Kitobni o'qish: «Принцип законности: современные интерпретации»

Авторы:

Антонов М. В., канд. юрид. наук, доцент кафедры теории и истории государства и права Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» (Санкт-Петербургский филиал); Баранова М. В., д-р юрид. наук, канд. культурологии, почетный работник высшего профессионального образования РФ, член Российской академии юридических наук, профессор кафедры теории и истории государства и права Нижегородской академии МВД России; Беляев М. А., канд. филос. наук, научный сотрудник сектора философии права, истории и теории государства и права Института государства и права Российской академии наук; Ветютнев Ю. Ю., канд. юрид. наук, доцент кафедры теории и истории права и государства Волгоградского института управления – филиала РАНХиГС при Президенте РФ; Вопленко Н. Н., д-р юрид. наук, почетный работник высшего профессионального образования РФ, профессор кафедры теории и истории государства и права Волгоградского института бизнеса; Денисенко В. В., канд. юрид. наук, доцент кафедры теории государства и права, международного права и сравнительного правоведения Воронежского государственного университета; Купцова О. Б., канд. юрид. наук, доцент кафедры теории и истории государства и права Нижегородской академии МВД России; Малиновский А. А., д-р юрид. наук, профессор, зав. кафедрой теории права и сравнительного правоведения МГИМО (Университет) МИД России; Честнов И. Л., д-р юрид. наук, заслуженный юрист РФ, профессор кафедры теории и истории государства и права Санкт-Петербургского юридического института (филиала) Университета прокуратуры РФ.

ebooks@prospekt.org

© Коллектив авторов, 2019

© ООО «Проспект», 2019

Законность: вчера, сегодня, завтра (предисловие к коллективной монографии)

М. А. Беляев, В. В. Денисенко

Вниманию читателей предлагается коллективный труд, посвященный одному из ключевых понятий юриспруденции – законности. Это понятие является настолько традиционным и устоявшимся в употреблении, что, видя его вынесенным в заголовок книги, некоторое время можно пребывать в состоянии недоумения, поскольку решительно непонятно, что нового исследователи, пусть даже и весьма авторитетные, могут сказать на данную тему. Однако этой наивной установке допустимо противопоставить, по крайней мере, два возражения. Во-первых, фундаментальные научные понятия, как правило, ценны не новыми аспектами содержания, а тем кристаллизованным в них общим смыслом, в котором оказываются выражены определенные культурные достижения человечества. Поэтому каждое новое обращение к таким понятиям значимо в пропедевтическом отношении, ибо социализирует личность как интеллектуально, так и морально. Во-вторых, сама по себе законность, конечно, не нуждается в радикальном переосмыслении, но концепты науки не существуют изолированно друг от друга, скорее даже наоборот – их нерасторжимая связь лишь иногда оказывается ослабленной или разорванной – и то в силу определенных логических потребностей, как это бывает, например, при дефинировании. В обычном же состоянии научного дискурса, когда налицо диалектическое единство статики и динамики, от общих понятий протягиваются незримые семантические связи во все тексты, производимые сообществом, как актуальные, так и потенциальные. Сетевая структура предполагает возможность установить связь между любыми двумя понятиями науки, даже если одно из них находится в центре сети, а второе – на самой дальней периферии. Поэтому обновление тезауруса юридических дисциплин непременно затрагивает и такие понятия, как «законность», «правопорядок», «справедливость», «демократия», «равенство» и др. Ну а с тем фактом, что понятийный аппарат права постоянно впитывает в себя новую терминологию, причиной чего является активное нормотворчество (хотя и не одно лишь оно), спорить, как нам хочется надеяться, никто не будет.

Важно иметь в виду, что в исследовательской литературе законность понимается многопланово. Это, прежде всего, правовой принцип, руководящая идея, отвлеченная от частностей, сопровождающих ее реализацию. Функциональное назначение любого принципа – регулирование отношений на более высоком уровне, нежели это делается посредством конкретных нормативных предписаний. Принцип законности экономичен с точки зрения юридической техники, поскольку, коль скоро существует правило «органы государственной власти, органы местного самоуправления, должностные лица, граждане и их объединения обязаны соблюдать Конституцию РФ и законы», нет нужды закреплять эту же обязанность в отношении, например, каждого органа государственной власти по отдельности, особенно учитывая, что их перечень отнюдь не является неизменным. Но принцип законности обладает особой важностью и с точки зрения юридической эпистемологии. Здесь атрибут «фундаментальный» нужно трактовать весьма точным образом. Дело в том, что наиболее распространенным в науке способом обоснования утверждений является сведение их к базовым суждениям (или единственному базовому суждению), которые далее уже не обосновываются. Они представляют собой твердое основание, базис или фундамент, а их пересмотр равнозначен научной революции. Именно так обстоит дело с законностью в юриспруденции. Когда мы желаем понять, к примеру, смысл ч. 1 ст. 195 ГПК РФ, устанавливающей, что решение суда должно быть законным и обоснованным, некоторую помощь в этом нам оказывает разъяснение, данное в постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 19 декабря 2003 г. № 23 «О судебном решении». Пункт 2 этого постановления гласит, что решение является законным, «когда оно принято при точном соблюдении норм процессуального права и в полном соответствии с нормами материального права, которые подлежат применению к данному правоотношению, или основано на применении в необходимых случаях аналогии закона или аналогии права»¹. Вводя это общее правило, Пленум ВС РФ уточняет: «Если имеются противоречия между нормами процессуального или материального права, подлежащими применению при рассмотрении и разрешении данного дела, то решение является законным в случае применения судом в соответствии с частью 2 статьи 120 Конституции Российской Федерации, частью 3 статьи 5 Федерального конституционного закона «О судебной системе Российской Федерации» и частью 2 статьи 11 ГПК РФ нормы, имеющей наибольшую юридическую силу». Разъяснения даны подробные, так что напрасно уточнять, в силу каких оснований следует применять нормы сообразно их юридической силе (а не каким-то другим образом), ибо ответ на этот вопрос состоит всего лишь в отсылке к принципу законности. Об основаниях самого принципа интересоваться уже даже не бессмысленно, а просто иррационально. Скажем иначе: если некто ставит под сомнение обязанность всех без исключения следовать закону, он не может получить юридического ответа на свои сомнения. Безусловно, ему дозволяется выйти в сферу нравственной философии или социологии, где его могут посетить некие прозрения на сей счет (не такие уж и бессмысленные, надо отметить), но правовая доктрина такому сомнению помочь не в силах.

Из сказанного следует, что обращение к законности как принципу организации правовой системы полезно как для тренировки абдуктивного мышления, т. е. вывода наилучшего общего объяснения для отдельных юридических установлений, так и для умения определять границы сферы права как предмета мысли. Критика основополагающих принципов никем не может быть запрещена (это было бы проявлением какой-то дурной идеологии), но осуществить ее внутри определенного дискурса оказывается невозможным по чисто познавательным причинам, поскольку эти принципы конститутивны и трансцендентальны. С другой стороны, философская критика правовых принципов, если она образует некую систему, не может быть возвращена в поле юриспруденции во всем своем богатстве, так как языковые ресурсы этого поля специфичны по выполняемым задачам и одновременно весьма ограниченны. Так что разница между теорией права и философией права видна всегда достаточно отчетливо (в том случае, конечно, если перед нами настоящая теория и настоящая философия, т. е. социальная критика, рефлексивно соотнесенная с собственными основаниями, а не просто мировоззрение, искусно выраженное в общих понятиях и категориях). Исключение не составляют и главы данной книги.

С другим измерением законности мы сталкиваемся при принятии соответствующими субъектами юридически значимых решений. В данном случае законность можно определить как метод или способ деятельности. Это приблизительная дефиниция, но приемлемая. Здесь речь идет не об устройстве правовой системы, а о том поведении, благодаря которому – если оно периодически воспроизводится – система не превращается в законченный набор формальностей. Кстати сказать, чисто формальное право («право в книгах») было бы идеальным с точки зрения логики, так как оно лишено противоречий, в особенности на уровне принципов (в силу их малочисленности), а кроме того, не нуждается в изменениях, но лишь в дополнениях, образуемых по модели дедуктивного следствия из общих посылок (тех же самых принципов). Реальный же правопорядок – система, постоянно поддерживаемая в открытом, незавершенном состоянии, причиной которого можно считать многовариантность выбора, открывающуюся перед каждым, кто должен применять право. В жизни нет тех значений, которые есть в юридическом языке, поэтому решение субъекта есть акт не интеллектуальный, а преимущественно волевой. Он был бы интеллектуальным, если бы речь шла исключительно о сравнении похожих между собой объектов, но поскольку между должным и сущим всегда был и будет разрыв (благодаря философии, он никогда не затушевывался, но напротив, снова и снова обнажался, пробуждая вечные вопросы), сопоставительный подход в правовой деятельности не исчерпывает собой всего разнообразия прилагаемых субъектом усилий по реализации правовых предписаний. Говоря иначе, законность, понимаемая как метод, является или может являться содержанием волевого аспекта деятельности, трансформирующей семантически и логически неопределенный хаос повседневного существования в высокодифференцированный предмет правового регулирования.

Если исходить из законности как принципа означает уметь установить между ней и самой отдаленной правовой нормой безусловную (интеллектуально-обязывающую) объяснительную связь, то законность как метод предполагает умение производить такие действия, в которых проявляется связь причинно-следственная. Субъект здесь берет на себя ответственность за принимаемое решение, а степень выводимости оснований его поведения из того или иного юридического текста играет подчиненную роль. Идеал законности в данном случае должен быть всецело усвоен, интериоризирован, и тогда он будет действовать вне зависимости от степени просвещенности конкретного лица, страха ответственности и иных неправовых обстоятельств. Законности как методу следует обучать (а законность как принцип кажется чем-то очень простым, чуть ли не тривиальным, пригодным для моментального усвоения), собственно, этим и должны заниматься юридические вузы или факультеты.

Наконец, следует сказать о третьем измерении законности, рассмотрев ее как состояние, т. е. совокупность фактических данных, выделенную из массива прочих фактов по определенным критериям. Достаточно ознакомиться с подходящими авторитетными источниками, чтобы понять, о чем идет речь. К примеру, в докладе Академии Генеральной прокуратуры РФ «Законность: состояние и тенденции в 2010–2014 гг.» имеется раздел 3 «Комплексная оценка состояния законности в различных сферах», в котором приведены следующие подразделы:

• общая тенденция состояния правонарушаемости;

• состояние конституционной законности;

• состояние законности в сфере соблюдения прав и свобод человека и гражданина;

• состояние законности в сфере охраны прав несовершеннолетних;

• состояние законности в сфере экономики;

• состояние законности в сфере защиты прав предпринимателей;

• состояние законности в сфере экологии;

• состояние законности в таможенной сфере;

• состояние законности в транспортной сфере;

• состояние законности в Вооруженных Силах Российской Федерации, других войсках, воинских формированиях и органах;

• состояние законности при производстве предварительного дознания и следствия;

• состояние законности при производстве по делам об административных правонарушениях;

• состояние законности в исполнительном производстве;

• состояние законности в сфере исполнения уголовных наказаний².

Очевидно, что данные подразделы структурированы тематически, сообразно задачам, возложенным на органы прокуратуры Конституцией РФ и федеральным законом. Посмотрим, как наполняется конкретный раздел на примере разд. 3.5 «Состояние законности в сфере экономики». Вначале приведена общая характеристика экономики России в 2010–2014 гг., перечислены основные негативные тенденции, сведены в таблицы экономические и социальные показатели развития России с 2009 по 2013 гг. Далее подробно охарактеризованы те факторы, которые предопределяли приоритеты надзорной деятельности прокуратуры в указанный период. Представлена статистика выявленных нарушений (причем показано, что активизация правотворчества не оказала должного позитивного влияния на состояние законности в сфере экономики), охарактеризованы отдельные сферы надзора (бюджетное законодательство, система государственного и муниципального заказа, сфера ЖКХ, законодательство о государственной и муниципальной собственности). Приведены важные предложения по оптимизации контрольно-надзорных мероприятий в отношении субъектов предпринимательской деятельности и т. д. В общем, здесь дана развернутая картина или даже схема того, в каких «точках» публичная власть воздействует на общественное бытие, направляя его в упорядоченное русло, а показатели зарегистрированных правонарушений (и, соответственно, данные о том, как органы прокуратуры реагируют на это) здесь выполняют роль обратной связи, необходимой для нормального функционирования любой достаточно сложной системы, что технической, что человеческой.

Этот беглый взгляд на законность в ее третьем значении позволяет понять главное. Фактическое состояние общества (для простоты можно приравнять его к эмпирически наблюдаемому) самым тесным образом связано и с законностью как принципом права, и с законностью как методом осуществления деятельности, но при этом на исполнение законов оказывают влияние и иные факторы, общее количество которых чрезвычайно велико. Правовая система иногда не имеет возможности их регулировать, иногда просто не распознает, поскольку они не могут быть зафиксированы с помощью юридического языка. Поэтому фактичность законности остается до некоторой степени неопределимой и непрогнозируемой в своей конкретности, а кроме того, не зависящей от значимости одноименной руководящей идеи. Наверное, было бы точнее сказать, что разрыв между тремя аспектами одной сущности всегда может быть восстановлен, но приемы и способы такого восстановления далеко не всегда открываются заинтересованному наблюдателю как очевидные.

Подводя итог предисловию, мы хотели бы еще раз обратить внимание на то, что законность – тема для правовой науки комплексная и не завершенная, притом не в силу внутреннего содержания, а по причине крайне сложно выполняемых на практике требований, которые данный принцип предъявляет к реальности. Показательно, что зарубежная мысль тяготеет к иному концепту, известному у нас как «верховенство права» (rule of law), который, с нашей точки зрения, эпистемологически является еще более неоднозначным. Он предполагает несовпадение права и закона, самоограничение власти именно посредством права, а также возможность измерения степени данного самоограничения (см. Индекс верховенства права, ежегодно публикуемый некоммерческой неправительственной организацией World of Justice Project). Не исключено, что отечественная наука обратит более пристальное внимание как на сам концепт, так и особенно на методы его социологического изучения (известно, что любой рейтинг не свободен от натяжек и условностей – важно только понять, в чью пользу они работают и, соответственно, против чего/кого они нацелены). Рискнем высказать и более общую гипотезу: если верно, что лучшие идеи и практики непременно оказываются предметом заимствования, то мы спокойны: теме «Законность» в ближайшие годы определенно не грозит отсутствие научной проблематизации.

Глава 1
Теоретико-правовое содержание категории «законность»

Н. Н. Вопленко

Законность – одна из универсальных, стержневых категорий правовой науки, обеспечивающая единство общетеоретических и отраслевых наук и их выход на практику в качестве основополагающего критерия ее правильности. В общей теории права понятие законности продолжает оставаться дискуссионным, что, впрочем, не мешает идентификации данного явления в юридической практике, которая исходит из того, что законными признаются такая деятельность в сфере права и ее результаты, которые не противоречат действующему законодательству и, следовательно, являются правомерными. Дискуссионный характер общего понятия законности и ее определения в значительной степени обусловлен многообразием выполняемых ею социально-юридических функций. Действительно, инструментальная роль законности многогранна, а ее связи с другими явлениями социальной и правовой жизни способствуют формированию в общественном сознании весьма сложного образа «права в действии», затрудняющего познание собственного содержания. Такое состояние отражается и в наиболее типичных определениях понятия законности. Так, Н. Г. Александров и И. С. Самощенко рассматривали законности как правовой режим господства права³; М. С. Строгович – как принцип деятельности органов государства, должностных лиц, общественных объединений и граждан⁴; С. С. Алексеев и А. Ф. Ефремов – как принцип права⁵; Л. С. Явич и С. Э. Жилинский – как соответствие правовой деятельности закону⁶; П. М. Рабинович – как состояние правомерности человеческой деятельности⁷. Ю. П. Еременко видит в законности конституционную обязанность правомерного поведения⁸; А. Б. Лисюткин – правовую форму движения общества к состоянию правомерности⁹; Н. В. Витрук – идею, требование и режим реального выражения права в законах государства¹⁰; Н. Н. Вопленко и В. В. Демидов – систему социальных и юридических требований правомерного поведения¹¹ и т. д.

Все эти подходы к пониманию законности основываются на выделении в ней наиболее важных функциональных характеристик, а порою и абсолютизации их при формулировании общего понятия. Между тем перечень выполняемых законностью функций в общественной и правовой жизни достаточно широк, и его можно продолжить. Так, законность вполне правомерно рассматривать в качестве:

• нормативной предпосылки правового порядка;

• центральной идеи правовой культуры;

• нормативного стержня механизма правового регулирования;

• инструмента легализации справедливости в сфере права;

• юридического средства борьбы с преступностью;

• основной идеи правовоспитательной работы;

• одной из основных функций государства, реализуемой в деятельности по охране прав и интересов общества, охране правопорядка и т. д.

Все это свидетельствует о многоплановости понятия законности и ее обусловленности многообразием функций права. Однако это не снимает вопроса о поиске и выделении существенных свойств самой законности, позволяющих определить ее понятие. К таким признакам, на наш взгляд, следует отнести:

а) наличие законодательства в качестве нормативной основы законности;

б) систему социальных и юридических требований правомерного поведения всех субъектов права;

в) правомерность деятельности субъектов по созданию и реализации права как практический результат осуществления законности.

Законодательство в широком смысле, включающее в себя законы, а также основанные на них подзаконные нормативные акты и дополнительные источники права, санкционированные государством, составляет нормативную «почву» законности. Думается, ушло в прошлое ограниченное понимание законности, якобы требующее соблюдения только законов и некоторых иных актов высших органов государственной власти, высказанное в работах А. Е. Лунева, С. С. Студеникина, Ц. А. Ямпольской и отчасти М. С. Строговича¹². Так, три первые автора связывали законность с необходимостью соблюдения законов, указов Президиума Верховного Совета СССР, постановлений и распоряжений Совета Министров СССР, а М. С. Строгович подчеркивал, что «сущность законности составляет соблюдение и исполнение именно законов», хотя и уточнял, что изданные на основе законов подзаконные акты также подлежат неуклонному соблюдению¹³. Очевидно, что подобные ограничения нормативной силы законности противоречат такому фундаментальному свойству права как системность правовых норм, иерархичность их юридической силы. Поэтому вряд ли прав Н. В. Витрук, полагающий, что понимание законности как исполнения всех нормативно-правовых актов, всех правовых норм, установленных и санкционированных государством, объективно принижает значение закона в системе нормативно-правовых актов, и «законность есть исполнение закона и только закона»¹⁴. Более того, по его мнению, содержание законности «составляет само наличное законодательство, а также законодательство, которое адекватно выражает правовые принципы, общечеловеческие идеалы и ценности, насущные потребности и интересы человека, объективные тенденции социального прогресса»¹⁵.

Здесь необходимо возразить, что содержание законности не составляет законодательство, каким бы оно ни было совершенным, содержание составляют требования его неуклонного соблюдения. Само же законодательство составляет лишь юридическую почву, нормативную основу возможной законности. Она же выглядит как основанная на всеобщей государственной обязательности система требований правомерного поведения всех субъектов, оказавшихся в сфере действия законодательства. Основное же замечание состоит в том, что содержанием, а точнее, предпосылкой законности автор называет лишь такое законодательство, которое адекватно воплощает в себе принципы, общечеловеческие идеалы, потребности, интересы человека и объективные тенденции социального прогресса. Возникает закономерный вопрос о том, как быть с несовершенным законодательством, «условным», по терминологии наших законодателей в Федеральном Собрании РФ? Если кому-то оно кажется таковым, то его можно не соблюдать? Ни для кого не является секретом, что многие нормативные акты современной России и их отдельные нормы не являются совершенными, а тем более не соответствуют «объективным тенденциям социального прогресса», и, следовательно, в соответствии с мыслью Н. В. Витрука, в юридической практике следует руководствоваться «выборочной» законностью, то есть субъективным произволом в оценке качества и степени обязательности конкретных правовых требований.

Подобные рассуждения о «выборочной», «ограниченной» законности являются своеобразным отголоском так называемой концепции «правозаконности», получившей в последние годы значительное распространение в научной литературе. Она возникла как попытка преодоления формального характера требований неуклонного соблюдения права в условиях несовершенства действующей системы законодательства и необходимости повышения гуманистической природы права в обеспечении прав и свобод личности. Как пишет С. С. Алексеев: «Правозаконность означает строжайшее и неукоснительное проведение в жизнь не любых и всяких норм, а начал гуманистического права, прежде всего неотъемлемых прав человека, и, кроме того, также связанных с ними ряда других институтов… в том числе общедемократических правовых принципов, частного права, независимого правосудия»¹⁶. Аналогично отмечает А. А. Чечулина: «Квинтэссенцию правозаконности составляет постулат о том, что обязательность позитивного права может быть обусловлена именно и только его правовой природой, особым содержанием, выражающим естественные права человека»¹⁷. Все эти достойные уважения попытки связать требования неуклонного соблюдения правовых норм с практикой осуществления прав и свобод личности приводят к пониманию законности в качестве требования «реального выражения права в законах государства»¹⁸ и к формулированию понятий «правовой и антиправовой законности»¹⁹. Главная же идея этих рассуждений сводится к тому, что требования законности должны распространяться только на так называемые правовые законы и иные источники права, воплощающие в себе идеи свободы и справедливости. Правозаконность, следовательно, есть гуманистическое требование соблюдения правового законодательства, обеспечивающего права и свободы личности. И это, по мысли С. С. Алексеева, позволяет именовать данную теорию философией законности, отвечающей требованиям современного гражданского общества²⁰.

Однако имеются все основания отметить, что все эти либерально-демократические заявления весьма расходятся с практическими выводами, вытекающими из теории правозаконности. А практические рекомендации сторонников данной концепции весьма сомнительны. Так, в частности, предлагается соблюдать только правовые законы, и требования законности распространяются только на органы государства и должностных лиц, но не на граждан (Н. В. Витрук); права и свободы превалируют над юридическими обязанностями (И. В. Колкарева); судебная власть должна преобладать в системе разделения властей (А. А. Чечулина); правозаконности противостоит антизаконность (В. С. Нерсесянц) и т. д. Но главное в этой теории состоит в ошибочной подмене требований правозаконности требованиями соответствия действующего (позитивного) законодательства идеалам равенства, свободы и справедливости, что является извечной проблемой совершенствования источников права, свойственной любой национально-правовой системе. То есть в этой концепции всеобщая обязательность права подменяется личным усмотрением субъекта в каждом конкретном случае соблюдать или не соблюдать правовые нормы по мотивам их несоответствия общезначимым идеалам совместной человеческой жизни. И таким образом, вместо проблемы неуклонного соблюдения правовых норм содержанием понятия законности становится неистребимая проблема совершенствования источников права, их приведение в соответствие с интересами общества и отдельных его членов. Между тем, как справедливо утверждается в литературе, «страна, ожидающая гражданского мира и порядка… должна культивировать презумпцию безукоризненности законов и обязательности исполнения всеми всех правовых предписаний»²¹.

Все это позволяет заметить, что действующее законодательство, как совершенное и потому соответствующее назревшим потребностям общественной жизни, так и несовершенное, содержащее в себе не отвечающие духу времени или неудачные с точки зрения законодательной техники нормы, составляет нормативную базу, основу законности и требует до тех пор, пока оно не отменено, своего неуклонного исполнения. Иначе вред, причиняемый правовому порядку несоблюдением правовых норм по мотивам их кажущегося несовершенства, будет неизмеримо большим и значительным, чем от формального исполнения всеми и всех источников права, руководствуясь идеей их государственной обязательности. Это требование воплощается в принципе всеобщности законности, не допускающем исключений в обязательности системы источников права.

Думается, что поиск и выделение основных признаков, то есть теоретически обобщенных внутренних свойств законности, должен осуществляться на путях познания ее структуры. Она выступает в качестве способа взаимосвязи правомерных свойств общественных отношений²². В науке по этому поводу высказываются различные мнения. Так, П. М. Рабинович выделяет в структуре законности три элемента: правомерность субъективного состава; правомерность положения (позиции) субъектов, определяемая их объемом, мерой субъективных прав и обязанностей; правомерность их деятельности²³. В. С. Афанасьев называет в качестве элементов содержания законности поведение субъектов, их состав и содержание, объем подлежащих реализации прав и обязанностей²⁴. В. К. Бабаев и В. В. Демидов видят структуру законности, состоящую из теоретико-методологической основы (принципы и теории); нормативной основы; законопослушного поведения субъектов; гарантий законности в качестве средств ее осуществления²⁵.

Анализ изложенных точек зрения позволяет отметить, что структура законности – явление многоаспектное, и в ней можно выделить: субъектную, нормативную, деятельностную и теоретико-методологическую стороны содержания, или подструктуры. Однако в изложенных авторских позициях недостаточно внимания уделяется требованиям правомерного поведения и самой правомерности как особому, можно сказать, центральному качеству режима законности. Именно состояние правомерности определяет все элементы структуры законности (субъектной, предметной, нормативной и т. д.) и сообщает им особое качественное состояние. Категория «состояние» характеризует относительно устойчивое функционирование свойств и отношений внутренней структуры, в которой проявляется содержание законности, ее существенные черты. Состояние правомерности в качестве содержания законности, таким образом, основывается на всеобщей государственной обязательности правовых норм и определяется юридической правильностью поведения субъектов, то есть деятельностью, не противоречащей действующему законодательству. При этом свойство государственной обязательности права как бы накладывается, а точнее, пронизывает субъективные права и обязанности участников правовых отношений, процедуру и акты их юридически значимой деятельности, акцентируя внимание на необходимости строгого неукоснительного соблюдения реализуемых правовых требований. Происходит весьма своеобразное удвоение правовых велений, ориентирующее субъектов не столько на достижение конкретных регулятивных эффектов в виде соблюдения, исполнения или использования норм, но и на обязательно точное, правильное поведение, запрограммированное нормами права.

Система социальных и юридических требований правомерного поведения, составляющих содержание законности, реально проявляет себя в виде идей, принципов (принципы законности), чувств, установок, ориентаций и иных, более сложных явлений социальной психологии (микроклимат и атмосфера законности), а также специальных требований неукоснительного соблюдения правовых норм, содержащихся в отдельных нормах текстов источников права²⁶. Это позволяет выделить идеологический, психологический и сугубо юридический аспекты режима законности. Многоаспектный анализ бытия требований правомерного поведения позволяет понять своеобразные метаморфозы идеи законности, ее превращение из идеи в принцип права и принцип деятельности субъектов и, наконец, в особый режим правовой жизни общества. Так идеологические и психологические требования правомерного поведения в познавательном смысле составляют рационально-интуитивное «преддверие» законности, ее интеллектуально-чувственный образ. Однако законность представляет собой не только явление общественного сознания, но и главным образом систему юридически формализованных, опирающихся на силу государственного принуждения правовых требований, призванных обеспечить точность и неукоснительность действия права. Эти юридические требования правомерного поведения имеют две основные формы своего воплощения в праве: имплицитную и специализированную. Имплицитное выражение требований законности проявляется в том, что любое нормативно-правовое предписание (норма, декларация, определение, принцип) общего или индивидуального характера всегда содержит в себе нормативное или оценочное требование безусловной государственной обязательности. Оно есть не только требование конкретного поведения, адресованное субъектам в виде запрета, обязывания или дозволения, но одновременно и веление руководствоваться правовым долженствованием, не выходить за пределы права. Требования законности, таким образом, внутренне пронизывают содержание правовой материи, сообщают конкретным нормативным и индивидуальным велениям «микротребования» точного и строгого их исполнения. Требования законности выглядят как вмонтированные в правовую материю свойства их неуклонного и точного исполнения. Тот факт, что в практической деятельности субъекты не задумываются по поводу «двуединого» характера реализуемых ими правовых требований, не снимает с них обязанности руководствоваться не только их смыслом, но и содержащимися в них требованиями государственной обязательности.

Специализированное выражение требований законности происходит путем закрепления в действующем законодательстве особых специальных норм, устанавливающих для субъектов обязанности по строгому соблюдению норм права. Это как бы законодательные напоминания о важности и неукоснительности исполнения норм права. Такое значение имеет ч. 2 ст. 15 Конституции РФ, устанавливающая обязанность всех субъектов соблюдать Конституцию и законы, или, например, ст. 13 Гражданского процессуального кодекса РФ, закрепляющая государственную обязательность судебных постановлений. Специализированные требования правомерного поведения заостряют внимание на принципиальных моментах правового регулирования, подчеркивают наиболее важные, узловые моменты, определяющие режим законности. Отсюда, имплицитно выраженные в источниках права требования их повседневного и неуклонного соблюдения, получают в специализированных нормах дополнительные гарантии исполнения.

Юридические требования правомерного поведения, сформулированные в действующем законодательстве в виде специализированных норм, довольно часто относят к числу юридических гарантий законности²⁷. Однако, думается, истинное их значение этим не ограничивается. Они не только гарантируют правомерность человеческого поведения путем установления критериев законного и незаконного, но и непосредственно определяют содержание режима законности. Закрепляя конкретные обязанности и запреты, они не только актуализируют идею всеобщей государственной обязательности права, но и служат средством непосредственного правового регулирования.

Система идеологических, психологических и юридических требований правомерного поведения, будучи реализованной в общественной жизни, влечет за собой возникновение состояния правовой связанности субъектов в режиме законности. Она как особое качественное состояние характеризуется правомерным составом участником правовых отношений, соответствием законодательству их субъективных прав и обязанностей в качестве содержания правовых отношений, а также правомерностью их актов практического поведения. Это своеобразные внутренние связи основных элементов режима правомерности, показывающие основные необходимые точки ее формирования. Безусловно, необходимо помнить и том, что в целом режим правомерности в масштабах общества формируется под влиянием таких весомых факторов общественной жизни, как экономика, политика, нравственность, социальная структура общества и т. д. Они в значительной мере предопределяют развитие и функционирование конкретно-исторического политического режима, составной частью которого выступает законность. Но в каждой конкретной ситуации правового регулирования, когда речь заходит об определении степени правомерности и поиске параметров, ее определяющих, необходимо исследовать именно состав участников правового отношения, его содержание и процесс и результаты деятельности субъектов. Это определяется тем очевидным фактом, что экономика, политика и прочие факторы социальной жизни воздействуют на законность через волевую сознательную деятельность людей.

Правомерность в виде особого качественного состояния юридической практики, основываясь на соответствии деятельности субъектов требованиям правовых норм, формирует режим юридической правильности процессов издания и реализации норм права. Она не только означает соответствие правовых отношений требованиям законности, но и формирует оценочное отношение к результатам правового регулирования, позволяющее рассматривать их как юридически правильные. А это уже дает основание последующему формированию образа легитимной юридической деятельности и режима законности. Термин «правильный» в сфере права понимается как юридически точный, истинный, оправданный с позиций праксеологии, нравственности и законности. И это позволяет видеть в юридической правильности комплексный оценочный критерий, который применяется для оценки процесса и результата юридически значимой деятельности в сфере права. Следовательно, «юридически правильный» означает основанный на соблюдении правил, то есть требований правовых норм, процесс и результат человеческой деятельности, оправданный соображениями о пользе и нравственной безупречности. Разумеется, центральным моментом в образе правильного юридического действия или акта является их соответствие правилам, содержащимся в нормах права, что же касается праксеологических требований, обеспечивающих целесообразность и эффективность юридической деятельности, а также нравственной обоснованности, то они призваны дополнительно усилить регулятивный эффект действия права. Но именно на их основе формируется нормативно-оценочный образ правильного юридического поведения. Вместе с тем следует иметь в виду, что возможность оценочного отношения к законности и правильности актов человеческого поведения во многом определяется самой спецификой правового мышления и деятельности. Такова, например, практика неоднозначного истолкования смысла правовых норм различными субъектами, а также отсутствие достаточно четких границ и критериев допустимости субъективного усмотрения должностных лиц при реализации своих полномочий. Отсюда, правильность как один из аспектов понятия правомерности сообщает ему свойства оценочности и возможной неопределенности. То, что может казаться правильным с позиций индивидуально сформированного мировоззрения и установки правомерного поведения одного субъекта, может казаться неправильным «в глазах» другого. В научной литературе отмечается, что реализация оценочных понятий предполагает использование выражений, содержащихся в бытовом, житейском лексиконе населения, и при их расшифровке необходимо использовать нормы нравственности в виде человеческих представлений о справедливости, долге, добре и зле, совести²⁸. Действительно, употребление терминов «правильно», «правомерно», «законно», как и противоположных им по смыслу, несет в себе не только сугубо юридическую нагрузку, но и нравственно-правовую оценку. И это усложняет на практике представления о понятии законности. С методологических позиций постмодернистского релятивизма законное может рассматриваться как не всегда правильное, а правильное оцениваться в качестве незаконного, что является следствием неустойчивости и относительности нравственных оценок, складывающихся в общественном сознании населения страны. С позиций же профессионального сознания юристов понятия правильного и правомерного в большинстве случаев рассматриваются в качестве тождественных.

Термин «правильный» означает «не отступающий» от правил, норм, установленного порядка, соответствующий нормативно выраженной закономерности бытия²⁹. Правильность рассматривается в качестве специфического способа и критерия познания и оценки практических действий людей в нормативной ситуации. На «весах правильности» взвешиваются и оцениваются большинство актов человеческого поведения в нормативной сфере. Что же относится к «юридической правильности», то, на наш взгляд, можно отметить, что это деполитизированный и деидеологизированный, преимущественно праксеологический результат режима законности. Правильность есть бесстрастная и инструментальная оценка положительной деятельности в сфере права, основанной на точном выполнении требований правовых норм. Разумеется, практическое претворение требований правомерности во всех основных сферах общественной жизни создает особую политико-правовую атмосферу, характеризующую устойчивое состояние политического режима, и в этом смысле законность тесно связана с политикой и идеологией. Но с точки зрения инструментальной ценности, она призвана быть средством достижения точности, слаженности и безупречности работы механизма правового регулирования. Это ее ближайшая правовая цель, достижение которой основывается на состоянии соответствия всей практической деятельности субъектов по созданию и реализации правовых норм выраженной в праве государственной воле. Следовательно, юридическая правильность правотворчества, правоприменения и других форм правореализации, рассматриваемая как результат законности, – это одновременно и правильность претворения в жизнь государственной воли.

Рассмотрение основных признаков законности позволяет подойти к определению ее понятия. Думается, что здесь будет уместной мысль А. М. Васильева о логико-понятийном и содержательном аспектах категории «законность». По его мнению, в логико-понятийном аспекте «она фиксирует общественно необходимые зависимости как внутри права, рассматриваемого с его нормативной стороны, так и между ним и практическим воздействием государственной воли на поведение людей…»³⁰. В содержательном же плане категория «законность» подытоживает именно общий принцип отношения общества к праву в целом в качестве требования всеобщего уважения и обязательного исполнения нормативно-правовых предписаний, а также в качестве «требования безусловной защиты прав, интересов граждан и правового порядка от любого произвола»³¹. С учетом данного методологического замечания, логико-понятийная характеристика внутреннего содержания законности, раскрывающаяся в ее связях с законодательством, системе идеологических, психологических и юридических требований правомерного поведения и их государственной обязательности, а также обеспечении юридической правильности поведения субъектов, предстает как совокупность структурных ее признаков. И это позволяет определить, что законность есть реализованная в виде основных принципов и норм система социальных и юридических требований правомерного поведения всех субъектов, обеспечивающая правильность и точность процессов правореализации.

Характеризуя содержательный аспект понятия законности, следует сделать познавательный акцент на ее основных социально значимых функциях, в которых выражается ее инструментальная роль в жизни государства и общества. Законность выполняет довольно разнообразные функции, о чем уже сказано в начале работы. Но свое основное инструментальное выражение она проявляет в качестве принципа, метода и режима правовой жизни.

Законность в качестве требований правомерного поведения всех субъектов изначально формируется в качестве одной из универсальных и фундаментальных идей права и правовой системы в целом. Она функционально развивает и конкретизирует на практике государственную обязательность права, делая ее неотвратимой. Идея законности пронизывает всю правовую надстройку общества, сообщает всем явлениям права единый настрой, единую целенаправленность, инструментально оформляясь при этом в качестве общеправового принципа. В этой связи следует признать естественно-правовые истоки принципа законности. Еще Цицерон подчеркивал, что под действие закона должны попадать все³². Мудрость римской юриспруденции оставила нам в наследство немало афоризмов о законности. Например, по сей день блистают такие крылатые фразы: «закон суров, но соблюдать надо (dura lex, sed lex); «никто не находится выше законов» (nemo est supra leges); «законность – основа государства» (legalitas regnorum fundamentum); «мы можем делать только то, что можем делать законно»³³. Французский мыслитель эпохи Наполеона Р. Ф. Шатобриан писал: «обществом правит нравственный закон; существует всеобщая законность, и она выше законности частной. Этот великий закон и эта великая законность состоит в том, что человек пользуется своими естественными правами, подчиняясь долгу, ибо не право рождает долг, но долг право»³⁴. Думается, что Шатобриан под всеобщей законностью понимал естественно-правовой долг, из которого вытекает и сама идея права. Частная же законность, в его представлении, состоит в требованиях всеобщего соблюдения норм позитивного права.

Законность в качестве общеправового принципа занимает ведущее положение в системе идей правового сознания. Она сообщает всем субъектам общую нормативно-правовую ориентацию и требует, чтобы действия всех должностных лиц, органов и граждан основывались на глубоком уважении к закону, а общественные отношения были проникнуты духом законности³⁵. Воплощаясь в действующем законодательстве в виде конкретных нормативных требований, законность организует и направляет осуществление правотворческой и правореализационной деятельности в режиме правомерности и, таким образом, трансформируется в метод государственного руководства обществом. Эта трансформация законности из общеправового принципа в метод формирования и деятельности государственного аппарата и общественных объединений вполне закономерна. Опосредование юридически значимого поведения должностных лиц требованиями правомерного поведения влечет за собой становление в их практической деятельности специальных организационно-правовых приемов, средств и способов решения служебных задач в соответствии с действующим законодательством. Тем более что законность является одним из важнейших и непременных критериев оценки качества их деятельности. В результате, как справедливо заметил М. И. Байтин, законность становится неотъемлемой составной частью (элементом) демократического правового режима, обеспечивая «определенное устойчивое правовое состояние взаимоотношений между государством и обществом, государственными органами и гражданами, при котором обоюдное соблюдение и исполнение законов, как населением, так и властью, органически сочетается с повышенной ответственностью органов государственной власти за обеспечение законности, защиту прав и свобод личности, с решительным пресечением правонарушений и неотвратимостью ответственности»³⁶.

В структуре политического режима можно выделить собственно государственный, правовой, корпоративный и традиционный режимы, воплощающие в себе объективно сложившиеся и сознательно установленные нормы, принципы и отношения, в соответствии с которыми живут и действуют субъекты политической системы³⁷. Законность в этой связи является важнейшим показателем качества правового режима общества, степени его прочности и демократичности. Она демонстрирует, насколько строго, неукоснительно и повсеместно имеющиеся правовые нормы претворяются в жизнь, в какой мере реализована идея правовой связанности в деятельности органов власти и взаимной ответственности государства и личности, а также юридической защищенности субъективных прав и свобод граждан. Она высвечивает атмосферу правомерности действий властных структур в их взаимоотношениях с населением страны. Как отмечает И. С. Самощенко, «законность как особое общественное явление означает не просто реализацию требований права в отдельных случаях. Это – господство закона в общественной жизни, господство его, в частности, в отношениях между властью и личностью»³⁸. Ему же принадлежит идея определения законности как особого общественно-политического режима, состоящего в неуклонном исполнении законов и основанных на них правовых актов. В более широком смысле законность как особый политико-правовой режим предполагает установление устойчивого образа взаимоотношений между органами государственной власти (управления, правосудия) и населением страны, при котором соблюдается всеобщность требований исполнения закона; применение государственно-властных действий осуществляется только на основе строгого соблюдения законов; решительно пресекаются правонарушения при условии неотвратимости ответственности за них³⁹. Это состояние политико-правовой жизни, показывающее, в какой мере требования правомерного поведения воплощены, реализованы в существующем правовом порядке общества, его правовом сознании, источниках права и правовых отношениях.

Понятие «режим законности» употребляется в двух неравнозначных смыслах, недооценка которых вносит определенную путаницу в понимание самого понятия законности. Речь идет о несовпадении представлений об идеальном состоянии законности и ее реальном воплощении, то есть о том, какая законность должна быть и какая она сложилась на практике. Действительно, идеальное состояние законности в масштабах конкретного общества можно охарактеризовать наивысшим уровнем соблюдения требований правовых норм всеми субъектами, то есть максимально возможной реализацией в юридической практике требований правомерного поведения. Это то состояние правотворчества и правореализации, к которому в идеале должны стремиться все участники правового общения. Такой идеал является одним из условий и важнейших принципов правового государства. Однако, к сожалению, следует признать, что подобное идеальное состояние на практике вряд ли достижимо, ибо «стопроцентной» законности не знало ни одно государственно-организованное общество. Поэтому юридическая наука чаще всего использует понятие «режим законности» для обозначения реального состояния правосознания и юридической практики, сложившегося на основе требований правомерного поведения и являющегося практическим результатом их воплощения в поведении субъектов правовых отношений. Это не «стопроцентная» во всех случаях законность, но такой ее уровень, выражающийся в состоянии правотворчества и правореализации, который в целом обеспечивает определенную устойчивость и гарантированность правового порядка. Естественно, что в различных конкретно-исторических типах государства и общества уровень законности существенно различается, ибо он является результатом действия многообразной системы экономических, политических, национально-исторических, культурных и прочих факторов общественной жизни. Но в целом режим законности есть показатель того, насколько идея, принцип и метод законности в сознании и деятельности субъектов воплотились в правовом порядке и организовали основное его качестве стабильности. Итак, в содержательном плане понятие законности раскрывается в трех основных аспектах: в качестве идеи, воплотившейся в принцип права, методе деятельности субъектов и политико-правовом режиме, содержание которых выражается в неуклонном соблюдении требований правовых норм. Другими словами, это состояние правомерности общественной жизни, осуществляющееся посредством принципа и метода неуклонного соблюдения права. Одновременно это и программно-целевой идеал правовой жизни общества, на который ориентируется теория и практика правового государства. Сердцевину же данного явления составляют требования соответствия человеческой деятельности действующему законодательству. Все это позволяет заключить, что с точки зрения содержания законность есть система требований правомерного поведения всех субъектов общественных отношений, выступающих в виде идеи, принципа и режима неуклонного соблюдения правовых норм.

Особо следует отметить двусторонний «обоюдоострый» характер содержания законности, определяющий субъектный состав распространения ее требований. Требования правомерного поведения в равной мере адресуются как органам государства, должностным лицам, так и гражданам и их объединениям. Однако в литературе в связи с официальным курсом правовой идеологии на всемерное подчеркивание приоритета прав и свобод личности в системе правовых ценностей, складывается представление, что якобы законность призвана служить преимущественно средством обеспечения и охраны индивидуальной свободы. В таком понимании она для личности и гражданского общества – благо, а для государства и его органов – обременительная обязанность. Предается, таким образом, забвению один из важнейших принципов правового государства – принцип взаимной ответственности государства и личности. К тому же здесь игнорируется исторически выстраданная идея нацеленности государства и права на обеспечение общего блага населения страны. Между тем индивидуальная свобода личности не может быть надлежащим образом обеспечена в условиях разгула индивидуализма и принижения роли гражданских обязанностей перед государством. Законность в равной мере обязательна для всех участников правовой жизни.

Понятие законности тесно связано с другим, выражающим идею правомерного поведения, понятием – дисциплины. Иногда даже эти понятия отождествляются. Однако, несмотря на единство целенаправленности данных явлений общественной жизни, они существенно различаются по сфере действий, методам осуществления, объему требований и социальной природе.

Как законность, так и дисциплина призваны обеспечить прочный и стабильный порядок общественных отношений путем нормативного закрепления требований правомерного поведения и установления мер ответственности за нарушение общественного порядка. Однако объем этих требований и их социальная природа существенно различаются. Законность требует от всех субъектов неуклонного соблюдения юридически закрепленных как субъективных прав, так и обязанностей. Дисциплина же выражается в требованиях точного и желательно инициативного соблюдения запретов и обязанностей. Термин «дисциплинированный» понимается как сознательно подчиняющийся установленным правилам, ответственный за их соблюдение. Дисциплинированность в качестве характеризующей черты личности означает высокосознательное отношение к своему гражданскому долгу, инициативное исполнение своих обязанностей.

В науке подчеркивается более древний и социально-экономический (производственный) характер происхождения дисциплины по сравнению с законностью. Если законность, как формально-юридический режим соблюдения правовых норм, возникает вместе с государством и правом, то дисциплина, как особая форма взаимосвязи между людьми в процессах их совместной деятельности, возникает в догосударственный период, обеспечивая выполнение ими требований различных социальных норм того времени. Она распространяется «на все стороны общественной жизни и охватывает деятельность людей на производстве, их поведение в быту и общественных местах, сферу руководства государственными и общественными делами»⁴⁰. С появлением государства и права дисциплина приобретает юридические черты, характеризуя особый аспект законности, проявляющийся в исключительной важности соблюдения людьми правовых запретов и обязанностей. Законность, таким образом, в историческом плане подхватывает и юридизирует эстафету всеобщего долженствования социальных норм, общезначимую необходимость их соблюдения, сформировавшуюся в рамках дисциплины, акцентируя внимание на особой важности выполнения не только обязывающих и запрещающих норм, но и управомочивающих.

В целом же дисциплина характеризуется следующими чертами:

а) это особая форма взаимосвязи субъектов, создаваемая и реализуемая в процессе совместной деятельности;

б) она сопряжена с отношениями подчинения, в которых присутствуют властные или авторитетные требования и установки;

в) целью дисциплины является упорядочение социальных связей, ее результатом выступает общественный порядок;

г) она есть подчинение обязанностям, содержащимся в правовых актах (нормативных, правоприменительных, интепретационных, договорных) и в иных социальных и технических предписаниях⁴¹.

Все это позволяет заметить, что дисциплина имеет более широкую сферу приложения своих требований к соблюдению социальных норм, нежели законность. Она «ответственна» за претворение в жизнь всех социальных норм и имеет своей целью организацию всего общественного порядка. Законность же требует соблюдения только правовых норм, и ее результатом является правовой порядок. Вместе с тем дисциплина предполагает выполнение возложенных на субъектов позитивных и негативных обязанностей (запретов), законность же требует соблюдения еще и субъективных прав. Поэтому дисциплина в юридическом смысле, как система требований выполнять правовые обязанности, уже по своему объему, нежели законность, и составляет ее особый аспект. В широком социальном смысле, дисциплина системой своих разветвленных требований к соблюдению обязанностей в различных сферах общественных отношений служит средством поддержки и упрочения законности. Нарушения государственной дисциплины, как правило, выливаются в нарушения законности и проявляются в виде конкретных правонарушений. Следовательно, в сфере права законность и дисциплина дополняют друг друга.

Глава 2
Режим законности в постклассическом измерении

И. Л. Честнов

Введение

Законность традиционно и справедливо трактуется как важнейший принцип права, фундирующий правовую систему общества. Полагаю, что с этим никто спорить не собирается. Однако по вопросу содержания данного принципа, того, как его трактовать, в юридической науке существуют серьезные разногласия. В первую очередь это связано с различными исходными методологическими и онтологическими допущениями, принимаемыми тем или иным автором. Так, для сторонника юридического позитивизма законность соотносится с властным принуждением, в лучшем случае – с процедурой принятия законодательного права. Юснатурализм законность выводит из высших принципов морали, прав человека (не суть важно, откуда они вытекают – из природы человека или Божественной креации). Представители социологии права включают законность во взаимоотношения общества и права. При всех различиях трех классических типов правопонимания, все они – в том числе представители социологии права – исходят из статичности и объективной данности законности как принципа права. В определенном смысле, законность в классической юриспруденции реифицируется, наделяется самостоятельным бытием и особо значимым ценностным содержанием.

Такая исходная методологическая установка подвергается критике постклассической теорией права. Поэтому, прежде чем вести речь о содержании законности, уместно дать общую характеристику постклассической юридической методологии.

1. Постклассическая методология права: общая характеристика

Постклассическая методология в первую очередь демонстрирует ограниченность традиционного – классического – подхода к описанию и объяснению социальных (и правовых) явлений и процессов. Казавшиеся ранее очевидными основания классической науки – объективность научного знания, его логическая непротиворечивость, достижимость научной истины и др., были развенчаны в конце ХХ в. постпозитивистами, постструктуралистами и довершившими их дело постмодернистами. Классическая социальная наука исходит из «допущения, что мир может быть корректно понят только как множество достаточно определенных и более или менее опознаваемых процессов»⁴². Отсюда делается вывод: «…в мире протекают определенные процессы, и они ждут того, чтобы быть открытыми. … Такова цель социальной науки: обнаруживать наиболее важные из этих устойчивых процессов»⁴³. Такая установка напоминает фигуру «юридического Геркулеса», достичь уровня которого мечтали подавляющее большинство теоретиков права от У. Блекстона (который ввел в научный оборот этот образ) до Р. Дворкина, – ученого и одновременно политика, чей взгляд проникает в саму суть юридического, выявляет скрывающиеся от взора обывателя закономерности права и обеспечивает с помощью социальной инженерии достижение всеобщего блага. История показывает, что чаще всего поиски сущности социального (и правового) приводят к нахождению и изобличению врагов (как внешних, так и внутренних) строительства общества всеобщего блага со всеми вытекающими отсюда последствиями. Неудачи в социальных преобразованиях проще всего связать именно с ними – сознательными вредителями в деле нахождения объективной природы права, всеобщих законов его возникновения, развития и функционирования.

Неклассическая наука проблематизирует объективность познания, признавая зависимость представления об объекте от используемого метода (шире – позиции субъекта). Она вписывает в субъект-объектное отношение опосредующий его метод⁴⁴. Постклассическая (или постнеклассическая) методология вводит субъект-объектное отношение в социокультурный контекст, определяемый историей, ценностями, интересами и потребностями субъекта. Однако становление постклассической научной картины мира не отрицает существование и важность неклассической и классической методологии. Как справедливо утверждает В. С. Степин, возникновение «каждого нового типа рациональности не приводит к исчезновению предшествующих типов, а лишь ограничивает сферу их действия. При решении ряда задач неклассический и постнеклассический подходы могут быть избыточными и можно ограничиться классическими нормативами исследования. Научная рациональность на современной стадии развития науки представляет собой гетерогенный комплекс со сложными взаимодействиями между разными историческими типами рациональности»⁴⁵. В то же время сегодня очевидно, что для анализа социальных (и правовых) явлений и процессов адекватной постсовременному социуму является именно постклассическая методология.

Постклассическая социальная философия предлагает следующую «картину» многомерной социальной реальности: 1) любое социальное явление (процесс, норма, институт) существует преимущественно⁴⁶ в трех модусах бытия – в виде массового поведения, знаковой формы и ментального образа, включая индивидуальные, групповые и коллективные (социальные, общественные) формы проявления, взаимодействующие друг с другом; 2) социальное явление является результатом предшествующей практики, в том числе, означивания, в определенном смысле результатом произвола (по отношению к предшествующим явлениям и практикам), который, впрочем, не может быть каким угодно, выступая, в то же время, относительно устойчивой структурой – массово повторяющимся поведением, зафиксированным знаком и общепринятым ментальным образом; 3) социальное явление (институт) не есть некая данность, объективная сущность, открываемая в «природе вещей», а представляет собой социальный конструкт, обусловленный и ограниченный хабитуализацией (опривычиванием) предшествующих практик; 4) оно никогда не является окончательно завершенным, а находится в состоянии постоянного переосмысления, а тем самым, трансформации; 5) любое социальное явление контекстуально и релятивно: оно зависит от исторического и социокультурного контекста, то есть, его содержание определяется связью с другими социальными явлениями и обществом как целым⁴⁷.

Исходя из вышеизложенного, можно сформулировать несколько принципов постклассической методологии юриспруденции.

Принципы неопределенности и дополнительности. Происходящий из принципа квантовой физики постулат неопределенности утверждает неполноту нашего знания в силу как потенциальной неисчерпаемости мира, так и ограниченности человеческого разума⁴⁸. Отсюда очевидна невозможность полного, аподиктичного описания, объяснения и тем более предсказания поведения любого более или менее сложного социального явления или процесса (к коим, несомненно, относится право)⁴⁹. Более того, принцип неопределенности не дает возможность дать однозначную оценку какого-либо социального (и правового) явления или процесса в связи с невозможностью рассчитать его латентные дисфункции и отдаленные последствия, а тем самым, выяснить (по крайней мере, количественно) социальное действие правовых норм и институтов и права в целом. Принцип дополнительности⁵⁰ постулирует отсутствие единственной привилегированной точки зрения на объект и зависимость картины объекта от использованного метода его конструирования и познания. Отсюда можно сделать вывод о приоритете методологии над онтологией права или о зависимости картины правовой реальности от точки зрения наблюдателя и способов определения – конструировании – объекта (правовой реальности) на основе принятых методов. Принцип дополнительности в то же время постулирует неисчерпаемость измерений, точек зрения на объект, и, как следствие, множественность типов правопонимания.

Приход «постклассики» обусловлен лингвистическим «поворотом», который можно назвать принципом знаково-символического опосредования всех социальных (и правовых) явлений. Любое действие, предмет материального мира, сам человек становятся социальными явлениями, только будучи означенными и осмысленными в знаково-символических формах. Язык (точнее – человек, использующий язык) обозначает актами номинации, классифицирует, категоризирует и квалифицирует социальные ситуации, превращая некоторые из них – представляющиеся наиболее значимыми – в правовые. Тем самым, конструирование и воспроизводство правовой реальности происходит с помощью знаковых форм, наиболее важной из которых является язык⁵¹.

Знаковость права – это один из аспектов его многогранности, как минимум, дуальности: взаимодополнительности материального (реального, фактического – в терминологии Р. Алекси, и идеального. Знаковость с точки зрения постклассики предполагает приоритет прагматики или включение прагматики в семантику – использование знака дискурсивными и поведенческими (включающими дискурсивность как психический аспект) практиками людей – носителей статусов субъектов права. Поэтому недостаточно постулировать наличие материального и идеального аспектов в праве, но необходимо показать, как они взаимодействуют, взаимодополняют друг друга. Юридическое действие конституируется «субъективной» стороной – «значимостью» или процессом «означивания» (по терминологии Ю. Кристевой) – приписыванием социального значения и индивидуального смысла соответствующему действию. Именно значения и смыслы через мотивацию направляют поведение человека, в том числе при конструировании и реализации права.

Контекстуализм, историческая и социокультурная обусловленность или релятивность права, приходящие на смену универсализму, свойственному классическому правопониманию, предполагают относительность, релятивизм права по отношению к обществу, представленному социальными феноменами (политикой, экономикой, культурой и т. д.) и воспроизводимому практиками людей. Тип общества с помощью правовой культуры определяет содержание и формы права. В то же время этим не отрицается абстрактная универсальность права, которая состоит в его функциональной значимости.

Релятивизм является одним из принципов постклассической картины мира и, соответственно, эпистемологии. Он говорит, прежде всего, об относительности знания об объекте, включенном в субъект-субъектные интеракции и межкультурный контекст. Знание об объекте является всегда неполным, ограниченным, обусловленным господствующими ценностями, идеологией, общественной доксой, научными традициями и т. п., следовательно – относительным. Социальная эпистемология (Б. Барнс, Д. Блур, С. Фуллер и др.) начиная с 70-х гг. ХХ в. обосновывает зависимость научного познания от субъект-субъектных отношений, от социокультурного контекста.

Таким образом, релятивизм преодолевает наивно-реалистическое представление о познании и мире: познание не является отражением природы («зеркалом природы» по Р. Рорти), так как мы никогда не сможем сравнить представление о реальности с самой реальностью (Т. Рокмор), ибо последняя дана нам только как представление.

Все это относится и к юридическому знанию, которое – с точки зрения постклассической эпистемологии – обладает лишь относительной автономностью в среде социогуманитарного знания и обусловлено социокультурным контекстом (прежде всего, господствующими типами правопонимания), господствующей картиной мира, мировоззрением. В связи с вышесказанным можно сформулировать онтологический принцип релятивизма права: право – это социальное явление, обусловленное взаимодействиями с другими социальными феноменами, вне и без которых право не существует, и с обществом как социальным целым (последнее – не более чем социальное представление, по терминологии С. Московичи, объединяющее людей на определенной территории). Отсюда напрашивается тезис, который может показаться эпатирующим: нет «чистых» правовых явлений, как нет и не может быть «чистой системы права» Г. Кельзена. Право, как и любой социальный институт, хотя и не имеет единственного и единого референта – оно многогранно, многоаспектно – существует в социальном мире в виде взаимодействий людей, опосредованных социальными (интериоризируемыми в индивидуальные) представлениями. В этих интеракциях всегда сосуществуют психика (психические феномены), культура, язык, часто – экономика, политика и т. п. Выделить юридический момент, например, в договоре купли-продажи, перевозки или в голосовании на избирательном участке, в подаче жалобы и т. д. можно только аналитически. Таким образом, нет правовых явлений (законов, индивидуальных актов, правоотношений), которые одновременно не были бы психическими (как писал в свое время Л. И. Петражицкий), экономическими, политическими и т. д. – в широком смысле – социокультурными феноменами.

Практический поворот предполагает выявление юридических практик, в которых и посредством которых воспроизводится (как традиционно, так и инновационно) правовая реальность. Именно практики образуют содержание юридической догмы и позволяют показать механизм правовой институционализации. В юридических практиках происходит пересечение личностных интенций (потребностей, интересов, целей) с требованиями институций. Правовая культура производит социализацию человека – носителя статуса субъекта права, актора, и включает его в механизм воспроизводства системы права. Тем самым практический поворот акцентирует внимание на динамичности и процессуальности вместо статичности права.

Суть практического «поворота» применительно к юриспруденции состоит в том, что право существует только в том случае, если оно (его знаковое выражение) действует, т. е. претворяется в практиках людей – носителей правовых статусов. Действие (а значит – и бытие) права – это поведение и ментальные (психические) активности людей, взаимодополняющие и взаимообусловливающие друг друга как идеальное (психическое) значение и персональный смысл дополняет практическое действие и его результат. Соотнесение своего представления, выраженного в ожидании, с нормой права – обезличенным (обобщенным и социально значимым) Другим (его образом), воплощаемым персональным человеком и типизированной ситуацией – и реализация его (представления – ожидания) в юридически значимом поведении и есть бытие права.

Принцип диалогичности права выступает квинтэссенцией постклассической методологии с точки зрения авторской позиции, развиваемой в этой и других наших работах. Диалогичность является содержанием социальности как таковой, так как представляет собой опосредование, взаимодополнение вышеназванных моментов – принципов в онтологическом смысле – социальной (и правовой) реальности. Диалогичность как принятие позиции социально значимого Другого образует содержание легитимации правовых институтов и норм, так как соотносит требования общества (транслируемые через статус социально значимого Другого) с личностными интенциями и потребностями.

Любое социальное явление диалогично в том смысле, что оно одновременно и уникально, и типично (социально), а социальный институт (например, право) – это система связей между безличностными социальными статусами, объективированными в соответствующем ментальном представлении, и реализация этих связей в фактически совершающихся взаимодействиях персонифицированных индивидов. Другими словами, диалог – это отношение Я – Ты, за которым всегда скрыто Оно: это уникальная встреча двух личностей, которая трансформируется в типизированную безличную связь, а затем в последующие фактические взаимодействия. В окружающем нас мире фактически существуют единичные люди и взаимодействия между ними. Однако в силу необходимости экономии мышления конкретные жизненные ситуации, так же, как и их участники, объективируются человеческим сознанием в статичные формы, подводятся (в юриспруденции для этого существует специальный термин – квалифицируются) под знакомые типичные взаимодействия. В силу такой объективации они наделяются (в массовом представлении) сверхъестественными, надындивидуальными чертами и «превращаются» в субстанциональные сущности. При этом люди в таких ситуациях ведут себя так, как если бы они были такими (сверхъестественными) на самом деле. В результате происходит «удвоение» социальной реальности: над фактическими взаимодействиями «надстраиваются» социальные роли, выражающиеся, например, в правовых статусах неперсонифицированных субъектов.

Изложенные характеристики постклассической методологии права значительно изменяют господствующее представление о законности.

2. Законность как процессуальный режим

Все вышесказанное свидетельствует о том, что законность с позиций постклассической методологии права – это не объективная данность, а интерсубъективный процесс воспроизводства правовой реальности⁵², обусловленный историческим и социокультурным контекстом, В этой связи требует уточнения трактовка законности В. М. Сырых, для которого «правозаконность понимается как требование к органам государственной власти, органам местного самоуправления, должностным лицам, гражданам и их объединениям соблюдать Конституцию, общепризнанные принципы u нормы международного права, международные договоры Российской Федерации, законы, соответствующе Конституции и принципам объективного права, а также подзаконные нормативные правовые акты, принятые в соответствие и в развитие действующих законов»⁵³. Хотя известный теоретик права, истинный марксист-ленинец распространяет принцип правозаконности на все сферы правовой деятельности (правотворчество, правоприменение, государственное принуждение⁵⁴ и реализацию права гражданами) он трактует законность исключительно как требование. Между тем само по себе требование без его реализации остается пустым звуком, но никак не становится законностью. Поэтому режим законности – это не просто требование, но одновременно и деятельность по его воплощению в правопорядке.

Требование соблюдать законы (в широком смысле – и все иные формы внешнего выражения нормативности права) не может вызывать каких-либо сомнений. Бесспорно, если актор не причисляет себя к радикальным экстремистам или анархистам, то он берет на себя моральное обязательство соблюдать законодательство. Однако не все нормы права соблюдаются: такая форма реализации права относится только к запретительным нормам, в то время как обязывающие нормы исполняются, а управомочивающие используются по собственному усмотрению субъекта права. Но более важно другое: такой подход, отождествляющий законность с требованием точного и неуклонного соблюдения законов догматичен и с теоретической точки зрения не выдерживает критики. Главная проблема, которая тут возникает (если додумать этот подход до его логического завершения) – это возможный (а может быть, и неизбежный) конфликт некритически (догматически) воспринимаемого законодательства и фактического правового поведения людей – носителей статусов субъектов права. Очевидно, что не любой нормативно-правовой акт может быть назван с социологической или естественно-правовой точек зрения правовым, не любой закон действительно (в гегелевском смысле) образует содержание правопорядка. Многие нормативные акты, к сожалению, не являются правовыми, когда, например, они не принимаются (т. е. отторгаются) населением, не обеспечены финансовыми возможностями, противоречат логике функционирования общества (или истории) и т. д. Все это говорит о том, что режим законности необходимо рассматривать более широко, чем это делается сегодня в теории права, и включать, прежде всего, критику самого законодательства.

Теория естественного права предлагает такой критерий – моральную оправданность законодательства. Законы должны соответствовать априорным принципам морали или – это уступка постсовременности – господствующему в обществе представлению о справедливости. Однако естественно-правовой подход к обоснованию законности сегодня невозможно эксплицировать и операционализировать в силу изменившихся социокультурных условий современного постиндустриального, мультикультурного общества. В мультикультурном социуме (независимо от того, проводится ли в нем политика мультикультурализма) найти такие юридически значимые ситуации, по поводу которых был бы консенсус среди представителей разных культур, практически невозможно. Поэтому даже формула Г. Радбруха⁵⁵, в которой предлагается минимальный консенсус по поводу крайних форм, дающих основание для общественного согласия об их категорическом неприятии (например, массовые убийства, террористические акты, геноцид и т. п.), сегодня не работает, если достаточно многочисленные жители европейских государств, получающих в них пособия или находящиеся в статусе беженцев, дружно приветствовали события 11.09.2001.

Гораздо более перспективным для осмысления проблематики законности по сравнению с юридическим нормативизмом и юснатурализмом является социолого-правовой подход. Исходя из социологического правопонимания необходимо вести речь не о законности как идее (требовании), но о законности как аспекте социальной реальности, включающей в себя и ментальный, и фактический пласты или моменты, обусловливающие друг друга. При этом фактическое взаимодействие обусловливает соответствующее представление о феномене законности, которое, в свою очередь, продуцирует последующие взаимодействия. С другой стороны, законность необходимо рассматривать не в статике, а в динамике, как воспроизводящуюся реальность. В таком случае следует говорить о режиме законности, включающем в себя три стадии, обусловливающие (находящиеся в диалоге) друг друга, и предъявляющем требования к самому законодательству. Первой стадией режима законности является выявление потребности в правовом регулировании определенного вида общественных отношений. Второй стадией выступает процесс объективации этой потребности и формулирования нормы права в соответствующей форме. Третьей стадией является реализация формы права в правопорядке.

Такой подход не отрицает позитивистскую традиционную концепцию законности, но «вписывает» ее в более широкий – социолого-правовой контекст. Все обязаны соблюдать и исполнять законы. Этот момент представлен движением от второй стадии режима законности к третьей: законодательство воплощается (должно реализовываться) в правопорядке. Однако теория, претендующая на статус научной, должна оценивать и предъявлять научно обоснованные требования к законодательству, что происходит (должно происходить) на первой стадии режима законности. Кроме того, между третьей и первой стадиями должна быть предусмотрена (и в какой-то форме она всегда существует) обратная связь, предполагающая оценку того, как реализуется нормативный правовой материал в правопорядке, какова его социальная эффективность для того, чтобы снова производить его – законодательства – корректировку. Этот классический социолого-правовой подход предполагает постоянную динамику обозначенных выше стадий и может быть назван «режимом законности».

Предложенная схема режима законности является своеобразным идеальным типом (в том смысле, который вкладывал в этот термин М. Вебер). На практике приходится считаться, во-первых, с уже существующей системой законодательства, некоторая часть которой неизбежно противоречит потребностям общества (идеального законодательства не существует в принципе), во-вторых, с амбивалентностью всех социальных явлений (в том числе и права), вследствие чего любые наши представления об оптимальном применительно к общественной жизни всегда вероятностны. Тем не менее концепция законности, если она претендует на статус научности, должна, прежде всего, критически оценивать существующую систему законодательства и параллельно требовать точного и неуклонного ее соблюдения.

Рассмотрим эти стадии режима законности с постклассической точки зрения.