Kitobni o'qish: «Прошлое и будущее российской интеллигенции. Сборник научных трудов»

Сборник научных трудов

Под редакцией

доктора философских наук, профессора

А. Н. Чумакова

[битая ссылка] ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 1(075.8)

ББК 87я73

П78

Рецензенты:

Гиренок Ф. И., доктор философских наук, профессор МГУ им. М. В. Ломоносова (Москва);

Устьянцев В. Б., доктор философских наук, профессор СГУ им. Н. Г. Чернышевского (Саратов).

Редакционная коллегия:

Чумаков А. Н., доктор философских наук, профессор, (отв. редактор);

Кишлакова Н. М., кандидат философских наук, профессор;

Махаматов Т. М., доктор философских наук, профессор;

Деникина З. Д., доктор философских наук, профессор;

Волобуев А. В., кандидат философских наук, доцент.

Основу сборника составляют статьи участников междисциплинарного круглого стола научной школы «Философия глобализации» Финансового университета. В центре внимания исследователей – сложная судьба интеллектуальной элиты России, рассматриваемая в историческом контексте. На фоне анализа конкретных проблем современной культуры России раскрываются основные причины творческих успехов и неудач российской интеллигенции, показаны возможные пути и способы преодоления препятствий на пути духовного развития российского общества.

Издание рассчитано на преподавателей философии, культурологии, социальных и гуманитарных наук, аспирантов, магистрантов и всех интересующихся проблемами философии и культуры в России.

Публикуется в авторской редакции.

УДК 1(075.8)

ББК 87я73

© Коллектив авторов, 2015

© ООО «Проспект», 2015

РОССИЯ В ГЛОБАЛЬНОМ МИРЕ И ЗАДАЧИ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ¹

Чумаков А. Н.,

доктор философских наук, профессор,

заведующий кафедрой «Философия»

Финансового университета при Правительстве РФ

Обсуждать проблемы России, не принимая во внимание мировой контекст общественного развития, сегодня не только не конструктивно, но и бесперспективно. Являясь частью глобального сообщества, мы вынуждены строить внутреннюю и внешнюю политику, равно как и отношения внутри страны, и с остальным миром, с учетом объективных тенденций современных процессов глобализации. К этому же побуждает и острая борьба интересов на международной арене, и все еще не преодоленный финансово-экономический кризис, затронувший Россию не меньше других стран и поставивший множество принципиальных вопросов. Кроются ли его причины только в экономической, деловой сфере или заключены также в области идеологии, политики, духовной сфере? Обусловлены ли они техническими просчетами или имеют системный характер? Какое место в финансово-экономических потрясениях занимает гуманитарная сфера, культура в целом? Наконец, как на все это должна реагировать российская интеллигенция и может ли она реально влиять на ход событий?

Имеется явное различие в подходах к пониманию сложившейся ситуации и поиску ответов на поставленные вопросы. Так, страны Западного мира и ориентирующиеся на подобный путь развития общественные системы основной упор делают на анализ экономических, финансовых, управленческих, административных и т. п. вопросов, обсуждая их на экономических форумах в Давосе, Рио-де-Жанейро, Санкт-Петербурге, Ярославле и др. Иной подход, основанный на первостепенном внимании к гуманитарной сфере, все более четко проявляется в странах, где техногенный тип развития не имеет глубоких корней и традиций. Китай, например, поступает именно так, и в этом есть своя логика, ибо кризис высветил не столько экономические ошибки и технические просчеты отдельных государств и соответствующих мировых структур, сколько проблемы культуры и духовности, нравственной составляющей на всех уровнях общественного развития². Россия, пребывающая между Востоком и Западом, и обладающая серьезным духовным потенциалом, никак не может, не должна удовлетвориться техногенными решениями и сугубо экономическими подходами к решению современных проблем общественно го развития.

Отсюда, несомненно, возрастает роль интеллектуальной, высоконравственной части населения, именуемой интеллигенцией, поскольку, хотя глобализация имеет на первый взгляд экономические основания и политическую обусловленность, на самом деле она все больше обнаруживает первичность культуры на глобальном уровне. Именно поэтому воздействие культуры на глобализацию и глобализации на культуру, а также соотношение глобального и локального становится предметом особого внимания для многих ученых, прежде всего широко, гуманитарно мыслящих. Такой взгляд на общественное развитие получает все большее распространение, а для описания данного явления в современной глобалистике относительно недавно был предложен специальный термин «глокализация», который образовался путем совмещения слов «глобализация» и «локализация». Он отражает сложный процесс переплетения местных, локальных особенностей культурного развития отдельных народов и глобальных тенденций в развитии мирового сообщества. При этом важно подчеркнуть, что глобальный взгляд на мир вовсе не следует противопоставлять локальным представлениям и частному образу мыслей, о чем так часто любят дискутировать антиглобалисты всех мастей. Интеллектуальный подход к решению этой проблемы, равно как и взгляд с позиции не ангажированного интеллигента, заключается в том, что «глобальные и местные представления следует рассматривать как взаимосвязанные, а их особенности, универсальность нужно расценивать как неотделимые друг от друга»³.

И все-таки глобализация культуры, как и процессы глокализации, нередко вызывает серьезное беспокойство не только у представителей малых, но и многочисленных народов, которые опасаются растворения их самобытных культур в новых трендах мирового развития, направленность которым задается наиболее активными и агрессивно развивающимися культурами. В этом также усматривается угроза национальной идентичности и культурному разнообразию, особенно характерному, например, для России. Но, как справедливо пишет известный дагестанский философ М. И. Билалов: «Нельзя предпочитать ценности и традиции лишь потому, что они свои; надо находить им опору в поглощающих их родственных и исторически более перспективных народах»⁴. Конечно, это не единственное и не окончательное решение проблемы, но здесь важно определить общие для всех основания культурного развития, без чего единства действий не только в мире, но и в самой России не добиться.

К сожалению, до сегодняшнего дня Россия все еще не вписалась в мировой контекст так адекватно, как того требуют реальные обстоятельства. Если кратко сказать по каким параметрам мы не вписываемся в глобальный мир и, более того, буквально выламываемся из совокупного мирового пространства, то это прежде всего по культурно-цивилизационным параметрам⁵. Как показывает исторический опыт, преуспевающие, относительно благополучные страны – это в первую очередь те, где, так или иначе, получило развитие гражданское общество. Но именно в этой области как раз и заключено наиболее слабое место, «ахиллесова пята» современной России – проблема, к сожалению, еще не получившая должного внимания и обсуждения, за исключением разве что достаточно узкого слоя интеллигенции.

В начале 90-х годов в России активно обсуждались вопросы демократизации общества, с наступлением демократии было связано множество надежд⁶. Однако не только демократии не добились, но и сам термин оказался «опороченным». А ведь ни во что другое это и не могло вылиться. Почему? Потому что в отсутствие гражданского общества никакой демократии, т. е. власти народа, быть не может. Демократия – это функция, свойство гражданского общества. Она появляется там и тогда, в той мере и постольку, где, когда и поскольку появляется, вызревает гражданское общество, состоящее (в конечном счете) из свободных, состоятельных, действительно равных перед законом личностей, т. е. граждан, способных не только выбирать свою власть, но и нести ответственность за принимаемые ею решения. Но тогда самодостаточные в материальном и интеллектуальном отношении граждане должны прийти на смену подданным, а население должно стать народом в полном смысле этого слова. В этой связи интеллигенция и численно, и качественно должна стать определяющим элементом в структуре гражданского общества.

Имели ли мы это когда-нибудь в России? К сожалению, нет. Имеем ли сегодня? К сожалению, все еще нет. Более того, об этом даже не говорится должным образом, хотя и ресурсы, и возможности для формирования и становления гражданского общества в России есть. Здесь и кроются основные причины наших бед, ибо цели и задачи, которые в очередной раз ставятся без опоры на гражданское общество и системные представления о тесной взаимозависимости локальных, региональных и глобальных отношений, обречены на провал и скорее тормозят развитие страны, нежели продвигают ее вперед. Если мы и дальше с упорством, достойным лучшего применения, будем уповать на модернизацию, нанотехнологии, транжирить непомерные ресурсы на проведение всевозможных олимпиад, чемпионатов, саммитов, и т. п., вместо проведения действительно насущных социально политических и экономических реформ, то можем попросту надорвать страну и обречь ее на серьезное отставание, причем не только от наиболее развитых стран современного мира.

Перед вызовами глобализации в более выгодной ситуации оказываются те страны и народы, где первостепенное внимание уделяется культуре, образованию, гуманитарной сфере, что, несомненно, сказывается и на уровне развития гражданского общества, и на том, насколько эффективно оказываются задействованными новые технологии общественного управления, именуемые «мягкой силой». Отсюда особая ответственность ложится на российскую интеллигенцию, которая в ситуации практического отсутствия гражданского общества в стране только и может оказать наиболее заметное влияние на политиков и иных лиц, принимающих решения, направляя их осознание на то, что будущее закладывается сегодня, причем в первую очередь в духовной, гуманитарной сфере.

Раздел I. Ретроспектива

Самсонова Н Г.,

кандидат философских наук,

профессор кафедры «Философия»

Финансового университета при Правительстве РФ

Российская интеллигенция прошлое и настоящее

Старченко Н. Н.

кандидат философских наук, профессор

кафедры «Философия»

Финансового университета

при Правительстве РФ

Истоком термина «интеллигенция» является латинское intelligens, означающее «понимающий, смыслящий, обладающий способностью рассудочного восприятия реальности». Именно в этом смысле употреблял его М. Т. Цицерон. «Интеллигенция – это то, посредством чего душа познает каковы вещи, каков окружающий мир», – считал он⁷. Затем у А. М. С. Боэция и далее у схоластов термин использовался в значении «божественного разума», одновременно усваивающего как основы вещей, так и собственные основания. Такое истолкование стало обязательным и для европейской философии Нового времени. Новый акцент в трактовку понятия внес протестантизм с его учением о предопределении и представлением об уникальности взаимоотношений человека с Богом. Отсюда возможность появления в истории философии различных вариантов понимания проблемы, т. е. вопроса о согласовании детерминизма и моральной ответственности индивида. Термин «интеллигенция», безусловно, важен для Ф. В. Шеллинга, рассматривающего интеллигенцию как переход от мира природы к субъективному в познании. Она обеспечивает интеллектуально-эстетическое познание природы и Я. Он противопоставлял учение логицизму Г. В. Гегеля, у которого также интеллигенция означала способность духа сводить многообразие бытия непосредственно данного, обеспечивая возможность самопознания. Идеи Шеллинга имели значение для России не меньшее, чем для Германии, и в первую очередь благодаря деятельности любомудров, называвших Шеллинга «Колумбом XIX века», который в период «господства Локковых рапсодий… открыл человеку неизвестную часть его мира… – его душу»⁸. Стремясь выявить предназначение России, они видели свою задачу в разработке новой мировоззренческой основы национальной культуры, считая возможным создание синтетической теории, с помощью которой можно было бы удовлетворить все духовные потребности индивида, начертить проект совершенного общества⁹. Искания В. Ф. Одоевского, Д. В. Веневитинова и др. говорят о достаточно высоком уровне философской рефлексии интеллигенции, возникшей как социальный феномен во второй половине XVIII столетия вследствие реформ Петра I. Новые люди и были тем «окном, прорубленным в Европу, через которое к нам входит западный воздух одновременно и живительный, и ядовитый», – писал С. Н. Булгаков¹⁰. Веер оценок инициатив Петра с точки зрения судеб интеллигенции и народа весьма широк и неоднозначен: от негативной до восторженной. Но в любом случае деятельность Петра вызвала в образованной части общества интерес к общественным, государственным вопросам. Вместе с тем петровские реформы еще более оторвали от народа элиту общества. Петр создал знаменитую «Ученую дружину», кружок интеллектуалов, призванных помогать ему в организации новой государственности. Представления о реорганизации государственной власти были изложены Феофаном Прокоповичем, руководителем Святейшего синода, представителем Ученой дружины, ее теоретиком, который с 1709 года активно участвовал в разработке разного рода указов, регламентов, распоряжений-программ внутренней и внешней политики. Среди проектов реорганизации монастырской жизни у него содержались рассуждения о создании Петербургской Академии наук – это был церковный иерарх новой формации, отстаивавший идеи «секуляризации общественной мысли», «освобождения ее от богословского гнета», развивавший принципы «естественного права». Новые воззрения были обобщены им в двух книгах: «Слово о власти и чести царской» и «Духовный регламент».

Позиция Ф. Прокоповича сформулирована предельно емко: «Царь – владыка, повелитель, всему судья и высший авторитет»¹¹. Он «ни канонам, ни законам не подвластный», – подчеркивал Феофан. Сторонник теории «общественного договора», он полагал возможным достижение пользы отечества путем гармонического сочетания интересов крестьянства и дворянства. «Монарх в России, – утверждал он, – должен уметь противостоять “стихии народной” и “многократии”, в которую входили знать боярская, аристократическая и “бунтующая чернь”». Как и у его единомышленников по ученой дружине, деятельность Ф. Прокоповича включала не только значительные теоретические наработки в дело просвещения страны, но и имела практическую сторону. Он не только разрабатывал комплекс рекомендаций, школьные программы для воспитания кадров, необходимых для реализации новых задач, рекомендовал и создал сам сеть образовательных школ, ремесленных училищ при церквях и монастырях. В них дети отбирались по принципу способностей, вне зависимости от сословной принадлежности. Деяния Феофановы продолжил его младший современник Василий Татищев, дав им обоснование в трактате «Разговор о пользе наук и училищ», где аргументировалась необходимость пошаговых действий по реорганизации общества в масштабах всей страны. Как указывал Г. В. Плеханов, «“разговор” Татищева дает гораздо больше, нежели обещает его заглавие. Это чуть не целая энциклопедия»¹².

В ходе предпринятой модернизации и происходило выделение значительного слоя «среднего класса» – массы жалованного дворянства (не дворцовой элиты), городских ремесленников, защищенных царскими указами, мещан, «отпускных» крестьян, священников и чиновников, обедневших дворян, зажиточных казаков, отставных армейской и государственной службы людей, разночинцев. Из этой среды и набиралась российская интеллигенция: разнообразие социальной базы не препятствовало ее корпоративному единству. Формирующийся слой был внутренне дифференцирован, выражал чаяния различных социальных сил, например по национальному признаку. Мозаичность интересов была отражением сложности, многоплановости положения интеллигенции в обществе, воспроизводя противоречивую атмосферу культурной жизни России того времени в условиях многократно усиливающегося социального динамизма. Россия в XVIII веке оказалась в центре взаимопроникновения культур, и как форма философского отражения реалии и национального сознания философия России была преимущественно русской, хотя и получила развитие в произведениях людей не только русской национальности (А. Кантемир, Г. Бужинский, Г. Сковорода, Ф. Лопатинский, С. Яворский, П. Величковский и другие). Всех их объединяла приоритетная идея служения Отечеству, единство гражданских (в том числе и религиозных, нравственных требований, формирующих такие общезначимые черты характера, как честность, трудолюбие, ответственность, обязательность).

Новый слой общества отличался многочисленностью, отсутствием замкнутости. Главное – этот слой был одновременно и культурным, чего нельзя сказать, например, о служилом сословии XVII века. На становление интеллигенции, безусловно, оказала влияние и деятельность масонов, первых педагогов московского университета, способствовавших просветительским служением усвоению и адаптации европейского знания. Масонство – религиозно-этническое течение, возникшее в начале XVIII века в Англии, получило распространение во многих странах Европы, в том числе и в России. Оно активно заявило о себе в русском обществе с конца 50-х годов, вовлекая в орбиту не только представителей высших сословий, но и армейских офицеров, чиновников, мелкопоместное, жалованное и служивое дворянство. Несмотря на многообразие идеологических ориентаций, «вольные каменщики» в целом отстаивали идеалы наднационального духовного братства, веротерпимости, самоусовершенствования человека и человечества¹³.

К концу 70-х годов масонские ложи функционировали не только в Москве и Петербурге, но и во многих провинциальных городах. «Из пенящегося брожения столбовых атомов, тянущихся разными кривыми мнениями и завитками к трону и власти», – писал А. И. Герцен. Мартинисты (русские сторонники идей Сен-Мартен) выделялись тем, что они жили одной мыслью, «у них было осознание совокупного труда. Член союза, член тайного общества чувствует себя не одиноким сиротой, а живой частью живого организма»¹⁴. Из хаоса случайных, бесцельных существований его окружавших, он был выхвачен встречей с Новиковым. Последний считал знания реальным инструментом перевоспитания личности, понимая, что эффективно он может работать в России только в рамках масонства. Особую активность он достиг в 80-е годы, во время пребывания в ложе «Гармония» (М. Трубецкой, М. Херасков, И. Тургенев, И. Лопухин, С. Гамалея и др.), члены которой мало интересовались мистической атрибутикой, стремясь пропагандировать в своей деятельности программные положения, направленные на формирование всесторонне развитого, образованного человека, в определенной мере критически мыслящего, дистанцирующегося от политики правящих кругов. Пользуясь ситуацией, полуофициальным существованием масонства, «вольные каменщики» развернули значительную издательскую работу, печатая переводную и собственную литературу философского и религиозного характера.

Наиболее успешно реализовал эти возможности Н. И. Новиков: в эти годы возрастает его пропагандистская деятельность, так как с помощью И. Г. Шварца он в течение ряда лет владел типографией Московского университета, книжной лавкой и газетой «Московские ведомости». За время аренды (1779–1789) Новиковым были изданы более 700 книг. Значительными по тем временам тиражами выходили сочинения европейских и русских просветителей. Используя различные общества Московского университета, мыслитель издавал более трети всей книжной продукции страны. Это было уже не только усвоение европейских образцов, это – явления собственного интеллектуализма, поскольку просветители сумели приложить рационализм к условиям России.

Происходит весьма существенное расширение читательской аудитории: на место замкнутых салонов и лож пришла русская сатирическая журналистика (Н. Новиков, Д. Фонвизин и др.), великая русская публицистика, обращенная первоначально к университетской молодежи, а позднее – к универсальной аудитории всей России. Прежние формы интеллектуальной коммуникации не соответствуют новым потребностям зарождающейся интеллигенции. Появляются публичные лекции (преимущественно исторической тематики), их разрабатывали Т. Н. Грановский и К. Д. Кавелин, которые «сумели доказать наше право на умственную самостоятельность в сфере всеобщей истории», – отмечал Н. И. Кареев¹⁵.

Они достойно продолжали вклад Н. Новикова, уделявшего постоянное внимание вопросам историческим. Также реализовалась успешно и его убежденность в общественном значении науки, достаточно вспомнить шеленгианство (Д. М. Велланский, М. Г. Павлов, А. И. Галич и др.), значение кружка в становлении кадров России 30-х годов, они формировали новаторские идеи, заряжая аудиторию научным энтузиазмом.

Помимо кружка натурфилософов, следует упомянуть кружок социально-политической направленности (А. И. Герцен, Н. П. Огарев, Н. Х. Кетчер, Н. М. Сатин и др.), члены которого наряду с философскими вопросами затрагивали и обсуждали социалистические идеи Сен-Симона, события Французской революции¹⁶. ««Сенсимонизм лег в основу наших убеждений», – писал А. И. Герцен. Подобный устойчивый интерес к политике мог возникнуть только в универсальной среде, в его основании находится творчество С. Б. Десницкого, Н. Н. Поповского, И. А. Третьякова и других преподавателей Московского университета, сформировавших гуманистическую направленность разрабатываемых взглядов, их правовую базу.

В последнее десятилетие XVIII века появился слой образованных людей, воспринявших и усвоивших культурные ценности и европейскую систему знаний. Этих людей привлекала интеллектуальная деятельность сама по себе, а не как профессия или источник заработка, хотя содержание термина актуализировалось во второй половине 60-х годов. До этого он использовался редко. Так, например, термин «интеллигенция», ее функциональная роль могли быть усвоены молодежью из лекций И. Т. Шварца, который часто в просветительской ориентации воспроизводил этот термин. Им обозначалось «высшее состояние человека как умного существа, свободного от грубой, телесной материи, бессмертного и не ощутительно могущего влиять и действовать на все вещи»¹⁷. На формирование воззрений интеллигенции оказали влияние также и русские просветители, преподававшие в Московском университете (Д. С. Аничков, С. Е. Десницкий, И. А. Третьяков, Я. П. Козельский и др.). К 20-м годам XIX века интеллигентские настроения, сформулированные в творчестве любомудров, говорят о понимании интеллигенции как разумной интеллектуальной деятельности, реализуемой мыслящим слоем общества, осуществляющим его социальное и культурное развитие. Причем сам термин редко употребляется. Подобная ситуация наблюдается и в творчестве западников и славянофилов. Они представляют собой две стороны единого процесса пробуждения национального самосознания, стремящегося понять смысл исторической судьбы России. При этом западники, верно определив магистральное направление развития страны, связывали реформирование общества с идеями западноевропейской мысли. С другой стороны, славянофилы утверждали автономность, уникальность русской цивилизации, рассматривая народ в качестве субъекта истории, обладающего самобытностью¹⁸.

Полемика западников и славянофилов о путях модернизации России демонстрирует большие эвристические возможности философов, оригинальность их мышления. Но термин «интеллигенция» используется редко, хотя и присутствует в статье И. С. Аксакова «Отчужденность интеллигенции от народной стихии», где критикуется подражательный уровень культуры. Подобное, преимущественно частотное употребление термина можно относить не только к влиянию немецкой классической философии на мышление русского человека, но и к влиянию польского языка, в котором термин стал использоваться активно раньше, чем в русском¹⁹. Б. М. Маркевич – русский публицист, литературный критик, в «Очерках из прожитых дней» писал о духовной жизни России и ее интеллектуальных центрах, развивавшихся благодаря благотворному влиянию тогдашнего университета и образованной, независимой по средствам и духу среде, в которой слагалась ее интеллигенция²⁰. Выдающийся деятель, педагог, автор толково-фразеологического словаря М. И. Михельсон также признавал слово «интеллигенция» заимствованным из польского²¹.

Введение в постоянное использование термина «интеллигенция» в России принято приписывать П. Д. Боборыкину, бытописателю-хроникеру, внимательно воспроизводившему реалии времени в многочисленных произведениях, называвших ее «высшим образованным слоем общества, выполняющим функции, предполагающие высокую степень развития интеллекта и профессиональной образованности» (1866). В русской, а затем в западноевропейской мысли слово быстро вытеснило понятие «нигилист», предложенное И. С. Тургеневым. Термин не закрепился, так как являлся отрицательным определением. Не получило хождения и понятие «мыслящий пролетариат», известное по статьям Д. И. Писарева. В данном случае слишком узкое по содержанию определение. В. И. Даль, составитель толкового словаря, определял интеллигенцию как «разумную, образованную, умственно развитую часть жителей»²². Обратим внимание, что данное понятие отсутствовало и в первом издании словаря, осуществленном в 1861–1868 годах. Его нет и в Настольном словаре для справок во всех отраслях знания²³. Д. С. Мережковский полагал, что сила интеллигенции не в уме, а в сердце и в совести, подчеркивал ее социально-этические черты. Русские философы считали, что именно творческий, умственный труд в наиболее сложных и развитых формах во всех сферах деятельности, а также активная нравственная позиция определяют специфику интеллигенции. Она обладает несколькими признаками. Во-первых, это образованные люди, которые профессионально занимаются интеллектуальным трудом. Во-вторых, они делают это вне системы государственной службы. Особенностью русской интеллигенции были также социальные истоки, в качестве которых выделились две социальные группы: образованные и обедневшие дворяне (современники называли их «кающимися дворянами») и средние слои населения, получившие какое-либо образование (разночинцы). И те, и другие, по сути, отказались от прежнего сословия. Следовательно, еще одной чертой интеллигенции стала оторванность от других социальных групп, т. е. маргинальность. Это был первый общественный слой, в определенном стиле появившийся без ведома государственной власти, его отличием является дистанцированность от государства, радикально отличающая ее от прежних просветителей. Невостребованность интеллигенции в чиновничьей империи Николая I, бессилие изменить Россию к лучшему устройству общества вызывали у нее чувство вины и обостренную любовь к народу. Главным для русских интеллигентов стало не собственное знание, а знание на пользу народа. Позже Н. А. Бердяев писал, что в сознании интеллигенции «любовь к справедливости, к общественному добру, к народному благу парализовала любовь к истине, почти, что уничтожила интерес к ней»²⁴.

Приоритетность нравственных мотивов в интеллектуальной жизни стала еще одной чертой интеллигенции. Выдающийся российский культуролог Ю. М. Лотман видел суть интеллигентности в желании понять и интересы другого человека – проявление того чувства, которое просветители восемнадцатого века называли толерантностью, т. е. терпимостью и сочувствием. Другой чертой интеллигента Ю. М. Лотман считал отсутствие однозначности в суждениях, сомнения в правоте, способность учитывать чужие мнения. Традиционно русское понятие «интеллигент» существенно отличалось от западного «интеллектуал». В Британской энциклопедии понятие «интеллектуал» включает специальную часть – «русский интеллигент». Выделена она потому, что в западном употреблении «интеллектуал» – понятие профессиональное, и никаких принципов поведения роль интеллектуала не предполагает, точно так же, как она не связана с определенными политическими ориентациями, что же касается русского интеллектуала, то это скорее нравственное определение. Следует различать понятия «интеллигенция» и «интеллигентность». Интеллигенция – категория социально-профессиональная, в то время как интеллигентность – понятие нравственное, связанное с социально-личностными качествами людей. Это синтез нравственных принципов и цивилизованности человека. Понятия «интеллигенция» и «интеллигентность» этимологически близки, происходят от одного корня, но в действительности это не одно и то же. Интеллигенция есть, а интеллигентных людей единицы. Недостаток интеллигентности у интеллигенции болезненно переживается обществом. Особый смысл придавало этой проблеме народничество, в ней видели внесословное образование, служащее идеалу общественной правды и справедливости. Русская интеллигенция имеет целью преобразование общества и сознания в духе социалистического идеала. Радикальная интеллигенция, по мнению П. Н. Ткачева и Н. А. Морозова, должна использовать благоприятную для нее социальную ситуацию: буржуазия слаба, крестьянство пассивно, рабочий класс малочисленен, самодержавие «висит в воздухе», поэтому она должна взять на себя роль «застрельщика» социальной революции. Теоретическое обоснование этой идеи было развито в различных версиях народничества (в анархическом социализме М. А. Бакунина, в «вольном коммунизме» П. А. Кропоткина, террористически-революционных идеях Н. А. Морозова, которые противопоставлены революции с ее огромными человеческими жертвами). Идеализированное представление об интеллигенции, ее социальных функциях было подвергнуто резкой критике Н. Я. Данилевским и особенно К. Н. Леонтьевым, русскими неославянофилами. Русские интеллигенты, по определению К. Н. Леонтьева, самые наивные и доверчивые ко всему, что они считают новым. Он назвал их «обезьяны прогресса». Народничество было подвергнуто резкой критике в сборнике «Вехи» за идолопоклонничество перед народом, нетерпимость к чужому мнению и излишний романтизм. Русские марксисты подчеркивали зависимость интеллигенции от интересов и потребностей основных классов общества. После октябрьской революции 1917 года была формально признана прогрессивная роль старой интеллигенции в образовании и воспитании: преодоление вековой отсталости, безграмотности и малограмотности значительной части крестьянства. Интеллигенции навязывались каноны догматического мышления, инакомыслие пресекалось, отсюда процессы, репрессии, эмиграция части интеллигенции, появление диссидентов. Культурной политике, проводимой в период существования советской власти, были присущи недооценка интеллигенции, непонимание ее роли в социальном прогрессе. Методично она превращалась в нечто зависимое, существующее под ярлыком «прослойка». Интеллигент исполнял роль гонимого, страдающего морально и материально человека. Снижение социальной оценки интеллигенции сопровождалось завышением роли пролетариата. В конце 70-х – начале 80-х годов ХХ века особенно сильно проявился порок советского общества – абсолютизация количественных показателей экономических, социальных, культурных изменений и пренебрежение качественными параметрами. Как следствие этого, коэффициент интеллектуализации населения страны неуклонно падал. В мировой таблице ЮНЕСКО динамика этого процесса представлена следующими цифрами: в 50-е годы наша страна по этому коэффициенту занимала 3-е место в мире после США и Канады, в 60-е годы – 2–3-е место, а в 70-е годы она занимала 24-е место в мире. К концу 80-х годов Россия оказалась в середине пятого десятка стран. Сегодня мы занимаем примерно 45-е место. Результатом недооценки интеллигенции в советском обществе было наличие обширной внутренней миграции, диссидентского движения, в ходе которого многие представители научной и технической интеллигенции оказались на Западе. Этот факт зафиксирован в «Материалах для библиографии русских научных трудов за рубежом», выпущенных в Белграде в 1931 и 1941 годах. Там указывается, что за 20 учтенных к этому времени лет наши соотечественники за рубежом выпустили более 13 000 научных трудов по медицине, горному делу и т. д. В двух томах «Библиографии русской зарубежной литературы» указывается, что 40 % всех американских математиков – русские по происхождению. Феномен «утечки мозгов» нанес урон российской культуре, обогатив интеллектуальный потенциал Западной Европы и США. В настоящее время в условиях НТР наблюдается быстрый рост технической интеллигенции вследствие механизации и автоматизации. В новейших отраслях промышленности: электронной, химической, ракетно-ядерной и других удельный вес ученых и инженерно-технических работников среди занятых достиг 30–50 %. В связи с усложнением управления одной из крупнейших групп интеллигенции стали административно-управленческие работники. Развитие средств массовой информации и культуры породили целую индустрию сознания, а с ней широкие отряды интеллигенции: журналисты, специалисты кино, телевидения и радио, рекламы и т. д. Тенденцией современной интеллигенции в изменении ее положения является переход подавляющего ее большинства к работе по найму. По данной системе работает не только инженерно-техническая интеллигенция, но и большая часть таких традиционно «независимых специальностей» как: врачи, юристы, художники, литераторы и др. Меняется характер труда интеллигенции: работа в одиночку сменяется трудом по индустриальному образцу, в больших коллективах специализация массы работников умственного труда, как правило, сужается. Эти тенденции приводят к росту удельного веса специалистов среднего и низшего звена – техников, лаборантов, медсестер, рядовых конторских служащих, труд которых проходит по заданным программам и носит рутинный характер. В связи с этим многие социологи относят понятие интеллигенции лишь к верхнему ее слою, занимающемуся творческим трудом. Сегодня, когда знание и контроль над информацией означают обладание властью и возможность влияния на социум, сможет ли интеллигенция ответить на глобальные вызовы действительности, т. е. быть определяющей, движущей, обновляющей силой общества?

Философские и социально духовно – нравственных политические идеи русской интеллигенции социальный радикализм шестидесятников

Чернышова Л. И.,

кандидат философских наук,

доцент кафедры «Философия»

Финансового университета

при Правительстве РФ

Русская интеллигенция и особенности ее мировоззрения

Возникновение интеллигенции как общественной группы, наделенной особым самосознанием, можно датировать не ранее второй половины ХIХ века. Именно к этому времени относится появление в русском языке самого термина «интеллигенция» (его ввел в оборот писатель П. Д. Боборыкин). Феномен интеллигенции – чисто русское явление, продукт специфических условий социального развития России. В Европе были люди «свободных профессий», люди умственного труда, но интеллигенции как особого социального слоя со своим миросозерцанием не было.

Формирование интеллигенции совпадает с началом нового периода в истории России, который был связан с окончанием «николаевской эпохи», закончившейся поражением в Крымской войне. Общество жило в ожидании перемен. Завершалось время жесткой цензуры, политических гонений на малейшее инакомыслие, запрещения изданий провинившихся журналов, изгнания из университетов провинившихся профессоров.

Общенациональный кризис, в первую очередь связанный с существованием крепостного права, с новой силой обострил социальный вопрос: «Что же делать?». В популярных журналах на первый план выходят наболевшие общественно-политические, нравственные проблемы. Философии в ту эпоху была отведена роль «мировоззренческого основания» суждений и оценок по социально-политическим и этическим вопросам.

Историю русской философии тех лет сложно понять, не уяснив того места, которое в общественной и культурной жизни России занимала интеллигенция, которая по своей идейной направленности представляла либерально-демократическую и революционно-демократическую оппозицию существующему строю.

Какие же признаки определяли принадлежность к интеллигенции? По своему социальному составу интеллигенция была разночинной: в нее входили выходцы из разных сословий. Интеллигенцию как особый социальный слой нельзя отождествлять ни с образованными людьми, ни с людьми умственного труда. Принадлежность к интеллигенции была свидетельством нравственного выбора человека. Интеллигенция возникла как духовное движение, как направленность умов и воль.

Наиболее краткое и точное определение интеллигенции дал выдающийся историк отечественной культуры Г. П. Федотов: «Русская интеллигенция, – пишет он, – “идейна” и “беспочвенна”²⁵. Идейность интеллигенции выражалась в том, что догматически воспринятые идеи радикальных течений европейской социально-философской мысли и европейской науки стали замещать собой религиозную веру и выступать в качестве идеала, определяющего жизненные цели. Эти идеи отлились для них в новый символ веры, были приняты как безусловная истина, то есть религиозно-догматически.

Характерная для интеллигенции «беспочвенность» выражалась в отрыве от религии, культуры, национального быта и прямой враждебности по отношению к православной вере и церкви. Руководствуясь «научно обоснованным миросозерцанием» и утратив связь с «почвой», интеллигенция испытывала равнодушие или даже враждебность ко всем явлениям русской жизни, которые существовали в силу традиции. В силу своей беспочвенности и идейности, интеллигенция была настроена на революционное или же постепенное, эволюционное (у либералов) переустройство общества, на активное социальное и политическое действие, нацеленное на преобразование жизни в соответствии с выдвигаемы ми идеалами.

По своему основному настроению русская интеллигенция была весьма далека и от научного, и от философского подхода к действительности. Ее идеализм был догматическим и утопическим. Вера в идеал, а вовсе не знание, давала ей энергию для борьбы за демократию и социализм.

Носителей нового мировоззрения именовали по-разному: их звали и «шестидесятниками», и «реалистами», и «нигилистами».

Наименование «шестидесятники» связано со временем 60-х годов ХIХ века, в которые разночинная интеллигенция заявила о себе публично, определив своим особым поведением и образом жизни облик первого пореформенного десятилетия.

Наименование «реалисты», автором которого является Д. Писарев, принадлежит самой интеллигенции, и его можно рассматривать как выражение ее самосознания. Реализм указывал на положительный идеал молодого поколения: на его веру в науку, в здравый смысл, в важность тех знаний, профессий и действий, которые способны принести реальную пользу людям.

Наименование «нигилисты» вошло в широкий обиход с легкой руки Ивана Сергеевича Тургенева, изобразившего «нового человека» в образе нигилиста Базарова. Термин «нигилизм» (от латинского слова nihil – ничто), употреблялся и в Европе, и в России задолго до этого времени, но именно в 60-е годы он получил распространение. В работах Писарева нигилизм трактуется как отрицание старого, отжившего, ставшего тормозом на пути нового, прогрессивного. По их убеждению устаревшим было все: православная вера, привычная мораль, сложившийся в стране политический и социальный порядок, искусство, ориентированное на идеал «чистой красоты». В действительности нигилизм тогдашней интеллигенции был обнаружением ее интеллектуальной и культурной незрелости. Недаром Ф. М. Достоевский считал нигилизм «болезненным явлением».

Кризисные явления в российском обществе при всем их своеобразии в определенной мере имели и общеевропейские черты: большой популярностью в России пользовались такие течения западноевропейской мысли, как материализм и позитивизм – умонастроения и философия, доверявшая только непосредственному опыту и позитивным, то есть естественным наукам.

Следуя за характерной для европейской культуры того времени критикой немецкого идеализма, которая в самой Европе проходила в разных формах, шестидесятники остановились на самой простой и наглядной форме его отрицания: на материалистической философии. Мировоззренческие ориентиры идеологов интеллигенции в значительной степени задавали материализм и атеизм Л. Фейербаха, а также идеи ученых, названных Ф. Энгельсом вульгарными материалистами, к которым относятся немецкие ученые К. Фохт и Л. Бюхнер, голландец Я. Молешотт. Защита в качестве философского знамени вульгарного материализма свидетельствовала о враждебности к философии как таковой, была выражением воли к простым и ясным решениям и стремления не мыслить, а действовать. Вульгарный материализм соблазнял вчерашних семинаристов своей ясностью и простотой и представлялся им подходящим теоретическим фундаментом «в борьбе за правое дело», за практическое переустройство жизни.

На первый план выдвигались естественные и общественные (политэкономия, социология, история) науки. Примечательно, что реализм и опору на науку и научные методы анализа жизненных явлений пропагандировали люди, от естественных наук весьма и весьма далекие. В курсе лекций по истории русской философии С. А. Лишаев²⁶ обратил внимание на тот факт, что не только Писарев, но все «столпы реализма» получили гуманитарное образование. Ни в семинарии, ни в классической гимназии, ни на историко-филологических факультетах, где учились Добролюбов, Чернышевский и Писарев, они не могли получить глубоких знаний в области естественных наук. Их знакомство с естественными науками было только «книжным» и поэтому крайне поверхностным, дилетантским. Очевидно, что глубокого понимания естественнонаучных проблем не могло быть в силу отсутствия образования в данной области. Естествознание в мировоззрении радикальной интеллигенции играло роль идеологического догмата, было частью реалистического символа веры и никак не было связано с личным опытом его апологетов, поскольку они не были учеными. Поприще журналиста, публициста, общественного трибуна требует от человека совсем других дарований, чем деятельность ученого – будь то ученый-гуманитарий, естественник или математик.

Характерная для идеологов левой интеллигенции апология естественных наук как орудия решения всех проблем, стоящих перед человечеством, питалась не практическим опытом научных исследований, но догматически воспринятым философским учением – материализмом.

В области социальной философии шестидесятники (как до них радикальные западники, а позднее – народники) находились под определяющим влиянием идей утопического социализма (Фурье, Сен-Симон, Оуэн, Прудон). Наиболее влиятельными на русской почве оказались идеи Фурье и Прудона, а так называемый «русский социализм» принял форму аграрного и этического социализма. Эта форма социалистических убеждений существенно отличалась от индустриального и научного социализма Карла Маркса и соответствовала условиям крестьянской страны, которой во второй половине ХIХ века была Россия.

Самыми влиятельными публицистами, «властителями дум» молодого поколения в 50–60-е годы были Н. Чернышевский, А. Добролюбов и Д. Писарев. Именно они определяли умонастроение широких слоев русской интеллигенции в 60-е годы, именно с ними была связана история русского «реализма».

Вождем революционной демократической интеллигенции был Николай Гаврилович Чернышевский (1828–1889). Последовательным революционером и демократом, готовым принять участие в революционном деле, социалистом, воинствующим материалистом и атеистом Чернышевский стал еще во время своего пребывания в университете.

После знакомства с Н. А. Некрасовым Чернышевский перешел в его журнал «Современник», унаследовав место и дело Белинского. Статьи, опубликованные им за восемь лет, заполнили впоследствии 11 томов сочинений. В «Современнике» начал печататься цикл критических очерков, вышедших потом под общим названием: «Очерки гоголевского периода русской литературы» и выдвинувших их автора в первый ряд критиков и публицистов.

В журнале «Современник» произошло знаменательное знакомство Чернышевского с даровитым и столь же трудоспособным студентом из семинаристов Н. А. Добролюбовым, его будущим ближайшим соратником и единомышленником. Под их руководством журнал фактически превратился в рупор революционных идей. Главным делом просветителя Чернышевского стала публицистика, пропаганда революционных идей под видом научно-популярных статей и книг. Этой же цели служила и литературная критика, в которой суждения о художественных произведениях и их авторах подчинялись партийно-кружковым интересам и сиюминутным политическим целям. Чернышевский идейно и организационно оформил революционно-демократическое движение, делившееся на легальную «общественность» и подпольные организации, а впоследствии создавшее и революционную эмиграцию, печатавшую и доставлявшую в Россию сочинения своего вождя и иную революционную литературу, а потом и оружие, и взрывчатку для террористических актов.

Разумеется, вся эта активная и целеустремленная деятельность Чернышевского была видна и понятна многим, и потому из «Современника» ушли все крупные русские писатели.

В июле 1862 года Чернышевский был арестован за связи с антиправительственной эмиграцией, а также по подозрению в революционной пропаганде и отправлен в Петропавловскую крепость. Здесь им был написан (и пропущен цензурой!) роман «Что делать?», ставший настольной книгой революционно настроенной молодежи. 7 февраля 1864 года сенатом был объявлен приговор по делу Чернышевского: ссылка на каторжные работы сроком на семь лет, а затем поселение в Сибири пожизненно. 18 мая 1864 года состоялась знаменитая публичная «гражданская казнь»: Чернышевскому на эшафоте объявили приговор, он был прикован к позорному столбу, палач сломал над его головой шпагу. Эта нелепая процедура (Чернышевский не был дворянином) показала всю слабость и нерешительность власти и превратила вождя революционной демократии в мученика и героя для нескольких поколений «левой» интеллигенции.

Роман Чернышевского «Что делать?», крайне слабый в художественном отношении, в плане идейно-содержательном оказался чрезвычайно популярным и действенным. Он послужил идейной основой формирования интеллигенции, дав молодежи образ «идеального революционера» и образы «новых людей», да и сам Чернышевский на многие годы стал примером «нового человека», образцом для подражания. В дальнейшем роман этот стал библией многих поколений русских революционеров и так называемой прогрессивной интеллигенции.

Справедливости ради следует отметить, что сам Чернышевский никогда не стремился быть писателем и никогда не считал себя таковым, как, впрочем, и оригинальным мыслителем в области философии. В советский период были написаны бесчисленные книги и диссертации о его философских взглядах, что было вызвано в первую очередь идеологическими причинами. Жизненный путь Чернышевского, трагическая судьба и всероссийская слава говорили о другом – о желании активно действовать на общественном поприще, просвещать и воспитывать людей, в том числе русских писателей, возглавить новое политическое движение «новых людей», которое освободит Россию от самодержавия и крепостного гнета. Ради этого убежденный борец Чернышевский вынес все гонения, арест, публичную гражданскую казнь на эшафоте, заключение в каземат и каторжную тюрьму, работу в сибирских рудниках, ссылку и болезнь.

Наиболее точную характеристику деятельности Н. Г. Чернышевского дал В. В. Розанов: «Конечно, не использовать такую кипучую энергию, как у Чернышевского, для государственного строительства было преступлением, граничащим со злодеянием. К Чернышевскому я всегда прикидывал не те мерки: мыслителя, писателя, даже политика. Тут везде он ничего особенного собою не представляет, а иногда представляет смешное и претенциозное»²⁷. Все революционные и экономические писания Чернышевского Розанов в своем стиле называет галиматьей, которую ему следовало бы простить, благословив лично его жить хоть с полусотнею курсисток, и использовать кипучую энергию Чернышевского в государственных целях, поставив его не только во главе министерства, но во главе системы министерств: «Такие лица рождаются веками; и бросить его в снег и глушь, в ели и болото… это… это… черт знает что такое»²⁸. В. В. Розанов считал, что нелепое положение полного практического бессилия выбросило его в литературу, публицистику, философствующие оттенки, и даже в беллетристику: «где, не имея никакого собственно к этому призвания (тишина, созерцательность), он переломал все стулья, разбил столы, испачкал жилые удобные комнаты и, вообще, совершил “нигилизм” – и ничего иного совершить не мог…»²⁹.

Роман «Что делать?», написанный в 1862–1863 годах и имеющий характерный подзаголовок – «Из рассказов о новых людях», стал руководством к действию революционной интеллигенции.

Как отмечает В. Сахаров³⁰, накануне реформ и отмены крепостного права весьма быстро формировалась разночинная интеллигенция, были прогрессивные и даже революционные настроения, тайные общества типа кружка Петрашевского, но ни «новых людей» Чернышевского с их «новой» моралью, ни новой единой революционно-демократической идеологии еще не существовало. Их предстояло организовать, создать, воспитать. С этой целью и написан чисто идеологический, социально-утопический роман «Что делать?».

Роман политического мечтателя Чернышевского обращен в будущее, и будущее это видится сидящему в тюремной камере автору светлым и счастливым. В полном соответствии с жанром утопии великий демократ-утопист Чернышевский создает картину демократического рая, Золотого века, который возникнет на Земле, когда победит революция, пропаганде которой посвящен его роман.

Этот Золотой век, о котором в романе теоретически беседуют Лопухов и Кирсанов, воплощен в гигантском хрустальном дворце-саде, стоящем среди богатых тучных нив и садов, царства вечной весны, лета и радости. Такими громадными домами в шахматном порядке покрыта вся преображенная освобожденным трудом Земля – планета «новых людей». Здесь живут все вместе счастливые люди идеального будущего. Они вместе работают с песнями, вместе обедают, веселятся. И Чернышевский говорит устами богини свободной любви о светлом будущем, открывая его Вере Павловне и заодно всем своим бесчисленным читателям: «Оно светло, оно прекрасно. Говори же всем: вот что в будущем, будущее светло и прекрасно. Любите его, стремитесь к нему, работайте для него, приближайте его, переносите из него в настоящее, сколько можете перенести».

Итак, автором проектируется абстрактный идеал будущего, в соответствии с которым должна быть перестроена реальная жизнь. Но, как писал К. П. Победоносцев в одной из своих статей, «жизнь – это не философия». Современники Чернышевского все это отлично видели и правильно понимали. Ф. М. Достоевский высмеял «хрустальный дворец» в первой части «Записок из подполья». Либеральный профессор К. Кавелин считал, что автор романа «Что делать?» и его фанатичные последователи убеждены, что действительность должна подчиняться идеалу, который они формулируют во всех подробностях, заранее решая, в каком виде он должен перейти в жизнь. Во имя идеала они готовы насиловать действительность, перекраивая ее по заданному заранее шаблону.

Для того чтобы воплотить этот идеал в действительность, нужны люди с соответствующей психологией. Великий просветитель Чернышевский жаждал скорейшего появления в стремительно меняющейся России таких идейных борцов, как Лопухов, Кирсанов, Вера Павловна, Рахметов, их прогрессивные друзья. И потому он написал для нарождающейся «левой» разночинной интеллигенции подробный учебник жизни на все времена, практическое руководство к житейскому поведению в самых разных ситуациях, энциклопедию новой морали, сознательно и демонстративно отвергающей и разрушающей мораль «старую», христианскую.

Никакие брошюры и революционные прокламации не могли нанести столь продуманный и мощный удар всем общепринятым институтам (царская власть, сословное государство, собственность, семья и т. п.), моральным ценностям и принципам, какой содержался в этой плохо написанной с литературной точки зрения и, по сути, скандальной (ее сразу приравняли чуть ли не к порнографии) книге Чернышевского. Наконец появилась библия революционной демократии, о которой слагались песни. Сила ее в том, что автор сказал своим последователям: во имя великой цели все дозволено. Это и есть новая мораль, лежащая в основе революционно-демократического движения, неизбежно породившая «левый» террор, экспроприации и «идейное» преступление Раскольникова. В романе даны подробные описания дозволенных действий и способы их немедленного воплощения в жизнь.

Роман Чернышевского обладал колоссальной разрушительной силой. Уже в начале романа Карамзин насмешливо назван татарским историком, а о Пушкине снисходительно сказано, что «его стихи были хороши для своего времени, но теперь потеряли большую часть своей цены». Пушкин одним своим существованием в литературе мешал революционной демократии, и она много сил и полемического таланта потратила на борьбу с пушкинской культурой. И становится ясно, что так называемые «новые люди» ненавидят всю дворянскую культуру и ее творцов, стремятся ее высмеять и разрушить и взамен создать свою. Потом Достоевский дал в «Дневнике писателя» за 1876 год обобщенный портрет демократического литератора «из новых людей» школы Чернышевского: «Он вступает на литературное поприще и знать не хочет ничего предыдущего; он от себя и сам по себе. Он проповедует новое, он прямо ставит идеал нового слова и нового человека. Он не знает ни европейской литературы, ни своей; он ничего не читал да и не станет читать. Он не только не читал Пушкина и Тургенева, но, право, вряд ли читал и своих, т. е. Белинского и Добролюбова. Он выводит новых героев и новых женщин…»³¹.

Интеллигенция характеризовалась какой-то классовой ненавистью к подлинной культуре и художественности, полным разрывом с классической традицией и нравственными исканиями русских писателей подлинного реализма.

То же можно сказать об отношении автора романа к общепринятой этике, морали, построенной на принципах христианства и русских национальных традициях. Именно с нею продуманно боролся всеми своими идеями и образами роман Чернышевского. Лопухов вынужден инсценировать свое самоубийство именно потому, что общественное мнение, государство и церковь осудили бы и незаконное сожительство Веры Павловны с Кирсановым с молчаливого согласия передового мужа, и предлагаемый им и Рахметовым прогрессивный «брак втроем». Все они оказались бы отверженными, их бы не приняли ни в одном порядочном доме. Тем не менее Чернышевский считал своих передовых героев образцами и учителями новой морали, просветителями отсталого русского общества. Ведь мораль их – «новая» и единственно правильная.

Новаторский подход Чернышевского к разработке этической концепции заключался в том, что этика разумного эгоизма выстраивалась так, чтобы ее можно было интерпретировать как этику революционную и подвижническую. Поступки «новых людей» в лице героев романа определялись «разумным эгоизмом» и давали демократической молодежи образцы «эгоистической» этики, направленной тем не менее на борьбу за социально справедливое общество.

Чернышевский не замечал противоречия между своей этической доктриной и собственной жизнью, которая была наглядным опровержением положений этической доктрины разумного эгоизма. Жизнь Николая Гавриловича была образцом служения идее, опирающейся на веру в абсолютную ценность гуманистического идеала и предполагающей готовность пожертвовать ради нее буквально всем, в том числе – собственной жизнью. Вопрос о том, как идеологию самопожертвования можно увязать с разумным эгоизмом, ответа не имеет. В. С. Соловьев, пародируя этику разумного эгоизма, довел до предела присущую ей противоречивость: «Нет ничего, кроме материи и силы, борьба за существование породила сначала плешивую обезьяну, из которой потом выродились люди. Итак, всякий да полагает душу свою за други своя»³².

Старое общество умело, по частям разрушается, взламывается изнутри. Здесь нарушаются законы Российской империи, врачебная этика, церковные каноны и нормы, сам нравственный закон общества, и все это открыто одобряется автором. Таковы уроки «новой» морали.

Роман создал, то есть идейно воспитал и организационно сплотил разночинную интеллигенцию, стал учебником жизни для многих поколений русских людей, указал им дорогу в общественную борьбу, революционную деятельность, способствовал медленному ослаблению, распаду и последующей гибели Российской империи. Идеи Чернышевского-романиста стали материальной силой, приведшей в действие «левую» журналистику и литературу, революционное подполье, бунты и демонстрации. Эту великую цель писатель перед собой поставил, и ее он в своем социально-утопическом романе достиг. Этот идеологический, социально-утопический роман великого мечтателя остается главным документом, по которому мы можем сегодня судить о революционно-демократической интеллигенции, ее быте, облике, характере и идеалах.

Современное прочтение романа «Что делать?» показывает, что страсть к разрушению и навязывание своего идеала (неважно какого, главное единственно правильного) является характерной чертой интеллигенции и в настоящее время.

Николай Александрович Добролюбов (1836–1861) вошел в историю русской мысли прежде всего как публицист и литературный критик. Он избрал своим поприщем литературную критику как трибуну для высказывания по самым острым и болезненным вопросам русской жизни. Многочисленные статьи и рецензии Добролюбова вызывали неизменный интерес и оказывали большое влияние на формирование радикальных настроений в обществе. По сравнению с Чернышевским, как отмечали исследователи критической мысли в России, Добролюбов был литературно злее; недаром Тургенев говорил Чернышевскому: «Вы просто ядовитая змея, а Добролюбов – змея очковая».

В современной историко-философской литературе совершенно справедливо отмечается, что оснований для того, чтобы квалифицировать Добролюбова как философа, еще меньше, чем для подобной характеристики Чернышевского³³. Философские вопросы его не интересовали, он затрагивал их мимоходом, при рассмотрении других, более значимых для него проблем. Он интересен как яркий выразитель антифилософских настроений конца пятидесятых годов, потративший немало усилий для дискредитации тех направлений в философской и общественно-политической мысли, которые представлялись молодому критику отжившими и вредными для молодых умов.

Добролюбов разделял общую для всего русского революционного просвещения 40–60-х годов XIX века установку на внедрение философии в жизнь, превращение ее из орудия чистого познания также и в орудие оценки действительности, в философию дела, философию действия. Его идеалом была философия, основывающаяся на здравом смысле и простой логике, присущей всякому умному человеку, тесно связанная с жизнью, с реальностью. Добролюбов постоянно оперировал понятиями «естественный, здравый разум», «логика здравого смысла», «естественный ход мышления», высоко ценил «людей чистой науки», если они прислушивались к естественным и здравым требованиям ума. С юношеским максимализмом Добролюбов выступал как непримиримый противник теологии, всякой метафизики, оторванной от жизни, которая рассматривалась им как пустое занятие праздных людей, как уход от решения насущных, жизненных вопросов, а потому подавалась в его статьях как занятие, заслуживающее презрения и критических сарказмов и в конце концов – полного забвения.

Добролюбов оценивал историю с позиций разумного идеала (с точки зрения правды гуманизма и материализма). Реальная история человечества, разумеется, не соответствовала и не могла соответствовать такому умозрительно сконструированному идеалу. «Общая формула» естественности сводится Добролюбовым к труду. По степени уважения к труду и умению оценивать его определяется истинная ценность данной ступени цивилизации. При оценке общественных явлений Добролюбов руководствовался противоположностью «трудового» и «дармового», разделяя всех людей на «трудящихся» и «дармоедов». Труд естественен для человека, и те люди, которые уклоняются от труда, ведут противоестественную и в этом смысле – безнравственную жизнь, так как дармоеды могут существовать лишь за счет трудящихся. Способствовать прогрессу человека и общества – значит преобразовывать тот порядок общественных отношений, который является «противоестественным», значит устранять препятствия на пути развития человеческого в человеке. Естественные, «прирожденные» права делают морально оправданной борьбу личности с существующим порядком вещей, более того, они взывают к чувству справедливости, требуют от человека социальной и политической активности, зовут на борьбу за «общее дело». Субъектом мировой истории является и народ, и отдельная личность. Но личность лишь выражает те потребности, которые уже сформировались в народе, дает им «слово», приводит к свету разумного сознания.

Дмитрий Иванович Писарев (1840–1868) был одним из самых популярных литературных критиков и идеологов пореформенного демократического движения в России, кумиром молодежи, возмутителем спокойствия. Именно с фигурой Писарева в наибольшей мере связаны крайности нигилистического отрицания в эпоху шестидесятых годов. Этому способствовали яркий стиль его статей и радикализм содержавшихся в них суждений о человеке, обществе и литературе.

В. В. Розанов писал впоследствии о заразительности его таланта, демократическом и революционном пафосе статей, которые привлекали почитателей в нескольких поколениях демократически настроенных русских интеллигентов.

Консерваторы видели в нем противника-нигилиста, «разрушителя устоев». Н. Н. Страхов, высмеивая взгляды радикальной интеллигенции, определил их как «просвещенство», отделяя от истинного просвещения. Характерной чертой «просвещенства» является, по Страхову, догматизм суждений, вытекающий из самого душевного и умственного склада полуобразованного интеллигента-разночинца, ищущего абсолютных и непререкаемых истин и простых решений трудных жизненных вопросов. Просвещенство обнаруживало себя в тяге к разрушению любых ценностных иерархий, стремлении свести сложное к простому. Д. И. Писарева можно рассматривать как одного из наиболее ярких представителей «просвещенства», которое было достаточно широко распространенной моделью миропонимания в 60-е годы.

После публикации в 1861 году статьи «Схоластика XIX века» Писарев вошел в круг самых известных публицистов, близких к лагерю Н. Г. Чернышевского. Однако сделанное последним после смерти Н. А. Добролюбова предложение перейти в «Современник» Писарев не принял. Он стремился найти собственное место в пестрой панораме тогдашней журналистики, соответствующее его способностям.

По отзывам современников, Писарев был необычайно одаренным человеком, восхищавшим своим талантом даже своих литературных противников. Как писал Н. А. Бердяев, «этот нигилист, разрушитель эстетики, стал очень благовоспитанным молодым человеком, хорошо говорившим по-французски, безукоризненно элегантным, эстетом по своим вкусам. В нем было что-то мягкое, не было моральной суровости Добролюбова»³⁴.

Место Писарева в истории общественной мысли определяется тем, что он был одним из родоначальников «русского нигилизма». По пути отрицания условностей старой культуры Писарев пошел дальше многих из именитых современников, а потому исследователи русской мысли видели в нем то «русского Ницше» (В. В. Зеньковский), то enfant terrible (ужасный ребенок) русского радикализма (Т. Масарик).

Знаменитым Писарева сделала статья «Схоластика XIX века», опубликованная в 1861 году. Непримиримый противник идеализма в философии и жизни выступал против всякой «умозрительной философии» и настаивал на том, что именно материализм есть основание новой антиметафизической, не умозрительной философии, достигающей познания мира и человека на пути анализа очевидностей, открываемых чувственным опытом. В этой статье впервые была выражена нигилистическая позиция Писарева по отношению к философии. По его мнению, философия уже давно потеряла кредит в глазах здравомыслящих людей, ее выводы – шарлатанские, серьезно заниматься философией могут только невежественные и полупомешанные люди. Писарев отрицал необходимость каких бы то ни было авторитетов и полагал, что мировоззрение должно вырабатываться каждым человеком самостоятельно. Самостоятельность мышления в понимании Писарева означала стремление перейти от «умозрительной философии» и всех ее исторических форм к «мировоззрению», выработанному собственным умом, опереться в познании природы и общества на личный опыт, здравый смысл и данные точных наук. Писарев в духе позитивизма предлагал заменить отжившую метафизику опытным естествознанием. Свои идеи он подкреплял ссылками на труды естествоиспытателей, мировоззренческая ориентация которых носила вульгарно-материалистический характер – К. Фохта, Л. Бюхнера, Я. Молешотта, на позитивизм Конта и эволюционную гипотезу Дарвина, которая была для него последним словом в науке.

«Есть в человечестве только одно зло – невежество; против этого зла есть только одно лекарство – наука; но это лекарство надо принимать не гомеопатическими дозами, а ведрами и сороковыми бочками³⁵. Такая любовь к естественным наукам не означала, что Писарев и его единомышленники были на уровне идей современного им естествознания. Для них характерен утилитарный подход к естественным наукам, главную задачу которых они видели в поиске новых средств, удовлетворяющих первичные потребности человека и, кроме того, – воспитании в нем привычки к «реалистическому» взгляду на жизнь, необходимому для развития свободной от предрассудков личности. И как Л. Толстой, так и Д. Писарев восстает против «духовного аристократизма». Он вопрошает: что за наука, которая по самой сущности своей недоступна массе? Что за искусство, которого произведениями могут наслаждаться только немногие специалисты?

Начав свою литературную деятельность как сторонник «чистого искусства», Писарев в конце концов дошел до отрицания искусства как эстетической деятельности, как художественного творчества, утверждая, что искусство вредит общественному прогрессу, поскольку отвлекает молодежь от занятий естествознанием и от борьбы за более справедливое устройство общественной жизни. Как «разрушитель эстетики» прекрасного и изящного Писарев дошел до отвержения поэзии Пушкина и драматургии Шекспира, третируя их творчество как плод праздной жизни, востребованный праздными же людьми. Пушкина он сравнивал с чирикающим воробьем, а с именем Шекспира связан скандально известный писаревский афоризм «Сапоги выше Шекспира», предвосхитивший революционные лозунги футуристов и пролеткультовцев 10–20-х годов ХХ столетия.

Наиболее полно нигилистическое миросозерцание Писарева выражено в его статье «Реалисты», где он полностью отождествляет «нового человека» с героем произведения И. С. Тургенева «Отцы и дети» Базаровым, который для него выступает как новый человек, «реалист», противопоставленный «идеалистам» и «эстетикам». Писарев полагал, что высшее назначение мыслящих людей – не поэзия, не художественное творчество, а популяризация естественных наук. В статье «Мотивы русской драмы» Писарев в своей манере настаивал на том, что молодежь должна проникнуться глубочайшим уважением и пламенной любовью к распластанной лягушке, в которой и заключается спасение и обновление русского народа. Как известно, препарирование лягушек стало символом занятия естественными науками.

Сущность своего реализма он определял следующим образом: «Первая сторона состоит из наших взглядов на природу: тут мы принимаем в соображение только действительно существующие реальные, видимые и осязаемые явления или свойства предметов. Вторая сторона состоит из наших взглядов на общественную жизнь: тут мы принимаем в соображение только действительно существующие, реальные, видимые и осязаемые потребности человеческого организма»³⁶.

Писарев не разработал позитивную социально-экономическую программу в сколько-нибудь определенной форме. Свои усилия он сосредоточил на критике «старого мира» и воспитании «нового человека», которого он представлял себе в образе «мыслящего реалиста». Считая неизбежным в обществе вопрос «о голодных и раздетых людях», он выступал за развитие промышленности, за техническое переустройство экономической сферы, за формирование среднего сословия, которое стало бы питательной средой для воспитания «мыслящих реалистов». К социалистическим идеям он относился доброжелательно, но социалистом никогда не был, считая, что не может быть общего идеала общественной жизни: «общий идеал так же мало может предъявить прав на существование, как общие очки или общие сапоги, сшитые на одну колодку»³⁷.

Для Писарева характерен просветительский демократизм. Несмотря на все свои претензии быть реалистом, в строгом смысле слова для мировоззрения Писарева характерен идеализм, поскольку он сводил всечеловеческое зло к невежеству, а лекарство от него к такой идеальной силе, как наука.

Подведем итоги. В 60-х годах ХIХ века произошло становление такого самобытного социального слоя, как русская интеллигенция. С самого начала своего возникновения интеллигенция была оппозиционна по отношению к государственной власти. Если Гегель считал, что все действительное разумно, то для интеллигенции все действительное было неразумным, требующим разрушения во имя светлых идеалов, трактуемых в зависимости от политической ориентации тех или иных группировок. Эта черта интеллигенции сохраняется на протяжении всей последующей истории.

Ф.М. Достоевский об интеллигенции, идеале народа и человека

Иванов М. А.

кандидат философских наук,

доцент кафедры «Философия»

Московского авиационного института

(Национального исследовательского университета)

О, какая бы… зиждительная и благословенная сила

явилась… на Руси, если бы произошло у нас

единение сословий интеллигентных с народом!

Ф. М. Достоевский

Проблема интеллигенции в современном контексте ее рассмотрения значима прежде всего в связи с вопросом о субъекте исторических преобразований – научно-технических, социальных, нравственно-духовных и др. Мы живем в «обществе знаний», в «обществе, основанном на знании». Интеллигенцию ассоциируют с мыслительной деятельностью, с производством знаний. Увеличение знаний увеличивает значение интеллигенции в мире. Вместе с тем возрастает моральная и социальная ответственность интеллигенции как общественной группы. Новые задачи, возникающие перед интеллигенцией, ставят вопрос о новой интеллигенции, интеллигенции, которая соответствовала бы вызовам современной техногенной цивилизации.

Для России проблема интеллигенции важна в аспекте реформирования (или модернизации) российского общества, включенности России в мировое сообщество.

Следует отметить, что понятие «интеллигенция» в России имеет особое значение. Традиционно оно характеризовало не только работников умственного труда, но имело и ценностно-нравственный смысл. Интеллигенция трактовалась как совесть и честь народа, критически мыслящая часть образованного сословия, призванная преобразовывать общество в направлении прогресса.

В этой связи для концептуализации понятия «интеллигенция» имеют значение как дискриптивные его составляющие, так и прескриптивные. Важно не только описать свойства современной интеллигенции, но и создать такой ее образ, который был бы принят обществом и выступал поведенческим образцом для многих людей. Актуальна также задача определения основных регулятивных принципов – правил этноса интеллигенции, которыми она должна руководствоваться в современной мире.

Одной из составляющих понимания и формирования образа интеллигенции является исторический аспект. В настоящей статье мы рассмотрим представления Ф. М. Достоевского об интеллигенции. Обращение к наследию и жизни Достоевского не случайно. Тема интеллигенции и народа является одной из центральных в его творчестве. Достоевский обладал глубокой художественной интуицией и оригинальным мышлением. Это позволило ему открыть новые горизонты в понимании человеческой природы, увидеть возможности будущего социального и общечеловеческого развития.

Взгляды Достоевского на интеллигенцию невозможно адекватно понять без его представлений о русском народе. Социально-философские воззрения Достоевского характеризуют как почвеннические. Основу российского общества Достоевский видел в русском народе. Народ он называл «корнем», «море-океаном», относил к нему простолюдина, мужика, крестьянина, людей физического труда³⁸. Считая народ «началом всему», Достоевский ратовал за его развитие, духовное выздоровление и связывал с ним будущее России.

Воззрения Достоевского на интеллигенцию не были неизменными, иногда они менялись весьма радикально. Наряду с этим, интеллигенцию Достоевский рассматривал не как нечто однородное. Она включает различные слои и идейные направления, для обозначения которых он использует понятия: интеллигентное сословие, «верхний слой», народная интеллигенция, дворянская интеллигенция, прогрессивная и либеральная, западники, славянофилы, нигилисты и другие. Естественно, что понимание роли того или иного слоя интеллигенции и отношение к нему было у Достоевского различным. Иногда под интеллигенцией он имеет в виду все образованное общество, «интеллигентных русских», которые «…служили и служат мирно в чиновниках, в казне или на железных дорогах и в банках, или просто наживают разными средствами деньги, или даже и науками занимаются, читают лекции…»³⁹.

Достоевский считает, что интеллигентное образованное сословие не может быть поставлено выше народа и стать для него идеалом. «Вряд ли мы столь хороши и прекрасны, чтоб могли поставить самих себя в идеал народу и потребовать от него, чтоб он стал непременно таким же, как мы»⁴⁰. Отношение Достоевского к человеку из простонародья не односложно: оно и позитивно, и негативно⁴¹, выражает его реальные и потенциальные черты, оно эмпирично и характеризует человека с позиции идеала⁴². Этот ракурс наиболее интересен. «В русском человеке из простонародья, – писал Достоевский, – нужно уметь отвлекать красоту его от наносного варварства». Необходимо судить о нашем народе «не по тому, чем он есть, а по тому, чем желал бы стать»⁴³. К чертам идеала русского человека Достоевский относил: простодушие, честность, искренность, «широкий всеоткрытый ум», «смиренность», «незлобие», братское стремление к воссоединению людей, «всемирность», свободолюбие, милосердие, готовность к служению людям и обществу, жажду правды. Достоевский подчеркивал религиозные и монархические компоненты в народном сознании⁴⁴. По-настоящему понять народ, проникнуться народной правдой не так-то просто, для этого недостаточно чисто интеллектуальных усилий. Необходимо определенное переживание, испытание, своего рода экзистенциальное потрясение. В рассказе «Мужик Марей» из Дневника писателя Достоевский вспоминает, как во время своего пребывания на каторге он был свидетелем безудержного разгула, пьянства, драк до смертоубийства заключенных. Эти сцены невыносимо угнетали его: «Никогда не мог я вынести без отвращения пьяного народного разгула».

Примириться с этими необразованными людьми, избавиться от ненависти к ним Достоевскому помогло воспоминание детства. Будучи девятилетним мальчиком, испугавшись волков, он подбежал, ища помощи, к крепостному мужику Марею, пашущему на лошади поле. Участие, «нежная, материнская улыбка бедного крепостного мужика, его кресты, его покачиванье головой» запомнилось Достоевскому на всю жизнь. Он вспоминает: «Каким глубоким и просвещенным человеческим чувством и какою тонкою, почти женственною нежностью может быть наполнено сердце иного грубого, зверски невежественного крепостного русского мужика, еще и не ждавшего, не гадавшего тогда о своей свободе… И вот, когда я сошел с нар и огляделся кругом, помню, я вдруг почувствовал, что могу смотреть на этих несчастных совсем другим взглядом и что вдруг, каким-то чудом, исчезла совсем всякая ненависть и злоба в сердце моем. Я пошел, вглядываясь в встречавшиеся лица. Этот обритый и шельмованный мужик, с клеймами на лице и хмельной, орущий свою пьяную сиплую песню, ведь это тоже, может быть, тот же самый Марей: ведь я же не могу заглянуть в его сердце»⁴⁵.

Возврат «к народному корню, к знанию русской души…», отмечает Достоевский, зависит от воспитания на народных традициях, постижения истории России, религиозных представлений.

Достоевский призывает интеллигенцию поучиться у народа, преклониться перед народом, перед правдой народной и признать ее за правду⁴⁶. Вместе с тем он ратует и за то, «чтоб народ и от нас принял многое из того, что мы принесли с собой»⁴⁷. Достоевский констатирует разрыв, разобщение между народом и образованным обществом, отрыв интеллигентного сословия от почвы, народных корней. Он пишет, что интеллигенция не опирается на народ, чужда ему духовно, презрительно относится к народу, ставит себя над народом, не знает народ, создает выдуманный ложный образ народа. «Вся прогрессивная интеллигенция, например, сплошь проходит мимо народа, ибо хотя и много в интеллигенции нашей толковых людей, но зато о народе русском мало кто имеет понятия»⁴⁸. Это разъединение негативно как для интеллигенции, так и для русского народа. Оно отрицательно сказывается и на России в целом. «Вся беда, – пишет Достоевский, – от давнего разъединения высшего интеллигентного сословия с низшим, с народом нашим»⁴⁹.

Разрыв с народом приводит интеллигенцию к «сбивчивой и нелепой жизни», к «скитальчеству», замеченному А. С. Пушкиным и выраженному в образах Алеко и Онегина; к потере сознания национальной самобытности, увлечению теориями, чуждыми России (социализм, нигилизм, анархизм и др.), попыткам распространить их в России (что угрожает ее существованию), к возникновению «нечаевщины» и революционных «бесов» и т. п. И, наоборот, связь с народом, со своими национальными корнями выступает средством избавления от ложных представлений, предотвращает от ошибочного пути развития, становится противоядием негативному и лекарством от него. На примере собственного опыта Достоевский приходит к выводу о том, что духовное перерождение, отказ от идей теоретического социализма произошли в нем не вследствие тюремного приговора и ссылки: «не приговор, не годы ссылки, не страдания сломили нас». «…Нечто другое изменило взгляд, наши убеждения и сердца наши… Это нечто другое было непосредственное соприкосновение с народом, братское соединение с ним в общем несчастии, понятие, что сам стал таким же, как он, с ним сравнен и даже приравнен…»⁵⁰.

Соединение с народом не означает уничтожения интеллигенции, растворения ее в народе. Ее самостоятельная роль – помочь народу найти себя, облечь его (народа. – М. И.) истину в научное слово и развить его «во всю ширину своего образования, ибо все же ведь у ней наука или начала ее, а наука народу страшно нужна»⁵¹.

Соединение интеллигенции с народом не выступало формой изоляционизма и национальной ограниченности. Достоевский говорит о всемирной отзывчивости русского народа, о значении европейской культуры для России, называет Европу нашей второй родиной⁵².

«Единение сословий интеллигентных с народом» позволило бы, по мнению Достоевского, многократно усилить Россию и решить многие ее проблемы, провозгласить появление новой «зиждительной и благословенной силы»⁵³. Идея единства интеллигенции и народа, развиваемая Достоевским, имела и имеет огромное значение для развития России… Следует отметить, что в ходе трех основных российских модернизаций (петровской, советской, перестроечной) интересы народа, широких слоев населения не были в должной степени учтены и реализованы. И это порождало новые проблемы, приводило к социальной напряженности, несправедливости, затрудняло устойчивое развитие России. Определенную ответственность за это несет интеллигенция⁵⁴. Так, например, в ходе перестройки представители либеральной интеллигенции, получившие власть в тот период, «отделили себя от народа пропастью», «думали об условиях жизни и труда для 10 % россиян… а забыли – про 90 %. Трагические же провалы своей политики прикрывали чаще всего обманом». «Они всегда говорили, не слушая возражений, что с российским народом можно поступать как угодно. Что «в этой стране» все решает элита, а о простом люде и думать не надо. Любую чушь, любую наглость, любую ложь он, этот народ, примет из рук начальства как манну небесную»⁵⁵. Несправедливая приватизация, обесценение сбербанковских вкладов, лживые манипулятивные политтехнологии привели к краху либеральных идей в России, чувству социальной несправедливости, к потенциальным очагам напряжения по отношению к частной собственности (при нелегитимной приватизации «всегда будут силы – политические и бюрократические, а то и террористические, – которые будут посягать на частную собственность»⁵⁶.

Поэтому тривиальная на первый взгляд идея единства интеллигенции и народа, высвеченная и подчеркнутая Достоевским, должна быть по-новому осмыслена и стать регулятивным фактором любых преобразований в России. Достоевский ставит вопрос не только о единении интеллигенции с русским народом, но и определенном согласии различных направлений (в том числе разнонаправленных политически) российской интеллигенции в контексте общенациональных интересов России. Это утверждение не является очевидным. Достоевского нередко характеризуют как врага либералов-западников. Действительно, в определенные периоды своей жизни (например, в период написания романа «Бесы» – конец 60-х – начало 70-х годов) Достоевский весьма резко высказывался в отношении русского либерализма. Фактически он провозглашает западников врагами России. Эта позиция Достоевского по отношению к либералам-западникам нередко абсолютизируется и представляется как его взгляд на русскую интеллигенцию вообще. Так, в одной из работ утверждается, что, согласно Достоевскому: «Интеллигенция имманентно антинациональна и антигосударственна». Ей вменяется заговор против русского народа⁵⁷. Относительно российской интеллигенции в целом такой взгляд является неверным. Но и по отношению к либералам-западникам приведенное утверждение сомнительно или небезусловно. Достоевский сам был западником в период увлечения теоретическим социализмом и участия в кружке Петрашевского. После каторги и ссылки его взгляды кардинально изменились. В романе «Бесы» он резко негативно высказывается по поводу либералов-западников, считает их ответственными за Нечаева и «нечаевцев». В 70-е годы его позиция по отношению к западникам смягчается. Он склоняется к мысли, что западники так же, как и славянофилы, стремятся выражать интересы России и русского народа. Герцена он называет «славянофильствующим западником». Он всерьез обсуждает вопрос о возможности превращения Белинского в славянофила (проживи он еще несколько лет). В увлечении идеями социализма и участии некоторых русских западников в европейском революционном движении, Достоевский видит чисто русское недовольство последствиями буржуазного развития, с его стяжательством и бездуховностью⁵⁸. В Пушкинской речи Достоевский говорит о противостоянии славянофилов и западников как о недоразумении.

Фактически Достоевский нащупывает общность в противоположных направлениях русской общественной мысли и выступает за единство различных течений русской интеллигенции в рамках общих задач развития России. Конечно, эта позиция неоднозначна, она полифонирует с другими, в том числе и противоположными идеями автора. Но в этом и проявляется антиномичность взглядов Достоевского, в которой объемно и адекватнее всякого одностороннего взгляда отражается реальная жизнь и жизнь желаемая.

Идеи Достоевского об интеллигенции и русском народе не являются лишь исторической данностью. Его подходы к осмыслению общественной жизни и пониманию народа, его любовь к России, его принципы единства интеллигентных сословий с народом и общности задач различных направлений интеллигенции в рамках ответственности перед Россией актуальны и таковым и останутся.