Kitobni o'qish: «Генерал Деникин»
В историографии XX века генерал А. И. Деникин наиболее известен выдающимся полководцем Белой армии, в то время как он являлся и замечательным военным деятелем им пера то рекой России, заслуженным офицером на фронтах русско-японской и Первой мировой войн. Эта книга также раскрывает образ Деникина-публициста и писателя. Благодаря архивным исследованиям, личной встрече автора этой биографии с дочерью генерала М. А. Деникиной во Франции, читатель может познакомиться с совершенно новыми фактами из жизни бывшего белогвардейского главкома в эмиграции.
Пролог
«Деникина из маленького и большого Парижа»
Для меня город, носивший славное имя Государыни Императрицы Екатерины Великой, достопримечателен и поныне дважды. Во-первых, оттого что даже «в роли» Краснодара он описан в романе В. И. Лихоносова как «Наш маленький Париж» – одноименный своим названием белоэмигрантской Мекке во Франции. Во-вторых, здесь была столица белых Вооруженных Сил Юга России (ВСЮР), и в начале марта 1919 года на Соборной улице Екатеринодара у Главнокомандующего добровольцев генерала Антона Ивановича Деникина родилась дочка Марина, которую я отлично знаю, встречаюсь с нею в Версале и переписываюсь как автор книг «Генерал Деникин», «Вожди Белых армий» и готовящейся к печати в московском издательстве «Центрполиграф»: «Барон Петр Николаевич Врангель – последний рыцарь Российской Империи».
Как выглядел А. И. Деникин екатеринодарского периода своей жизни? Член Особого совещания – правительства ВСЮР, управлявший его Отделом пропаганды, «главный идеолог деникинской диктатуры» профессор К. Н. Соколов описывал:
«Наружность у наследника Корнилова и Алексеева самая заурядная. Ничего величественного. Ничего демонического. Просто русский армейский генерал, с наклонностью к полноте, с большой голой головой, окаймленной бритыми седеющими волосами, с бородкой клинышком и закрученными усами. Но прямо пленительна застенчивая суровость его неловких, как будто связанных, манер, и прямой, упрямый взгляд, разрешающийся добродушной улыбкой и заразительным смешком… В генерале Деникине я увидел не Наполеона, не героя, не вождя, но просто честного, стойкого и доблестного человека, одного из тех «добрых» русских людей, которые, если верить Ключевскому, вывели Россию из Смутного времени».
Князь Е. Н. Трубецкой:
«Неясность его мыслей и недальновидность его планов… кристальная чистота и ясность нравственного облика».
Член Совета государственного объединения в Киеве А. М. Масленников:
«Чудесный, должно быть, человек. Вот такому бы быть главою государства, ну, конечно, с тем, чтобы при нем состоял премьер-министр, хоть сукин сын, да умный».
Сам же диктатор Антон Иванович, которого сотрудники за глаза добродушно прозвали «царем Антоном», мечтал, «когда все кончится», купить себе клочок южнорусской, кубанской земли. Грезилось ему, чтобы участок был около моря, с садиком и небольшим полем, где ловко сажать капусту. Так он и писал жене со ставропольского фронта:
«Ох, Асенька, когда же капусту садить?»
Заявил генерал и посетившей его в Екатеринодаре группе представителей кадетской партии:
– Моя программа сводится к тому, чтобы восстановить Россию, а потом сажать капусту.
Загорелось солнышко на семейном небосклоне Деникина, старшего на 19 лет своей жены (с какой повенчался в Новочеркасском соборе на Рождество 1918 г. под перестук выстрелов), когда у них в бывшем доме предпринимателя Фотиади, который сейчас в Краснодаре занимает театр «Премьера», родилась дочь. О сыне Антон Иванович мечтал, но и девочка от красавицы-жены – тоже хорошо.
Родилась Марина, которая станет во Франции крупной писательницей Мариной Деникиной-Грей, у «хозяина» юга России в полунищенской обстановке. Сам «царь Антон» ходил по теплой весне в тяжелой черкеске, и по секрету пояснял ее необходимость:
– Штаны последние изорвались, а летняя рубаха их не может прикрыть.
«Рубахой» тогда называли гимнастерку. Сапоги у генерала тоже были дырявы, а разродившаяся жена сама стряпала в чаду кухни на Соборной улице, где в парадных комнатах наносила ей визиты, например, графиня Панина. Очевидец свидетельствовал, что Деникин «довольствовался таким жалованьем, которое не позволяло ему удовлетворить насущные потребности самой скромной жизни». Аскет Антон Иванович и офицерство приучал к этому, о чем «особист» К. Н. Соколов позже писал, что данная практика выводила «на выбор между героическим голоданием и денежными злоупотреблениями». Соколов также отмечал:
«Если взятки и хищения так развились на Юге России, то одной из причин тому являлась именно наша система голодных окладов».
Многие указывали Деникину на большую разницу в «зарплате» его офицеров с донским, кубанским войском и предрекали:
«Такое бережливое отношение к казне до добра не доведет, нищенское содержание офицеров будет толкать их на грабежи».
С присылкой в Новороссийск к началу лета 1919 г. запасов английского обмундирования Антон Иванович приоделся и продолжил из разъездов изливать душу в письмах жене, пестующей дочку в Екатеринодаре:
«Нет душевного покоя. Каждый день – картинахищений, грабежей, насилий по всей территории вооруженных сил. Русский народ снизу доверху пал так низко, что не знаю, когда ему удастся подняться из грязи. Помощи в этом деле ниоткуда не вижу. В бессильной злобе обещаю каторгу и повешение… Но не могу же я сам один ловить и вешать мародеров фронта и тыла…»
«Особое совещание определило мне 12 000 рублей в месяц. Вычеркнул себе и другим. Себе оставил половину (около 6 300 рублей). Надеюсь, ты не будешь меня бранить…»
* * *
Как же началась моя Деникиниана?
После санкт-петербургских похорон в июле 1998 года останков, найденных под Екатеринбургом, я позвонил из Москвы 79-летней дочери генерала Деникина Марине Антоновне, отдыхавшей в семье сына в Аркашоне на французском побережье Атлантики. В августе она должна была возвратиться домой в Версаль, и мы договаривались о будущей там встрече. Я уже начал писать книгу «Генерал Деникин» и ждал – не мог дождаться встречи с дочкой великого русского генерала.
Когда коснулись минувших царских торжеств в Петербурге, Марина Антоновна сообщила, что французское телевидение пригласило ее в это время выступить с рассказом о Государе Императоре Николае II, но она отказалась. Среди причин отказа госпожа Деникина многозначительно выделила такой:
– После известия о расстреле царя папа во главе Добровольческой армии приказал отслужить панихиду по нему как по Верховному Главнокомандующему Русской армией, а не как по императору.
Вы понимаете?..
В связи с двурушным отношением Московской патриархии к похоронам екатеринбургских останков я вышел из ее прихожан, и заявление в таком же ключе дочери белого вождя меня смутило. В петербургских торжествах, когда российский президент пожал руку главе Дома Романовых князю Николаю Романовичу, я видел высокое отдание чести старой Императорской России, независимо от того, царственные ли останки наконец упокоились.
«Вы понимаете?» – спросила меня дочь легендарного генерала. Я не очень понимал.
* * *
По приезду в августе в Париж до М. А. Деникиной мне довелось увидеть одну из русских парижанок, чей отец дрался в Белой армии. Даме было за шестьдесят, но стройность ее фигуры и оживленнолюбезное выражение красивого породистого лица привлекали в лучших традициях этой истинной столицы мира.
Я уже видел белоэмигрантов и их потомков в США, в разных странах Западной Европы, но в Париже, гражданском оплоте отступивших белых, они ожидались особенными. Поэтому с почтительностью выслушал замечание дамы о том, что белые генералы мели в Париже улицы и жили на чердаках.

Версаль, Франция, конец 1990-х. Марина Антоновна Деникина беседует у себя дома с писателем В. Г. Черкасовым-Георгиевским
Дама закончила Сорбонну по славистике и хорошо знала русскую и советскую литературу. Она невольно подчеркнула ее отношение к нам, бывшим «совкам», упомянув о своем знакомстве с популярным нашим литератором Булатом Окуджавой. Он в его последний визит в Париж направил ей приглашение на свое здешнее выступление, но неожиданно заболел и скончался в местном госпитале.

Версаль, Франция, конец 1990-х. Фотографии А. И. Деникина на стене квартиры его дочери Марины Антоновны. На верхней – юнкерские годы, на нижней – заслуженный генерал. Фото В.Г. Черкасова-Георгиевского
Дама сказала:
– Окуджава пытался казаться значительнее того, что из себя представлял. Он вел себя так, будто окружающие не существовали.
Это я отнес к «необходимому» высокомерию белых. Потом сообщил: собираюсь в Брюссель, чтобы встретиться с внуком генерала Корнилова. (Этого теперь покойного пожилого господина, сына дочери генерала, в честь деда звали Лавр, хотя фамилия по отцу, бывшему адъютантом генерала Алексеева, потом – Деникина, Шапрон дю Ларре.)
Дама в ответ небрежно повела великолепными бровями и произнесла:
Да, некоторые еще ездят к нему на поклон…
Я осекся, о предстоящей встрече с Деникиной не захотелось упоминать. Перешли на «узко» парижские темы. Опытным гидом дама поведала, что в Музей эротики рядом со знаменитым кабаре «Мулен Руж» на площади Пигаль не стоит заходить:
– Я там не обнаружила для себя ничего выдающегося.
Опять я свернул на родное и поинтересовался патриотизмом русских парижан из «бывших, императорских». Дама ответила с ударением, но неопределенно:
– Все русские – страшные националисты.
Впрочем, некоторая определенность была: она-то уж, вроде, и не русская. И я спросил, в каких частях Белой армии сражался ее отец.
– Он был поручиком, – рассеянно сказала она, – кажется, корниловцем. Об этом – все вопросы к моему брату.
Дама светила с королевского лица элегантной парижской улыбкой, но мне не захотелось знакомиться с ее братом, хотя тот все же удосужился быть в курсе о боевом прошлом их отца. Я хорошо знал, что такое белый поручик…
Я помнил своего старого дядю перед смертью, его седые кудри, выцветшие васильки глаз: все словно слиняло после десятилетий советского укрывища офицерского прошлого и привело доживать век в Харькове. Тогда, в 1960-х годах, даже на уединенных с ним прогулках по заросшей окраине Харькова, в центре которого когда-то осыпали цветами белых освободителей, я не осмелился спросить его, в каких частях Добровольческой армии он воевал после того, как сражался на фронтах Первой мировой войны. Это ведь был не Париж с Музеем эротики и «Мулен Ружем»!
Зато при мне, мальчишке, когда дядя появлялся у нас в Москве, мой отец напоминал ему о том бое в Ташкенте в январе 1919 года при офицерском Осиповском восстании:
– Да как же ты один на пулемете держал красных?
Дядя остался последним в живых из пулеметчиков на колокольне ташкентского перекрестка, откуда его группа отсекала огнем наступавших красногвардейцев. Он и стрелял до последнего патрона.
Отец был таким же, как я, глазеющим мальчиком, когда дядя Саня уходил в этот бой. Дядя пилил дрова с соседом на запас семье во дворе, когда туда вошли за ним двое офицеров из подпольного «Туркестанского союза борьбы с большевизмом». Дядя выслушал их, отложил пилу. Взял свою фронтовую фуражку. Так же не говоря ни слова, надел ее и ушел с офицерами.
Мой отец тоже офицером воевал всю Вторую мировую войну в Советской армии, потом – в Войске Польском, несмотря на то, что перед ней дважды арестовывался за «контрреволюционную деятельность»: два года отсидел в Верхнеуральском политизоляторе и три – в Воркутинских лагерях, где в 1937-м был под расстрелом. Последний раз его взяли после войны на шесть лет в Кайские лагеря Вятлага. Но он самоотверженно нес свои бои, может быть, потому что всегда помнил старшего брата одиноким пулеметчиком на ташкентской церковной звоннице.
Поэтому странен мне был в белообетованной стране такой разговор с неувядающей дочкой поручика. Я с надеждой ждал встречи с дочерью генерала, хотя уже начал кое-что понимать, пусть Марина Антоновна и совершенно риторически осведомилась по телефону на этот счет.
* * *
Дочь генерала Деникина, несмотря на еще более преклонные года, нежели первая встреченная мной русская парижанка, не уступала той изяществом фигуры и движений, а чертами лица превзошла.

Марина Антоновна с публикациями о своем отце
Пробыв с Мариной Антоновной у нее дома полдня, я так и не смог увериться, что этой голубоглазой природной блондинке тогда было под восемьдесят лет. Ее внешность потомственной дворянки и по матери выдерживала сравнения с лучшими обликами русских светских женщин XIX века. Антон Иванович Деникин был жгучим брюнетом с несколько закругленным носом, хотя и отличной формы. Дочь унаследовала от красавиц по материнской линии чарующий распах глаз, милый точеный нос.
– Мой нос короче папиного! – весело восклицала она, перебирая тонкими пальцами в кольцах дымящуюся сигарету, от которых Марина Антоновна не отказывается по сей день.
Начать курить Деникиной для солидности пришлось, когда в 24 года она начала работать в газетах Шарля де Голля. На посту главного редактора одной из них ей подчинялось пятнадцать журналистов-мужчин. Тогда-то Мари стала носить ненужные очки и закурила. С большим одобрением относится Марина Антоновна к русским папиросам, которые пробовала в нескольких своих поездках в Россию.

Марина Антоновнарядом с бюстом генерала А.И.Деникина
Во вкусе жизни госпожа Деникина понимает. Подали бутылку шампанского, и она, отпив вина, с гордостью заявила, что этот сорт «Брют» (см. фото внизу) они с мужем, графом Жаном Франсуа де Кьяппом уже более трех десятков лет берут из одного редкостного французского виноградника.
Мадам Деникина – известная во Франции писательница, издала по-французски с полтора десятка книг под именем Марины Грей. Это фамилия ее бывшего мужа-англичанина, какую пришлось ставить на титулах, потому что «Деникина» показалась издателям слишком длинной.
Марина Антоновна закончила исторический факультет Сорбонны, и главные ее писательские пристрастия в судьбе династии Романовых и эпохе русской революции. У нее есть трилогия романов о белой эмиграции на автобиографическом материале, действие которых начинается в России, Константинополе, происходит в Англии, Франции, вплоть до французского «старческого» дома. Интересны книги о Ледяном походе белых, о парижском похищении агентами ГПУ генерала Кутепова.
Предпоследнее исследование Марины Антоновны посвящено Григорию Распутину, а в октябре 1998 года ожидалось поступление в парижские магазины ее последней книги – о Государе Павле I. Имеется у Деникиной и книга воспоминаний об отце, переводить и издавать которую на русском она отдала еще в начале Перестройки ловким людям в Москву. С тех пор, хотя имеет договор на руках, ничего об этом не слыхала.
В общем, лучшей собеседницы мне как биографу Белых было не сыскать. Живейший ум и отличная русская грассирующая речь Марины Антоновны сделали наш разговор кладезем для моей книги о генерале Деникине. А из окна ее многокомнатной квартиры, уставленной антикварной мебелью, виднелся Версальский замок. Королевская резиденция Людовика XIV палево-карминным орнаментом горела под тогдашним тридцатиградусным во Франции августовским светилом. В его лучах сам Король-Солнце величаво простирал руку на позеленевшем от времени коне.
Муж Марины Антоновны граф Жан Франсуа де Кьяпп – француз, корсиканец, он тоже историк, специализирующийся на эпохах Людовика XV, Людовика XVI, французской революции. У графа де Кьяппа связано с этим много книг, хотя свою последнюю он посвятил Монтескье. Для Жана Франсуа здешние пенаты бесценны, и они с Мариной Антоновной прожили в этом версальском доме уже тридцать три года, ровно столько, сколько берут свое шампанское с особенного виноградника. А сын Деникиной от первого брака Михаил когда-то служил парашютистом. На его свадьбе шафером был внук Петра Столыпина. В квартире, где мы сидели, бывал и сын сего знаменитого российского премьера Аркадий Петрович.
Благодаря этим фактам мне удалось вернуться к теме, затронутой нами в моем телефонном разговоре из Москвы.
– Папа недолюбливал Николая Второго, – объяснила Марина Антоновна. – Он не мог простить его поведения в дни, когда умирал после покушения Столыпин. Тогда император проводил смотр войск киевского округа, где был полк Деникина. Папа удивился, что в такое время на приеме царем старших офицеров играла легкая музыка, кажется, мазурка. Папа поклонялся Столыпину.
Я, хотя ничего подобного не встречал в описании этого киевского приема А. И. Деникиным в его мемуарах «Путь русского офицера», вежливо промолчал и спросил:
– Вы тоже не очень-то жалуете последнего русского Царя?
Деникина летуче усмехнулась.
– По изученным мной материалам Романовы выглядят не особенно умными. Выдающимся был лишь Петр Великий, несмотря на все его недостатки. Замечателен еще Александр Второй как освободитель крестьян. В общем-то неплох и Александр Третий своей суровостью. А Александр Первый и Николай Первый не производят никакого впечатления. Ну, а Николай Второй… Не предвидели, что он будет царствовать. В ином случае его отец, Александр Третий, быть может, другому бы наследника научил.
Вокруг нас, сидящих в кабинете Деникиной перед камином, кругами бродила прекрасная белая кошка. Я восхитился ее мехом совершенно белоснежного цвета. Марина Антоновна заметила:
– Я приютила эту три месяца назад, слежу за ее питанием, даю то рыбу, то мясо, то консервы. У меня было четыре кошки.
– Эту безупречно можно звать «Белая Гвардия», – сказал я.
Деникина расхохоталась и показала на одну из фотографий, стоявших в рамочках на старинном столике.
– А вон Рыжик, тот «говорил» только по-русски.
Перевел я взгляд с фото выдающегося кота на соседнее и увидел лидера Национального фронта Франции Ле Пена, широко известного и в нашей стране своими ультрапатриотическими воззрениями. Месье Ле Пен стоял в обнимку с женщиной, одетой в русский национальный костюм.
– Этот снимок сделан на русском костюмированном балу, – объяснила Марина Антоновна. – Ле Пен личный друг моего мужа уже свыше двадцати лет. Мой муж монархист. Но я не монархистка, – она улыбнулась, – хотя мы дружим, например, и с генералом Лебедем, я встречалась с ним в Париже, – упомянула Деникина здравствовавшего тогда крупного российского политического деятеля, выдававшего себя за рьяного патриота.

Марина Антоновна с шашкой своего отца
– Вы республиканка? – подхватил я.
– Во Франции я за республику, но для спасения современной России нужны кулаки. Чтобы взять вашу ситуацию в руки, бороться против капитала, мафии, требуется более сильный лидер, чем престарелый президент, – она имела в виду находившегося тогда у власти Ельцина, а, очевидно, предпочитала на его посту Лебедя.
Подивился я последнему заявлению от самой почти восьмидесятилетней дамы. Неприятно отдало то, что сказала эта французская графиня, жена монархиста о соотношении прекрасной Франции (которая в ее революцию повально гильотинировала свою элиту) и «не особенно умной» России. Меня вдруг снова будто осыпала слюда былого разговора с парижской дочкой поручика.
На прощание я затронул типично русский вопрос о смерти.
– Я ее не боюсь, – уверенно сказала Марина Антоновна. – Правда, я верю в Бога не так, как православные или католики. У меня своя вера. Я верю, что душа умершего входит в другое живое человеческое тело…
Она стала объяснять, что почерпнула эту уверенность из Евангелия от Матфея, своеобразно истолковав слова Христа, сказанные Иисусом ученикам после Преображения о приходе Илии в образе Иоанна Крестителя. По этому поводу Марина Антоновна обращалась и к французскому католическому священнику, который замолчал и потом якобы подтверждающе обронил:
– Кто имеет уши, да слышит…
Все это было мутно-оккультно, и, прощаясь с Мариной Антоновной, я ее, как бы предохраняя, по-православному трижды поцеловал.
* * *
На следующий день я был в Брюсселе, но не смог разыскать там внука генерала Корнилова по телефону, данному Деникиной, близко дружащей с ним. Не было господина Лавра и в его парижской квартире, куда при нашей встрече звонила Марина Антоновна. Он в последнее время тяжело заболел, накануне моего приезда перенес сложную операцию и, наверное, уехал лечиться подальше. Вскоре после этого внук генерала Корнилова Лавр Шапрон дю Ларре скончается. Как жаль: в его брюссельской квартире был целый музей Белой Гвардии, в нем – и мундиры разных полков, чего истинный наследник своего деда был воодушевленным хранителем.
Оставалось мне, вернувшись из Бельгии в Париж, рассматривать городские достопримечательности, непременно минуя тусклый Музей эротики, благодаря предостережению хорошо знающей этот предмет парижско-русской дамы. Но меня, ставшего в Москве после императорских похорон прихожанином Русской Православной Церкви Заграницей, прежде развлечений потянуло пойти в ее парижский приход.
В Москве у нас в единственном приходе не было церковного храма, какие теперь многочисленны и роскошно просторны у Московской патриархии. Молились мы плечом к плечу на верхнем этаже в классной комнате школьного здания перед дощатым входом в алтарь. Разыскал я на окраине Парижа тоже единственный здесь приход РПЦЗ. Не был и он в храмовом здании, а в половине обычного двухэтажного дома.
Зато основал сей приход сам Чудотворец святитель Иоанн, архиепископ Шанхайский и Сан-Францисский, а настоятель храма отец Вениамин Жуков являлся сыном офицера, дравшегося за Белое Дело до конца. Он ушел с генералом Врангелем за море, и был в белом войсковом лагере турецкого Галлиполи до его роспуска.

Париж, конец 1990-х. Дом (сейчас под номером 15) на углу улицы Lourmel, где жил с семьей генерал А. И. Деникин в квартирке в начале 1930-х годов. Это пятнадцатый округ Парижа, здание рядом с госпиталем Бусико, от которого минут десять идти до набережной Сены. Вблизи также длинная улица Вожирар
Я словно вдохнул тесный сумрак этой церкви, столь привычный мне и в Москве. Знакомые мне дочь поручика и Марина Антоновна Деникина никогда не ходили сюда. Их приходами были великолепные архитектурой храмы, отторгнутые от РПЦЗ митрополитом Евлогием: пятиглавая церковь Александра Невского на улице Дарю и Сергиевское подворье, где Богословский институт. Дочка поручика отметила, что отпевали на улице Дарю и Окуджаву, который, о чем она не подозревала, был атеистом.
Так случалось со всем, что оказалось под рукой митрополита Евлогия. В двадцатых годах церковные либералы, обновленцы «парижской школы» во главе со священником Сергием Булгаковым создали «братство Святой Софии, Премудрости Божией», больше напоминавшим тайный орден. Приблизительно за сорок лет епархия владыки Евлогия семь раз меняла свой юрисдикционный статус. Например, в 1944 году этот иерарх в очередной раз перешел из юрисдикции Константинопольского патриархата в Московский, приняв советский паспорт.
Раскалывалась белая эмиграция, что началось еще во времена Гражданской войны. Белые монархисты спорили с однополчанами, приверженными либерализму, феврализму, республиканству, даже – социалистическим воззрениям. В немалом из-за этого явился и конфликт смены главнокомандования либерального Деникина на монархического Врангеля. РПЦЗ, в основании которой участвовали врангелевцы, была обречена выстаивать против Западно-Европейской епархии митрополита Евлогия.
Мы стояли с седым отцом Вениамином у неярко горящей лампочки за конторкой в пустом после окончания вечерни храме. Он, хорошей выправки, рассказывал, как выживали на чужбине галлиполийцы и их дети. Вспоминал, что белые камни для памятника павшим и умершим в изгнании бойцам в греко-турецком городе Галлиполи («Голое поле») живые издалека носили на своих руках. В 1949 году его разрушило очередное там землетрясение, но на русском кладбище Сент-Женевьев-дю-Буа под Парижем стоит уменьшенная копия Галлиполийского памятника.
– Мой отец был Алексеевского полка, галлиполийцем, и я как его сын имею право носить Галлиполийский крест, – сказал он, сверкнув глазами.
Батюшка помолчал и добавил:
– Обязательно поезжайте на Сент-Женевьев-дю-Буа. Там – уцелевшая Белая Гвардия. Вся там лежит…
Дрожали в полумраке огоньки свечек, вилось пламя лампад в этом храме, где около входа в алтарь стоит посох святителя Иоанна Шанхайского и Сан-Францисского, а на втором этаже – покои святого, где он всегда почивал в кресле, так как в аскезе никогда не ложился. Я подумал, что и мы, старый парижанин и пожилой москвич, сын и племянник долго не погибавших белых, возможно, скоро тоже умрем. И мне легко и драгоценно было это сознавать рядом с сыном алексеевца Жукова.
* * *
Русское кладбище под Парижем в Сент-Женевьев-дю-Буа встретило меня прекрасной церковью Успения Богородицы, выстроенной в духе псково-новгородского зодчества XV–XVI веков по проекту архитектора А. А. Бенуа. В ее крипте захоронен митрополит Евлогий.
Храм был закрыт, пусто на церковном дворе. Я пошел к живым камням памятников Белым воинам.
Этот день опять был очень жарким. На кладбище по-французски мало деревьев, под кронами которых так хорошо посидеть на могилах российской земли. Никого не было видно далеко вокруг, лишь француз-служитель в аккуратных перчатках вез куда-то тачку с песком между восьмиконечными православными крестами, плитами, обихоженными по европейскому классу.

Кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем, конец 1990-х. Внизу надпись на памятнике Белой Гвардии: «ГЕНЕРАЛУ ДЕНИКИНУ, первымъ ДОБРОВОЛЬЦАМЪ и участникамъ походовъ: КУБАНСКАГО, СТЕПНОГО И ЯССЫ-ДОНЬ»
Я дошел к бело сверкающему под солнцем Галлиполийскому памятнику Белой Гвардии. Он – в форме круглого ступенчатого некрополя с каменным куполом под крестом. На его основании плиты, гласящие: «ГЕНЕРАЛУ ЛАВРУ ГЕОРПЕВИЧУ КОРНИЛОВУ И ВСЕМЪ КОРНИЛОВЦАМЪ, павшимъ за РОДИНУ и на чужбине скончавшимся», «ГЕНЕРАЛУ ДЕНИКИНУ, первымъ ДОБРОВОЛЬЦАМЪ и участникамъ походовъ: КУБАНСКАГО, СТЕПНОГО И ЯССЫ-ДОНЪ», «ГЕНЕРАЛУ ВРАНГЕЛЮ, ЧИНАМЪ КОННИЦЫ и КОННОЙ АРТИЛЛЕРИИ, за ЧЕСТЬ РОДИНЫ павшимъ», «АДМИРАЛУ КОЛЧАКУ и всемъ МОРЯКАМЪ РОССІЙСКИМЬ».
Памятник, словно последний пулеметный дзот, кряжисто упирался среди лежащих окрест надгробий с именами офицеров – будто расстрелянными пулеметными лентами.
Дальше был памятник кадетам, где на плитах вокруг цветными погончиками значились училища, за честь которых дрались упокоившиеся во французской земле. Имелся неподалеку и громадный мраморный крест казакам. Но я вернулся к белому гвардейскому памятнику, отыскав вблизи его редкую здесь скамейку.
Сел, достал французский кусок хлеба с сыром и, перекрестившись, стал его с кока-колой есть, поминая гранитно запечатленные имена. Вина мне нельзя было пить, слишком много я его выпил в советский период истории России, до слез, несбыточно мечтая о таком помине на Сент-Женевьев-дю-Буа.
Кладбище жег острый французский зной, а я словно изнурялся в заваленных снегом донских, кубанских степях 1918 года…
Четыре тысячи офицеров, солдат, юнкеров, гимназистов, сестричек милосердия идут в легендарном белом Ледяном походе. Бесконечны, кровавы зимние ночи и дни. Мало патронов, но нужно брать очередные станицы. Добровольцам не до промозглой стужи – пробиться бы следующей штыковой, в которые все из этих золотопогонных рядов ходят в полный рост. Тон задают знаменитые офицеры.
Впереди шагает худой, маленький бывший Верховный Главнокомандующий Русской армии Корнилов, внука которого не дал Бог счастья мне увидеть, но я рад был и встрече с дочкой поручика-корниловца, пусть она меня и раздражила. Генерала убьют в предстоящих боях за Екатеринодар, который в первый раз так и не возьмут рыцари тернового венца. До штурма красного Екатеринодара сему ядру Белой Гвардии еще надо добираться в сплошных боях, переходя вброд студеные реки, за что и назовут это «первопоходничество» Ледяным.
Вот седоусый другой бывший Верховный Главнокомандующий Русской армии Алексеев. Он умрет осенью этого года во взятом со второго раза Екатеринодаре, понимая, что черно послужил России генералом-адъютантом Его Императорского Величества, склонив того к отречению от Престола. Но в белом полку имени Алексеева будет доблестно драться отец батюшки Вениамина.
Здесь и бывший начальник штаба Западного, Юго-Западного фронтов в Первой мировой войне Марков. Он станет любимцем добровольцев за свой беспримерный героизм даже среди этих храбрецов. Генерала убьют летом в самом начале Второго Кубанского похода.
Марширует в редких рядах бывший командир Его Императорского Величества Лейб-Гвардии Преображенского полка Кутепов. И со своей неторопливой ухваткой идет, вскинув карабин на плечо в дырявых сапогах бывший начальник штаба Верховного Главнокомандующего Русской Императорской армией Антон Иванович Деникин…
Я счастлив, что в свой первый приезд в Версаль откупоривал и наливал шампанское дочери этого генерала. Если от всего русского сердца сказать, не очень важно, чем напоминают и не напоминают красавицы дочки своих «мемориальных» отцов. Главное, они тогда были живы, и неподдельным наследником белого воина остался в душе батюшка Вениамин.
* * *
Когда мой «Генерал Деникин» вышел в 1999 году, я получил от Марины Антоновны письмо, соль которого была в следующих строках:
«Конечно, я не совсем согласна со всеми Вашими выводами, но нахожу, что биография объективна, и Вы очень хорошо объясняете всю эту эпоху, и рисуете хорошие портреты всех акторов».
«Акторы» – что-то вроде действующих лиц. Ценна мне была высокая оценка такого профессионального историка и биографа. А упомянутые Мариной Антоновной мои «выводы» касались того, что генерал Деникин был либералом, февралистом, неприязненно относился к Государю Николаю Второму, которого теперь прославила за рубежом и в России Русская Православная Церковь святым, и я преклоняюсь перед нашим последним Царем как монархист.
Дальнейший мой путь в «деникинский» Версаль пролег через Краснодар – Екатеринодар, куда я приехал летом 2000 года в гости к писателю В. И. Лихоносову.
Специально мы с Виктором Ивановичем отправились фотографировать от него неподалеку дом на Соборной, где родилась и жила до годика маленькой – маленькой девочкой «подпарижская» графиня Деникина, дочь славного «екатеринодарского» генерала. Я смотрел на запруженные зеленью и людом улицу, ее окрестности, слушал окружающую тягучую южно-русскую речь, переводя взгляд на изумительный модерн фасада бывшей резиденции главкома Деникина, и вспоминал, как однажды мы вот так же стояли около моего московского дома с Лихоносовым. Дело в том, что в моем дворе был особняк, где когда-то родился великий Пушкин. И Лихоносов, похожий на того кольцами волос, стремительностью жеста, великорусской своей тоской по человечьей породе, вдруг сказал:
– А ты знаешь, Пушкин здесь, – он, подобно мне на «деникинской» улице, «мистически» оглядывался в «пушкинском» дворе. – Исчезает временной провал…
Щелкая напротив бывшего дома Фотиади затвором фотоаппарата, я ловил и схватывал в душе, как осторожно шествовала по этим узеньким тротуарам Ксения Васильевна Деникина с большущим животом, где притаилась малюсенькая Марина. Как потом «генеральша» семенила в екатеринодарских круговертях скверов и улочек с младенцем в колясочке. И чего только не происходило за голубыми стенами теперь превратившегося в театр дома? Там был великолепное действо семейных покоев, где робеющий перед молодой женой «царь Антон» брал на руки дочку, словно последний патрон «на вес жизни». И что же мог думать о будущем этого голубоглазого комочка отец, чьи полки взрослых мужчин, самых храбрых русских офицеров истекали кровью в недалеких степях, откуда ветер дул вон через ту форточку…
Эту фотографию дома ее рождения я показывал Марине Антоновне в версальской квартире в то же 2000-тысячное лето по Рождеству Христову в августе. На этот раз мы говорили с ней о самом простом, близком или тревожном сердцу. Она по-прежнему курила, подала любимое шампанское с «семейного» виноградника, хотя недавно сломала бедро и долго была в гипсе. Дочь Деникина, родившаяся под гулкую канонаду русских пушек, привычно не унывала, хотя вот и невестка ее не так давно внезапно умерла от рака, и теперь уж не так уютно было у сына в Аркашоне.
– Отчего же вы не взяли фамилию мужа де Кьяпп, так и не став полноправной графиней? – спросил я на этот раз.
– Я считаю, что быть дочерью такого русского генерала, как мой отец, важнее, чем французской графиней, – отвечала она с неколебимой деникинской искрой в глазах, а ведь ей уже был 81 год.
Конечно, тут и целая школа «неувядаемости». Ведь после Второй мировой войны Мари Деникина была популярной ведущей телепередачи французского телевидения по розыску пропавших, потерявших друг друга в военные годы типа нашей «Жди меня».
В ноябре 2002 года по каналу Российского телевидения Марину Антоновну снова показали почти на час в документальном сериале «Русский век». Она с обычной живостью беседовала в своих «антикварных» версальских стенах. Потом продолжала рассказ под липами, ведущими к Версальскому дворцу, и ветерок ласково бил по ее стройной фигурке, легко вышагивавшей, будто не стукнуло Мари уже 83 года…
В 2001 году, с разрешения Марины Антоновны, мне пришлось открыть тайну Марины и ее матери в разгромной рецензии в Ex Libris «Независимой газеты» под названием «Кривые зеркала Белого движения» о романах В. Поволяева «Колчак. Верховный правитель» и А. Марченко «Деникин. За Россию – до конца». Вот что я там сообщил:
«Об адмирале Колчаке написал известный советский писатель В. Поволяев, о генерале Деникине – тоже былой романист и главный редактор журнала «Пограничник» А. Марченко. Казалось, такое только бы приветствовать – личностями белых полководцев на Родине занимаются уже не идеологи, историки, а прозаики. Увы, обречены заслуженные в СССР литераторы их пресловутым «внутренним цензором»! Хотят – не хотят, а перо надсаживает «беляков» в изверги, душегубы. Новую серию издательства ACT правильнее назвать: «Белое движение советскими глазами»…
Марченко, видимо, как бывший глава «Пограничника», органа воинских частей, подчинявшихся КГБ СССР, сделал свой роман о Деникине со шпионской интригой. Бывший поручик Бекасов, агент ЧК, оказавшись по ее заданию в белом окружении главкома Деникина, предает начальников с Лубянки, выказывает преданность генералу и в эмиграции, до самой кончины в 1947 году, чтобы потом немедленно обратиться в советское посольство, раскаяться и попроситься домой.
Рисунок жизни этого перевертыша очень совпадает с изложенной мною в биографии Антона Ивановича (В.Черкасов-Георгиевский. Генерал Деникин. Смоленск, Русич, 1999) версией судьбы полковника Колтышева со слов дочери белого главкома Марины Антоновны Деникиной, с которой я встречался во Франции. В 1998 году она утверждала, что Колтышев, служивший в ближайшем окружении ее отца во ВСЮР и оставшийся его самым преданным помощником во Франции, был советским агентом, как подозревал сам генерал.
Полную же правду об этом человеке Деникина сказала мне только в 2000 году, после выхода моего «Генерала Деникина», когда объяснила истинную причину к нему своей неприязни. Колтышев, оказывается, сначала за спиной Антона Ивановича приставал к его жене, а потом и к дочери Марине, еще девочке. То есть Деникину лишь привиделся шпион в этом молодчике, а его глубоко оскорбленная дочь уже безапелляционно произвела Колтышева в чекисты из-за присущей ему аморальности. Однако, во всяком случае, полковник Колтышев перед советскими никогда не каялся, а умер во французской богадельне в 1988 году 94-летним стариком и непоколебимым белогвардейцем.
Таким образом, списывал или не списывал Марченко с «моего» Колтышева (а в романе есть прямые заимствования из моей книги), но Бекасов, от имени которою написана половина романа, – «всесторонне» надуманная фигура. Его образ в марченковском исполнении немыслим своим хамелеонством. Императорский поручик становится чекистом, вскоре преображается в рьяного деникинца, а в итоге превращается в «советского белогвардейца»…»
«Колтышевская» история снова всплыла в 2002 г., когда Марина Антоновна по ТВ в «Русском веке» сослалась на уверение ее самозванного племянника В. И. Деникина (в прошлом – Горшкова), будто бы полковник Колтышев все-таки был завербован чекистами. Однако сам источник данной информации – подполковник, заместитель полномочного представителя президента РФ в Центральном Федеральном округе Деникин-Горшков, сын СМЕРШиста и племянник работника КГБ, ею за родственника не признавался. Очевидно, окончательное разрешение «колтышевского» вопроса явится лишь с официальным заявлением по этому поводу Центрального архива КГБ – ФСБ.
В 2002 году в московском издательстве «Вагриус» вышел составленный мною однотомник избранных произведений А. И. Деникина под названием «Путь русского офицера». Я собрал в него сокращенные главы из шести мемуарных томов генерала с одноименными воспоминаниями и «Очерками Русской Смуты», написав вступительную статью. Дорого, что на одном из фотоснимков сборника есть изображение Марины Антоновны, сделанное мною в 2000 г. в Версале, который рядом с Парижем. На нем она держит в руке как раз то фото ее дома рождения в Екатеринодаре, которое мы отсняли вместе с В. И. Лихоносовым. Вот и таким способом «побратался» большой Париже екатеринодарским маленьким Парижем, запечатленным этак в лихо-носовском романе.
Получив посланную мной «вагриусовскую» мемуарную книгу отца, Марина Антоновна ответила мне в сентябре 2002 г. письмом, где были такие слова:
«Большое спасибо за посылку «Пути Русского Офицера». Хорошее издание, хорошие иллюстрации. Ваше же предисловие мне очень понравилось и сильно тронуло…
Сердечно Ваша Марина Деникина».
Ничего знаменательнее и драгоценнее такой подписи такого лица в моей судьбе биографа Белых нет, да, очевидно, и быть не может.
Часть первая (1872–1892 г.г.)
Сын офицера
Родители. Во Влоцлавске. Реалист. "Пифагор". Старший. В юнкерах. Погоны.
Судьба человека – от Бога, а происхождение и детство каждого из нас во многом определяют его дальнейшую жизнь. Отцом будущего главнокомандующего Белой армии генерала А. И. Деникина был русский офицер Иван Ефимович Деникин, мамой – полька, швея Елизавета Францисковна Вржесинская.
Деникин-старший родился в 1807 году в деревне Ореховке Саратовской губернии в крепостной семье. Она рано распалась. Родители Ивана Деникина умерли в его молодые годы, вскоре отправились на заработки брат и сестра. Иван же остался крестьянствовать, и в двадцать семь лет помещик сдал Деникина в рекруты.
Это был «золотой век» русской государственности (вторая половина XVIII— первая половина XIX столетий), правил император Николай I. В детстве царя главным надзирателем за воспитанием был генерал М. И. Ламсдорф, и в основном образование Николая Павловича упрочилось на военных науках. До восшествия в монархи он не участвовал в государственных делах, командуя гвардейской дивизией, исполняя обязанности генерал-инспектора по инженерной части.
При вступлении императора на престол произошло восстание декабристов, и упрямый воински жесткий государь взялся за укрепление власти. В семейном же кругу Николай I был весьма добродушным человеком, лишь на людях демонстрируя строгость. Как бы то ни было, а в горячо любимой императором армии спуску служивым не полагалось.
Служить солдату надлежало 25 лет при суровой дисциплине. Либерально настроенные современники называли государя Николаем Палкиным и потому, что тогда солдат наказывали прогоном сквозь строй, иногда забивая провинившихся ружейными шомполами до смерти. Рассказывал об этом Иван Ефимович маленькому Антону всегда без злобы и осуждения, обязательно заканчивая:
– Строго было в наше время, не то что нынче!
Иван Деникин знал, что говорил. Двадцать два года он был под ружьем, наконец выслужившись в фельдфебели. Это по продолжительности – совершенно исключительный марафон в муштре, поту и крови боевых походов. Немногие выдерживали такие сроки.
Удалось Ивану Ефимовичу при очередном полковом марше отыскать в одном русском городишке своего брата. Деникин узнал, что у того званый обед, и радостно, сюрпризно шагал к нему на богатую квартиру. Брат раньше его вышел в люди… Но перед Иваном появилась лишь братова жена. Она вынесла солдату столовый прибор на кухню, не пригласила в покои… Деникин ушел, не простившись.

Отец Антона Деникина Иван Ефимович Деникин (1807–1885)
После этого он никогда с братом не встречался. Иван Ефимович даже представлять себе не хотел, что такое компромисс. На таком отцовском оселке правился и характер Деникина-младшего.
В 1856 году фельдфебеля Деникина, доблестно показавшего себя в Венгерском боевом походе и Крымской войне, допустили экзаменоваться на офицера. Еще до военной службы Иван был грамотен, а с опытом и знаниями более чем двух десятков лет службы экзамен успешно выдержал, его произвели в прапорщики. Это был грандиозный поворот в судьбе 49-летнсго Ивана Ефимовича. Даже самый младший офицерский чин обеспечивал получение личного дворянства.
Как и во всей Европе, в России со становления офицерского корпуса «иноземного строя» в XVII веке «дворяне шпаги» даже формально пользовались некоторыми преимуществами перед «дворянами мантии», вошедшими в высшее сословие по заслугам на гражданской службе. Долгое время и потом «боевые» дворяне отказывались признавать этих братьев по сословию равными себе. А уж потомственные дворяне-офицеры, наследники воинских династий, поголовно «произвели» штатских в «шпаков», «штафирок».
Один из таких потомков, чьи предки служили еще «из чести», покрывая свои офицерские расходы из собственного кармана, уже во второй половине XIX века писал: «Никогда не следует забывать, что не только деды, но и отцы и дяди наши – все сплошь почти были армейские и гвардейские отставные поручики и штаб-ротмистры».
Бывший фельдфебель, представитель низшего командного звена: унтер-офицерского, – Иван Деникин, перейдя в среднее: благородное, обер-офицерское, – стал весьма ответственным лицом в основном, ротном подразделении армии. Прочность роты стояла на трех начальных офицерских чинах, как писалось еще в «Учении и хитрости ратного строения пехотных людей»: «Та рота гораздо устроена, когда капитан печется о своих солдатах, а поручик мудр и разумен, а прапорщик весел и смел». Его благородие прапорщик должен был нести ротное знамя, «печаловаться» о солдатах и им «смельства наговаривать» – поднимать боевой дух. Слово «прапорщик» происходит от старославянского «прапор» – знамя.
Офицерство Деникин получил через год после восшествия на престол императора Александра II, прозванного Освободителем за избавление крестьян от крепостной зависимости в 1861 году. В 1863 году он отменил телесные наказания и клеймение преступников, открыл народные школы, женские гимназии, университеты в Одессе и Варшаве. И, как ни странно, в это время заполыхало самое яркое Польское восстание, продлившееся до 1864 года.
В преддверии восстания 55-летний Деникин командовал отрядом Александровской бригады пограничной стражи. Его подразделение прикрывало на польской стороне Российской империи прусскую границу около уездного городка Пстрокова. Однажды ночью отрядному на кордон донесли, что в имении неподалеку идет съезд польских' заговорщиков.
Деникин дружил с хозяином этого имения и хорошо знал подходы к господскому дому. Он ринулся туда со взводом пограничников.
Вокруг особняка Деникин рассредоточил солдат. Кратко приказал:
– Если через полчаса не вернусь, атаковать дом!
Один пошел прямо в парадный вход. Прошагал в главный зал. Сидевшие там за длинным столом разом вскочили… Многие отлично знали командира пограничников. Несколько человек, выхватывая оружие, бросились к нему. Бледный хозяин, нередко выпивавший с офицером под звуки мазурки, попробовал остановить их…
Деникин размеренно произнес:
– Зачем вы тут – я знаю… Но я солдат, а не доносчик. Вот когда придется драться с вами, не взыщите. А сейчас одно скажу: затеяли вы глупое дело. Никогда вам не справиться с русской силой. Лишь погубите зря много народу… Одумайтесь.
Он вышел. Собрал пограничников и ускакал на заставу.
Когда польские повстанцы начали бои, Деникин бился с ними, как и обещал, за что получил чин и орден. Его сотня смерчем носилась по приграничью, рубясь с отрядами Милославского, Юнга, Рачковского… Однажды, увлекшись преследованием, залетели в прусский городок, из-за чего едва не началась уж дипломатическая баталия.
На русских партизански наваливались конники-«косиньеры», вооруженные косами. Своим оружием они виртуозно действовали и в пешем строю. В одной рукопашной косиньер поразил Деникина глубокой раной в руку, но тот не посчитал ее серьезной и никогда не заносил в свой служебный формуляр. Как-то косиньеры чуть не застали деникинцев в бане. Но пограничники, кто натянув лишь штаны, кто голым, успели выскочить, хватая шашки и винтовки. Бросились к коням и бешено понеслись вперед.
Их седовласый прямоносый усатый командир в бою глазом не вел под разлетом густых бровей, но менялся, когда смолкали выстрелы. Крутой, горячий Иван Ефимович был добряком. Особенно он переживал за пленных, среди которых сплошь и рядом была гимназическая, студенческая молодежь. Прямой начальник Деникина неумолимый майор Шварц приказывал без разбора гнать пленных повстанцев под конвой, обрекая их на беспощадное будущее. Деникин всегда рисковал, распоряжаясь для формы:
– Всыпать мальчишкам по десятку розог.
Потом отпускал их при молчаливом одобрении сотни, из которой о таком никто не донес.
Семилетний Антон увидит, как помнится добро. Раз они с отцом в поездке остановятся зимой в придорожной корчме. В углу за столом сидел высокий плотный человек в медвежьей шубе. Он долго поглядывал в их сторону и вдруг вскочил и бросился к отцу, стал его обнимать. Этот поляк был из «мальчишек», скрывшихся по воле Ивана Ефимовича.
В 1869 году Деникин-старший вышел в отставку в чине майора, что в старорусском строе соответствовало «полковому сторожеставцу». Это был первый из старших, штаб-офицерских рангов, за которым шли подполковник («большой полковой поручик»), полковник. Спустя два года в возрасте шестидесяти четырех лет вдовец Иван Ефимович, первая жена которого задолго до этого умерла, женился на 26-летней польке Елизавете Вржесинской.

Мать Антона Деникина Елизавета Фёдоровна (Францисковна) Вржесинская (1843–1916)
Елизавета происходила из мелких землевладельцев города Стрельно, попавшего под прусскую оккупацию. Там она родилась и росла в обедневшей семье. Чтобы заработать себе и старику отцу на жизнь шитьем, молодая Вржесинская перебралась в Петроков, который защищали пограничники Деникина. Еще во время его службы состоялось их знакомство.
Жена майора-отставника была не шляхетских кровей, но с глубочайшим чувством национального достоинства и католицизма. Она предпочитала говорить только по-польски, сохранив это со своей горничной-полькой и потом, живя на русской территории империи до своей кончины в 1916 году.
Молодая Елизавета Деникина явилась впечатляющим украшением лысеющего ветерана Ивана Ефимовича, еще и отрастившего седую как лунь раздвоенную бороду, нависающую до половины плечей и почти до колодок ордена и медалей, которые он надевал в торжества. Супруга была элегантной польской пани, любящей высокие кружевные воротнички и атласные банты на строгих платьях. Рисунок ее привлекательного лица, в особенности красиво вырезанных ноздрей плавного носа, перешел к Антону Деникину.
* * *
Антон родился 4 декабря (отсюда до февраля 1918 г. – старым стиль) 1872 года в Варшавской губернии, в пригороде города Влоцлавска за Вислой – деревня Шпеталь Дольный. Штаб бригады отца был в городе, после его отставки семья из-за нужды осела неподалеку в предместье. Только здесь на пенсию Деникина-старшего могли разместиться и существовать майор с женой и родившимся сыном, тестем и нянькой Аполонией, прозываемой Пол осей.
В первый год жизни Антона по случаю семейного праздника, по старинному поверью родители решили погадать на его судьбу. Разложили на подносе крест, детскую саблю, книгу и поставили рюмку. Предметы обозначали духовную будущность, карьеры воинскую и книжную, а также столь расхожее на Руси пристрастие.
Принесли малыша. Антон сразу потянулся к сабле, потом поиграл рюмкой. Ни до чего больше не стал дотрагиваться. Иван Ефимович обреченно подумал:
«Плохо дело – будет рубакой и пьяницей».
Никак не сбылось «рюмочное» будущее Деникина-младшего, он и пьян-то был всего раз в своей жизни: в день офицерского производства.
Когда подошло время идти Антону в школу, семья перебралась жить во Влоцлавск. Как чувствовал себя мальчуганом будущий знаменитый генерал? Об этом хорошо написал Н. Д. Бутковский как раз в конце XIX века в своих «Очерках современного офицерства»:
«Что такое сын офицера? В большинстве это человек, который с детских пеленок проникается оригинальной прелестью военной жизни. В младенческом возрасте он уже бывает счастлив, когда ему импровизируют военный мундир. Едва он начинает лепетать, как уже учат его военной молитве за Царя, и образ Государя, столь обаятельный в военном мире, чудно рисуется в его детском воображении. Он засыпает под звуки военной зари и далеко уносится в своих мечтах в область героизма, слушая солдатские песни, исполненные военной поэзии. Учения, маневры, стрельбы, стройные линии солдат, военная музыка, знамя, окруженное своими защитниками, – все это становится ему близким, родным, он тоскует по этой обстановке, если отрывается от нес, и его совсем не тянет в какой-нибудь иной мир; он мечтает о кадетском корпусе. Там он получает удовлетворение, чувствует себя как бы на службе и привыкает гордиться этим».
Антон во Влоцлавске немедленно протоптал дорожку на местные военные стоянки. Он часами пропадал в гимнастическом городке 1-го Стрелкового батальона. С литовскими уланами ездил на водопой и купанье коней, стрелял в тире пограничников. За три версты отправлялся на стрельбище стрелковых рот. Вместе со счетчиками пробоин мальчишка пробирался в укрытие под мишенями, где пули свистели над головой. Он шел обратно вместе со строем, подтягивая:
Греми слава трубой,
За Дунаем, за рекой…
У солдат, бывших его приятелями, Антон за деньги, вырученные от продажи старых тетрадок, покупал боевые патроны. Сам их разряжал, а порохом палил из старинного отцовского пистолета, взрывал фугасы.
В доме на Пекарской улице, где жили Деникины, отчаянно пребывало двое корнетов уланского полка. Когда они лихо не уносились в седлах на ученье, из их окон гремела канонада гитарных струн, песен и гвалта. Иногда корнет Павел фон Ренненкампф появлялся на покатом подоконнике своего третьего этажа, выделывая штуку из офицерских развлечений, запечатленную Л. Толстым в «Войне и мире».
Корнет с полным бокалом вина садился на подоконник, опуская ноги на улицу. Ни за что не держась свободной рукой, он попивал и бурно приветствовал знакомых, проходящих внизу… Через четверть века удалой корнет станет генералом, прославленным в японскую войну, а Деникин – его боевым начальником штаба…
Что ж молодая уланская «слава трубой»? Пятилетний Антон видел, что произошло при первом звуке боевой трубы с его отцом, которому тогда шел семидесятый год. Началась русско-турецкая война, и Иван Ефимович внезапно замкнулся. Он не находил себе места, угрюмо за молчал. Близкие не знали, что и подумать, а старый майор втайне от всех подал прошение: вновь принять его на действительную службу! Он нетерпеливо ждал ответа.
Приказ пришел: майору Деникину отправиться в крепость Новогеоргиевск для формирования запасного батальона, с которым надлежит отправиться на театр войны…
– Боже мой, куда тебе, старику? – закричала не очень сдержанная мать. – Как ты мог, Ефимыч, сделать это, ни слова не сказав?
Все плакали, кроме майора. Глотал слезы Антон, но больше от горячей гордости: «Папа мой идет на войну». И все же счастье, что из-за окончания войны Иван Ефимович не успел отъехать.
Деникин-старший был, так сказать, до мозга и беззаветности военной косточки. Ведь он прослужил 35 лет: 22 года в солдатах, унтерах и 13 лет офицером.
Его 36-рублевой пенсии на многое не хватало, но майор протестовал против покупки ему и самой дешевой штатской одежды, потому что она его тяготила. Он заносил свое старое обмундирование, а на новое средств не было. Но майор все равно никогда не расставался с вылинявшей военной фуражкой. В сундуке он сберегал свой последний более или менее приличный мундир и армейские брюки. Лишь в дни великих праздников и торжеств доставал и Аккуратно надевал эту форму, бережно пересыпанную от моли нюхательным табаком. Он говорил, любуясь ею:
– На предмет непостыдная кончины, чтобы хоть в землю лечь солдатом.
Антон Деникин стал учеником городской начальной школы. Ему не припало осуществить мечту сыновей офицеров – попасть в кадетское училище, потому что туда принимали, кроме «своекоштных», в основном детей неимущих и умерших офицеров и дворян. Его же отец был «крайне» малоимущим, хотя не признался бы в этом и под пытками.
Однажды первоклассник, семилетний Антон в своем затрапезном пальтице играл на улице с ребятами. Подошел его великовозрастный приятель-гимназист и стал Антона по-дружески подкидывать. Проходящий мимо инспектор реального училища брезгливо скривил губы, заметив гимназисту:
– Как вам не стыдно возиться с уличными мальчишками.
Хлестнуло горькой обидой Антона, в слезах он прибежал домой.
Иван Ефимович схватил фуражку и выскочил на улицу. Он разделал инспектора, не жалея крепких слов. Потом отец долго не утихомиривался, повторяя:
– Ах он, сукин сын! Гувернантки, видите ли, у нас нет.
Иван Деникин не выслужил потомственного дворянства, что обеспечивал только чин полковника, и Антон относился к некоему особому сословию «штаб-офицерских детей». Эта и своя собственная «промежуточность» во многом томила Деникина-старшего.
Они имели убогую квартирку во дворе Пекарской улицы. В одной комнате принимали гостей, обедали, работали, в другой родители спали вместе с Антоном. На кухне ночевала Полося, ставшая потом из прислуги членом семьи на многие годы; в чуланчике спал отец Елизаветы Федоровны, как ее польское отчество стали на русский манер называть.
Всегда до получения пенсии приходилось занимать 5—10 рублей. На этот подвиг Иван Ефимович ежемесячно собирался с духом дня два. Но происходил ежегодный праздник, когда из корпуса погранстражи сваливалось его отставнику пособие в 100–150 рублей. Елизавета Федоровна могла «перефасонить» ее неброский наряд. Чтобы внести свой вклад в семью, она дни напролет портила глаза над мелким вышиванием, но получала гроши. Возможно, из-за этого у нее развилась тяжелая мигрень с конвульсиями.
Кремень и добряк Деникин во многом раздражал жену. В день получения пенсии он умудрялся из последнего раздавать заведомо без отдачи еще большим беднякам.
– Что ж это такое, Ефимыч? Ведь нам самим нечего есть! – восклицала она.
Майор всем рубил свою точку зрения до такой степени, что оппоненты переставали с ним при встрече раскланиваться. Жена гневалась:
– Ну кому нужна твоя правда? Ведь с людьми живем! Зачем заводить врагов?
Только перед супругой Деникин отмалчивался. Он аскетически применял это оружие.
Однажды она упрекнула:
– В этом месяце и до его половины не дотянем. А твой табак сколько стоит?
Майор бросил курить в этот же день. В следующие он посерел, исчез аппетит, Ефимыч похудел и замогильно замолк. К концу недели жена и сын стали его просить снова закурить, но старый солдат еще день стоял в своем окопе.
Елизавета Федоровна часто жаловалась на судьбу, майор Деникин – никогда. Он жил с православным самоотвержением, будто перед последней атакой. Антон всегда был на стороне отца, так же понимая их нужду естественным промыслом Божьим.
Конечно, неприятно Антону было, когда рассматривали его мундирчик, выкроенный из старого отцовского сюртука. Карандаши у него ломались, были не «фаберовские», как у других. Нельзя купаться в красивой купальне на Висле, вход туда стоил целых три копейки. А зимой Антон мечтал о коньках. Но он твердо знал: выйду в офицеры – будет шикарный мундир, и не то что коньки – верховая лошадь!
* * *
До девяти лет Антон учился в двух классах начальной школы. Городок вокруг, насчитывающий тысяч двадцать населения, около половины которого составляли местечковые евреи, жил тишайше. Никакие общественные ураганы и бурные культурные начинания ему не грозили. Во Влоцлавске даже не было городской библиотеки, и газеты выписывали немногие. Правда, имелся театр, в котором иногда выступали заезжие труппы.
Значительным происшествием явилась поимка «социалиста». В течение нескольких дней двое жандармов на допросы к начальству из кутузки по улицам его водили, как и слона, всякий раз их конвоировала толпа мальчишек. Сильный эффект вызвало также, что провалился потолок в доме богатого купца, придавив хозяина. Полгорода, включая и незнакомых, ходило навещать больного, посмотреть на тот потолок, в том числе Антон Деникин. Повезло и его Пекарской улице. Директор находящегося на ней банка, захватив крупные суммы, сбежал за границу. Тут несколько дней нельзя было пройти из-за нахлынувших влоцлавчан.
Неподдельно ярким событием в это время стал проезд и остановка на вокзале государя императора. Александр II через Александр-пограничный возвращался из-за рубежа. Царский поезд должен был остановиться во Влоцлавске на десять минут. Встретить государя городское начальство пригласило лишь нескольких выдающихся жителей. Среди них – И. Е. Деникина.
Майор решил взять на высочайшую встречу сына. Антон, по отцову примеру, мистически поклонявшийся монарху, был вне себя от счастья. Мать, не вставая из-за машинки день и ночь, сшила ему плисовые штаны и шелковую рубашку. Отец до огненного сияния выдраил орлы на пуговицах своего парадного мундира.
На вокзале Антон увидел, что тут он – единственный из детей… Сердце его почти замерло.
Подошел поезд государя, плавно остановился. Усатый, с красивыми бакенбардами – белый крест офицерского Георгия на груди, – император подошел к открытому окну вагона, стал приветливо беседовать со встречавшими. Майор Деникин застыл с поднятой к козырьку рукой. Антон, затаив дыхание, не отрывал взгляда от государя…
Когда царский поезд отошел, один из господ на перроне осведомился у Деникина-старшего:
– Что это, Иван Ефимович, сынишка ваш непочтителен к государю? Так шапки и не снимал.
Майор ошеломился, заполыхал ярче своих мундирных пуговиц. Антон будто б грянул оземь с ангельских крыл, такое чувство несчастья он ощутил впервые в жизни. А главное, придется помалкивать перед ребятами: узнают, что от восторга шапку забыл снять, жестоко засмеют.
Вскоре убили императора. Студент-поляк Гриневицкий бросил в Петербурге в его карету бомбу… Православные церкви Влоцлавска были переполнены молящимися. В доме, где жили Деникины, в русских семьях города плакали.
Сын русского и польки Антон Деникин говорил на двух этих языках, обращаясь на каждом в отдельности к отцу и матери, плохо знавшей русский. Воспитывался же строго в русскости и православии. Иван Ефимович глубоко веровал и водил сына в церковь сызмальства, не пропуская служб. Костел Антон иногда посещал с матерью по своему желанию.
В Великую Субботу под Пасху ксендзы и полковые батюшки обходили дома горожан для освящения на разговление столов. Деникины приглашали к себе и ксендза, и отца Елисея. Православный батюшка к такой странности относился благодушно, но ксендзы иногда отказывались служить. Елизавета Федоровна горевала, Ефимыч гневался.
Все это вылилось в скандал, когда однажды Елизавета Федоровна вернулась из костела заплаканная, в крайнем потрясении. Она долго отказывалась отвечать на расспросы мужа. Потом рассказала, что ксендз на исповеди не дал ей отпущения грехов и не допустил к причастию. Он потребовал, чтобы впредь она тайно воспитывала сына в католичестве и польскости.
Иван Ефимович сильно выругался и двинулся к ксендзу. Деникин объяснился с ним до полного католического расстройства. Ксендз взмолился не губить его. Такая «попытка к совращению» могла кончиться для польского священника ссылкой в Сибирь. На такую огласку майор, конечно, не пошел.
После этого Антон сам решил никогда не ходить в костел. Он и раньше бывал там лишь из-за любви к маме, но богослужение в импозантном, высоченном костеле больше воспринимал интересным зрелищем. В русской убогой полковой церквушке Антон чувствовал родное. Да девятилетний мальчик и был в ней далеко не последним прихожанином. Антон с воодушевлением прислуживал в алтаре, звонил в колокола, пел на клиросе, потом ему на службах доверили читать «Шестипсалмие» и «Апостола».
Антон веровал со всей чистотой. Как-то в школе его оставили за провинность после уроков на час в классе. За это еще должны были «пилить» дома, и он встал на колени перед висевшей тут иконой с молитвой:
– Боженька, дай, чтобы меня отпустили домой!
Когда он поднялся, открылась дверь и заглянувший учитель вдруг сказал:
– Деникин Антон, можешь идти домой…
Много Антон молился по разным поводам. Понимал, что надо нести наказание за грехи, но предпочитал порку вместо «пилки». Тогда он призывал:
– Господи, дай, чтобы меня лучше посекли – только не очень больно, – но не пилили!
Часть вторая (1892–1902 гг.)
Аксельбанты
Армейское захолустье. Дуэли. Академия Генштаба. Политика. Государь император. Скандал. Виктория.
Осенью 1892 года двадцати летний подпоручик Антон Деникин прибыл к своему первому месту службы – во 2-ю полевую артиллерийскую бригаду Варшавского военного округа. Квартировалась она в 159 верстах от Варшавы в городке Бела Седлецкой губернии, которая позже, в 1921 году по Рижскому договору перейдет к Польше.
Это захолустье было типичным для стоянок большинства российских частей Варшавского, Виленского, частично Киевского округов. В таких местечках иногда проходила половина судьбы армейцев, поэтому их быт тесно сплетался с окружающим. В Беле из восьмитысячного населения проживало пять тысяч евреев, остальные – поляки; немного русских, в основном служащих по гражданскому ведомству.

А.Деникин выпускник Киевского юнкерского училища, 1893 год
По всему этому Бела была копией городка детства Деникина Влоцлавска. Как и там, в Беле евреи – поставщики, подрядчики, мелкие комиссионеры («факторы») – задавали тон городу, держа в руках торговлю. Например, нельзя было обходиться офицерам без «факторов». Те доставали артиллеристам все что угодно. Через них – обстановка квартиры и возможность одеваться в долгосрочный кредит. И весьма важно военному перехватить денег под вексель, офицерский бюджет у младших чинов очень скромен. Деникину положили ежемесячное содержание в 51 рубль.
Деловые взаимоотношения полезно пересекались, но нельзя было шагнуть ни тем, ни другим за определенную грань. Мужчины с пейсами, в длинных лапсердаках и женщины в своеобразных париках строго держались своих древних законов и обычаев. Детей они направляли не в правительственную начальную школу, а в старинные хедеры – еврейские религиозные школы талмудистского средневекового характера. Эти учебные заведения допускались властями, но не давали прав по дальнейшему образованию. Редкие еврейские юноши проходили курс в гимназиях, чтобы сразу же исчезнуть на приволье крупных городов.
В иудейской среде особенных религиозных и экономических порядков были под руководством кагала свои суд и наказания, которые поддерживали цадики, раввины. Существовало свое финансовое обложение, взимаемое также исправно, как и государством. Царили негласные нотариальные функции, система бойкота провинившихся. Самый богатый бельский еврей Пижиц был привержен укладу не менее бедняков-соплеменников. Единственным исключением являлся местный доктор.
Отношение офицерства к местечковому еврейству с дебошами, которое еще проступало в 1860—70-х годах, стало преданием. Случайные выходки буянов резко карались командирами, потерпевшим выплачивали деньги. Бывший офицер А. Куприн, служивший в эту пору, выйдя в отставку в 1894 году, позже в своих произведениях «Поединок», «На переломе» исказит военный быт. В повести «Поединок» – как раз в таком же «бедном еврейском местечке», что и Бела.
В действительности иногда припадало наоборот. Во время службы Деникина немолодой подполковник 2-й бригады влюбился в красивую, небогатую еврейскую девушку. Он поселил ее у себя, зажили душа в душу. Подполковник сделал все, чтобы она получила хорошее домашнее образование. Вместе они никому на глаза не показывались, так что бригадное начальство не вмешивалось. Помалкивала и еврейская община, но когда узнала, что девушка готовится принять другую веру, взволновалась необычайно. Самые рьяные пригрозили убить соплеменницу.
Однажды их толпа в отсутствие подполковника ворвалась в его квартиру, и счастье, что изменницы не оказалось дома. В следующий раз большая группа евреев подстерегла офицера на окраине Белы и напала. По офицерскому кодексу чести, подполковник, не сумевший защитить себя от оскорбления, должен быть уволен в отставку. Дознание производилось по распоряжению командующего войсками округа. И окончилось тем, что влюбленного подполковника перевели в другую бригаду. Позже он женился на этой девушке.
Польское общество городка сторонилось русских. Особенно нетерпимы были пани, хотя с поляками офицеры выпивали в ресторане, играли в карты в городском клубе. Бывало, что и приятельствовали, но никогда не дружили семьями. Впрочем, и здесь неписанное вето на тесные взаимоотношения рушилось, если вмешивалась страсть накала того злосчастного подполковника. Столкновений не возникало, но «русско-польский» Деникин чувствовал себя все же неуютно.
Общение артиллеристов в основном замыкалось на военных и местных русских. В этом обществе дружили, выбирали невест. Из года в год тянулись одни и те же темы, шуточки. Как позже напишет Деникин:
«Ни один лектор, ни одна порядочная группа не забредала в нашу глушь. Словом, серенькая жизнь, маленькие интересы – «чеховские будни». Только деловые и бодрые, без уездных «гамлетов», без нытья и надрывов. Потому, вероятно, они не засасывали и вспоминаются с доброй улыбкой».
Как в любом глубинном городке Российской империи, были и в Беле два-три дома, где беседовали по серьезным вопросам. Сюда стали приглашать подпоручика Деникина, когда поближе узнали. Потом на него даже стали звать:
– Приходите, поговорим – Деникин будет.
По своей духовности и начитанности подпоручик выглядел выше рядового офицерства. Он стремился анализировать жизнь, умел ярко и глубоко излагать мысли. Убежденно высказывался о современном офицерстве:
– Выросло новое поколение людей, обладающих менее блестящей внешностью и скромными требованиями к жизни, но знающих, трудолюбивых, разделяющих достоинства и недостатки русской интеллигенции.
Его низкий голос звучно наполнял комнату. Из-под густых бровей светили проницательные глаза. Большие смоляные усы и борода клином чеканили открытое лицо.
Когда на досуге Антон Деникин появлялся в офицерском кругу, на его коренастую фигуру, окаймленную сталью погон сюртука, поглядывали с теплотой или уважением. Незаурядный ораторский талант подпоручика вскоре отличили. Его просили как о тостах в застолье, так и о приветствиях юбилярам, прощальных речах тем, кто покидал бригаду. Он не стеснялся выговориться и по злободневным военным проблемам.
Предпочитал же Деникин общество своих сверстников. Здесь он был не очень разговорчив, может быть, потому, что молодежь с маху решала все вопросы. Сомнений и споров не было: «За Веру, Царя и Отечество».
Любопытства к общественным, народным движениям не проявляли, с предубеждением относились клевым, к либеральным партиям.
Деникин любил трунить над своими двумя близкими товарищами, вышедшими одновременно с ним в бригаду. Немало они извели времени, чтобы сделать визиты для представления всем в городе. Подпоручик поглаживал усы, улыбаясь.
– Навестили всех, у кого только был звонок у подъезда.
Молодежь, собираясь другу друга, играла в винт, много пела под гитару и фортепьяно. Пили умеренно, тому следовало учиться. А единодушным хорошим армейским тоном было глотать рюмку залпом, медлить с закусыванием, никогда не морщиться. Это на флоте офицеры-аристократы в своих сияющих кают-компаниях довели приемы употребления водки до изощренности. Даже на разных кораблях пили наособицу: и «ополовинивали» рюмку, и в неком ритуале шевелили после глотков пальцами, и крякали после выпивки для традиции.
Независимо от происхождения и достатка, офицерская молодежь армии горячо верила в свое Отечество. Все они в бельском захолустье были из разночинцев. Исконный дворянский состав уже тогда сохранился лишь в гвардии. На плечи таких армейских подпоручиков ляжет тяжесть русско-японской войны, а потом Первой мировой. В ту войну, последнюю для императорской русской армии, ее поведет корпус офицеров на 60 процентов из разночинцев.
Сказывалась противоречивость российского общества конца XIX – начала XX века. Разночинцы-интеллигенты тогда презирали или ненавидели существовавший государственный строй. А большинство их собратьев в погонах явилось оплотом русской государственности. И не, аристократы, а сыновья рядовых, выслужившихся в офицеры, – генералы Алексеев, Корнилов и Деникин первыми начнут организованную вооруженную борьбу против захватчиков-большевиков.
* * *
Когда подпоручик Деникин начал службу во 2-й артиллерийской, бригадой командовал очень пожилой генерал Сафонов. Старик был из армейских динозавров, слишком мягкий, не очень сведущий, малодеятельный, чтобы соответствовать своему посту. Но между бригадным и офицерами царила сердечность, они старались не уронить честь артиллеристов и не подвести добряка.
Боевой дух Варшавского округа был заложен командовавшим когда-то им генералом Гурко, прозванным в русско-турецких сражениях «генералом Вперед». К тому же, артиллеристы традиционно отличали свою роль, культово служили врученному оружию. Они, как и офицеры флота, военные инженеры, относились к интеллектуальной элите армии.
Киевское юнкерское училище, выпустив Деникина с несколькими однокашниками в артиллерию, не дало им глубокой подготовки по этому роду войск. На первом году службы подпоручику пришлось много трудиться, чтобы овладеть делом. Ему повезло постепенно входить в него, потому что сразу Деникину поручили не артиллерийскую специальность, а батарейную школу. Но к началу первого лагерного сбора он был уже на высоте, а потом Деникина даже назначили преподавателем бригадной учебной команды, готовившей унтер-офицеров.
В бригаде было на кого равняться. Лучшими батареями и в артиллерийском сборе округа командовали два замечательных, талантливых офицера Гомолицкий и Амосов. Лихих командиров всеобще обожали за мастерство в деле и веселость на офицерских пирушках. Молодежь безотказно находила у них совет и заступничество.
На втором году службы Деникина генерал Сафонов умер. С прибытием его замены жизнь бригады резко повернулась.
Новоиспеченный командир, недавно получивший генеральское звание, был так презрителен, что никому из старших офицеров не подавал руки. Природный грубиян, он словно не замечал вокруг себя ни военных, ни штатских. Быт подчиненных генерала не интересовал, а на батареи он заходил лишь в дни бригадных церемоний. Уже на втором году своего командования бригадный однажды заблудился среди казарменного расположения. Вся часть, собранная в конном строю, ожидала его около часа.
Обычно командир сидел в канцелярии и сыпал оттуда предписаниями, запросами, взысканиями и даже арестами офицеров на гауптвахту, чего в бригаде сроду не бывало. В его служебных записках просвечивали отжившие воинские взгляды, да и просто незнание артиллерийского дела.
Удалец Амосов ушел, получив свою бригаду. Гомолицкого командир не выносил, стал преследовать, тот совершенно замкнулся в себе. Начались в гарнизоне дрязги, ссоры, пьянство, безудержный картеж. Многие офицеры будто бы забыли дорогу в казармы.
Разор бригадной жизни особенно подавлял молодежь, какая во многом прислушивалась к Деникину. Молодые офицеры демонстративно отказывались от приглашений бригадного на пасхальные разговения или на его домашние торжества. А трое из них застрелились. Совершили самоубийства, вроде бы, по своим личным причинам, но ведь главное для офицера – его военная семья.
Честь бригады меркла, и артиллеристы 2-й полевой, переживая, держались среди офицеров других частей едва ли не вызывающе. И так традиционно была рознь среди родов войск. Гвардия, в которой соперничали кавалергарды и конногвардейцы, свысока относилась к армии. Кавалеристы небрежно смотрели на иные виды оружия. Полевая артиллерия недолюбливала кавалерию и конную артиллерию, снисходительно глядела на пехоту. Конная артиллерия сторонилась полевой и искала дружбы с кавалерией. Пехотинцы терпели от всех.
2-я полевая артиллерийская бригада отлично общалась с пехотой своей дивизии, но избегала отношений с конной артиллерией и конницей ее корпуса. И вот сослуживец Деникина, храбрец и превосходный пистолетный стрелок, штабс-капитан Славинский сидел во время лагерных сборов в ресторане Брест-Литовска, когда туда пожаловали два конно-артиллерийских поручика.
Штабс-капитан, оказавшийся вне бригады с ее сыр-бором, в одиночестве расслабился, но сразу насторожился, когда присевшие за его стол поручики начали шутить о различии их и полевых артиллерийских частей. Славинскому показалось, что метят не вообще в полевых, а в его несчастную бригаду. Он вспылил. Постояли за себя и конно-артиллеристы.
Отходчивый Славинский остыл, когда понял, что поручики взялись не за его бригаду, а попросту зубоскалили. Чтобы предотвратить дуэль, штабс-капитан извинился. Разойтись миром решили и конноартиллерийские офицеры.
Так бы и осталось, если б не нрав командира конной батареи поручиков подполковника Церпицкого. Узнав о происшествии в ресторане, он потребовал от обоих этих офицеров послать вызовы Славинскому. Не уступили и во 2-й полевой, на бригадном суде чести обязали Славинского принять дуэли. Драться штабс-капитану предстояло с двумя противниками по очереди.
Как раз в те времена (20 мая 1894 года) вышел долгожданный ревнителями офицерской чести закон о дуэлях. На его основании правила о разборе ссор в офицерской среде гласили:
«I) Командир полка о всяком оскорблении, роняющем достоинство офицерского звания, нанесенном офицером своему товарищу, а равно нанесенным офицеру посторонним лицом или офицером другой части, передает на рассмотрение суда общества офицеров;
2) суд общества офицеров принимает меры к примирению в том случае, если признает примирение согласным с достоинством офицера и с традициями части; в противном же случае постановляет, что поединок является единственным приличным средством удовлетворения оскорбленной чести офицера;
3) когда поссорившиеся согласно определению суда решат окончить ссору поединком, суд общества офицеров употребляет свое влияние на секундантов в том смысле, чтобы условия дуэли наиболее соответствовали обстоятельствам данного случая;
4) если в течение двух недель по объявлении решения суда общества офицеров поединок не состоится и отказавшийся от поединка офицер не подаст просьбы об увольнении со службы, то командир полка входит по команде с представлением об его увольнении без прошения;
5) обязанности суда общества офицеров, указанные в предыдущих параграфах, возлагаются непосредственно на командиров частей в таких случаях, когда названного суда в части не имеется или когда самый случай, не касаясь обер-офицеров, превышает пределы его ведомства».
Накануне поединков вечером в бригадном лагере около адъютантского барака офицеры взволнованно обменивались мнениями. Пришли поддержать Славинского и офицеры из других полевых артиллерийских бригад. Все были возмущены, что двоих против одного выставил Церпицкий. Один из ветеранов резюмировал:
– Какова же честь его батареи, ежели ее надо защищать вдвое превосходящими силами?
Этой ночью Деникин, как и все молодые офицеры бригады, не сомкнул глаз. Не спали и солдаты, с которыми служил штабс-капитан.
Дрались на опушке леса возле бригадного лагеря. В назначенные четыре утра у прибывших конных артиллеристов случилась заминка. С ними не приехала лазаретная линейка, посланный за ней фейрверкер вернулся ни с чем. К возможным услугам стоявшей здесь бригадной линейки они прибегать не желали. Было очевидно, что конно-артиллеристы никаких компромиссов в поединках не хотели.
Дуэль установили на пистолетах, 25 шагов дистанция, по одному выстрелу, огонь по команде. Первым вышел против Славинского поручик Квашнин-Самарин. Отлично стреляющий штабс-капитан сразу после секундантской команды нажал на курок. Попал Квашнину-Самарину в живот, и тот рухнул.
Это была тяжелая рана, но конно-артиллеристы от помощи присутствовавшего бригадного врача отказались наотрез. Увезли своим ходом поручика в госпиталь.
Требовалось продолжать. Побледневший Славинский мрачно курил одну папиросу за другой. Спустя несколько минут он через своих секундантов предложил принести извинение второму конноартиллерийскому дуэлянту. Поручик отказался это принять.
Славинский хорошо знал и такие слова из дуэльных правил:
«Подлежит изгнанию из полка, когда обнаружится, что офицер, защищая свою честь или давая удовлетворение оскорбленному, не проявил при этом истинного чувства чести и личного достоинства, а обнаружил старание соблюсти лишь одну форму».
Штабс-капитан стал перед вторым противником. После команды он не стрелял. Поручик же дал по Славинскому промах. Тогда штабс-капитан выстрелил в воздух.
Самарин-Квашнин спустя два дня умер в госпитале. В следствии по этим дуэлям поведение штабс-капитана Славинского признали джентльменским. На подполковника Церпицкого наложили взыскания.
В другой заварушке Деникину самому пришлось горячо участвовать. Его бригада шла походом через Седлец, где стоял Нарвский гусарский полк. Артиллеристы расположились здесь отдохнуть до утра. И тут их подпоручик Катанский связался с гусарским корнетом. Катанского уважали в бригаде за его порядочность и хорошую образованность, но имел он и буйную натуру.
Катанский заспорил с корнетом на почве все той же корпоративной розни, за которой сослуживцам Деникина все чудился подвох их родной бригаде с горе-командиром. Подпоручик, как когда-то и Славинский, тягавшийся с конно-артиллеристами, без заминки оскорбил корнета.
Выделялся Катанский своим норовом среди сдержанных артиллеристов, а корнет с его исторически беззаветным гусарством вмиг воспламенился. К тому ж был корнет Карницкий поляком со всеми комплексами своего национального самолюбия. Гусар немедленно вызвал Катанского на дуэль и моментально прислал секундантов.
Гусарские и артиллерийские секунданты заседали всю ночь. Пригласили на совещание и Деникина, как старшего среди подпоручиков. Улаживать дело приходилось артиллеристам. Деникин трудился со всей осмотрительностью и красноречием. Гусары же фыркали и демонстрировали, что и сами готовы стать на барьер.
Не с этой ли дискуссии Антон Деникин начал осваивать азы труднейших переговоров, искусство чего так пригодится ему в роли Главнокомандующего Белой армии? Только к утру стало удаваться оставить ссору без последствий. И лишь на рассвете, когда бригадные трубачи заиграли «Поход», артиллеристы помирились с гусарами.
Последствия все-таки оказались. В Нарвском гусарском полку, как когда-то и у конно-артиллеристов, задним числом вдруг сочли, что оскорбление корнета Карницкого все же перевешивает примирение. Собрание гусар решило, что не стрелявшийся по такому поводу Карницкий не может оставаться в их полку.
Для окончательного выяснения происшедшего уже в Белу приехала делегация гусарского суда чести. Снова заседал Деникин со своими офицерами, бывшими секундантами в Седлеце. Теперь им требовалось проработать позицию, с которой корнет Карницкий выглядел бы в благоприятном свете. Артиллеристам удалось убедить высокую депутацию гусар, что поведение Карницкого было безупречным. Благодаря этому и многим усилиям лично Деникина, корнета Карницкого суд общества офицеров его полка оправдал и оставил на службе.
Знал бы тогда подпоручик Деникин, как аукнется его доброе дело. Через четверть века к Главнокомандующему Вооруженными Силами Юга России генералу Деникину прибудет посланник Польши, бывший гусарский корнет, ставший генералом Карницким. Им надо будет договориться о взаимодействии добровольцев и польской армии на противобольшевистском фронте.
В Таганроге в 1919 году генерал Карницкий сразу же сделает вид, что никогда Деникина не встречал. А в донесениях своему правительству приложит все силы, чтобы Белая армия выглядела в самых черных красках. Он исказит политику белогвардейцев и их отношение к Польскому государству. Такой вклад генерала Карницкого уместно послужит Пилсудскому в предательстве Белого движения. Тот тайно от белых и их союзников заключит соглашение с большевиками…
Так шли два первых года службы Антона Деникина во 2-й артиллерийской. А на третий он с головой ушел в работу, которая только и могла вознаградить его беспощадную целеустремленность. Отец Антона грустил, что не увидит на плечах сына офицерские погоны, теперь сам подпоручик грезил, чтобы продеть под погон «ученый», серебряно-витой аксельбант офицера Генерального штаба.
Он замкнул себя в батареи учебников, решившись поступить в Николаевскую академию Генерального штаба. С этих пор, кроме служебных обязанностей и занятий, мир для Деникина не существовал. Требовалось проработать уйму материала, повторив весь научный курс военного училища. А также по расширенной программе – изучить иностранные языки, математику, историю, географию, ряд других общеобразовательных предметов.
Об этой поре Деникин вспоминал:
«Нигде больше не бывал. Избегал и пирушек у товарищей. Начиналось настоящее подвижничество, академическая страда в годы, когда жизнь только еще раскрывалась и манила своими соблазнами».
* * *
Начальным испытанием на прочность уже поручика Антона Деникина был предварительный экзамен в Академию при окружном штабе. Просеивали абитуриентов немилосердно. Набралось их по округам полторы тысячи, а на вступительные экзамены в Академию допускалось лишь 400–500 офицеров. И Деникин, взяв эту первую высотку, попал в их число.
Летом 1895 года поручик прибыл на конкурсные экзамены в Петербург. Здание Академии размещалось в монументальном месте столицы около Суворовского музея, но Деникину было не до экскурсий. Из полутысячи абитуриентов, приехавших вместе с ним, попасть в «академисты» предстояло только полутора сотне.
Окончившие полный трехлетний курс этого высшего элитного военного заведения, основанного в 1832 году и существующего в России и через сто лет, выходили в корпус офицеров Генерального штаба. Русская армия единственной в мире имела такой корпус генштабистов, отличавший его командиров высокой образованностью и интеллектом. Талантливая офицерская молодежь больше стремилась в него не из-за аксельбантов.
Пестрота мундиров и лиц, довольно разных выражением, царила в сводчатых академических коридорах. Самоуверенно поглядывали лейб-гвардейцы. Для них, под стать великим князьям, учившимся здесь, провал на экзаменах был не крахом надежд. Для непривилегированного же офицерства сделать военную карьеру в мирные годы без Академии являлось почти невозможным. Например, перед Первой мировой высшие командные должности подавляюще займут офицеры из корпуса Генштаба: четверть полковых командиров, приблизительно семьдесят процентов начальников пехотных и кавалерийских дивизий, шестьдесят процентов корпусных командиров.
Большинство офицеров, возбужденно вышагивавших в ожидании экзаменов, чувствовали себя как перед решающим сражением судьбы. Среднему армейцу с его небольшим ежемесячным содержанием в 81 рубль, да еще семейному, предстояло биться подлинно за право на существование. Провалившиеся в Академию возвращались в части с печатью неудачника, с весьма неопределенным будущим. Бывало, что, не доезжая обратно до полка, стрелялись.
На Деникина и его товарищей-артиллеристов с их воротниками из черного бархата посматривали неприязненно. Артиллеристы всегда отличались хорошими знаниями по математике. И как обычно в предэкзаменационной горячке, старожилы, поступавшие сюда уж не раз, дополнительно нагоняли страху. Рассказывали о свирепстве экзаменаторов. Например, обязательно впутывали генерала М. И. Драгомирова, по «Учебнику тактики» которого счастливчикам предстояло учиться:
– Да что ж, без ножа на экзаменах режут… А Драгомиров офицеру из сибирских полков так и сказал: «Охота была вам из такой дали тащиться, чтобы нам лапти плести». Другого он в конце экзамена спрашивает: «Знакома ли вам песня «Огород городить»? Офицер отвечает: «Я знаю другую – о камаринском мужике». А Драгомиров говорит: «За находчивость хвалю. И потому поставлю вам за удачный ответ вместо нуля единицу…» – Генерал еще душа-человек был, а нынешние-то неумолимы.
Генерал Драгомиров сам заканчивал эту Академию. С 1878 по 1889 год являлся ее начальником. Уважался и за то, что выступал за внедрение в армии строгой законности, обязательной для всех военнослужащих. Благодаря таким преподавателям вышел «Протест Ста Шести» – призыв 106-ти офицеров Академии Генштаба и Царскосельской стрелковой школы против телесных наказаний.
Треп старожилов в академических коридорах был небезоснователен. Абитуриент не должен был путать артикли в немецком языке, весьма грамотно писать на русском, не ошибиться в глубине устья Рейна или высоте пиков Апьп, давать исчерпывающие характеристики крупных военачальников старины. И ко всему этому в данном офицерском вузе не существовало понятия «шпаргалка». Честь офицера в этих стенах была такой же нормой, как вычищенный мундир…
Коренастый поручик Деникин взял свою первую академическую высоту. Он стоял в конференц-зале Академии среди ста пятидесяти счастливцев, уже рассеянно слушая напутствия на учебу. А жаль, что несколько расслабился, это настроение подведет его через год. Новоиспеченным «академистам» строго внушали, что любая оплошность в учебе или дисциплине незамедлительна отчислением.
Теоретический курс Академии, который Деникин начал изучать на лекциях, был, на первый взгляд, необъемен. Кроме массы военных предметов, он трещал от общеобразовательных: иностранные языки, история с основами государственного права, славистика, госправо, геология, высшая геодезия, астрономия, сферическая геометрия.
Правда, пройти курс требовалось за два года, но он, как позже утверждал Деникин, «был едва посилен для обыкновенных способностей человеческих».
В снятой Деникиным квартирке стопок учебников на столе, в сравнении с теми, по которым он готовился в Беле, куда как прибавилось. И к ним неутомимый поручик накупал и накупал самой разной литературы, приносил ее из библиотек: книги, брошюры, журналы. Его остро интересовали новые труды о войне, современная проработка армейских вопросов, и еще очень занимала художественная, очерковая литература. Бывший сочинитель стишков Антон Деникин теперь мечтал попробовать себя в серьезном литераторстве. Он засиживался, читая, Делая пометки на полях, за полночь.
Опаздывать же на занятия невозможно: каждый из «академистов» должен был расписываться в специальном журнале о своем прибытии в Академию.
В это время многие горячие головы были недовольны столпами Академии Генштаба. Шестой год ее начальником был генерал Г. А. Леер накануне своего 80-летия. Он имел заслуженную мировую известность по стратегии и философии войны. Его теория о неизменных основах боевого искусства была базой преподавания всех академических военных кафедр. Но по ней, на взгляд Деникина, выходило, что во многом приемы и в эпоху Цезаря, и Ганнибала, и Наполеона, и в современности не очень различаются. Догмы, переживал поручик, состарились вместе с их проповедником-генералом…
Деникин был слишком эмоционален. Труды и педагогическая деятельность крупнейшего русского военного мыслителя Г. А. Леера, которого всегда ставили рядом с М. А. Драгомировым, осталась золотым фондом отечественного военного искусства. После кончины генерала его память Академия будет глубоко чтить.
Деникин считал, что Академия отстает от жизни. Исходил из того, что масштабность вооруженности государств сменила одиозность регулярных армий. И это должно было резко отразиться на будущей тактике войн (что и докажут русско-японская, Первая мировая). Бурно ломала стереотипы только что появившаяся скорострельная артиллерия. Уже не выдерживало критики и, например, учение о крепостной обороне страны. Жадно изучая свежую военную печать, Деникин окунался в горячие споры на все эти темы.
Деникина поразило, что в Академии изучали военную историю с древнейших времен, но не читали курса по последней русско-турецкой войне. А ее полководцы еще были в строю, тот же генерал Драгомиров командовал войсками Киевского военного округа. В товарищеском кругу Деникин возмущался:
– Вот показатель нравов военных верхов! Семнадцать лет минуло после окончания русско-турецкой, а наша военная наука еще не имеет ее документальной истории. В то же время где-то в недрах Главного штаба уже много лет существует соответственная историческая комиссия.
Поручик переживал за недочеты, за нередкое загромождение курса несущественным и ненужным, отчего Академия иногда отставала в актуальном прикладном искусстве. А в общем сразу ее полюбил и отдавал должное своей «альма матер». Она неизмеримо расширяла кругозор, обеспечивала методом, глубоким критерием познания военного дела. И главное, Академия очень серьезно вооружала тех, кто хотел продолжать учиться в своих офицерских жизнях и боях.
* * *
Однокашник Деникина по Академии спустя годы так аттестовал его в то время:
«Антон Иванович учился плохо. Не потому, конечно, что ему трудно было усвоение академического курса. Но Академия требовала от офицера, подвергнутого строгой учебной дисциплине, всего времени и ежедневной регулярности в работе. Для личной жизни, для участия в вопросах, которые ставила жизнь общественная и военная вне Академии, времени почти не оставалось. А по свойствам своей личности Деникин не мог не урывать времени у Академии для внеакадемических интересов в ущерб занятиям. И если все же кончил ее, то лишь благодаря своим способностям».
С первых месяцев в Петербурге Деникин, выросший и служивший в провинции, с большим интересом вошел в общение со столичной интеллигенцией разных толков. Он жадно вбирал в себя все, что могло расширить его кругозор. Был близок и с университетской молодежью, разнообразным студенчеством.
Однажды к нему домой заглянули две знакомые курсистки. В один голос взволнованно затараторили:
– Ради Бога помогите! У нас ожидается обыск. Нельзя ли спрятать у вас на несколько дней «литературу»?
Речь шла о подпольных пропагандистских изданиях, на которых воспитывались широкие студенческие круги. До того ни эти девушки и никто из студентов, приятельствовавших с офицером, не только не заикался о подобных услугах, а и не заговаривал о нелегальных делах. Но он знал, сколько искреннего чувства, пламенного горения влагала молодежь в эту деятельность, и сколько молодых судеб и высоких талантов исковеркало подполье.
Поручик Деникин сказал:
– Извольте. Но с условием, что я с «литературой» ознакомлюсь.
– Пожалуйста! – радостно воскликнули курсистки, сияя голубыми глазами.
Три объемистых чемодана притащили они к Деникину вечером. Была ему напряженная читальня…
С первых же брошюрок этой духовной пищи передовой молодежи поручик удивился ее нежизненности, начетничеству. Ничего не встречалось созидательного, лейтмотивом – разрушение, злоба и ненависть. Православного офицера словно бы обдало кипятком. Он считал, что власти дают достаточно поводов для их осуждения, обличения, но «литература» часто опиралась на заведомую неправду.
– Являюсь обладателем важной государственной тайны… Ряд высокопоставленных лиц старается выпытать ее. Постоянные преследования меня. Но я доведу до государя…
Деникин подумал, что вот и его могут допечь до такого же умопомешательства. Год ведь потерял из-за баскаковского полбалла, а за целый «полевой» делают все, чтобы заморочить.
Когда он вошел в кабинет директора, тот вдруг встал из-за стола и осторожно указал Деникину на его дальний конец. Сзади в полуотворенной двери маячила бдительная фигура лобача-курьера. Директор очень странно смотрел на штабс-капитана.
– Простите, ваше превосходительство, – сказал Деникин, – здесь недоразумение. На приеме у вас сегодня два артиллериста. Один, по-видимому, ненормальный, а перед вами – нормальный.
Директор засмеялся, сел в кресло, пригласив Деникина напротив. Он внимательно выслушал его и усмехнулся.
– Вся эта катавасия, чтобы протащить в Генеральный штаб каких-то маменькиных сынков. Чем я вам могу помочь?
– Прошу только об одном – сделайте как можно скорее запрос по мрей жалобе военному министру.
Директор с готовностью кивнул.
– Обычно у нас это довольно длительная процедура. Но я обещаю вам в течение двух-трех дней исполнить вашу просьбу.
Не подвел директор Канцелярии прошений. Когда в военном министерстве получили запрос, дело Деникина передали на рассмотрение в Главный штаб. Академия от него отстала, и еще повезло, что Деникиным в Главном штабе занялся пользующийся большим уважением в Генштабе генерал Мальцев. Он твердо заявил, что выпуск в Академии произведен незаконно и в действиях штабс-капитана Деникина нет состава служебного проступка и тем более преступления.
К составлению ответа на запрос Канцелярии прошений привлекли юрисконсультов Главного штаба и военного министерства. Но Куропаткин заворачивал один за другим проекты ответа, говоря раздраженно:
– И в этой редакции сквозит между строк, будто я не прав.
Недели протянулись в разбирательствах. А из-за этого задерживалось представление государю выпускников четырех петербургских военных академий. Помимо «генштабистов» страдали выпускные и в Артиллерийской, Инженерной, Юридической, потому что вместе производились в следующие звания и представлялись во дворце. Им всем уже прекратили выплачивать добавочное жалованье и квартирные деньги по Петербургу. Прижало особенно семейных. Так что имя Деникина среди элитного офицерства было широко известно с его первого бескровного столичного боя.
Наконец из военного министерства что-то ответили в Канцелярию прошений на запрос по жалобе Деникина. Состоялся Высочайший приказ о производстве выпускных офицеров в следующие чины. В нем Деникин вдруг увидел, что ему присвоено звание капитана… Как это было ему понимать? Но теперь оставалось только ждать.
За день до торжества у государя выпускники Академии Генштаба представлялись военному министру. Они выстроились в парадном зале, генерал Куропаткин шел по рядам. Он с каждым здоровался и вел краткий разговор. Около Деникина генерал натужно вздохнул. Тяжело посмотрел на него со своего продубленного лица и прерывающимся голосом сказал:
– А с вами, капитан, мне говорить трудно. Скажу только одно: вы сделали такой шаг, который не одобряют ваши товарищи.
Деникин промолчал. Ему было обидно. Куропаткин не знал, как за него, опального, стояли все это время даже совсем бедствующие офицеры. И впервые за существование Академии на днях состоялся общий обед выпускных, где они единодушно протестовали против академического режима и нового начальства со всей резкостью. Капитан Деникин ждал следующего дня во дворце, там вопрос о его принадлежности к Генштабу должен был проясниться окончательно.
Для следования на торжество в Царское Село выпускникам четырех академий и начальствующим лицам был подан особый поезд. Уже на вокзале Деникин перехватывал пристальные взгляды генералов-«академистов», опасались его возможной дерзости на высочайшем приеме.
Во дворце капитана сразу воодушевила приятная неожиданность. К нему вдруг подошел сам председатель Государственного совета, генерал-фельдмаршал великий князь Михаил Николаевич. Он сказал, что генерал Альтфатер из Главного Артиллерийского докладывал ему о нем. Великий князь выразил капитану сочувствие, сообщил, что доложил государю его дело во всех подробностях.
Выпускники стали строиться в одну линию вдоль анфилады залов. Деникин, по старшинству баллов в злополучных последних списках, встал перед троими офицерами, вылетевшими сначала с ним за генштабистскую черту. Капитан вдруг увидел, что Сухотин о чем-то оживленно переговаривается с Куропаткиным, смотря в его сторону. Вот Сухотин кивнул головой слушающему их курсовому полковнику Мошнину.
Мошнин быстро направился к шеренге Деникина. Он вывел из строя троих его бывших товарищей-неудачников, провел их к ряду, причисленных в Генштаб, и поставил в него. Отделил строй будущих генштабистов интервалом в два шага… Деникин остался на фланге выпускников, не удостоенных в Генштаб.
Все стало капитану ясно. Генеральный штаб – мимо! Его сердце словно бы покатилось, и Деникин сжал зубы, чтобы не измениться лицом.
Тихо скомандовали по рядам:
– Господа офицеры!
У императорской двери вытянулся и замер дворцовый арап. Деникин заметил, как генерал Куропаткин, стоявший напротив нее, низко склонил голову.
Вышел государь. Человек скромный, он, как всегда, смутился парадом сотен вытянувшихся офицеров. Каждого из них ему предстояло о чем-то спросить, обогреть приветливостью. Государь шел по строю, останавливался, беседуя с томительными паузами. Словно тосковал своими добрыми глазами, смущенно подергивал шнуры аксельбанта.
Приблизился государь к Деникину. Капитан взглянул на сопровождавших его Куропаткина, Сухотина и Мошнина. Они впились в Деникина сумрачно-тревожными глазами. Государь остановился напротив него.
– Капитан Деникин, – представился офицер.
Деникин увидел, что государь его вспомнил. Спросил капитана очень учтиво:
– Ну, а вы как думаете устроиться?
– Не знаю. Жду решения вашего императорского величества.
Государь повернулся к свите и вопросительно взглянул на Куропаткина. Военный министр поклонился низко, но четко сказал:
– Этот офицер, ваше величество, не причислен к Генеральному штабу – за характер.
Некоторое смятение пронеслось по лицу государя, он нервно обдернул аксельбанты. Потом любезно поинтересовался у Деникина, долго ли он служит и где расположена его бригада. Получил ответы, кивнул приветливо и пошел дальше.
Физиономии Куропаткина, Сухотина, Мошнина просветлели так, что в свите заулыбались. Деникин горько воскликнул про себя:
«Вот тебе и правда воли монаршей! Каким чертополохом поросли пути к правде!»
* * *
Один из близко знавших А. И. Деникина людей написал по поводу этой истории:
«Обиду несправедливостью молодой капитан Деникин переживал очень болезненно. По-видимому, след этого чувства сохранился до конца дней и у старого генерала Деникина. И обиду с лиц, непосредственно виновных, перенес он – много резче, чем это следовало, – на режим, на общий строй до самой высочайшей, возглавляющей его вершины».
Думаю, что «недолюбливание» Николая Второго Деникиным, что подчеркнула его дочь в версальском разговоре со мной, родилось из данных событий. Поздние претензии Деникина к императору лишь наслоятся на эту обиду крайне самолюбивого капитана.
У Деникина опустились руки, но его еще пытались отстоять. Перед возвращением в бригаду капитану предстояло отбыть лагерный сбор в одном из штабов Варшавского военного округа. И начальник варшавского штаба генерал Пузыревский взял его к себе на вакантную должность Генштаба. Он послал в Петербург отличные аттестации Деникина и трижды ходатайствовал о его переводе в Генеральный штаб. На третий раз пришел ответ: «Военный министр воспретил возбуждать какое бы то ни было ходатайство о капитане Деникине».
Получил и Деникин официальную бумагу из Канцелярии прошений: «По докладу военным министром Вашей жалобы, Его Императорское Величество повелеть изволил – оставить ее без последствий». Куропаткин окончательно закольцевал сухотинскую и свою оборону.
Пузыревский призывал Деникина все равно не унывать, остаться у него в прикомандировании. Но Деникин не имел привычки плавать неким предметом в проруби: не приставая к Генеральному штабу и отставая от строя. Весной 1900 года он вернулся во 2-ю артиллерийскую бригаду.
Уже в Беле капитан узнал, что его одинокое петербургское сражение выиграно. По прецеденту с Деникиным антикуропаткинская партия в военных верхах настояла твердо определиться с правилами выпуска. И было принято впечатляющее решение: всем офицерам, когда-либо успешно окончившим третий курс Академии Генштаба, независимо от балла, предоставить перейти в Генеральный штаб. Оно не коснулось только зачинщика баталии Деникина.
В бригаде тоже наладилась нормальная служба. За это однополчане Деникина бились тут не хуже, чем он в столице. Разор в бригаде из-за командовавшего ею самодура дошел до предела. Стал процветать один мерзавец-подполковник, которому командир доверил батарею. Он так отличался в грязных похождениях, что многие офицеры перестали отдавать ему честь и протягивать руку.
Артиллеристы были вынуждены сойтись на необычайное в офицерской среде собрание заговорщиков. Провели его около лагеря на глухом берегу Буга. Всякое коллективное выступление по военным законам считается преступлением. И капитан Нечаев подал свой рапорт по команде с претензией собравшихся. Дошло до начальника артиллерии корпуса, но негодяя подполковника лишь перевели в другую бригаду.
Тогда офицеры 2-й бригады решились на коллективный афронт – 28 из них подписали рапорт великому князю Михаилу Николаевичу, всегда отстаивавшему благородство в своей епархии. Они заявили: «Просим дать удовлетворение нашим воинским и нравственным чувствам, глубоко и тяжко поруганным».
После расследования ушли в отставку начальник артиллерии корпуса и ненавистный командир 2-й артиллерийской, а Проходимца-подполковника выгнали со службы. Офицеры за незаконный коллективный рапорт отделались лишь выговорами.
Новый командир бригады генерал Завацкий был отличным строевиком, а воспитывал своим примером. Однажды он вместо проспавшего поручика провел его занятия, ни слова не сказав начальнику того. В другой батарее произвел учения при орудиях, о которых тут почти забыли. Прибежавшего запыхавшимся командира любезно успокоил:
– Мне нетрудно, я по утрам свободен.
После такого самый беспутный офицеришко стал являться на занятия минута в минуту. Карточный штос, царивший где только не присаживались офицеры, вывелся, как только Завацкий сказал:
– Я никогда не позволю себе аттестовать на батарею офицера, ведущего азартную игру.
Бригадный искоренял «помещичью психологию» некоторых командиров батарей, смотревших на них как на свое имение. А главное, перестал сажать офицеров на гауптвахту.
Это дорогого стоило. Позорные аресты офицеров за маловажные служебные проступки широко применялись в войсках. Но основатель регулярной армии Петр Великий приказывал: «Всех офицеров без воинского суда не арестовать, кроме изменных дел». Таким рыцарским понятием об офицерской среде славился и старый командир 20-го корпуса генерал Мевес. Он говорил:
– Арест на гауптвахту – высшая обида личности, обида званию нашему. Признаю только выговор начальника и воздействие товарищей. Если же эти меры не действуют, то офицер не годен, и его нужно удалить.
Вслед за Мевесом генерал Завацкий вовсе не накладывал дисциплинарных взысканий. Он только приглашал на беседу, после которой один из провинившихся рассказывал:
– Легче бы сесть на гауптвахту… Бригадный непередаваем. В безупречно корректной форме он за час доказывает, что ты тунеядец или держишься не вполне правильного взгляда на офицерское звание.
Деникин был назначен старшим офицером и заведующим хозяйством в батарею подполковника Покровского. Тот был отличный артиллерист и опытнейший хозяйственник. Навыки по войсковому хозяйству очень пригодятся потом Деникину. Как правило, генштабисты-командиры совершенно не знали этой области и поневоле зависели от небескорыстных интендантов.
Вскоре Деникин выдвинулся по тактике и маневрированию в бригаде в авторитеты. Его фиаско с причислением в Генштаб не уронило капитана среди однополчан. Деникина выбрали членом бригадного суда чести и председателем распорядительного комитета бригадного Собрания.
Однажды в Белу приехал офицер Генштаба для проверки тактических знаний артиллеристов. Он был бывшим однокурсником Деникина. Проверяющий стал задавать вопросы, в том числе и Деникину. Приказал всем явиться вечером в офицерское собрание для его резюме… Командир дивизиона возмутился такой бестактностью к Деникину и приказал ему туда не ходить. А молодежь в собрании, молчаливо выслушав замечания генштабиста, обрушилась на него за капитана.
Все прекрасно на уровне городка Белы. Деникина по-прежнему тянут в самые интеллигентные гостиные, теплы и вечера в семье Чиж. Но тяжелы для него ночи, и Деникин всерьез берется за писательское перо.
После первой публикации в «Разведчике» Деникин – И. Ночин выступал там с очерками из армейской жизни. Теперь он начал сотрудничать и в единственной газете, обслуживающей русскую Польшу, – «Варшавский дневник». В своих «Армейских заметках» хлестко рисовал негативные стороны военного быта, отсталость многих из командного состава. Под постоянной опасностью дисциплинарных притеснений Деникин писал невзирая на лица.
Много шума наделал один фельетон. В нем Деникин врезался в самую гущу окружающей жизни. Под вымышленными именами он сатирически осветил «вендетту» местного дельца Финкельштейна первому богачу Белы Пижицу. Оба они наживались на арендах и подрядах военному ведомству, но Финкельштейн не выдержал конкуренции и разорился. Пижиц стал монополистом на всю губернию, потому что успешнее подмазывал взятками губернатора и штабистов округа.
Когда сына Пижица Лейзера стали «забривать» в солдаты, отец привычно роздал «денежные подарки» членам Вельского военного присутствия. И Лейзера незамедлительно признали негодным по слабому зрению. Это должна была утвердить особая военно-медицинская комиссия в Варшаве. Но и ее председателя купить было нетрудно, так что Пижиц невозмутимо собрался к нему на прием.
В этот момент и дождался своего часа Финкельштейн. Он опередил Пижица в Варшаве. Заявился домой к председателю комиссии, представился Пижицем, отцом призывника Лейзера, начал нагло торговаться. Специально наговорил возмутительное. И даже падкий на дары председатель вытолкал его за дверь. И когда на следующий день попросился к тому на прием настоящий Пижиц, председатель приказал секретарю не пускать его на порог. Так молодой Лейзер Пижиц загремел в один из полков Сибири.
После появления газетного фельетона Пижиц полмесяца не выходил из дому. С Деникиным перестали здороваться члены Вельской призывной комиссии, а ее начальник немедленно перевелся в другой город. В негодовании «писакой» были губернатор и варшавское военное чиновничество…
В ту ненастную осеннюю ночь 1901 года Деникину долго не спалось. Ему захотелось полностью отвести душу. Капитан положил перед собой чистый лист бумаги и начал личное письмо «Алексею Николаевичу Куропаткину»:
«А с вами мне говорить трудно». С такими словами обратились ко мне Вы, Ваше превосходительство, когда-то на приеме офицеров выпускного курса Академии. И мне было трудно говорить с Вами. Но с тех пор прошло два года, страсти улеглись, сердце поуспокоилось, и я могу теперь спокойно рассказать Вам всю правду о том, что было…»
Деникин изложил свою историю со всеми подоплеками. Запечатал письмо и отправил. Ответа на него не ждал.
Как раз перед Новым годом Деникину вдруг вручили телеграмму из Варшавы. Он не поверил своим глазам, она адресовалась: «Причисленному к Генеральному штабу капитану Деникину»! Он непослушными пальцами вскрыл ее – там были поздравления о зачислении его в генштабисты…
Не писарским оказалось понятие чести у боевого генерала Куропаткина. Он захотел взглянуть на происшедшее не только глазами генерала Сухотина, которого с начальников Академии уже сняли и отправили дослуживать из Петербурга. Получив письмо Деникина, военный министр не постеснялся направить частное послание ему на заключение в Академию. Конференция Академии, как и когда-то по всей четверке обойденных, подтвердила неправоту к Деникину.
На ближайшей аудиенции у государя Куропаткин отрапортовал:
– Выражаю сожаление, что поступил несправедливо. Испрашиваю повеление вашего величества на причисление капитана Деникина к Генеральному штабу.
В 1902 году капитан Деникин продел под правый погон аксельбант офицера Генштаба. Когда-то он был отличительным знаком только у адъютантов. У них один из металлических наконечников аксельбанта поначалу служил просто карандашом для записи распоряжений. Давно уж особый серебряный аксельбант «академиков» являлся лишь декоративным отличием, как и золотой у офицеров придворных званий. Но сколько карандашей и перьев исписал Антон Деникин, чтобы его аксельбант был подлинно «ученым»!
Деникин выстоял в своем первом офицерском испытании на волю и выносливость. Другое дело, что с таким упрямством и «вездеходностью» дворянин, например, стараться не стал. Но провинциал Деникин был сыном фельдфебеля, «добывшего» майора, и светским условностям чужд. В этой виктории он невольно воплотил девиз офицеров Генерального штаба:
«Больше быть, чем казаться!»
Часть третья (1902–1905 гг.)
Деникинская сопка
Русский солдат. Начало войны. На Дальний Восток. Хунхузы. Отряд Ренненкампфа. Первый бой. Мукден. Отряд Мищенко. Набег. Полковник «за отличия».
Летом 1902 года 29-летнего капитана Антона Деникина перевели в Генеральный штаб и назначили на должность старшего адъютанта в штаб 2-й пехотной дивизии, квартировавшей в Брест-Литовске. Вскоре для ценза его нового генштабистского статуса Деникину надлежало командовать ротой. Осенью капитан вернулся в Варшаву, где принял командование ротой 183-го Пултусского полка.
Об этой поре Антон Иванович писал: «До сих пор, за время 5-летней фактической службы в строю артиллерии, я ведал отдельными отраслями службы и обучения солдата. Теперь вся его жизнь проходила перед моими глазами. Этот год был временем наибольшей близости моей к солдату. Тому солдату, боевые качества которого оставались неизменными и в турецкую, и в японскую, и в Первую, и во Вторую мировые войны. Тому русскому солдату, которого высокие взлеты, временами глубокие падения (революции 1917 года и первый период Второй мировой войны) были непонятны даже для своих, а для иностранцев составляли неразрешимую загадку».
Армия состояла на восемьдесят процентов из русских крестьян. Инородцев было мало, но они легко уживались в казарме. Здесь не пахло и подобием австрийских, где швабы, мадьяры смотрели на однополчан-славян как на представителей низшей расы. А в Германии прусские офицеры издевались над поляками, презирая и соотечественников с юга, называя тех «зюд каналие».
В казарме роты Деникина вдоль стен тянулись нары и топчаны, покрытые тюфяками и подушками из соломы, никакого белья. Накрывались солдаты шинелями, грязными после ученья, мокрыми от дождя. Деникин, как и все ротные, мечтал добыть одеял, но казенных средств на них не было. Некоторые командиры выкручивались, предлагая служивым оплачивать их из редких денежных писем от домашних. Деникин на такое не шел, приобретал только за счет экономии полковых денег. Лишь в 1905 году введут солдатам постельное белье и одеяла.
Вплоть до японской войны не ассигновали деньги также на теплые солдатские вещи. Тонкую шинель носили и на юге, и на севере, летом и в морозы. Более богатая кавалерия из-за экономии фуражных средств заводила полушубки, а пехотинцам приходилось делать куртки из изношенных шинелей.
С утра подопечные капитана пили чай с черным хлебом, в обед были борщ или мясной, рыбный супы и каша, на ужин ели ее заправленную салом. Порой это было питательнее, чем крестьянская еда дома. Заботливо следили за качеством пищи, ее неукоснительно пробовали и самые высокие командиры. Государь обязательно снимал пробу, когда оказывался в казармах в обед или ужин.
«Палочные» времена, которых хлебнул отец Деникина, остались в воспоминаниях. С 1860-х годов телесно наказывали лишь по приговору суда, но и это прекратится в 1905-м. А в британской армии поголовно секли до 1880 года, на королевском же их флоте – до 1906-го.
Изуверской была германская армия, уже в 1909 году ее 583 офицера будут осуждены военными судами за жестокое обращение с солдатами. Там глумились, заставляя нижних чинов в наказание есть солому, слизывать пыль с сапог, вышибали зубы, разбивали барабанные перепонки. А австрияки до 1918 года будут заковывать и подвешивать своих солдат. Коротко прикованный правой рукой к левой ноге скрюченно томился по шесть часов. По несколько часов висели на столбах с вывернутыми назад руками, касаясь земли лишь большими пальцами ног.
Бывало, что и русский офицер пускал солдата матом, в горячности бил в ухо, но с конца 1880-х годов – крайне редко, такое его товарищи единодушно осуждали. Поэтому так возмутило офицерство «живописание» Куприным в его произведениях. Наказывали солдат гауптвахтой, внеочередными нарядами, отменой отпуска, понижением в должности. «Дедовщина» появится в солдатской среде лишь в советской армии.
Русские солдаты и офицеры закалки того времени героически проверяли свою сплоченность, неразрывность в любых обстоятельствах. В близящейся войне попадет в японский плен раненый капитан Каспийского полка Лебедев. Его тяжело изуродованную ногу можно будет спасти, лишь прирастив к ней пласт человеческой плоти с кожей. Двадцать других израненных русских солдат, лежащих в лагерном лазарете, предложат для этого себя. Выпадет стрелку Ивану Канатову, которого японский врач прооперирует без наркоза.
Возможно, такое было по плечу, потому что в начале XX века продолжали жить еще по душе, христианский, не умом. Жизнь брала свое, в 1902 году в армии ввели поголовное обучение грамоте, а всеобщей народной начальной грамотности правительство должно было добиться в 1922 году. «Научились» гораздо раньше. Уже в 1902-OS годах начали вспыхивать уличные беспорядки, но солдаты продолжали безотказно исполнять свой долг, не применяя оружия. Их оскорбляла и унижала толпа.
Офицеры выглядели идеалистами. В округе Деникина, в городе Радоме революционная толпа напала на дежурную роту Могилевского полка. Солдаты вскинули винтовки, но впереди их вырос командир полковник Булатов.
– Не стрелять! Тут женщины и дети.
Без оружия он пошел на переговоры. Из-за спин бунтующих в него выстрелил мальчишка-мастеровой, убил полковника наповал…
Варшавской роте Деникина не пришлось подавлять беспорядки, зато она иногда охраняла Варшавскую крепость. Был тут Десятый павильон, в котором находились важные политические преступники. В городе «патриоты» поляки надрывно утверждали, что в этом каземате заключенных систематически отравляют. Поэтому дежурному по караулам Деникину специальный параграф инструкции предписывал дважды в день пробовать пищу павильона. Он убеждался, что она не хуже, чем в любом офицерском собрании.
В одной из камер длинного коленчатого коридора незадолго до этого содержался будущий диктатор Польши Юзеф Пилсудский. Словно чувствуя, что их дальнейшие судьбы пересекутся, Деникин размышлял в караулах об этом уже знаменитом поляке.
Пилсудский был шляхтичем, исключенным за студенческие волнения с медфакультета Харьковского университета. За подготовку покушения на Александра III во главе с Александром Ульяновым двадцатилетний Пилсудский получил пять лет сибирской ссылки. Вернулся и вступил в «Польскую социалистическую партию», марксистски поднимавшую очередное польское восстание, стал редактором ее подпольной «Рабочей газеты». В 1900 году его арестовали, посадив в Десятый павильон.
Бежать отсюда никому не удавалось, Пилсудский стал симулировать сумасшествие. Помогал ему «свободомыслящий» офицер штаба крепости Седельников, доставлявший с воли инструкции психиатра. Поляк ел только вареные яйца, отказываясь от другого из-за «отравленности», при появлении военных впадал якобы в клиническое неистовство. Подобно Седельникову, выручил Пилсудского видный варшавский психиатр Шабашников, настоявший на госпитальном лечении узника. Когда того переправили в петербургскую психбольницу, поляк без затруднений бежал за рубеж.
Позже Деникин подытоживал:
«Старая русская власть имела много грехов, в том числе подавление культурно-национальных стремлений российских народов. Но когда вспоминаешь этот эпизод, невольно приходит на мысль, насколько гуманнее был «кровавый царский режим», как его называют большевики и их иностранные попутчики, в расправе со своими политическими противниками, нежели режим большевиков, да и самого Пилсудского, когда он стал диктатором Польши».
В 1905-07 годах, вернувшись в Российскую империю, Пилсудский станет польским националистом, создаст террористические «боевые группы» его партии, будет грабить казначейства. С 1904 года он попытается сотрудничать с японской разведкой, потом взаимодействовать с австровенгерским штабом, основав в Галиции диверсионно-террористическую организацию «Стрелец». В Первую мировую будет воевать за Австро-Венгрию командиром польского легиона.
Став офицером Генштаба, Деникин удалился от интереса к политике. Со своим природным полководческим талантом и на посту ротного он вникал в недочеты системы боевого обучения, писал по начальству и в журнальных статьях на эту тему.
Например, тогда в вооружение армий вводилась скорострельная артиллерия и пулеметы. В военной печати раздавались голоса, предостерегавшие об обязательной «пустынности» полей сражений. Деникин так же горячо утверждал, что теперь на них любую компактную цель уничтожат огнем. Но даже в их передовом, пограничном Варшавском округе пехота «ходила ящиками». Густые ротные колонны стрелковыми цепями на ученьях под предполагаемым огнем передвигались шагом и в ногу! Поэтому всамделишные пули будут косить их в первые месяцы японской войны.
* * *
Осенью 1903 года в Варшаве Деникина перевели в старшие адъютанты здешнего штаба 2-го кавалерийского корпуса.
В это время общественные круги России вглядывались в ее пока бескровный конфликт с Японией. Последние годы было очевидно, что японцы готовятся к локальной войне в Корее и Маньчжурии против российского влияния. Они хотели взять реванш за русское вмешательство в итоги японо-китайской войны и окончательно установить свою гегемонию в Корее.
Дело в том, что в 1896 году Россия получила от китайского правительства концессию на постройку ветки Транссибирской железной дороги через Маньчжурию, а в 1898 арендовала у Китая Квантунский полуостров, создав на нем военно-морскую базу Порт-Артур. В 1900 году, помогая с другими державами китайцам подавить ихэтуаньское («боксерское») крестьянское восстание против «заморских чертей» в Северном Китае, русские оккупировали Маньчжурию. В Корее же российским советникам и военным инструкторам пришлось отступить, японцы начали обосновываться там. Это серьезно угрожало российскому Приамурью, Транссибу и плаванию наших дальневосточников через Корейский пролив.
Масла в огонь подливала закулисная авантюристическая политика правительственных чиновников. В центре ее с 1903 года стоял Управляющий делами Особого комитета Дальнего Востока А. М. Абаза, за глаза выставлявший военного министра Куропаткина «штабным писарем». В пару ему действовал отставной штаб-ротмистр Безобразов, неожиданно удостоившийся звания статс-секретаря Его Величества. Они в компании других высокопоставленных приобрели концессию на эксплуатацию лесов Северной Кореи и якобы для охраны лесорубов собирались вводить туда военные отряды.
Оценивая царское правительство, Деникин позже так это комментировал:
«Комитет министров не представлял из себя объединенного правительства, обладающего инициативой и коллегиальной ответственностью. Решения огромной государственной важности принимались в Петербурге нередко без широкого обсуждения или вопреки мнению другого министра, иногда безответственного лица. Тайные дипломаты, вроде Абазы, ставили не раз членов правительства перед совершившимся фактом. А страну и те, и другие держали в полном неведении».
Результатом небескорыстных дворцовых интриг в июле 1903 года стало учреждение государем наместничества на Дальнем Востоке со включением в него Приамурского генерал-губернаторства, Квантунского округа и российских учреждений и войск в Маньчжурии. Наместником назначили адмирала Алексеева, находившегося под сильным влиянием «команды» Абазы-Безобразова. Был тот бесцветным человеком: ни флотоводцем, ни полководцем, ни дипломатом. Решительного поборника мира на Дальнем Востоке графа Витте убрали с поста министра финансов, тоже недовольный Куропаткин подал прошение об отставке.
Все это было на руку Англии, заключившей с Японией в 1902 году союз. Поддерживали страну Восходящего солнца и Соединенные Штаты. Позже, с апреля 1904 года по май 1905-го британцы и американцы выделят Японии четыре займа на 410 миллионов долларов, которыми она покроет 40 процентов своих военных расходов. Пестовали агрессивность Японии, готовя бумеранг по себе через десятилетия. И с конца XIX века германский император Вильгельм систематически провоцировал Россию на дальневосточный конфликт, чтобы, ослабив ее, развязать себе руки на Западе. Лишь французы исторически держались на стороне русских.
Данную ситуацию и происшедшее потом умудренный Антон Иванович оценивал так:
«Теперь, после всех событий Второй мировой войны, потрясших мир, подход к возникновению русско-японской войны должен быть коренным образом пересмотрен. Несомненно, более прямая и дружественная политика русского правительства к Китаю и устранение закулисной работы темных сил могли бы отдалить кризис. Но только отдалить. Ибо тогда уже выявилась паназиатская идея, с главенством Японии, овладевшая водителями молодой, недавно выступившей на мировую арену державы, и проникавшая в толщу народа. И если в течение ряда последовавших лет сменявшиеся у кормила власти японские партии минсейто и сейюкай и обособленная военная группа («Черный Дракон») весьма расходились в методах, сроках и направлениях экспансии, то все они одинаково представляли себе «историческую миссию» Японии.
России суждено было противостоять первому серьезному натиску японской экспансии на мир. Конечно, русское правительство виновно в нарушении суверенитета Китая выходом к Квантунским портам. В морально-политическом аспекте все великие державы не были безгрешны в отношении Китая, используя его слабость и отсталость путем территориальных захватов или экономической эксплуатации; практика иностранных концессий и поселений была вообще далека от идиллии содружества… Но последующие события свидетельствуют, что, при отказе от оккупации Маньчжурии и при уважении там договорных прав иностранных держав, русская акция была неизмеримо менее опасной и для них, и для Китая, нежели японская».
Bepul matn qismi tugad.