. Азовцы над ними смеялись: «Сколько под Азовом ни стоять, а его как своих ушей вам не видать!» кричали они со стен. Не стерпели казаки, ринулись на приступ. Однако их отбили. Не имея артиллерии, не зная правил осадной войны, казаки понадеялись на счастливый случай; теперь, изведав неудачу, стали падать духом; особенно бранились запорожцы. Действительно, конца осаде не предвиделось. В это самое время казачьим разъездам удалось перехватить грамоты турецкого посла, в которых он подробно доносил о бедствиях Азова и просил у султана помощи. Гонца, по обычаю того времени, пытали. Он показал на толмача, что вся беда идет от него, что он чародей и накликает христианскому войску худой конец. Рассвирепевшие казаки убили Кантакузена, как Иуду предателя, и утопили его толмача, как лихого колдуна. Чтобы очистить лагерь от волшебных чар, они отслужили торжественное молебствие, окропили святой водой табор и успокоились. На третьем месяце осады смышленый немец довел свое дело до конца. Подкоп был готов. 19 июля, на рассвете, казаки, выслушав молебен защитнику Азова Иоанну Крестителю, разделившись по отрядам, двинулись с разных сторон на приступ. К полудню вся крепостная стена была в жестоком огне; гремели, не умолкая, пушки, огромные каменные ядра взрывали землю; сквозь облака пыли и густого едкого дыма сумрачно глядело багровое солнце. Там, наверху, между зубцами каменной стены, янычары, в упоении победы, выкрикивали позорную брань, а внизу с шумными криками надвигались с разных сторон казачьи дружины… Вдруг, как «молния великая», сверкнул под стеной огонь, потом что-то треснуло, взлетели глыбы земли, камней – часть стены обрушилась. Дружно гикнули тогда отборные сотни, засевшие в своем укреплении напротив подкопа, и, как один человек, под начальством самого атамана, ринулись на пролом. Это были отважнейшие из отважных, «рыцари-казаки», как они себя величали. Рассеянные по всей стене, обманутые ложными атаками, турки не оказали им сопротивления. Все поле покрылось бегущими азовцами, но лишь немногим счастливцам удалось избежать кровавой мести за насмешки, за погибших братьев, за томления долгой осадой. Башни и крепкий зáмок продержались еще дня три или четыре, пока против них не направили турецкие же пушки; затем ни одного турка не осталось в Азове.

Некогда богатый генуэзский город Азов запустел под властью турок. Его прекрасные здания почернели от времени, полуразрушились, христианские церкви были обращены в мечети, по пустым улицам и площадям бродили тысячи голодных собак. Очистив город от трупов, казаки праздновали новоселье. Пируя на площадях, под открытым небом, они похвалялись, что достали Азов «своим разумом и дородством», что, разоривши гнездо неверных, освободили от них христианскую землю. Всю доставшуюся добычу снесли в одно место и поровну разделили;

драгоценные же парчи и сосуды были отправлены в монастыри, чтобы там молились за упокой убиенных и здравие живых. Старую церковь Иоанна Крестителя казаки освятили вновь, потом приступили к сооружению новой, во имя св. Николая Чудотворца. Азов был объявлен вольным христианским городом; вскоре явились сюда купцы из Кафы, Керчи, Тамани; открылась торговля, христианское население спешило с разных концов занимать пустые турецкие дома. Казаки, незнакомые дотоле с порядками городской жизни, зажили припеваючи.

Царь Михаил Федорович, хотя и попенял казакам за самовольную расправу с турецким послом, однако не лишил их своих обычных милостей. Когда же явился в Москву новый посол от султана, царь ответствовал, что казаки вольные люди, воюют на свой страх, а если султан захочет, то может и сам их унять. Русское государство лишь незадолго перед тем стряхнуло самозванцев; оно едва успокоилось от безначалия и смуты, почему не имело ни сил, ни охоты начинать из-за отдаленной крепости войну с грозными силами турок. В ту пору турки были воинственны, сильны и страшны для всей Европы. Борьба с ними являлась под силу лишь одним казакам – дерзким, изворотливым, нападавшим врасплох, исчезавшим как вихрь. Такая война утомительна: она истощает силы, вечно держит врага в страхе. В открытом же бою турки со своими янычарами и спагами, т. е. конным войском, были непобедимы. Конечно, они не могли оставить Азов в руках казаков, тем более, что последние безпрепятственно проходили теперь в Черное море, берега которого огласились страшными воплями ограбленных и замученных жертв. Султан был занят войной в Персии, потом он умер, и таким образом прошло три года, прежде чем турки подступили к Азову. Зато они располагали громадными силами, точно собрались на завоевание целой страны. Говорили, что в осадном корпусе находилось 6 тыс. наемных мастеров из разных земель – для ведения подкопов, снимания планов, постройки укреплений, мостов и т. п.; главную же боевую силу составляли 20 тысяч янычар, столько же спагов, 40 тысяч татар да черкесов, а всего около ста тысяч. В начале июня 1641 года вошел в устье Дона турецкий флот и выгрузил осадную артиллерию: тут было более ста пушек проломных, 70 мелких с мортирами, великое число снарядов, изобилие пороху.

Через 2 недели Азов обложили от реки до моря, на протяжении 40 верст. Казаки сели в осаду. Их было всего около 7 тысяч, правда, самых бесстрашных, готовых на все. В первый же день явилось в крепость трое послов от трех турецких военачальников: от сераскира Гуссейна, от крымского хана и янычарского аги – с предложением сдать крепость и получить за то 40 тысяч червонных.

«Все равно, – говорили послы, – вам, казакам, никак не извернуться; вы здесь, как в западне. Белый царь от вас отказался, помощи себе из Москвы не чайте». Войсковой атаман Петров отвечал за всех: «Сами волею своею взяли мы Азов, сами и отстаивать его будем; помощи, кроме Бога, ни от кого не ожидаем, прельщений ваших не слушаем и не словами, а саблями, готовы принять вас, незваных гостей!» На другой же день 30 тысяч лучших турецких войск, прикрывшись иноземцами, бросились на приступ; они потеряли 6 тысяч и со стыдом отступили. Сераскир заключил на два дня перемирие, причем платил тем же казакам за каждого убитого мусульманина по червонцу. Так началась достопамятная защита Азова, напоминающая столь же доблестную защиту христианскими рыцарями города Родоса. Как там, так и здесь, сражались братья-воины, исконные враги мусульман, сражались в малом числе, но с такой стойкостью, с таким мужеством, что привели в удивление весь христианский мир. И если начать сравнивать, кому приходилось горше, то, конечно, казакам, потому что за рыцарями уже тогда утвердилась вековая слава их доблестей: они были богаты, хорошо вооружены, имели отличное, приспособленное к воинскому делу, устройство; наконец, за их борьбой участливо следила вся христианская Европа, тогда как казаки бились на далекой окраине Московского государства; многие и не ведали, что они были за люди.

Турки насыпали вокруг крепости высокий вал; казаки сделали вылазку, взяли этот вал, подорвали его и прогнали неприятеля. Тогда турки позади первого вала насыпали другой, до высоты стен, втащили более сотни орудий, после чего открыли безостановочную пальбу, продолжавшуюся 16 дней подряд. Крепостные стены были сбиты до основания. Казаки для своей защиты устроили вторую линию обороны, по разрушении ее – третью, и наконец – четвертую. Там, сидя в землянках, они продержались до конца осады. Но они не ждали, пока появятся на валах турецкие бунчуки, а шли навстречу неприятеля подкопами; после каждого взрыва очередная сотня кидалась на вылазку, побивала оглушенных врагов, пока поспевала к ним помощь. Турецкие подкопы всегда натыкались на подземные работы казаков, и тут последние брали верх, потому что заранее готовились к встрече. Сераскир, видя безуспешность бомбардировки, стал ежедневно посылать войска на приступ. Всегда готовые и к этому, казаки встречали турок меткими пулями, потом кидались в сабли, рубились, не уступали ни шагу; во время приступов атаман зорко следил, не ослабела ли где защита, и посылал туда немедленно помощь. В самом пылу боя появлялись на облитых кровью валах казацкия жены; они подавали помощь раненым, кормили голодных мужей, подносили бойцам оружие, порох; они же копали под выстрелами рвы, таскали на валы землю; в последнюю минуту казачки лили горячую смолу и кипяток на головы штурмующих. Более трех недель турки штурмовали ежедневно – и покинули. Они потеряли почти половину пехоты, расстреляли все снаряды, порох; к тому же сераскир поссорился с крымским ханом, который не хотел посылать на валы свое конное войско. От недостатка кормов в турецком лагере открылся мор на людей и падеж на лошадей; гниющие трупы заражали воздух нестерпимым смрадом. Сераскир послал в Царьград просьбу, чтобы ему разрешили отложить покорение Азова до будущей весны, но вместо ожидаемого разрешения получил суровый приговор: «Возьми Азов, или отдай свою голову». Прошло некоторое время, пока его снабдили всем необходимым для продолжения осады. Казаки немного отдохнули; они успели даже получить из Черкасска помощь – и людьми, и припасами, так что, когда сераскир возобновил бомбардировать, защитники также бестрепетно стояли на своих валах. Страшное разрушение наносили тяжелые снаряды, по 2, по 3 пуда каждый, разметавшие в прах все городские постройки; лишь одиноко среди пустырей стояла церковь во имя Иоанна Креститиля. Говорили, что лик Предтечи ежедневно орошался слезами. Заступничество небесных сил ободряло изнемогающих борцов, добрая половина которых уже полегла на вылазках или на приступах. И все-таки казаки сохранили настолько силу духа, что делали по ночам вылазки, заманивали неприятеля притворным отступлением, наводили его на подкоп, а после взрыва снова кидались вперед с безумной отвагой. Однажды они уложили таким способом более тысячи спагов. Последние две недели осады сераскир днем штурмовал, вечером открывал на всю ночь пальбу по развалинам крепости. Как-то туркам удалось овладеть одним бастионом. Казаки, получившие в этот самый день подкрепление в 300 человек, ударили на врагов так быстро, с такою смелостью, что те сразу опешили и побросали оружие. Бастион снова перешел в их руки.

И турки, и казаки надорвали свои силы в такой продолжительной и упорной борьбе; наступали ее последние дни; кому-нибудь – туркам или христианам – надо было уступить… И там, и здесь приходилось одинаково худо.

Уцелевшие еще от побоищ, израненные, истомленные казаки еле передвигали ноги; одни умирали на ходу, пробираясь в свои землянки; другие засыпали вечным сном, прислонившись к насыпи. Пуще всего изводила их цинга, эта неизбежная спутница тесноты и голодовки. И в лагере сераскира было не лучше, особенно с наступлением холодов и ненастья. Сырой, пронзительный ветер пробирал до костей непривыкших азиатов, закутанных в свои дырявые плащи, босоногих и голодных. Крымский хан давно увел своих татар домой. Турки болели и мерли, как мухи. В отчаянии сераскир приказал испытать последнее средство: насадили на стрелы грамотки, в которых обещали каждому казаку по тысяче талеров, если будет сдана крепость, и спустили эти грамотки в крепость. Турки напрасно ждали ответа.

«Басурманское прельщение» не подействовало. Не o том думали тогда казаки: они готовились испить смертную чашу, в последний раз сцепиться и умереть в объятиях врагов, дорого продавши свою жизнь.

Наступал праздник Покрова. Полуживые защитники собрались вокруг, выслушали прощальные грамоты царю Михаилу Федоровичу и патриарху Филарету Никитичу, где, между прочим, было прописано: «…да простят их, непотребных и ослушных рабов; да простят великие государи их вину и помянут души их грешные». После этого казаки целовали крест и евангелие на том, чтобы при смертном часе стоять за одно, попрощались друг с другом, и, отдавши по три земных поклона перед иконами угодника Николая да Иоанна Крестителя, покинули крепость. Они изготовились принять смерть, достойную прославленных героев древности.

Еще не успело обозначиться хмурое октябрьское утро, когда казаки, перепрыгивая через рвы и сползая по насыпям, как дикие кошки, незаметно окружали неприятельский стан… Там было тихо, словно поклонники пророка все вымерли: ни оклика, ни шороха. Вот всползли казаки ли последнюю насыпь, разом, по знаку атамана, выпрямились, взмахнули саблями – и остолбенели: лагерь оказался пуст, ни единого турка, лишь голодные собаки где-то грызлись за покинутую кость… «В уторопь» пустились казаки за турками, настигли их у самого моря, когда они садились на суда, и «в припор ружья» открыли по ним беглый огонь. В суматохе враги спешили поскорее уплыть, причем теснились, топтали, топили друг друга и погибали; казаки, столкнув последних в воду, схватили большое султанское знамя да шесть малых знамен; бόльшая часть осадной артиллерии, которую не успели нагрузить, также им досталась.

Столь постыдно закончили турки четырехмесячную осаду Азова, потеряв более половины своей многочисленной разноплеменной армии. Правда, и казаки потеряли много, но зато и выиграли больше, чем потеряли: в них стали уважать силу и доблесть; их перестали считать шайкой разбойников, промышлявших грабежом. За казаками с этой поры утвердилось название, которое они сами себе придумали: «Великое донское войско», в котором был свой войсковой уряд, свои обычаи, и сохранилась дедовская слава, переходившая из рода в род.

Через месяц после описанных событий въезжала в Москву «знатная» станица, или большое посольство, из 24-х казаков, особенно отличившихся при защите Азова, с есаулом Порошиным и походным атаманом, Наумом Васильевым. Войско донское просило великого государя прислать воеводу для принятия крепости, «ибо им, казакам, защищать Азова не с чем». Станица была принята с честью; все казаки допущены к руке. Их наградили по окладу великим жалованьем, чествовали и угощали по все время пребывания царским иждивением. Между тем, боярская дума рассуждала о казачьем деле. Станичники доказывали все выгоды удержания Азова; они ссылались на то, что пока Азов был за ними, татары ни разу не осмелились отвоевать русские окраины. Казаки говорили, что они готовы стоять верой и правдой, но без царских войск им не сдержать Азова, потому что от великой нужды и истомы оголодали, обнищали до того, что не могут снарядить себя даже на морской поиск. Дума присудила, а царь указал послать на Дон дворянина Желябужского с подьячим Башмаковым осмотреть крепость на месте. Кроме милостивой грамоты, царь пожаловал казакам в награду за их службу 5 тысяч рублей деньгами; кроме того, обещал прислать по весне хлебное жалованье, съестные запасы, пороху, свинцу, 200 поставов сукна. «А вы, атаманы, – писал царь, – службу свою, дородство и храбрость к нашему царскому величеству довершите и своей чести и славы не теряйте, а на нашу царскую милость и жалованье будьте надежны».

Прошло два года после достопамятной защиты Азова, когда казаки получили царский указ покинуть Азов, возвратиться по своим куреням или же отойти на Дон, «кому куда пригодно будет». Из страха войны с турками, Московское государство отказывалось таким образом содержать в отдаленной крепости свой гарнизон. Тогда казаки вывезли оттуда все запасы, артиллерию, снаряды, подкопали уцелевшие башни и стены; затем, оставив небольшой отряд, перешли с чудотворной иконой Иоанна Крестителя на Махин остров, что против устья Аксая. А в том же году появились в виду Азова 38 турецких галер. Казаки, бывшие в крепости, немедленно взорвали подкопы, и турки принуждены были раскинуть шатры на развалинах одной из сильнейших своих крепостей Мустафа-паша, начальствовавший флотом, за неимением ничего лучшего, обнес город частоколом, а из барочного лесу поделал казармы. Несколько позже туркам пришлось восстановить крепость, хотя далеко не в прежнем виде – ту строили генуэзцы, мастера этого дела – с тем, чтобы через сто лет, после двукратной защиты, навсегда от нее отступиться в нашу пользу.

Как донцы жили и воевали в старину

Они имели свой особенный уряд, во многом схожий с запорожским, простой и приспособленный к их воинскому быту. С весны они обыкновенно собирались в главный город и располагались большим станом, что носило название «главного» войска. Здесь казаки большими голосами избирали войсковую старшину: войскового атамана, в помощь ему двух есаулов и для отписок – дьяка, или войскового писаря. Есаулы ведали войсковые доходы; они же приводили в исполнение приговоры круга.

Кругом называлось собрание всех наличных казаков, которые обыкновенно сходились где-нибудь в чистом поле или возле войсковой избы. Приговор круга считался окончательным: ему подчинялся сам атаман. В случае же разномыслия по какому-нибудь важному делу казаки прибегали под руку царя; тогда его воля исполнялась беспрекословно. Шумны, зачастую драчливы, были сборища казаков; но, по первому слуху о неприятеле, в войске водворялся порядок, наступала тишина; смолкали самые озорливые и, под страхом немедленной расправы, подчинялись выборному начальству. Двойная цепь пикетов и дальние конные разъезды зорко охраняли войско, стоявшее под Черкасском. Этот городок, затопляемый водой, был почти недоступен для неприятельской конницы, не имевшей артиллерии. Как только получалось верное известие о появлении неприятеля – со стороны ли Дона, или от Украины, – несколько сотен, с походным атаманом впереди, неслись напрямик, через степи, в тыл противнику, сторожили его на перевозах, ожидали у бродов, налетом отнимали добычу и невольников. Самые дальше наезды казаки совершали ночью, шли по звездам, нападали во время бури или сурового ненастья, когда враг меньше всего ожидал нападения. Пока он опомнится, пока соберется, удальцы уже скрылись во тьме, с табунами лошадей, с прелестными пленницами. «Казак шел в траве, вровень с травой», – говорили в старину: высокий ковыль, кустарник, овраг, плетень – всем укрывался казак, не брезгал ничем. Вожак, что шел впереди, узнавал по следу не только, в какую сторону прошел неприятель, но когда именно – вчера-ли, третьего дня, и во сколько коней. Переправляясь через реки, казаки, подобно татарам, клали седло с вьюком на «салу», или небольшой плот из камыша и, привязавши его к лошадиному хвосту, сами цеплялись за уздечку. Таким способом они переплывали самые большие реки. Выряжались в поход налегке: кроме сухарей ничего не брали; одевались бедно, вооружались ручными пищалями, копьями, саблями; в больших походах возили с собою фальконеты: длинные малокалиберные орудия, стрелявшие со станков свинцовыми ядрами от 1 до 2 фунтов весом. Отряд обыкновенно разделялся на сотни и пятидесятки, под начальством выборных нарочито для похода есаулов, сотников, пятидесятников. Смотря по надобности, казаки сражались конным строем или же пешие. Если случалось им бывать окруженными, они быстро смыкались, батовали лошадей и отстреливались из-за них до тех пор, пока хватало пороху или же пока неприятель, наскучив осадой, отходил прочь. Нападали же казаки всегда лавой, т. е. длинным разомкнутым строем, при помощи которого они охватывали противника с флангов, заскакивали ему с тыла; за первой лавой следовала другой, потом третья… Редко кто мог устоять, заслышав гиканье, завидев грозно ощетинившиеся казацкие пики.

При одновременном участии конницы с пехотой, последняя становилась посредине, при своих орудиях, а конница на обоих флангах. В этом случае пешие казаки стреляли залпами, после чего кидались в рукопашную. Такова была простая, бесхитростная тактика казаков, рассчитанная на верную удачу над противником, с которым им приходилось встречаться в открытом поле: ногаями, татарами, калмыками или иными кочевниками русских окраин. Тот же противник, появляясь в пределах казачьих поселений, всегда встречал сопротивление, с какой бы стороны он ни зашел. Вестовая пушка или колокол возвещали тревогу: станичный есаул, схватив знамя, скакал с ним по улицам и зычным голосом призывал население на защиту стены. Старики, жены, подростки – спешили отогнать коней и стада в камыши, чтобы там пересидеть тревогу; лодки затоплялись в воду, все прочее имущество закапывалось в ямы. Особенно часто схватывались казаки со своими ближайшими соседями, азовцами. Тут они придирались к каждому пустому случаю, чтобы учинить «размир». Например, азовцы, поймавши где-нибудь на промысле казака, остригут ему усы и бороду; немедленно начиналась война. Бывали случаи, что в день заключения перемирия происходил и разрыв. Казаки нисколько не дорожили миром, потому что война доставляла им «зипуны», т. е. кормила их; мало этого: война обогащала их, прославляла по чужим землям. Частые войны и вечно тревожная жизнь порождали в казаках удаль. Удальцы никогда не переводились на Дону. Задумав погулять, или, как тогда говорили, «поохотиться», казак выходил к станичной избе и, кидая вверх шапку, выкрикивал: «Атаманы-молодцы, послушайте меня! На Синее море, на Черное – поохотиться!», а не то: «На Кубань на реку за ясырем!» – значит, за пленными; иногда выкликали: «На Волгу-матушку рыбки половить!» – одним словом, куда кому вздумалось. Охотники всегда находились, в знак согласия, они также кидали вверх свои шапки, после чего шли в складчину в кабак, где пили водку и выбирали походного атамана. В назначенный день партия выступала, пешая или конная, смотря по уговору. На такие промыслы выходили небольшими партиями: редко в 50 человек, больше 5–10, иногда вдвоем, ходили даже в одиночку. И при всем том «охотники» полошили соседей, угоняли табуны, скот, брали ясырей, жен, детей, домашний скарб – все, что попадало под руку. Иные охотники прославили свое имя подвигами, о которых говорил весь Дон. Таков был, например, Краснощеков. Рассказывали, что однажды он встретился в кубанских лесах с знаменитым джигитом, по прозванию Овчар, также вышедшим поохотиться. Богатыри знали друг друга по общей молве, искали случая где-нибудь сойтись – и встретились. Краснощеков издали узнал соперника и поклялся «не спустить с руки ясного сокола». И горец почуял зверя издалека. Он лежал над обрывом реки, облокотясь на землю, глядел прямо на трещавший перед ним огонек. Казалось, он не замечал, что хлещет дождь, что свищет буря, что близок его враг; он лишь украдкой косил глаза, чтобы вовремя схватить ружье. Краснощеков живо сообразил, что ему не подойти на выстрел своего короткого ружья. Он вдруг исчез. «Тишком и ничком» прополз казак, сколько было нужно, и только успел выставить в сторонке свою шапочку-трухменку¹, как меткая пуля сбила ее прочь. Тогда он поднялся, подошел к Овчару, да «в припор» ружья и убил джигита наповал. Резвый аргамак, богатое ружье остались в награду счастливому охотнику; было тогда ему, чем похвастаться! На Дону, как и везде, охотники любили хвастнуть. Охота на зверя шла своим чередом. Особенно была в чести, так называемая, «большая охота», в которой принимало участие почти все войско. Тысячи конных и пеших казаков отправлялись за атаманом к курганам Двух братьев, неподалеку от Черкасска. Атаман, окруженный лучшими стрелками, становился на кургане; обширное займище оцепляли казаки. Три выстрела из пушки означали начало охоты. В тот же миг раздавались в цепи громкие крики, брань, свист, трескотня, от которых поднимались оглушенные звери. Там, где-нибудь из трущобы, вставал дикий вепрь. Просекая густые камыши своими страшными клыками, он выносился на луг, где его тотчас окружали лучшие наездники. Разъяренный зверь кидался то в одну, то в другую сторону, пока его не пригвоздят пиками. В другом месте мечется злобная гиена, захожая гостья из закубанских лесов: зверь лютый, даром шкуры не отдаст, и казаки это знают, глядят: за ней в оба. А вон там, по окраине луга, несется казак, приподняв тяжелый чекан: он, верно, гонит степного бродягу, старого волка. Ощетинился зверь, озирается, щелкает, но несдобровать ему – казачий конь все ближе, ближе… Взмахнул наездник и раздробил хищнику голову. Но ничего не может быть красивее, когда с быстротою стрелы несется по займищу легкая быстроногая сайга. Не жалеет наездник коня, сам пригнулся, плеть только свищет, но куда! Далеко! Увидев это, вихрем спустился с кургана войсковой есаул, взял наперерез и только взмахнул правой рукой, как задрожала красавица, почуяв на шее роковую петлю. А вот и сам атаман, изготовив ружье, зорко глядит вдаль: чует, что его молодцы подняли в трущобе могучего барса… С полсотни трусливых зайцев, прижав уши, мечутся по займищу, попадают под копыта, заскакивают в тенета или погибают под казачьей плетью. Охота кончена. Атаман отменно довольный, зовет к себе на пир, «отведать дичины». И долго гуляют казаки, пока не обойдут всех удачников, т е. кому посчастливилось вернуться с добычей.

Запорожцы, – эти витязи моря, – не только указали путь к турецким берегам, но сами стали вожаками, сами бились впереди. Сыны Дона так же неустрашимо переплывали бурное море, так же внезапно появлялись среди мирного населения, вторгались в дома, жгли, грабили, убивали, нагружались добычей и так же бесследно исчезали в синих волнах моря. Ученики во многом дошли до своих учителей: они одинаково были безжалостны к юности и старости, знатности и бедности; они лишь не брезгали прекрасными пленницами, на которых после женились. Суровые запорожцы не щадили ничего, да и добычу они хватали лишь для того, чтобы дома ее прогулять.

Казаки также сами готовили для себя челны, обыкновению из липовых колод, которые распиливали пополам; середину выдалбливали, с боков прикрепляли ребра, а по обоим концам – выгнутые кокоры. Для большей устойчивости эти неуклюжие посудины обвязывались пучками камыша. Когда изготовленные таким образом челны качались у берега, их нагружали запасом пресной воды и казацкою снедью: сухарями, просом, толокном, сушеным мясом или соленой рыбой. Затем все воинство собиралось к часовне помолиться Николаю Чудотворцу, оттуда – на площадь, где пили прощальный ковш вина или меду. На берегу еще выпивали по ковшику и, наконец, рассаживались в лодки, по 40–50 человек в каждой. Удальцы выглядели оборванцами: в самых старых зипунишках, в дырявых шапках, даже ружья у них ржавые.

Это недаром, а по примете: «На ясном железе глаз играет», так говорили бывалые. Дружным хором грянули казаки: «Ты прости, прощай, тихий Дон Иванович», и, взмахнув веслами, стали удаляться… С дерзкой отвагой проходили казаки мимо азовской крепости, у которой всегда настороже плавали турецкие галеры, поперек Дона была протянута тройная железная цепь, укрепленная концами на обоих берегах, где возвышались каменные каланчи с пушками. Перекрестный картечный огонь мог расщепить в каких-нибудь ¼ часа всю казацкую флотилию, но у казаков имелись на этот счет свои навыки. В темную, бурную ночь с ливнем или в непроглядный туман они ухитрялись переволакиваться через цепи, после чего прокрадывались мелководными гирлами² прямо в море. Иногда они пускали сверху бревна, которые колотились об цепи, и тем держали турок в тревоге. Наконец, туркам прискучит палить, бросят – ан, глядь, и прозевали молодцов. У них был в запасе еще другой путь: вверх по Донцу, потом волоком на речку Миус, откуда прямой выход в Азовское море. Морская тактика казаков во всем схожа с запорожской. При встрече с турецким кораблем обходили его так, чтобы за спиной иметь солнце, а спереди корабль. За час до захода они приближались примерно на версту, с наступлением же темноты окружали корабль и брали его на абордаж, большою частью врасплох: турки славились беспечностью. Во время штиля, или полного безветрия, казаки не считали даже нужным скрываться. Овладевши судном, удальцы живо забирали оружие, небольшие пушки, разыскивали деньги, товары, а корабль, со всеми пленными и прочим грузом, пускали на дно. Бывали и несчастные встречи, когда большие турецкие корабли на полном ходу врезались в средину казачьих челнов: некоторые из них попадали под корабль, другие гибли от картечного огня с обоих бортов. Как стая робких птиц, разлетались тогда утлые суденышки, спасаясь в одиночку – на парусах, на веслах, как попало и куда попало.

А сколько раз странные бури носили по волнам отважных пловцов! Случалось, что все прибрежные скалы белели казачьими трупами; если кто и спасал свою жизнь, то спасал не на радость, попадая в вечную неволю. Турки ковали несчастных в цепи и сажали за весла на свои галеры. Как ни велики были потери, казачество не оскудевало. На место одного убылого являлся десяток других, и морские походы, считаясь самыми прибыльными, никогда не прекращались, не смотря на бури, страх неволи, угрозы султана и запреты царя. Такова была сила страсти, жажда наживы. Счастливое возвращение с удачного похода бывало радостным событием на Дону. Удальцы останавливались где-нибудь неподалеку от Черкасска, выгружали всю добычу и делили ее между собой поровну, что называлось «дуван дуванить». Затем казаки, одевшись во все лучшее, что у кого было, подплывали к пристани с песнями, с частой пальбой. Все войско, заранее уже извещенное, стояло на берегу, в Черкасске в это время палили из пушек. Прямо с пристани все войско направлялось к часовне, где служили благодарственный молебен, после которого, рассыпавшись по площади, обнимались, целовались, дарили родных и знакомых заморскими гостинцами. О количестве добычи можно судить по тому, что одного ясыря, или пленных, собиралось иногда до трех тысяч. У казаков даже было особое разменное место, где они сходились с азовцами, меняли мусульман на русских. За пашей азовцы платили по 30 тысяч золотых и более, смотря по знатности, знатных турчанок казаки также продавали, а всех остальных приучали к домашнему хозяйству, потом, окрестивши, женились.

Если случалась надобность поднять в поход все «великое» войско, то предварительно рассылались по городкам грамотки, чтобы казаки сходились для ратного дела. Шумит, волнуется большая площадь города Черкасска, она полна казачеством из ближних и дальних концов. Тут весь Дон на лицо, со своими детками – с берегов Донца, Хопра, Воронежа, Медведицы, Сала, Маныча… Старые, бывалые казаки, украшенные сабельными рубцами, держат себя степенно, ведут между собой беседу тихую; среди молодых идут толки о том, куда-то поведут атаманы молодцов? Старики сказывают, что под город Астрахань, им же хотелось бы пошарпать турок… Шум, перебранка, толкотня становятся все больше и больше; но, вот, толпа почему-то стихла. Чинно становится в круг: это, значит, показались регалии. Из войсковой избы вынесли Белый бунчук, пернач и бобылев хвост (так называлось древко с золотым шариком наверху, украшенным двуглавым орлом и белым конским хвостом). За регалиями выступают есаулы, за ними – войсковой атаман, с булавою в руках. Он остановился посредине круга, есаулы, положив на землю свои жезлы и шапки, прочли молитву, поклонились сначала атаману, потом всему православному воинству, снова надели шапки и с жезлами в руках приступили за приказом. Атаман что-то тихо им сказал. «Помогите, атаманы-молодцы!» – возгласили есаулы: «Белый Царь шлет вам поклон, приказать спросить о вашем здоровье! Он учинил размир с турками и шлет нас промышлять над крымцами!..» По малом времени есаулы спросили: «Любо-ли вам, атаманы-молодцы?» – «Любо, любо!» – отвечало казачество в один голос.

Впрочем, войсковое начальство не всегда объявляло в кругу, куда именно назначен поход, а просто приговаривали: «…идти на море», или «собираться в поход». Это делали из опасения, чтобы не проведали азовцы. Для походного времени все казачество делилось по сумам: 10–20 человек держали в походе общую суму, в которой хранили как запасы, так и добычу. До сих пор уцелел между казаками этот обычай, как равно и самое название «одно-сум», в роде как бы – друг, товарищ. Жены таких казаков считаются тоже в свойстве: «Здравствуй, односумка!» говорят при встречах. Вообще, в старину казаки жили проще, дружнее и, как не озабоченные хозяйством, – веселее. В городках казаки обыкновенно собирались каждый день на площадь или к станичной избе. Сидя кружком, казаки плели сети, слушали богатырские рассказы или пели богатырские песни, из которых каждая начиналась припевом: «Да взду-най-най ду-на-на, взду-най Дунай!» В Черкасске же всегда бывало большое стечение народа, нечто в роде ярмарки. Там толкались торговые люди из украинских городов, гостили проездом турецкие послы с многочисленной свитой, наезжали астраханцы, запорожцы, терские и яицкие казаки – кто за получением вестей, кто для воинского промысла, подыскивать удальцов. Сзади густой толпы народа донцы важно расхаживали, заломив набекрень шапки, при богатом оружии, в самом разнообразном одеянии. Один гуляет в лазоревом зипуне с жемчужным ожерельем, другой выступает в бархатном полукафтане, а на ногах у него простые лапти; третий – в смуром русском кафтанишке, зато у него сапоги расшиты золотом, шапка висит булатная, черкесская, за спиной богатый турецкий сайдак (лук), иной вместо плаща напялит узорчатый ковер. Вон, поглядите на того богатыря: как есть, в шелку да в бархате, уселся в грязь среди улицы и выводит так жалостливо про трех братьев, как они погибали в неволе, что, если кто послушает, прошибет слеза: это уж, наверно, запорожец, да еще подгулявший. Все, что тут есть – и турецкие в золотой оправе ружья, и булатные ножи с черенками из рыбьего зуба, бархат, шелк, атлас – все казачья добыча, своего ничего нет.

Особенно бывало шумно и торжественно, когда в Черкасском городке ожидали прибытия «будары». Еще царь Михаил Федорович положил ежегодно отпускать донскому войску: 7 тысяч четвертей муки, 500 ведер вина, 250 пудов пороху, 150 пудов свинцу и 17 тысяч рублей деньгами. С того времени каждый год выряжали с Дона так называемую «зимовую станицу» из лучших казаков, с атаманом во главе. По приезде в Москву, их допускали к царской руке, угощали с царского стола, а при отпуске Государь обыкновенно жаловал атаману и есаулу по сабле со своим портретом, или же дарил серебряными позлащенными ковшами с именными надписями и двуглавым орлом; простым казакам выдавались из государевых кладовых сукна, камки. Одаренные щедро, обласканные милостью царской, казаки возвращались на Дон, где мало-помалу росла и крепла привязанность к царскому дому. Государево жалованье нагружалось в Воронеже на будары и сплавлялось вниз до Черкасска. Все попутные городки высылали встречу, причем служили о царском здравии молебен, пили из жалованных ковшей и стреляли из ружей. В Черкасске встречали казну пальбой из пушек, войсковой атаман приказывал бить сполох и сам выходил объявить в казачьем круге, что: «Государь за службу жалует рекою столбовою тихим Доном, со всеми запольными реками, юртами и всеми угодьями, и милостию прислал свое царское годовое жалованье». Служили торжественный молебен с многолетием, после которого все начальство пировало у атамана, а на другой день гуляли у атамана зимовой станицы, где также пили из пожалованного ему ковша царскую сивушку.

С умножением казачества, преемники Михаила Федоровича делали надбавки к прежнему жалованью, за что, конечно, кроме радетельной службы, требовали от казаков и большого послушания.

Первые поселенцы тихого Дона, по примеру своих собратьев, жили бобылями, не женились, но когда утихали тревоги войны, когда у казаков оставалось множество пленниц – татарок, калмычек, черкешенок, турчанок, тогда сама собой возникала семейная жизнь. На первых порах редко кому удавалось жениться по уставу церкви. Обыкновенно жених и невеста выходили на площадь, молились Богу, потом кланялись всему честному народу, и тут-то жених объявлял имя своей невесты. Обращаясь к ней, он ей говорил: «Будь же ты моею женою». Невеста падала жениху в ноги со словами: «А ты будь моим мужем!» Такие браки легко заключались, так же легко и расторгались. Казак, покидая почему-либо свою землянку, например, по случаю похода, продавал жену за годовой запас харчей, или же выводил ее на площадь и говорил: «Не люба! Кто желает, пусть берет!». Если находился охотник взять «отказанную» жену, то прикрывал ее своей полой, что означало обещание оказывать защиту и покровительство. Бывали случаи, что казак присуждал свою жену на смерть. При всем том, казаки славились своею набожностью, строго соблюдали установленные посты, обогащали вкладами церкви, монастыри.

Для своих приношений они избрали два монастыря: один Никольский, возле Воронежа, другой – Рождественский Черняев, в Шацке. Там висели колокола, отлитые из неприятельских пушек, священные одежды, иконы блистали жемчугом, драгоценными камнями. Там же казаки, потерявшие силы воевать, доживали свой век в монашеской рясе, как это делали и запорожцы. В тихой обители замирали страсти, забывалась вражда. Только в первых годах царствования Алексея Михайловича на Дону стали появляться часовни, а на кладбищах голубцы, или памятники. Первую церковь в Черкасске построили лишь в 1660 г.

Как видно из рассказа о защите Азова, казацкие жены славились ратным духом не менее своих мужей; так же они наставляли и своих детей. Новорожденному клали «на зубок»: стрелу, пулю, лук, ружье. После сорока дней отец нацеплял мальчугану саблю, сажал его на коня, подстригал в кружок волосы и, возвращая матери, говорил: «Вот тебе казак». Когда у младенца прорезались зубы, его везли верхом в церковь, где служили молебен Иоанну Воину, чтобы из сына вырос храбрый казак. Трехлетки уже сами ездили по двору, а пятилетки бесстрашно скакали по улицам, стреляли из лука, играли в бабки, ходили войной. По временам все ребячье население Черкасска выступало за город, где, разделившись на две партии, строили камышовые городки. В бумажных шапках и лядунках, с бумажными знаменами и хлопушками, верхом на палочках, противники сходились, высылали стрельцов, или наездников-забияк, и, нападая, сражались с таким азартом, что не жалели носов; рубились лубочными саблями, кололись камышовыми пиками, отбивали знамена, хватали пленных. Победители, под музыку из дудок и гребней, с трещотками или тазами, возвращались торжественно в город: сзади, стыдливо понурив головенки и заливаясь слезами, шли пленные. Старики, сидя беседой подле рундуков, за ендовой крепкого меду, любовались проходившими внучатами; сам атаман, поднявшись с места, пропускал мимо себя мелюзгу, хваля храбрых.

Когда ввели перепись «малолетков», то все достигшие 19-летнего возраста собирались в заранее назначенном месте, на лучших конях и в полном вооружении. На ровной полянке, возле речки, разбивался большой лагерь, где в продолжение месяца малолетки обучались воинскому делу под руководством стариков, в присутствии атамана. Одних учили на всем скаку стрелять, другие мчались во весь дух, стоя на седле и отмахиваясь саблей; третьи ухищрялись поднять с разостланной бурки монету или же плетку. Там выезжают поединщики, здесь толпа конных скачет к крутому берегу, вдруг исчезнет и снова появится, но уже ли другом берегу… Самым метким стрелкам, самым лихим наездникам атаман дарил нарядные уздечки, разукрашенные седла, оружие. Эта первая награда ценилась на Дону так же высоко, как у древних греков лавровые венки. Так вырастали целые поколения: начинали с детских, кончали кровавыми потехами. Сабли на Дону не ржавели, удаль и отвага не вымирали. От отца к сыну, от деда к внуку переходил один и тот же завет: любить родную землю, истреблять ее врагов. В турецкой ли неволе, у себя ли на смертном одре, казак одинаково жалостливо прощался: «Ты прости, мой тихий Дон Иванович! Мне по тебе не ездить, дикого вепря не стреливать, вкусной рыбы не лавливать!».

Однако в семье, говорит пословица, не без урода, так и среди верных сынов Дона, от времени до времени, являлись отступники, которые обагряли руки в безвинной братской крови, которые обесславили свою родину, о них речь впереди.

Казацкая вольница

Дальние походы и частые битвы, голодовки и разные другие невзгоды нисколько не убавляли казацкой вольницы, потому что убыль пополнялась с избытком беглыми и охочими людьми из Московской Руси. «Вольная сиротская дорога» никогда не зарастала на Дон, откуда уже не было выдачи. Холопы бежали от своих господ, приказчики – от хозяев, неоплатные должники – от заимодавцев, стрельцы и солдаты спасались от тягостей службы, а раскольники – от патриаршего гнева. Весь этот люд – голодный и холодный, скитаясь на Дону, искал пристанища и хлеба; он готов был на все ради наживы, смущая тем казачество, между которым было много людей степенных и с достатком. Эти последние желали сохранить нажитое добро, передать его детям, внукам; они остерегались грабить русские окраины, чтобы не стать за то в ответе, не лишиться царских милостей и жалованья. Большая же часть пришлой вольницы жила по пословице: «Доброму вору все в пору». В былое время самые буйные головы отправлялись к турецким берегам, откуда, если возвращались, то со знатной добычей. Теперь настали другие времена: вход в море был заперт; крымчане сами стали навещать казацкие юрты, а между тем народу с Руси все прибывало да прибывало. Куда кинуться, где добыть зипуны – больше некуда, как на Волгу, куда хаживали еще прапрадеды, где гулял когда-то Ермак Тимофеевич. Дело долго стояло за атаманом, не выискивался человек, способный справляться с буйной ватагой, который умел бы ей угождать и в то же время повелевать, гулять с ней на широкую казацкую ногу и посылать ее на верную смерть. Как на грех, такой человек нашелся: это был известный всему войску, не молодой уже казак, по прозванию Степан Тимофеевич Разин. Коренастого сложения, сильный, ловкий, на словах речистый, он глядел угрюмо, повелительно. В его глазах светилась отвага необычайная, дикая, воля железная. На Дону ему тесно, точно в клетке, скучно, он не знал, куда ему девать свою силу богатырскую. Летом 1667 года вокруг него, точно из-под земли, выросла вольница, с которою он поднялся с места и окопался близ Папшина городка, где Дон ближе всего подходит к Волге. Разин стоял на высоких буграх, кругом – полая вода: ни пройти, ни проехать, ни достать языка; отсюда он высматривал, не покажется ли добыча. Вот показался сверху большой караван, в сопровождении стрельцов; как ястреб, налетел на него атаман со своею дружиной, ладья с государевым хлебом пошла ко дну, начальные люди изрублены, ссыльные, которых везли в Астрахань, раскованы. «Вам всем воля, – говорил атаман, идите себе, куда хотите, силой не стану принуждать, а кто хочет идти со мной – будет вольный казак». Все ссыльные и ярыжки пристали к ватаге. Первая удача прославила атамана; прошла молва, что он заговорен от пули, что по его слову останавливаются суда, от его взгляда каменеют люди. Царицинский воевода приказал было стрелять по воровским стругам, так ни одна пушка не дала выстрела, потому будто, что весь порох выходил западом. На 35 стругах Стенька проплыл мимо Царицына, Черного Яра, вышел морем к устью Яика и, поднявшись вверх, засел в Нижне-Яицком городке. Отсюда, как из воровского гнезда, казаки промышляли в разные стороны – на море, к устьям Волги, между татар и калмыков. Это уже не простой грабеж, а бунт воина против государства.

Весь Дон всколыхнулся, узнавши о том, что Стенька укрепился в Нижне-Яицке. В донских городках казаки собирались «многим собраньем», чтобы избрать свою старшину идти прямо на Волгу и пристать к атаману. Промышлять же над ворами было некому: по городам сидели, правда, воеводы, но с самой ничтожной силой, да и стрельцы неохотно дрались за Государево дело; многие даже тайно снабжали воров зельем (порохом) и свинцом. Вскоре вести о Стеньке затихли: знать, ушел в море.

Угрюмы, неприветливы были в ту пору берега сурового Дагестана. И горе путнику или купцу, который попадал на берег, к тамошним татарам: его ковали в цепи, обращали в неволю. Особенно тяжко приходилось христианам. Теперь казаки мстили за своих братьев, замученных в неволе, и мстили жестоко, сторицей. Сам атаман плыл на легких стругах, без компаса, без кормы, а Алешку Протокина и Каторжного с двумя тысячами послал сухопутьем; за последними увязался еще запорожский куренной атаман Чуб с четырьмя сотнями «братьев». Они набросились, прежде всего, на Дербент; крепость взять-то не смогли, но нижний город разрушили до основания. Все побережье до города Баку запылало в огне; жители, спасая животы, бежали врознь от казацкой сабли – иные забивались в горы, другие скрывались в лесах. Все их добро, что получше да полегче, шло на струги, остальное металось в огонь. В персидском городе Реште казаки узнали, что против них выступила вооруженная сила. Атаман пустился на хитрость. Он сочинил басню, будто пришел в Персию искать милостей у шаха; просить теперь назначить ему землю под поселок. Персияне дались в обман, и пока шла отписка, атаман перебрался с молодцами из Решта в Фарабат, где объявил себя купцом. Пять дней шла у них торговля мирно, на 6-й день атаман, окруженный казаками, как бы невзначай поправил на голове шапку. Это был условный знак: пора, значит, приступать к расправе. И страшно сказать, что сталось с этим городком: в нем уцелели лишь христиане, которых признавали по выклику: «Христос! Христос!». Все остальное население, совсем беззащитное, было перебито или захвачено в плен. Целую зиму казаки, засев на островке, меняли пленных, причем давали за одного своего трех-четырех неверных. По весне Стенька очутился уже на туркменском берегу, где громил туркменские улусы. Наконец, персияне снарядили против него целый флот, вооруженный пушками. Казаки вышли ему навстречу, накинулись своим обычным способом, и только три судна успели уйти с ханом, его же сын и красавица-дочка остались в плену. После этой победы Стенька стал думать, как бы ему без помехи вернуться на Дон.

В середине августа явились в Астрахань к воеводе Львову двое выборных с речами от Стеньки и его войска и говорили, что он бьет челом, чтобы великий Государь помиловал, простил бы ему вины и пропустил на Дон, а взятые пушки войско обещает возвратить и служилых людей отпустить. Воевода велел этих двух казаков привести к вере. Через несколько дней в городе было большое торжество.

В приказной избе сидит сам воевода, князь Семен Иванович Львов, окруженный дьяками. Товарищи Стеньки сложили перед избой знамена, бунчук, сам атаман, приступив к воеводе, бил челом, чтобы шестерым выборным ехать в Москву бить за вины своими головами. Выборные были отправлены, и великий Государь, по своему милосердному рассмотрению, пожаловал: вместо смерти, велел дать им живот и послать казаков в Астрахань, чтобы они вины свои заслуживали. Но унять казаков кроткими мерами становилось делом трудным: изведав широкого раздолья, с богатой на руках добычей, им не охота было выслуживать вины. Когда дело дошло до расчета, Разин стал препираться, он не выдал ни пограбленных товаров, ни пленных, даже удержал 20 пушок. «Эти пушки, – говорил он, – надобны нам в степи для проходу, а как дойдем, то пушечки пришлем тотчас же». Воеводы сдались, да и нельзя было не сдаться, потому что казачество затуманило всем головы, не только у бедноты, но у служивых, у торговых людей. Вся Астрахань приходила в умиление, глядя на казаков в шелку да в бархате, в заломленных шапках, украшенных жемчугом или драгоценными камнями, в кушаках, расшитых золотом, с оружием в богатой оправе. «А Степан Тимофеевич – и говорить нечего: прямой, батюшка, такой ласковый да добрый, о чем ни попросишь, нет у него отказу…» Встречная толпа падала на колени, когда он ходил по улицам, мотал горстями денежки. На судах у атамана, сказывали, все веревки и канаты шелковые, паруса затканы золотом – велико искушение! За ним следом бегали, глядели, как он, «батюшка», гулял или «тешился». Однажды Стенька катался по Волге, и возле него сидела персиянка, ханская дочь, в своем богатом одеянии, осыпанном жемчугом, унизанном камнями. Вдруг хмельной Стенька поднялся с места и, держа красавицу за руку, повернулся к реке: «Ах ты, Волга-матушка, река великая!

Много ты дала нам злата и серебра, и всякого добра, наделила честью и славой, а я, тебя еще ничем не наградил.

На-ж тебе, возьми!», – да с этими словами швырк красавицу в воду. Вот каков был атаман! Кое-как удалось, наконец, воеводам выпроводить Стеньку из Астрахани.

Напроказив еще в Царицыне, он перебрался на Дон и недалеко от Кагальницкой станицы окопался городком. Тут явился к нему из Черкасска его младший брат Фрол-ка, приехала жена. Казаков же он распустил на сроки, за крепкими поруками. На Дону исстари велся такой обычай, что домовитые казаки ссужали бедняков оружием и платьем, за что брали в свою пользу половину добычи. А добыча на этот раз богатая, далеко разошлись вести об удачах батюшки Степана Тимофеевича, и множество народа повалило к нему в Земляной городок. Всех принимал атаман, всех ссужал деньгами, оружием, еще более того сулил впереди. К концу года у него считалось уже без малого 3 тысячи на все готового сброда. В Черкасске войсковое начальство не знало, что ему делать: принять ли Стеньку, как гостя, или промышлять над ним, как над вором? Как бы в ответ, Стенька сам явился в Черкасск, в ту самую пору, когда казаки выряжали царского гонца Герасима Евдокимова. Стенька приказал позвать его в круг. «От кого я поехал: от великого Государя или от бояр?» – спросил он у Герасима. – «Послан я от великого Государя, с милостивою грамотою». – «Врешь, – закричал на него Стенька, – приехал ты не с грамотой, приехал к нам лазутчиком!» Избил его до полусмерти и велел бросить в Дон. Тогда выступил войсковой атаман Корнило Яковлев: «Непригоже ты там учинил, Степан Тимофеевич!» – «И ты того же захотел? – спросил Стенька. – Владей своими казаками, а я владею своими». Яковлев, видя, что не пришло его время, промолчал.

Помутив казачество, Стенька покинул Черкасск и стал теперь собираться на государевы города. Тут пристал к нему еще Васька Ус, удалая голова, вор-богатырь, известный своими злодействами по Тульской и Воронежской окраинам. В ту пору Стенька уже насчитывал до 7 тысяч головорезов. «Воровским» способом, т. е. при помощи изменников, они овладели Царицыным; царский воевода Тургенев пытался защищаться, но казаки взяли приступом башню, где он засел, прокололи его копьем и кинули в воду. Уже Стенька помышлял идти дальше, дерзал овладеть даже Москвой, извести всех бояр и пожечь бумаги, как узнает, что против него высланы сверху и снизу отряды стрельцов.

Сначала Стенька бросился вверх. Тысяча московских стрельцов, под начальством Лопатина, спокойно стояли на Денежном острове, в 7 верстах от Царицына. Казаки напали на них с двух сторон, но стрельцы дружно взялись за посла и, в надежде на выручку, стали пробираться к Царицыну, не зная того, что Царицын в руках вора. Отсюда их встретили ядрами. Потерявши более половины, стрельцы должны были сдаться; их посадили гребцами на воровские струги. Когда они стали кручиниться, что изменили своему государю, атаман сказал: «Вы бьетесь за изменников, а не за великого Государя». Чудны им показались эти слова. Между тем, снизу шли 2600 астраханских стрельцов да 500 вольных людей с воеводой князем Львовым. Атаман поплыл им навстречу. Как только он появился на виду, все служивые закричали: «Здравствуй, наш батюшка, Степан Тимофеевич!» – «Здравствуйте, братья. Вы мне братья и детки; и будете вы так же богаты, как я, если останетесь мне верны и храбры». Стрелецкие головы, сотники, дворяне – всех до одного перебили; злодеи пощадили лишь князя Львова, да еще спасся каким-то чудом стрелец. Он-то и принес астраханскому воеводе страшную весть. Теперь беда грозила самой Астрахани.

Уже давно в городе ходили подобные слухи: люди слышали из запертых церквей какой-то неведомый шум, слышали, как сами собой перезванивали колокола, как колыхалась земля. Среди народа замечалось шатание умом, стрельцы дерзали громко роптать. Воеводе трудно было с ними ладить, они ему не подчинялись, у стрельцов – свое начальство, стрелецкие головы. Однако князь Прозоровский не унывал. Астрахань того времени окружала кирпичная стена в 4 сажени вышины, с широкими и высокими зубцами наверху. По пряслам стены, а также по углам, стояли двухъярусные башни с колоколами. Вооружение состояло из 460 пушек. Деятельный воевода сам обошел все стены, осмотрел пушки, развел по бойницам и стрельницам стрельцов, расставил при пушках пушкарей, при пищалях – пищальников; ворота приказал завалить кирпичом. Все посадские, по обычаю того времени, также должны встать на защиту города: кто с топором или бердышом, кто с самопалом или ручною пищалью, другие – с копьями, с камнями. По этому случаю близ окон заранее насыпали кучи камней и припас кипятка. Наконец, все защитники поделены на десятки и сотни, каждому указано его место и назначены осадные головы. В ночь на 13 июня караульные стрельцы увидели, как над всей Астраханью отверзлось небо и как оттуда посыпались точно печные искры. Стрельцы побежали в собор рассказать о видении митрополиту Иосифу. «Сие предвещает, что излился с небес фиал гнева Божия!» – сказал пастырь и горько заплакал. Уроженец Астрахани, он с детских лет знал казачьи обычаи, испытал на себе неистовства буйной вольницы и теперь скорбел о судьбе родного города.

Через неделю после видения, воровские казаки появились в виду Астрахани, на урочище Жареные бугры, а в народе в тот же день стали показываться переметчики и зажигатели. Для острастки воевода приказал одного из них кинуть в тюрьму, остальным отсечь головы, мало полагаясь на острастку, он собрал на митрополичий двор всех пятидесятников и старых лучших людей. Здесь митрополит их увещал: «Поборитесь за дом Пресвятые Богородицы и за великого Государя, Его Царское Величество. Послужите ему верой и правдой, сражайтесь с изменниками мужественно; зато получите милость от великого Государя здесь, в земном житии, а скончавшихся во брани ожидают вечные блага вместе с христианскими мучениками». «Рады служить великому Государю верою и правдою, не щадя живота, даже смерти», – отвечал за всех Иван Красулин, тайный сообщник Стеньки. День склонялся к вечеру, когда на городских башнях зазвонили колокола: то была тревога. Боярин, принявши от митрополита благословение, ополчился в ратные доспехи и выехал со двора вместе с братом, со всеми своими дер-жальниками и дворовыми людьми; впереди вели коней под попонами, шли стрелецкие головы, дьяки и подьячие; били в тулунбасы, играли на трубах. Воевода стал у Вознесенских ворот. Наступила темная, непроглядная ночь. Со стен изредка раздавались глухие оклики караульщиков, в городе же водворилась зловещая тишина, кое-где по задворкам сходились неведомые люди и, потоптавшись, быстро расходились; никто не смыкал глаз, многие провели всю ночь на молитве.

В 3 часа утра казаки полезли на стены совсем с другой стороны, где поджидал их воевода. Не варом, не копьями встречали их защитники, а по-братски, протягивали руки, чтобы поскорее втащить наверх. Воевода ничего этого не знал, как вдруг услышал роковой сигнал: это был «казачий ясак», или пять выстрелов, означавших сдачу города. Как громом пораженный, сидел воевода на коне, пока кто-то не пырнул его копьем. Он упал на землю; недалеко от него свалился брат, убитый из самопала. Народ повалил в церковь, куда верные холопы принесли смертельно раненого воеводу. Прибежал митрополит, и, слезно рыдая, склонил свою седую голову над умирающим другом. Церковь быстро наполнялась: вбегали купцы, дворяне, боярские дети, стрелецкие головы, подьячие – все, кому грозила беда. У церковных дверей стал пятидесятник конных стрельцов Фрол Дура, с большим ножом в руках. Он не изменил своему долгу, не братался с ворами, и теперь один последовал за раненым воеводой. Скоро железные двери стали ломиться от напора. Фрол Дура стиснул в руках нож. Кто-то из воров выстрелил из самопала: на груди у матери затрепетал младенец в крови; другая пуля задела святую икону. Тут раздался треск, двери погнулись, распахнулись. Как бешеный, бросился Фрол Дура, работая ножом то направо, то налево; он изгибался как змей, прыгал, как тигр, валил свои жертвы без счета; наконец, был выхвачен и посечен. Воеводу, всех подьячих и начальных людей перевязали и посадили под раскат (так называлась церковная колокольня). В 8 часов утра явился атаман. Он взял под руки воеводу. Все видели, как атаман шепнул ему что-то на ухо, князь, вместо ответа, замотал головой. Тогда разбойник столкнул его головой вниз, всем прочим была объявлена смерть.

В то время, когда уже целый город оказался в руках злодеев, когда начался повальный грабеж лавок и гостиных дворов, небольшая кучка бойцов – двое русских да семь черкес – заперлась в башне и билась насмерть. Не стало свинца, стреляли деньгами, не стало пороха – покидались на город. Которые не ушиблись до смерти, тех посекли. Это было последнее сопротивление. Стенька, разбойничий атаман, завладел Астраханью.

Все уцелевшие от побоища стрельцы были поделены на десятки, сотни и тысячи, с выборной старшиной, как это водилось у казаков. Зашумел круг, загорланили буяны. Все новое казачество приведено к присяге, чтобы стоять за великого Государя, служить атаману Степану Тимофеевичу и всему войску, Астрахань объявлена казачьим городом. Как старые, так и новые казаки загуляли с утра до вечера. Стенька разъезжал по улицам, любуясь делом своих рук, или же пьяный сидел у митрополичьего двора, поджав ноги по-турецки. Тут он чинил короткий казацкий суд: одного без вины прикажет убить, другого без причины пощадить… Не стало проходу ни женам, ни дочерям побитых дворян; сначала над ними только издевались, потом стали хватать и венчать с воровскими казаками. Митрополит молчал и скорбел: время его подвига было впереди.

Когда Стенька протрезвился, то увидел, что потерял дорогое время и стал спешно собираться на верховые города. Двести судов, нагруженных добычей, едва могли поднять атамана с его воинством; помимо того, 2 тысячи конных пошли берегом. Саратов, Самара были взяты, атаман подступил к Симбирску, где сидел воеводой окольничий Иван Богданович Милославский. Собственно город, или кремль, стоявший на горе, был снабжен пушками и защищаем стрельцами, вокруг города тянулся посад, окруженный стеною и рвом. Тут же в посаде находился острог.

На помощь Симбирску подоспел из Казани, с небольшим конным отрядом, князь Юрий Никитич Борятинский. Целый день бились изменники с ратными людьми и не могли взять верха. Тогда Стенька во время битвы подослал переметчиков и овладел городским острогом при помощи изменников. Борятинский отошел к Тетюшам, чтобы подкрепить себя пехотой, а казаки подступили к городу. Они насыпали высокий земляной вал, втащили пушки и отсюда перекидывали в город горящие головешки, сено, солому, туры, начиненные порохом или смолой, – всякую всячину, лишь бы только поджечь. Однако бдительный воевода тушил все пожары: его городок стоял невредим. Четыре раза казаки ходили на приступ – и тут ничего не взяли, их отбили. Так прошел целый месяц. На Покров Стенька снял свой стан: он прослышал о приближении Борятинского. В двух верстах от Симбирска, на реке Свияге, атаман схватился со старым знакомым: «люди в людях мешались, и стрельба на обе стороны, ружейная и пушечная, была в притин». Упорно дрались казаки; сам Стенька не щадил себя: его хватили по голове саблей, прострелили ему ногу; один смелый алатырец, по имени Семен Степанов, уже повалил его на землю, но сам был убит. Мятежники понесли жестокое поражение, они покинули 4 пушки, знамена, литавры. Чародейство Стеньки сразу пропало: он потерял в один день свою силу, свою власть. Разбитый атаман уверял самарцев, что у него на Свияге перестали стрелять пушки. Ему не поверили и в город не пустили, саратовцы сделали то же самое. Тогда Стенька кинулся на Дон, где с небольшою кучкою самых надежных друзей укрепился в Кагальицком городке. Однако верные казаки не дали им долго засидеться: городок сожгли и всех злодеев забрали живьем. Стеньку, его брата Фролку привезли в Черкасск, а с прочими расправились на месте. Пока шли сборы в Москву, разбойничьего атамана держали в церковном притворе, на цепи, нарочито освященной, из опасения, чтобы он тайно не ушел. Эта цепь хранится до сих пор. В конце апреля сам войсковой атаман повез удалых братьев в Москву; в том же обозе отправлены к великому Государю три драгоценных персидских аргамака да три затканных золотом ковра, отобранных у Стеньки.

Уже давно разбойничий атаман сложил свою буйную голову на плахе, а воеводы все еще ходили с летучими отрядами, водворяя в русской земле чиноначалие и порядок, нарушенный воровскими шайками, которые разбрелись из-под Симбирска. Между Окой и Волгой многие села были разорены или выжжены; на дорогах и в домах грабили, убивали; награбленное добро тотчас пропивали. Казачество вскружило головы, темные люди думали, что вольный казак живет без забот, без печали, знай себе гуляет, да денежки пропивает. Конец этой страшной смуте был положен в Астрахани.

Выдвигаясь на верхние города, Стенька оставил здесь вместо себя Ваську Уса. Вскоре после его отъезда митрополит Иосиф получил царскую грамоту, увещавшую казаков принести повинную. Ударили в большой колокол, и когда церковь наполнилась, митрополит приказал ключарю прочесть государеву грамоту. В это время подошли казаки с астраханскими изменниками – тоже стали слушать. Только ключарь кончил и передал грамоту митрополиту, как бросились к нему казаки и вырвали грамоту из рук. Не стерпел митрополит такого бесчинства:

«Еретики, разбойники, клятвопреступники!» – загремел он. В ответ раздались крики, послышались угрозы, ругательства: «Чернец! Знал бы ты свою келию! Не хочешь ли под раскат? Посадить его в мешок! Послать его в заключение!»… На этот раз тем дело и кончилось, казаки с государевой грамотой отошли к воровскому атаману.

Так прошла зима под управлением Стенькиных сообщников. В великую пятницу дали знать митрополиту, что юртовские татары, которые стоят за Волгой, привезли из Москвы новую грамоту. Митрополит сам пошел на базар объявить казацкой старшине об этой радости. Грамоту привезли прямо в соборную церковь, где митрополит ее распечатал в присутствии атамана. Когда же он начал читать, казаки повернулись и ушли в свой круг. Митрополит пошел за ними и, войдя в круг, велел читать снова. Только что кончилось чтение, как казаки закричали, что эта грамота не подлинная, а сочинил ее митрополит, что по нем давно уже тужит раскат… Митрополит возвысил свой голос: «Велено по грамоте великого Государя воров донских перехватить и посадить их тюрьму, а вам велено во всем вины свои принести: он, Государь-свет, милостив, вины вам отдаст; вы то все положите на меня, что великий Государь вас, окаянных, ничем велит не тронуть». – «Кого нам хватать и сажать в тюрьмы? Возьмите его, митрополита, и посадите в тюрьму!» – кричали казаки в бешенстве, наступая на святителя. Какой-то злодей добавил: «Счастье твое, что пристигла святая неделя, а то мы бы дали тебе память!». С той поры изменники ожесточились и тайно помышляли извести митрополита, который с крестом в одной, с царской грамотой в другой руке, казался им опасен: своим сильным словом он мог отвернуть от них астраханцев, а тогда воровское дело погибло. Как бы в ответ на свой злодейский умысел, казаки получили от Федька Шелудяка, из-под Царицына, грамотку, в которой старый вор советовал поскорее разделаться с митрополитом.

11-го мая архипастырь совершал проскомидию, когда воры пришли звать его в круг. Он облачился, взял крест и в сопровождении духовенства вступил в круг, посреди которого стоял с булавой Васька Ус. «Зачем вы меня призвали, воры и клятвопреступники?» По приказу атамана выступил казак, привезший грамоту: «Прислан я от войска с речами, что ты воровски переписываешься с Тереком и Доном, и по твоему письму Терек и Дон от нас отложились!» – «Я с ними не переписывался, – сказал святитель, – а хотя бы и переписывался, так, ведь, это не с Крымом и не с Литвою; я и вам говорю, чтобы и вы от воровства отстали и великому Государю вины свои принесли». Ответ этот сильно не понравился, круг зашумел, самые дерзкие выскакивали, чтобы сорвать с митрополита облачение. Тогда вырвался из толпы донской казак Мирон: «Что вы, братцы, – закричал он, на такой великий сан хотите руки поднять?». Зверем заревел казак Грузникин, схватил Мирона за волосы, другие стали его колотить и, вытащив за круг, убили на смерть, Однако, после этого никто не дерзнул коснуться священных одежд. Митрополит сам снял митру, панагию и вместе с крестом передал священникам: «Приходит час мой! – сказал он, – прискорбна была душа моя даже до смерти, днесь… Протодьякон Федор, разоблачай!» Протодьякон в ужасе снял омофор, потом саккос. Тут казаки выбили из круга духовенство с криком: «Нам до вас дела нет!». И повели святителя на пытку. Палач снял с него рясу, связал руки, ноги и, продев между ними бревно, положил его на огонь. «Скажи свое воровство, как ты переписывался?». Митрополит, чтобы пересилить страдания, громко читал молитву. Спросили о казне. Иосиф объявил, что у него полтораста рублей, а поклажи нет ничьей. Обнаженного, изувеченного страдальца одели в суконную ряску и повлекли на раскат. Проходя мимо убитого Мирона, митрополит осенил его крестом и поклонился. Взвели на раскат, положили и покатили к обрыву… Тут работали самые отчаянные воры с Алешкой Грузникиным, большая же часть казаков с Васькой Усом стояла внизу, под раскатом, в страхе ожидая конца. Когда тело святителя ударилось об землю, казакам послышался стук. Они обомлели и долго стояли, опустивши головы. Страшное дело легло у них тяжелым камнем на сердце.

Прошло полгода. По мосту, наведенному на реке Кутуме, двигались Государевы полки. Впереди шли священники с молебным пением и несли икону Богородицы «Живоносный источник в чудесах», данную боярину Милославскому при отпуске его Государем, по обычаю. Астраханцы вышли навстречу. Увидев икону, они пали на землю и завопили, чтобы Государь отдал им вины, как милосердный Бог грешников прощает. «Вины всем отданы, – отвечал кротко боярин, – и вы Государской милостью уволены». Воевода отправился в собор к молебну, с иконы велел списать новую и оставить в соборе на память будущим родам.

В конце того же лета, когда казнили Стеньку, войсковой атаман Корнило Яковлев вернулся из Москвы с царским стольником, который вез казакам Государеву грамоту, хлебный и пушечный запасы, и денежное жалованье.

Казаки встретили послов за 5 верст от Черкасска с честью, с великою радостью, потому что от неурожая и бывшей смуты совсем обнищали. Когда по обычаю собрался круг, царский стольник объявил, что атаман Корнило Яковлев и Михайло Самаренин дали в Москве за все великое войско обещание присягнуть на верность Государю.

Молодые казаки не сразу согласились: «Зачем нам присягать? – говорили они, – мы и так верны великому Государю». Три раза собирался круг, только по третьему приговорили: «Даем великому Государю обещание учинить перед святым евангелием, целым войском, а кто из нас на обещание не пойдет, того казнить смертью по воинскому уставу нашему и ограбить его животы». 29-го августа 1671 года отец Боголеп привел к присяге атаманов и прочих казаков по чиновной книге перед стольником и дьяком. С этого времени казаки присягали каждому новому Государю, вступавшему на российский престол; с той же поры донцы считаются не доброхотными союзниками, а верным царским войском, готовым тотчас выступить, куда Государь укажет.

На царской службе

Год от году самовольные поиски казаков становятся все реже да реже, и хотя они еще «охотятся» в одиночку по берегам Кумы и Кубани, хотя они навещают по старой памяти крымские улусы, но такие прогулки уже не доставляют прежних выгод и привлекают лишь немногих удальцов-богатырей; с присоединением же Крыма, с заселением Кубани – и вовсе прекращаются. Население Дона поневоле ищет хлеба в своей же земле, а земля там щедро награждает труд земледельца. И вот, где прежде раздавался лишь призывный клик к оружию, где шумели казачьи круга, где носились конные пикеты или заставы, – там заколыхалась золотистая пшеница, зашумела рожь высокая, поникло к земле густыми метелками проса. Берега тихого Дона, оглашаемые в старину богатырскими песнями, стали обрастать густыми виноградниками. Казаки начали сеять и молотить хлеб, собирать виноград, давить вино, ловить рыбу, солить икру и балык. Однако же земледелие и мирные промыслы не ослабили воинского духа. Участвуя почти во всех войнах своего общего Отечества, донцы сохранили прирожденную им удаль и лихость в наезде, чуткость уха, зоркость глаза. На остановках ли, во время передвижений ли, донцы служили нашей армии передовой стражей; они первые открывали неприятеля, встречали его боем, в случае победы наносили бегущему последний удар, а в случае отступления принимали все удары на себя. Величайший из полководцев, царь Петр Великий, неоднократно хвалил, даже награждал донцов за их трудную и радетельную службу. Свой первый подвиг, еще юношей, царь совершил на казачьей чайке, окруженный казачьей дружиной.

В марте 1695 года в войске Донском была получена царская грамота: «Мы, великие Государи, указали быть на нашей службе, на Дону, генералу нашему Петру Гордону с солдатскими и стрелецкими полками; собираться им в Тамбове и итти с Тамбова на Хопер, с Хопра на Дон в Черкасский. И тебе, войсковому атаману, Флору Минаеву, и всему войску Донскому, с теми ратными людьми промышлять над неприятелями. Постараться бы вам, атаманам и казакам, чтобы о приходе наших ратных людей на Дом азовцы прежде времени не узнали. Пусть указ этот останется в тайне, чтобы кроме тебя, атамана, и старшин, никто не знал». Войска пришли в поле, а вслед за ними прибыл сам Государь и немедленно двинулся под Азов. Однако в ту пору удалось лишь взять Каланчевские башни, ненавистные казакам, да построить против Азова новую, Сергиевскую крепость, с тем и отошли. В следующем году спустили из Воронежа, под надзором царя, первую русскую флотилию из 23 галер, нескольких брандеров и двух кораблей; в это же время Гордон обложил крепость с 60-тысячным войском. По приезде в Черкасск Государь узнал о присутствии турецкого флота и приказал своим галерам выйти в море. Так как по мелководью галеры не могли пройти в устьях Дона, царь пересел на мелкую казачью лодку и, в сопровождении сотни таких же чаек, вышел навстречу туркам.

Нападение удалось. Здесь казаки в первый раз на виду у Государя показали свое искусство в морском деле, они взяли 2 турецких корабля и большую добычу: 50 тысяч червонцев, 70 пушек, 80 бочек пороха, много разного оружия. Воинский снаряд поступил в казну, а все деньги, сукно и прочую добычу получили казаки. Итак, первой своей победой русский флот обязан участию казаков.

Мало того, под Азовом Царь окончательно убедился, что только морские силы могут дать перевес в борьбе с Турцией. Упорные в защите крепостей, турки робели на море, что казакам было на руку. Если им случалось окружить своими лодками корабль с высокими бортами, на которые трудно залезть, одни рубили их топорами, чтобы ворваться внутрь, другие в это время стреляли вверх или кидали ручные гранаты. Те же отважные мореходы, в числе пяти тысяч, под предводительством Флора Минаева, участвовали в осаде и приступах к Азову. Не смотря на присутствие иностранных инженеров и артиллеристов, которые руководили осадными работами, турки защищали свою крепость с обычным им мужеством; крымские татары, стоявшие за Кагальником, тревожили осажденных в их лагере, не давали им покоя ни днем, ни ночью. А тут, ко всем невзгодам, дожди заливали траншеи, смывали земляные насыпи – туго шла осада, пока 1½ тысяч казаков, донских и малороссийских, не ворвались самовольно в крепость и не заняли двух бастионов. Тогда турки, не ожидая штурма, сдали крепость, а через 3 дня сдался и Лютик, маленькая крепость, вооруженная 30 пушками: она защищала самый северный рукав Дона. Пребывание русского царя в Черкасске и совместное действие казаков под Азовом надолго остались в памяти донцов, сложилась песня, где весь Дон призывается стать на недруга:

 
Сам сизый орел пробуждается,
Сам Петр Царь поднимается,
Со своими князьями, с боярами,
Со своими Донцами,
Со своими Запорожцами.
 

Скоро казакам довелось сослужить более важную службу. В самый разгар Шведской войны приехали в Черкасск астраханские люди с какими-то письмами. Атаман на тот же день собрал круг. Когда дьяк сталь читать эти письма, то оказалось, что астраханцы замышляют бунт и просят войско Донское стать вместе с ними за веру христианскую, прислать им вспоможение. Астраханцы жаловались, будто их отлучают от церкви, заставляют брить бороды, носить немецкое платье, поклоняться кумирам; будто их обложили выше меры пошлинами и гоняют на тяжкие работы. Выслушав эти жалобы, круг единогласно постановил: «К такому злому делу не приставать, великому Государю служить верно и неизменно, а за изменников никогда не стоять». Тут же приговорили: лазутчиков, вместе с «прелестными» письмами, немедля отправить в Москву.

И во все городки были посланы войсковые грамоты «с жестоким смертным страхом», чтобы казаки тех городков к астраханским или другим ворам не приставали. После напутственного молебна, атаман Максим Фролов с 2 тысячами конных выступил под Астрахань, прочие городки должны были вырядить: которые половину, которые пятую часть, причем доброконным выезжать на конях, а безконным плыть на судах. Более 10 тысяч казаков собралось тогда под Царициным. Астраханские стрельцы надеялись взять этот город приступом, но казаки их отбили. Мало того, казаки в самом городе разыскивали соумышленников и предавали их казни. По усмирении фельдмаршалом Шереметевым астраханского бунта, Государь щедро наградил войско Донское. В особой грамоте царь писал: «За такую верную службу послать к вам, атаманом и казакам, кроме обыкновенного годового жалованья, 20 тысяч рублей и особо бывшим в Царицыне казакам 1869 рублей.

Для предбудущих же лет, в память верной службы всего войска Донского, пожаловали мы атаманов и казаков честными и знатными войсковыми клейнодами: войсковым атаманам, в знак их управления, серебряный вызолоченый пернач с каменьями, бунчук с яблоками, с доскою и с трубою вызолоченными, знамя большое, писаное на камке золотом. На тех воинских клейнодах подписано, что пожалованы донские казаки за службу их, в вечную и не смертельную память потомкам их. В добавление к этим клейнодам указали мы послать атаманам и казакам шесть знамен камчатных, станичных, писаных золотом и серебром». Будучи потом в Москве, казаки похвалялись, что «они пожалованы и взысканы великим Государем перед другими народами, потому к ним по присланию царского указа о бороде и платье. Носят они платье по древнему обычаю, какое кому нравится; немецкого же платья никто из казаков не носит, да и охоты к нему не имеют. Ну, а если будет на то государево соизволение, то они, казаки, его воле противиться не станут…».

Однако, своей радетельной службой донцы нажили себе врагов в своей же собратии, врагов ненавистных, злопамятных, пуще чем татары или турки. Нужно сказать, что между низовыми и верховыми казаками рано стала обозначаться рознь в правах, образе жизни и привычках. Низовые считали себя выше верховцов. Живя вблизи Черкасска, они во всем давали моду, бывали в Москве, видали приезжих купцов и промышленников, привыкли к роскоши и баловству, тогда как дальние городки жили, прежнею суровою жизнью, чтили свято старину и добывали хлеб тяжелым трудом пахаря; низовцам он доставался гораздо легче, путем промысла или торговли.

И по наружному виду они различаются: низовцы красивее, одеваются щеголевато, дома у них красивее и убранство наряднее, живут по городскому обычаю, часто друг друга навещают и любят угощаться. Зато верховцы более домовиты и запасливы, что всегда возбуждало зависть в низовцах. По таким-то причинам, ревнители старины и поборники древнего благочестия, покидавшие Русь, находили себе надежное убежище в верхних городках по Хопру, Медведице, на Бузулуке и Донце. Когда вышел царский указ, чтобы казакам «чинить над ними промысел», раскольники оттуда бежали, как в одиночку, так и целыми ватагами.

Главный заводчик смуты, Некрасов, один вывел 600 семей и поселил их на Таманском полуострове, в 30 верстах от моря, где они уже нашли своих единоверцев, бежавших сюда раньше. Многие перешли на речку Куку и передались крымскому хану. Если попадал в их руки гулебщик с Дона, они без жалости его убивали или топили. При защите Азова некрасовцы служили туркам вместо лазутчиков. Проберутся, бывало, в русский лагерь и высмотрят глубину окопов, расположение царских войск, или подслушают секретное распоряжение. По сдаче крепости между ними нашлись такие, которые совсем не туречились («охреянами» назывались у казаков): их казнили в Черкасске всенародно. Еще пуще озлобились некрасовцы и стали проводниками закубанских татар: они водили неверных на русские, украинские, казачьи городки, жгли, грабили, хватали в плен, и казаки, занятые службой в дальних концах русского царства, долго не могла справиться с этим ожесточенным врагом своей веры. Одно время изменники замышляли вместе с горскими народами согнать казаков с их родного Дона, разорить Черкасск, пожечь все городки и, населивши опустелую землю татарами, передаться турецкому султану. Хотя у них на этом не вышло согласия, однако, бывали несчастные годы, когда по 2 ½тысячи казаков томились в неволе, в закубанской стороне. Однажды прошел по Дону слух о сборах некрасовцов: говорили, что Некрасов поднимает татарскую силу в 5 тысяч, чтобы идти под турка. Казаки этой басне не поверили. По верховым и низовым городкам разослали «опасную» грамоту: «…чтобы все казаки держали ружья в чистом, кормили лошадей и были в готовности в один час выступить в поход; чтобы крепили городки, не выходили и не выезжали в поле без оружия». В каждом городке прочитывали на сборе грамоту и, снявши с нее копию, посылали дальше без задержания. Еще не успела опасная грамота обойти все городки, как казачий разъезд, высланный в кубанскую сторону, напал на татарские сакмы³. Население было в ту пору на летних работах. Почетные старики, схвативши знамена, выехали с ними сзывать народ в осаду. Увидав знамя, стар и млад, жены и малые ребята спешили в городки, сносили свое имущество в церковные ограды, под защиту пушек. В тех же городках, где не было этой защиты, поднимали из церквей святые образа, творили крестные ходы, добро, которое получше, прятали в землю. То был «всеобщий сполох», как говорили в старину.

Между тем, наступила ночь. На гребне возле речки Сала загорелся сначала один маяк, потом другой, третий, а через несколько минут запылала вся кубанская сторона: горела солома, хворост, смоляные бочки. Давно уж этого не бывало, чтобы все маяки пылали; должно быть, татары поступали не иначе, как целой ордой. В ожидании неприятеля, войсковой атаман стоял у Черкасска, а татары в это время внезапно появились перед Кумшацкою станицей, переплыли Дон, выжгли городок и, рассыпавшись в соседних станицах, брали в плен людей, отгоняли скот, хватали добычу, после чего, таким же порядком, переплывши Дон, скрылись в свою сторону.

Но донцы никогда не прощали подобных набегов; они платили той же монетой, и чем больше было выжжено городков, тем больше они истребляли татарских кибиток. В 1737 году атаман выступил на Кубаль с сильным отрядом из 9 ½тысяч конных и 1 ½тысяч пеших казаков, с пушками и малыми мортирками. На речке Еи к казакам присоединился калмыцкий хан Дондук-Омбо; дальше двинулись вместе. Впереди расстилалась черная безотрадная степь, выжженная татарами; солнце накаливало голую землю все равно как камень, горячий воздух был пропитан гарью, люди изнывали от жажды, лошади падали от изнурения. Вот, наконец, завидели казаки заветную Кубань, но из 10 тысяч подошло лишь 5 тысяч самых доброконных. Вместе с калмыками она переплыли на левый берег, напали на татарские улусы и разгромили более тысячи кибиток, причем нахватали столько же пленных, 2 тысячи лошадей и 5 тысяч штук рогатого скота. Из-под города Темрюка казаки хотели бы двинуться кверху по реке, но здесь узнали, что весть об их набеге уже разошлась между улусами, и что татары, забравши свои пожитки, скрылись в горы, куда походному войску, за множеством воды и болот, никак не пробраться. «Учиня возможное неприятелю разорение», атаман Фролов вернулся восвояси. И долго еще кубанская орда, подымая изменниками, повторяла свои воровские набеги, пока до нее не добрался Суворов.

Обласканные и оцененные по заслугам донцы, сподвижники первых походов царя Петра, служили с таким же радением его дочерям, внукам и правнукам. В Семилетней войне, где наши вместе с австрийцами бились против пруссаков, казаки явились дорогими, желанными сподвижниками войск регулярных. Правила и наставления великого учителя, царя-полководца, стали в ту пору забываться, воинский дух ослабел. Хотя русские войска сохраняли присущую им храбрость вместе с упорством в бою, но сделались неповоротливы, малоподвижны, к большим переходам неспособны. Для того, чтобы перестроиться в боевой порядок, требовалось не менее суток, и после того уже боялись сдвинуться с места, боялись перепутаться. Конница выстраивалась также мешкотно; она стала надеяться больше на ружье, чем на саблю; кирасиры иначе не ходили в атаку, как рысью. Переходы в 20 верст считались тогда уже большими, потому что движение войск затруднялось многочисленной и тяжелой артиллерией, множеством повозок и экипажей, следовавших сзади. Разведки о неприятельских силах не считали особенно нужными, почему сторожевая служба исполнялась плохо. А, между тем, прусский король был противник опасный; его войска явились на поле битвы хорошо обученные: прусская армия быстро исполняла все передвижения, легко переходила из походного порядка в боевой, из боевого в походный; ходила шибко, с небольшим обозом. Король смело проходил страну, залитую тремя неприятельскими армиями. Он не боялся, что ему ударят во фланг или тыл. Бывали случая, что он двигался с войсками на расстоянии пушечного выстрела от австрийцев, и это сходило ему даром.

В Семилетней войне донцов перебывало 15 тысяч, но в начале кампании их было меньше, только 9 тысяч. На полях далекой и неведомой им Германии, донцы и явились теми же вольными сынами степей, не изменив ни своих дедовских обычаев, ни воинских сноровок, и много прошло времени, прежде чем неприятель распознал их силу, стал к ним приспосабливаться. По обыкновению, казаки делились на сотни и полки, по 500 человек в каждом. Выезжали с Дона о-двуконь⁴, без всяких обозов. Своею необычайною подвижностью и юркостью казаки как бы возмещали недостатки всей остальной армии. Они легко переносились с места на место, питались не из магазинов или повозок, а чем Бог послал; служили армии то авангардом, то арьергардом, и, кроме охранений, собирали для нее фураж, продовольствие. Заменяли главнокомандующему и зрение, и слух, потому что через них он получал самые нужные вести. Искусные в наездах, осторожные на мостах, привычные к труду, казаки брали верх над всеми легкоконными полками. Даже прусские гусары боялись с ними встречаться, не имея чем отразить удар длинной пики или взмах турецкой сабли. Все это скоро подметил в донцах Суворов, который в ту пору стал обозначаться, как будущий полководец. Его первые подвиги, еще в чине подполковника, совершены при участии донцов, и с тех пор он почти не расстается с ними. Донцы сопровождают его в Пруссии, в Польше, в Турции, на берегах Волги и Кубани, на полях Италии, в горах Швейцарии – везде, где Суворов воевал, как самостоятельный начальник. Сидя на донском коне и сопровождаемый донским казаком, который возил его длинный палаш, Суворов совершил замечательные свои походы, одержал самые блистательные победы, Суворов сроднился с донцами, потому что сам родился воином – вот что их связало на полвека.

В начале Семилетней войны боялись отпускать казаков далеко: их назначали больше на пикеты, на разведки, посылали в недальние набеги. Про донцов пустили дурную славу, что они немилосердно грабят мирное население городов и деревень; но это обычный поклеп на русские поиски, которые ничуть не хуже французов или немцев. Один немецкий пастор видел, как казаки вступали в его родной город, и записал следующее: «Несколько тысяч казаков и калмыков, с длинными бородами, суровыми лицами, со своим необычайным вооружением, проходили сегодня по нашим улицам. Вид имеют они страшный, но в то же время величественный. Тихо они прошли через весь город и разместились по деревням, где уже раньше им отвели квартиры». Вот и все: о грабежах ни слова.

В первый год кампании русские явились как бы с тем, чтобы только показать свою силу: они разбили пруссаков и отошли к границам. Это было в 1757 году, а сражение, в котором они остались победителями, носит название по имени деревни, Гросс-Эгерндорфского. Пруссаки застали нас тогда врасплох: батальоны еще устраивались к битве, когда неприятель всеми силами уже наступал. В одно время войска и строились, и отбивались. Правый фланг и центр вступили в дело раньше; войска авангарда, стоявшие левее, были пока заняты перестрелкой. Но вот показались казаки под начальством Серебрякова. Не спеша, объехали они лежащее впереди болото, опустили пики и с обычным гиком понеслись на прусскую конницу: то были драгуны принца Брауншвейгского. Казалось, драгуны погибли. Не тут-то было: подскакав на ближнюю дистанцию, донцы остановились и повернули лошадей; драгуны тотчас за ними. Прусская конница, преследуя по пятам казаков, неслась прямо в пасть 15-ти совершенно готовых к бою батальонов; кроме того, ее ждали 40 заряженных полковых пушек и полевая артиллерия большого калибра. Наша пехота раздалась, пропустила казаков и только головной неприятельский эскадрон успел проскочить за фронт. В это время правофланговые полки уже успели зайти правым плечом, а батареи, повернувши пушки, дали картечный залп поперек скачущих эскадронов, что имело успех «наивожделеннейший». Всадники, усидевшие на конях, бросились назад; проскочившие же за фронт попали в западню: те же казаки, вместе c драгунами, перебили их всех до единого. Тогда наш авангард двинулся всеми силами вперед, но пруссаки уже везде отступали… Так отличились донцы при первой же встрече с прославленным противником. Когда русские войска покидали Пруссию, казаки, как пеленой, прикрывали их отступление. Даже прусские гусары не могли проведать, какими путями мы уходим. В то же время донцы отбивали скот, необходимый для продовольствия, разузнавали, где неприятель, и все это проделывали чрезвычайно ловко, скрытно.

На третий год войны русские, приблизившись к Одеру, подступили к прусской крепости Кюстрину. Пока тянулась осада, наши захватили на Одере, верст 60 пониже крепости, важную переправу у городка Шведта, где нашли 3 пушки, 2 т. четвертей хлеба, разыскали часть королевской казны. Пленных по обычаю допросили и на вопрос: не чинили ли казаки или калмыки каких-либо обид, те единогласно показали, что не только им самим «ни малейшого озлобления или суровости не показывали, но и жителям по деревням никаких обид, ниже разорения не причиняли, чем они, пленные, генерально довольны, и сию справедливость им отдают». Казаки были за это удостоены особым манифестом императрицы, которым она благодарила их за добрую дисциплину. Охрана переправы и все течение реки до Кюстрина было поручено казакам. Не смотря на то, что с часу на час ожидали из-за Одера прусского короля, донцы безбоязненно переплывали эту реку и хозяйничали на той стороне, как у себя дома. В самый праздник Преображения походный атаман Краснощеков, рыская за Одером, захватил 17 т. рогатого скота и полтораста лошадей; помимо того, казаки перехватили на реке 3 барки с мукой и на этих же барках доставили всю добычу под Кюстрин.

Через 2 недели Краснощеков повторил набег, и на этот раз из-под носа у пруссаков отбил 2 т. голов скота да 2 ½сотни лошадей, вполне годных для строя. Донцы же первые дали знать о приближении короля. Он спешил на выручку осажденной крепости; он шел с намерением истребить в конец «орды» казацкие, дерзко попиравшие его родную землю. Однако донцы, не ведая того, окружили прусские колонны и провожали их на марше степным обычаем: наездничали, задирали, налетая в одиночку, стреляли из пистолетов или просто кружились перед фронтом. Пруссаки шли молча, не останавливаясь. Искусными маневрами король оттеснил нашу армию в угол, между двух речек, и напал на нее с ожесточением. Казалось, что русские приросли к земле, пустили в ней корни. Несколько смелых атак отражены, но прусская пехота, поддержанная конницей, вновь устраивалась и вновь шла умирать на русских штыках. Покончив с помощью своей многочисленной кавалерии наше правое крыло, король в середине дня начал атаку левого фланга. Тогда 27 русских батальонов, примкнув штыки, бросились вперед и произвели среди пруссаков ужасное кровопролитие. Но к ним на выручку опять неслась конница: 60 эскадронов сдвинули левый наш фланг. Более семи часов дрались обе армии с одинаковым ожесточением; наконец, они стали между собой под углом: свои и чужие перемещались в общей свалке. Гром артиллерии умолк, рубились на саблях, кололись штыками, пока король не прекратил эту резню и не отвел свое войско за полверсты назад. Нашим же некуда было отойти за неимением мостов. Казаки во время боя не оставались праздны. Они ворвались в деревню, прикрывавшую правый фланг пруссаков, сожгли ее; обоз, стоявший под защитою крестьян, начисто ограбили. На другой день обе армии, медленно передвигались, наблюдали друг за другом. Густая цепь донцев прикрывала наш фланг, а под ее прикрытием собрана батарея из пушек и гаубиц. Вот развернулась стройными рядами многочисленная и прекрасная конница пруссаков. Еще несколько минут – и она пошла рысью. Донцы раздались вправо и влево, очистили фронт артиллерии, и та встретила таким смертоносным огнем, что «неприятель пришел в превеликое смятение; с немалым уроном он должен был ретироваться к своей пехоте». Тогда, в свою очередь, бросаются казаки и накрывают прусскую батарею в 8 орудий, чем и закончилось кровавое побоище, получившее название по имени деревни Цорндорф. 10 тысяч трупов свидетельствовали об его упорстве. Король считал себя победителем.

Через месяц после Цорндорфа корпус генерала Чернышева был направлен к столице Пруссии. 22 сентябри Тотлебен с казаками уже стоял перед воротами Берлина, но их дважды отбили. Через 4 дня подошли и наши, и пруссаки. Однако, сражения не было. Простояв биваком на берегу Шпре, прусская армия, в числе 20 тысяч, потянулась на Потсдам. Хотя дело было ночью, но казаки заметили это движение. Граф Панин, при первом же натиске, истребил весь прусский арьергард, причем отбил тысячу пленных и 2 орудия, а походный атаман Краснощеков, пустившись во весь дух в погоню, нагнал главные силы и преследовал их под самые пушки Потсдама. Между тем Берлин сдался, Чернышев забрал королевскую казну, приказал истребить все магазины, склады оружия, арсенал, пушечный и литейный заводы, все, чем только мог вредить наш неутомимый противник, и сам тоже отступил.

Под конец Семилетней войны прусский король выдвинул особый десятитысячный корпус, собственно для того, чтобы истреблять наши магазины, мешать передвижениям войск или затруднять осаду крепостей. И наш главнокомандующий составил летучий конный корпус, куда попал будущий генералиссимус Александр Васильевич Суворов. Его ближайшими сподвижниками сделались донцы, и неприятель скоро почувствовал их частью всегда меткие удары. Когда пруссаки двигались на выручку крепости Кольборга, Суворов с сотней донцов переплыл реку Нетцу, прошел в одну ночь 45 верст и приблизился к городу Ландсбергу, стоявшему на пути следования немцев. «Город наш! Ура! Нападем!» – «Там прусские гусары!» – заметил ему проводник. – «Помилуй Бог, как это хорошо: их-то мы и ищем!» Казаки понеслись к воротам, но ворота оказались заперты. «Ломи их!». Ударили бревном раз, другой – ворота разлетелись. С гиком и пальбой казаки ворвались в город, часть гусар перебили, часть перехватали. Суворов в это время уже скакал по мосту. «Одно ломи, другое жги!» – кричал он вслед едва за ним поспевавшей кучке донцов. Покончив дело, они скрылись. Пришли пруссаки – моста как не бывало. Пришлось собирать лодки, понтоны, на что ушло немало времени, а на войне, известно, каждый час дорог. При дальнейшем движении пруссаков Суворов тревожил их фланги, портил пути, при случае отхватывал боковые или тыльные отряды. Несмотря на свой малый чин, он командовал в ту пору тремя гусарскими и семью казачьими полками. Во всех случаях он распоряжался как лихой кавалерийский генерал, и в то же время был сметлив и находчив, как простой наездник. Донцы не чаяли в нем души. Однажды Суворов возвращался к своему отряду от главнокомандующего, с проводником и двумя казаками.

Всадники припоздали; наступившая ночь застигла их в лесу. Глухие раскаты грома возвестили приближение грозы, небо заволокло тучами, дождь полил как из ведра. Проводник первым делом сбежал. Проплутавши некоторое время, Суворов лег под деревом, прикрылся шинелькой и вздремнул. На рассвете казаки заметили, что вдоль опушки стоит прусский аванпост. «Помилуй Бог, как это хорошо!» – вскрикнул Суворов. Он приказал казакам сейчас же скрыться в кусты, а сам ползком пробрался к высокому дереву, что стояло на самой опушке, вскарабкался наверх, выглядел расположение неприятеля, счел его силы, а затем благополучию вернулся к своим. «Ну, подивились мы, глядя на вас», – сказали донцы. – «Смелым Бог владеет», – ответил Суворов, вскочив на коня. Шибкою рысью они пустились теперь напрямик и благополучно присоединились к отряду. Переменив наскоро белье, платье, Суворов тотчас построил войска к бою. После жаркой схватки авангард летучего корпуса был разбит, главные силы шибко отступили. Победа всегда венчала пылкого вождя и поднимала дух в его верных сподвижниках.

Трудные годы

Императрица Екатерина Вторая в самом начале своего царствования вступилась за наших единоверцев в королевстве Польском. Им худо там жилось, и, когда сам король принял сторону православных, польские паны ополчились на своего государя, объявили его лишенным престола. Конфедераты – так звали недовольных – поклялись истребить русских, с чего и началась война. Франция, из зависти, впутала в эту войну турок, так что в одно время мы имели на руках две войны: одну в Польше, другую – на Дунае.

Воюя с пруссаками, наши войска привыкли встречать армии многочисленные, стройные; здесь же, в Польше, прежде чем встретиться с противником, приходилось подолгу его разыскивать. Конфедераты появлялись везде; их многочисленные конные отряды проходили страну взад и вперед, но как только выступало наше войско, они исчезали. Конфедераты скрывались в лесах, где пропадали надолго, бесследно, чтобы при первом удобном случае появиться у нас в тылу или на фланге. Они находили защиту в обширных лесах своей родины, прикрывались течением рек или большими болотами; кроме того, поляки везде встречали доброжелателей и друзей, которые извещали их о всех передвижениях русских, о численности войск, составе отрядов и т. п. Даже разбитый неприятель успевал снова собраться где-нибудь на другом конце Польши. Это было тем легче, что польская конница имела за собой добрую славу, ее всадники хорошо владели оружием. Война превратилась в набеги, небольшие стычки. В такой войне казакам первое место: кому, как не казакам, выследить, где неприятель скрылся, в каких он силах, куда намерен двинуться! Кто лучше казаков мог пробираться в лесных трущобах или через топкие болота, переплывать реки, гнать разбитого противника, в конец его обессилить?

Хотя между польскими вождями не было согласия, и каждый вел воину, как ему казалось, лучше, но это были люди знатного происхождения, храбрые, в военном деле искусные. Более других отличил себя Казимир Пулавский. Кроткий и обходительный, Казимир Пулавский становился страшен в бою, когда крестил своей саблей или скакал перед строем. Поляки, не знавшие дисциплины, но умевшие повиноваться, слушали его как дети. Соперником Пулавскому явился Суворов. Суворова и Пулавского знала вся Польша, они также знали друг друга и взаимно уважали. Местопребыванием Суворова стал город Люблин, сильный своим замком. В Люблине сходились все главные дороги в крае; здесь Суворов собрал артиллерию, устроил военные склады, магазины; все соседние замки и укрепления он занял своими войсками, и отсюда же, как сокол, глядел на окрестности: едва где-нибудь появлялась партия, как он на нее налетал, сокрушал, после чего или снова возвращался в свое гнездо, или с такою же быстротою переносился на противоположный конец, где показывалась другая банда. Врагов он никогда не считал: нападал на противника вдвое, втрое, впятеро сильнейшего. Его небольшая дружина, в которой всегда находились донцы, готова была за ним в огонь и воду. Это бесстрашные бойцы, сказочные богатыри. При всем том Суворов щадил врага побежденного, был к нему милостив и справедлив.

Бог знает, сколько бы времени продолжалась эта партизанская война, если бы на помощь полякам не явились французы. Король прислал к ним одного полковника, по имени Дюмурье. Он призвал польских вождей действовать единодушно, нанял целый батальон беглых немецких солдат, вооружил крестьян и, таким образом, составил пехоту, которой у поляков раньше не было. С новыми силами поляки начали дружное наступление. По весне 1771 года наши разбросанные отряды очистили перед ними весь край до Вислы, и поляки, подвигаясь вперед, укрепили, между прочим, монастырь Тынец, стоявший на Висле, в 4-х верстах от Кракова, и замок Ландскрону, в Карпатских горах. Суворов получил приказание идти к Кракову. Он взял с собой 5 рот пехоты, 5 эскадронов карабинер и полк казаков, что составляло 1600 человек, при 8 пушках: по пути к нему присоединилось еще 2 тысячи из другого отряда. Суворов вошел в Краков, когда Дюмурье только узнал о его приближении. В деревнях конфедераты спокойно спали, лошади были расседланы, а в это время русские солдаты уже штурмовали крепкие редуты, защищавшие Тынец.

Дюмурье скакал, сломя голову, из одной деревни в другую, скликая на битву пировавших панов. Они поспешили к Ландскроне, где на гребне Карпатских гор заняли крепкую позицию. Левый фланг этой позиции упирался в замок, пушки которого хорошо обстреливали и без того трудный подъем на высоты; центр и правый фланг были прикрыты двумя рощами, занятыми французскими егерями, с двумя пушками; еще правее торчали обрывистые неприступные скалы. Поляки, кроме выгод местности, имели перевес и в силах: на 400 человек больше.

10 мая, на небольших холмах, лежащих перед неприятельской позицией, появился Суворов. Орлиным оком окинул он расположение польских отрядов и, не дожидаясь прибытия остальных сил, двинул казачий полк с приказанием атаковать центр. Казаки понеслись врассыпную. Дюмурье, завидев эту нестройную толпу, запретил полякам стрелять. Он боялся, чтобы Суворов не отменил свою безрассудную, как ему казалось, атаку. Поляки должны были атаковать наших только тогда, когда они, уже расстроенные, появятся на гребне. Однако француз ошибся.

Казаки, взобравшись с трудом на высоту, мигом устроились и, без всякого приказания, помчались лавой дальше, прямо на литовцев Оржевского и к отряду Сапега. Вслед за ними уже скакал эскадрон карабинер. Поляки сразу сдали тыл. Прискакал сам Дюмурье, работал саблей храбрый Сапега, чтобы повернуть их назад, – ничто не помогало: они же сами убили Сапегу, а Оржевский пал на казачьих пиках. Тогда Дюмурье бросился к гусарам. Те, вместо атаки, выпалили из карабинов и ускакали. В это время подошли полки Астраханский и С.-Петербургский.

Они выбили штыками стрелков, защищавших рощу, и едва устроились, как были сами атакованы конницей Миончинского, стоявшего также в центре. Отважный поляк врубился в ряды гренадер, но его скоро ссадили с седла, а конница отхлынула прочь. Затем все обратилось в бегство; один Валевский, занимавший левый фланг позиции, отошел в порядке к замку. Наши казаки, рассыпавшись по высотам, гоняли беглецов как зайцев. Сражение, на которое возлагалось столько надежд, продолжалось всего полчаса; поляки потеряли 500 убитых, двух маршалков⁵, бросили 2 пушки. Вскоре после этого дела Дюмурье их покинул. Вернувшись во Францию, он подал королю совет отказаться вовсе от поляков: не посылать им ни денег, ни оружия, не жертвовать напрасно французской кровью.

Из-под Ландскроны Суворов погнался за Пулавским, который, не участвуя в битве, надеялся теперь пробраться в Литву. Суворов разбил его под Замостьем и погнал казаками дальше, к Люблину. Без артиллерии, с остатками разбитого отряда, Пулавский видел, что ему далеко не уйти, и придумал такой маневр: он оставил против русских арьергарды, а сам повернул вправо, обошел Суворова и, выйдя у него в тылу, поспешил к Ландскрон. Суворов похвалил искусство партизана; даже послал ему на память небольшую фарфоровую табакерку. В ту пору наш отряд прошел в 17 суток 700 верст беспрестанным боем: на двое суток приходился один бой. «Это еще ничего, – говорил Суворов, – римляне двинулись шибче!»

Как уже раньше было сказано, Россия вела одновременно две войны: с Польшей и Турцией. В то время, как 22 тысячи казаков бились за Дунаем с турками и крымчанами, несколько полков находились на Кубани, а все остальные, еще способные к службе, должны охранять верховые городки от пугачевских шаек. Конец 1773 и начало 1774 годов были самими тяжкими для донцов. Дон в ту пору обезлюдел: в опустелых станицах бродили лишь древние старцы, да охали израненные в боях казаки; многочисленные табуны лошадей паслись под присмотром малолеток. Некому было ни косить, ни пахать. Сиротливо глядели поля, где травы усыхали от зноя, а густые посевы безжалостно топтали кони и скот.

Некогда смертельная борьба с кубанскими татарами, как будто, притихла. Реже и реже они нападали на казачьи городки; если и случались схватки, то в глубине задонских степей – на реках Маныче, Кагальинке, Еи и других, да и то в редкость. С этой стороны казакам полегчало, как вдруг появились у них по соседству непрошенные гости. В разгар турецкой войны 4 ногайские орды, кочевавшие в Бессарабии, присягнули на подданство Русской державе. Их поселили на правой стороне Кубани, и сидели они смирно, пока крымский хан Девлет-Гирей не стал их возмущать. По его наущению три ногайские орды вызвались идти на Дон разорять беззащитные городки, а одна, именно Джамбулацкая, не согласилась, осталась нам верной. Тогда хан выслал против нее своего наместника, калгу, а вслед за ним двинулся из Тамани и сам, со всей ордой.

Стоявшие в Джамбулацкой орде полковники Бухвостов и Ларионов – один с гусарами, другой с казаками – бросились навстречу калге и разнесли его скопище после схватки на реке Еи. Хан остановился, стал выжидать случай. Вскоре после того узнает он, что с речки Калалы должен выступить большой транспорт, под прикрытием лишь двух донских полков – Платова и того же Ларионова. Хан призвал на помощь некрасовцев, пригласил многих городских князей, так что силы его почти удвоились. Он расположил их в скрытом месте, возле дороги.

Медленно поднимался с ночлега большой транспорт, состоявший из множества повозок и арб. Тут находились и больные, перевозился казенный провиант, имущество переселенцев; ногайцы, пользуясь прикрытием, перегоняли тысячи овец, верблюдов. Уже кавказское солнце начинало припекать; облако густой пыли скрывало передние повозки, ушедшие вперед. Казачьи разъезды шныряли по степи, зорко глядели вдаль и в то же время осматривали каждый кустик, попутный овражек. Вдруг, они натыкаются на целую орду, скрытую в глубоких балках реки Калалы. Первой думкой казаков было спасать свои души, но Платов их сдержал. Он надеялся устоять, пока не подадут помощи. Будущий атаман казачьего войска не растерялся, приказывал дельно, толково, внушительно. Казаки живо построили табор, навалили на земляной вал кулей и сели в осаду, а в то же время двое самых доброконных были вызваны оповестить Бухвостова. Перекрестились они и стрелой вынеслись из табора; но на глазах казаков один свалился, сраженный меткой пулей, другой скрылся в пыли. Было 8 часов утра, когда татары и горские князьки обступили со всех сторон неподвижный табор. Вот развернулось большое ханское знамя, и орда приветствовала его оглушающим криком. От одного этого крика могла застынуть в жилах кровь. Испуганные зверьки запрятались в свои норки; встрепенулись степные птицы, замолкли вверху жаворонки. По ханскому знаку загрохотал большой барабан; татары, на половину спешившись, пошли на приступ. Между цветными куртками и белыми чалмами красовались в бранных доспехах рыцарей князья Ка-барды, окруженные конными толпами послушных джигитов. Лихие наездники выносились вперед, гарцевали, спускали стрелы и снова скрывались, их сменяли другие, более смелые, которые кружились у самых окопов. Табор молчал, как могила. И только, когда забелели оскаленные зубы крымских разбойников, раздался первый дружный залп из пушек. Заметались ордынцы, многие в испуге повернули назад, другие с остервенением лезли вперед; князья Кабарды пришпорили коней. Казаки, еще мало выдержавши, выпалили из ружей, после чего схватились за пистолеты. Они били на выбор: ни одна пуля не пропала даром. Самые отважные уже стояли на валу, и, кружа саблями, кричали: «Вот неверные! Истребим же их, храбрые джигиты!». Она напрасно взывали: все остальное воинство удирало в степь. Переколовши храбрецов, защитники свободно вздохнули, но не надолго. Опять забил барабан, опять татары собрались и повалили на приступ. Семь раз они ходили и семь раз возвращались, с угрозами, с проклятиями. Многие не только побывали на валах, но успевали врубиться между повозок, где прокладывали путь своими кривыми и острыми как бритва саблями. Тогда, покинув на валах ружья, казаки брались за пики и травили этих «батырей», как зверей по клеткам. Вокруг земляного вала сам собой вырос другой вал, живой, где люди и кони, перемешавшись, копошились, ерзали, издавали крики, раздиравшие душу. Но и казаки ослабели, не хватало больше мочи: уже сабли притупились, руки опускались. Находило раздумье: не лучше ли сдаться? Раньше ли, позже ли, а татары осилят, потому их видимо-невидимо! Только будущий атаман хранил надежду и не терял обычной бодрости. Обходя казаков, он повторял: «Понадейтесь, станичники, на Бога; Он нас, православных, не оставит!

Постойте за матушку-царицу: она щедро вас оделит!». Татары в это время то съезжались, то снова разъезжались, и надо было ждать восьмого, последнего приступа как зоркий глаз того же Платова заметил за речкой облако пыли.

«Глядите, станичники, у меня что-то мелькнуло; уж не наши ли это?» – «Наши, наши!» – закричали казаки. В тот же миг слетели шапки, наступила тишина: каждый возблагодарил Господа за свое спасение. Мало-помалу, из облака пыли стали выделяться передовые всадники; они неслись во всю конскую прыть, и на глазах осажденных понесся целый полк казачий Уварова. Вот донцы сдержали лошадей, вытянулись в лаву и с опущенными пиками ударили на татар. «На-конь!» – скомандовал Платов, и его казаки покинули табор. Татары не выдержали, пустились наутек, преследуемые сзади. Верст за 6 или за 7 они наткнулись на конницу Бухвостова, спешившего на зов. Тут было 2 орудия. Из них брызнули картечью, после чего гусары приняли неверных в сабли. Тут уже вышел полный разгром: степные хищники спасались в одиночку, кто куда глядел, туда и удирал; вся окрестная степь покрылась беглецами. На поле битвы остались 2 султана, один бей, несколько знатных мурз да более 500 наездников. А казаки потеряли в этом деле 70 человек, считая и раненых. Больше крымский хан не показывался, а ногаи были вскоре усмирены Суворовым.

В то время, как казаки отбивались на берегах Еи от крымской орды, пугачевцы приближались к границам их войска. Еще по первому слуху о том, что казак Зимовейской станицы, Емельян Пугачев, дерзнул назвать себя именем почившего императора Петра Федоровича, донцы отписали в столицу, что они «рады свои головы сложить, дабы пресечь действа бездельника и изверга Пугачева». По Высочайшему указу, дом, в котором жил Пугачев, казаки сожгли, пепел развеяли по ветру, а семейство Пугачева отправили к нему в Казань; Зимовейская станица, по просьбе самих казаков, была перенесена на новое место и назвала Потемкинской. Между тем, когда три пугачевские шайки ворвались в пределы войска, Дон очутился совсем беззащитен: не было ни людей, ни воинских доспехов, ни снарядов. Жители, покинув станицы, бежали в леса, укрывались в камыши. Кто же не успел спастись, того принуждали силой присягать и служить императору Петру Федоровичу; в случае же сопротивления: или вешали, или без всякой жалости убивали. Походный атаман Луковкин с трудом собрал 5½ сотен, и по большей частью малолеток. Проскакав 80 верст, он накрыл одну шайку в Етеревской станице, разбил ее и тотчас повернул на Медведицкую, где, после упорного боя, разнес другую шайку; третья была разбита в Пензенской губернии, на реке Боланде. За такие молодецкие подвиги Луковкин получил полковничий чин, золотую медаль и был назначен бессменным судьей войсковой канцелярии.

В первых числах августа самозванец приближался к Царицыну. Между Качалинской станицей, на Дону, и городом тянулся в ту пору земляной вал, вдоль которого находились три крепости и редут, вооруженный пушками. Это была так называемая «Царицынская линия». Ее охрана издавна лежала на донских казаках, которые высылали сюда летом по 1200, а зимою по 600 человек. Теперь же их было только 300 человек с войсковым атаманом Василием Перфиловым. Царицынский комендант, полковник Циплетев, готовился дать отпор. Он расставил казачьи посты вдоль по Волге до Черного Яра; у Ахтубинского завода поставил заставу из пехоты, при одной пушке. По всей линии были устроены маяки: на длинных шестах повесили пучки соломы. Но в самом Царицыне войск, можно сказать, не было: 4 гарнизонных роты да 300 вооруженных граждан.

Еще надо прибавить, что здесь находилось под надзором 900 пленных турок, и все окрестное население участвовало в бунте. Циплетев обратился за помощью к донцам, и донцы откликнулись. Вообще, на первых же порах не поддались прельщениям самозванца, и если бывали случаи перехода на его сторону, то, как увидим дальше, они-то и погубили в конец его дело. Около Преображенья дня в Иловлейскую станицу был доставлен пугачевский манифест, которым Донское казачье войско приглашалось «оказать ревность и усердие для истребления вредительных обществу дворян и явилось бы в главную армию, за что на первый случай получит награжденье, не в зачет жалованья по 10 p., и вперед оставлено не будет». Василий Малков, посадив посланных под арест, манифест отправил к царицынскому коменданту, а сам с полком выступил в Дубовку. Здесь его разъезды, окружив шайку злодея, подъезжали к самому городку и ежедневно хватали по несколько пленных. В Черкасске в это время выряжали полки Платова и Павла Кирсанова из казаков, прибывших с Кубани на льготу. На 4-й день после Успения сошлись под Царицыным полковники Федор Кутойкин, Михаил Денисов и Карп Денисов. Последнего выслали сейчас же с разъездом к стороне Дубовки. Мятежники большою толпою выехали ему навстречу, и тут, на реке Мечетной, произошла первая схватка. Прочие полковники, выскакав из Царицына, два раза прогоняли мятежников до самых пушек, но под напором толпы должны были отступить. Между тем, раненый в схватке Кутейников попался в плен. Потеряв начальника, казаки его полка возроптали, что их покинули, не подкрепили из города ни пехотой, ни конницей. Многие покинули полк и передались мятежникам, а двое хорунжих, Крапивин и Терентьев, преклонили перед Пугачевым «хорунгу».

С ними перешло до 400 казаков. Пугачев дал Крапивину 20 рублей, сам надел на него серебряную медаль на пестрой ленте и назначил полковником всех передавшихся казаков. В это самое время раненый Кутейников искупал грехи своих станичников. Связанного ремнями, его притащили в обоз самозванца, где били дубьем, таскали за волосы, после чего, надев на шею петлю, пытались несчастного удавить. После таких мук его повели на казнь. По приказанию Пугачева, татарин посадил Кутейникова на бугор и стал в него стрелять: раз выпалил – осечка, другой – то же самое; только за четвертым выстрелом попал ему в бок. Кутейников свалился в овраг, где пролежал несколько часов без памяти, но потом, выбравшись ползком на свет Божий, побрел к себе домой, в Качалин-скую станицу.

Угрюмо, насупившись, возвращались донцы с Мечет-ной. Комендант, сопровождаемый старшинами, объехал казаков, уговаривая их стоять крепко за матушку-царицу и врагов ее не опасаться. Донцы немного ободрились, даже выставили заставы под стан самозванца. На другой день утром высоты, окружавшие город, покрылись толпами самозванца, примерно тысяч по шесть. По обычаю, отделился разъезд и, подъехавши на выстрел, стал перезывать казаков на сторону «батюшки»; выехал и сам Пугачев, переодетый в платье Овчинникова и окруженный сотней яицких казаков. Перебежало к ним не больше пяти человек, а один из казаков, стоя на валу, громко выкрикивал: «Здорово, Емельян Иванович! Хорошо ли царствуешь?» Как только Пугачев отъехал, мятежники выставили 6 батарей, из которых одна в 12 орудий, и открыли пальбу. Из крепости отвечали тем же. С часу до семи вечера пальба не стихала. Секунд-майор Фатьянов обходил защитников, ободрял их, обещая именем царицы полугодовой оклад. Майору Харитонову удалось тогда подбить одну из неприятельских батарей и взорвать зарядный ящик. После того бой прекратился, мятежники скрылись за высоты. Царицын был спасен, единственный город на Волге, не допустивший свои дома до разграбления.

Императрица пожаловала всем защитникам следующий чин, рядовых же наградила деньгами. Царицынцы ожидали ночного нападения, но самозванец, проведав о приближении воинских команд, поспешил к Черному Яру. У него уже тогда было намерение пробраться на зимовку в Яицкий городок, хотя об этом знали немногие, только самые близкие ему люди; вся же остальная толпа не сомневалась, что побывает еще в Астрахани, где ждет его богатая пожива. В то время, как Пугачев проходил мимо Царицына, хвост его шайки атаковали донцы, захватили часть обоза и множество пленных. В этой схватке еще с полсотни казаков пошли вслед за самозванцем.

При остановках, на ночлегах, донцы пытались разглядеть Пугачева, впрямь ли он государь, или же, как уверяли старшины, Зимовейской станицы казак? Но он, «злодей, всегда рожу свою от них отворачивал». Однако пытливые донцы скоро признали в нем станичника Емельку, и слух об этом разошелся по всему обозу, что особенно смутило яицких. Еще больше они смутились, когда узнали, что донцы один за другим покидают их обоз; огляделись как-то утром, ни одного не осталось, все ушли. Понял тогда Пугачев, что на донцов нечего ему рассчитывать и надо поскорее уходить. Царству буйной вольницы, всполошившей все Поволжье, залитое кровью, орошенное слезами, наступал конец.

Неутомимый Михельсон уже был в Царицыне, тот самый полковник Михельсон, который со своею командой в 800 человек разбил под Казанью скопище самозванца силою от 15 до 16 тысяч. Он прошел после того более пяти тысяч верст, преследуя Пугачева, по местам «пустым, почти непроходимым и жилья лишенным». Пробывши в Царицыне всего один день, Михельсон взял на подкрепление своей изнуренной команды 90 малороссийских казаков и 450 донцов, с которыми выступил дальше.

На третий день он настиг Пугачева у Сальникова завода. Самозванец уже знал о его приближении. Все свои пушки он поставил в одну линию, за пушками пешие толпы разного сброда. Одновременно орудия открыли пальбу, пешие двинулись в атаку. Но Михельсон привык сам начинать. Боевой его порядок был таков: в середине находилась пехота, на правом фланге стоял походный атаман Перфилов с чугуевскими казаками, на левом – все донцы. Чугуевцы и донцы бросились мятежникам навстречу и сразу их осадили; пехоте не пришлось и выпалить. Самозванец, оставаясь сзади, поощрял лишь голосом: «Порадейте, детушки, за отца-государя!» Но столь был велик во всех страх, что, ни мало его не слушая, злодеи рассыпались во все стороны, покинув без внимания 24 пушки. Казаки гнали их верст 40, причем перебили до 2 тысяч, да захватили в плен около 6 тысяч. Самозванец ускакал одним из первых; за ним ускакали его жена Софья и десятилетний сынишка; две дочери ехали в коляске, переполненной деньгами и дорогими товарами. Где-то на косогоре коляска опрокинулась и вместе с деньгами попала в руки казаков. Вообще донцам тогда перепало 18 пудов серебряной посуды, много денег, платья, соболей, куниц, лисьих мехов, сукон и материй, более 500 лошадей и 60 волов. Погоня прекратилась на берегу Волги, где самозванец успел переправиться на ту сторону, а большая часть его толпы разбежалась, спасаясь в одиночку. У Сальникова завода самозванцу нанесли последний и самый тяжкий удар, от которого он уже не мог оправиться; его ближайший сподвижник и главный советник, казак Овчинников, пропал тогда без вести. Щедро наградила императрица участников боя: казаков и солдат осыпала она деньгами, офицерам пожаловала следующие чины, а Михельсону – золотую шпагу, украшенную бриллиантами, при собственноручном письме.

Вслед за Пугачевым небольшие конные отряды разными путями углубились в заволжские степи; полковник Иловайский пошел с тремя сотнями донцов; граф Меллин и Myфель – каждый с двумя сотнями, кроме полевой команды из драгун и пехоты; Бороздин с тремя сотнями яицких. Начальство хорошо видело, что только донцы своими летучими наездами могли нагнать остатки бежавшей толпы. Им приходилось скакать сотни верст по безлюдной солончаковой степи, направляя путь днем по солнцу, а ночью по звездам. Никаких путей, кроме сакм, испокон века там не бывало: кто отставал, тому грозила голодная смерть. Растеряв половину отряда, Иловайский приблизился к Яицку, где первый принял самозванца из рук его сообщников.

Погруженный в тяжелую думу, ехал Пугачев берегом Волги; за ним тесной кучкой поднимались яицкие казаки, а сзади шевелилась разношерстная толпа из башкир, калмыков, русских крестьян и разночинцев. Между казаками шел тайный сговор: «Какому государю мы служим?» – спрашивал Творогов, председатель пугачевской комиссии. – «Я подлинно вас уверяю, что когда, по его приказанию, был подписан к казакам именной указ, то он его не подписал, а велел за себя подписаться секретарю Дубровскому. Донские казаки называют его Емельяном Ивановым, и когда пришли-было к нему и на него пристально смотрели, то он рожу свою от них отворачивал. Так что же теперь нам делать?.. Согласны ли будете его связать?».

Казаки, один по одному, согласились действовать сообща и, прежде всего, уговорили Пугачева отобрать у всех конных ратников лошадей, а их самих распустить по домам. «Делайте, как хотите», – сказал самозванец. При нем остались теперь одни яицкие, что для их умысла было гораздо сподручнее. С берега Волги беглецы повернули в степь, на Элтонское озеро. Выпал снег, сильные ветры бушевали в пустыне, пробирая до костей голодных казаков. Негде было ни обсушиться, ни обогреться: хлеб, какой был, давно вышел. Кое-как добрались они до Узеней. Тут двое казаков проведали, что неподалеку от лагеря живут в землянках старцы, и что у них на грядах есть дыни и буква (в роде редьки). Пугачев, голодный как и все, приказал оседлать себе лошадь. Случай был подходящий, и человек 20 казаков, самых надежных, вызвались его провожать.

Землянки оказались за речкой, в камышах. Покинув лошадей, казаки переправились на бударе и, подкрепившись у старцев пищей, переехали назад. Чумаков держал свою лошадь и самозванца. Только что последний хотел садиться, как казак Бурнов, по знаку Федульева, схватил его за руки выше локтей. «Что это… что это вы вздумали?» – сказал Пугачев робким голосом, – «на кого руки поднимаете?» – «А вот что, закричали казаки, ты отдай нам свою шашку, ножик и патронницу. Мы не хотим тебе больше служить и не хотим злодействовать: довольно и так за тебя прогневали Бога и матушку милостивую Государыню; много мы пролили крови человеческой и лишились отцов, матерей, роду-племени!». Хотя в речах казаков слышалась угроза, но все говорили врознь, губы тряслись, и сами они дрожали, как в лихорадке. Бывший тут один из старцев кивал головой, как бы одобряя более робких. После недавних переговоров у Пугачева отобрали оружие, посадили его на лошадь и направились к Яиц-ку. Остальные казаки также пристали к товарищам. Два раза пытался бежать самозванец: один раз ускакал было вперед и залег в камыши, откуда, впрочем, его скоро вытащили; другой раз на стоянке схватил шашку, пистолет и с криком: «Вяжите старшим!» – бросился на казаков Творогова и Чумакова. «Кого велишь ты вязать?» – спросил Федульев, идя смело ему навстречу. Пугачев спустил курок, но кремень осекся. Тогда он стал отмахиваться шашкой. Тут подскочил сзади Бурнов и ударил его в бок тупым концом копья, а Чумаков схватил его за руки.

После этого случая Пугачева везли уже связанного в телеге, где сидела его жена Софья с малолетним сыном. На 6-й день пути казаки встретили у Кош-яицкого форпоста сотника Харчова, которому и сдали с рук на руки мнимого государя. Его тотчас забили в превеликую колодку. В полночь, на праздник Крестовоздвиженья, Пугачев предстал на первый допрос.

– Что ты за человек? – спросил его капитан Маврин.

– Донской казак Емельян Пугачев, сын Пугачев, – отвечал спрошенный. Согрешил я, окаянный, перед Богом и перед Ее Императорским Величеством и заслужил все те муки, какие на меня возложены будут; снесу я их за мое погрешение терпеливо.

При обыске у самозванца нашли 139 червонцев, 480 рублевиков и медаль на погребение Императора Петра III. Как велика была добрая слава Императрицы, видно из того, что злодей не терял надежды на ее материнское милосердие, повторяя много раз, что он «слуга добрый и заслужить всячески в состоянии»… Однако его заковали в кандалы, а всех остальных сообщников отпустили на поруки.

Донскому войску за то, что оно устояло перед соблазном и старалось «об искоренении даже праха Пугачева с его сволочною толпою», через Потемкина объявлена Высочайшая благодарность; бедным станичникам отпущено из казны 66 тысяч четвертей хлеба, без отдачи.