Kitobni o'qish: «Правогенез: традиция, воля, закон»

Издание монографии осуществлено за счет средств гранта РФФИ «Государственно-правовые системы современного мира» № 20-011-00794 А

Авторский коллектив:
Батова О.С., к.ю.н.; Брылева Е.А., к.ю.н., доц.; Ветютнев Ю.Ю., к.ю.н., доц.; Глухарева Л.И., д.ю.н., доц.; Каландаришвили З.Н., к.ю.н., к. пед.н., проф.; Кириловская Н.Н., к.ю.н., доц.; Ковалев В.А., к. ист.н.; Кодан С.В. д.ю.н., проф., засл, юрист РФ; Козлихин И.Ю., д.ю.н., проф., засл, деятель науки РФ; Крупеня Е.М., д.ю.н., доц.; Кузнецова Е.В., к.ю.н., доц.; Ломакина И.Б., д.ю.н., проф.; Луковская Д.И., д.ю.н., проф., засл, деятель науки РФ; Оль П.А., д.ю.н.; Перрон Ю.В., к.ю.н.; Петрова Е.А., к.ю.н., доц.; Ракова Е.Г., к.ю.н., доц.; Ромашова Г.Т., к.ю.н.; Ромашов Р.А., д.ю.н., проф., засл, деятель науки РФ; Свинни Е.В., к.ю.н., доц.; Софронова С.А., к.ю.н., доц.; Тихонов Я.И., к.ю.н.; Тонков Е.Н., к.ю.н.; Февралей С.А., к.ю.н.; Честнов И.Л., д.ю.н., проф., засл, юрист РФ
Рецензенты:
доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист Российской Федерации И.А. Боброва
доктор юридических наук, профессор В. ГО. Панченко
© Коллектив авторов, 2021
© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021
Предисловие редактора
Каждый человек пытается осмыслить собственную жизнь с точки зрения ее конечной и промежуточных целей, значения как для самого себя, так и для представителей «близкого круга».
Вопрос о том, имеет ли моя конкретная жизнь значение для государства, в котором я родился и живу и которое, по мнению людей, это государство возглавляющих, я должен любить в качестве сакральной «Родины-матери», у «простого» человека, как правило, не возникает, хотя говорится и пишется в данной области немало.
В моем субъективном представлении жизнь – это комплексный проект, имеющий прежде всего самостоятельное значение. Я живу ради того, чтобы жить, желательно хорошо, хотя в жизни бывает всякое.
В проекте Жизнь, ограниченном хронологическими датами рождения и смерти, где первая конкретна, а вторая не определена, хотя и неизбежна, постоянно возникают ситуации, требующие принятия определенных решений, оказывающих положительное либо негативное влияние на восприятие жизненного процесса. Полагаю, что такие ситуации, хотя, конечно, не все, а лишь наиболее значимые в плане последующей оценки, являют собой жизненные проекты, успешное или же неудачное завершение которых и делают нашу «целую» жизнь счастливой или несчастной как в собственных глазах, так и в оценочных суждениях тех, кого мы по тем или иным причинам интересовали, интересуем или будем интересовать.
Любая новая книга представляет собой жизненный проект. Как и любой другой проект, книга – это процесс и результат. Как и каждый проект, книга получается либо удачной, либо неудачной. Удачные книги читают, обсуждают, переиздают. Удел неудачных книг – пылиться на библиотечных полках, со временем перемещаясь в архивные хранилища, погружаясь в бездонные пучины забвения.
Каждый автор надеется, что начинаемый им проект книги ждет удача, выражаемая в первую очередь в заинтересованной читательской аудитории. Авторы книги, которую Вы сейчас держите в своих руках, не являются исключением.
Коллективная монография «Правогенез: традиция, воля, закон» является логическим продолжением моей недавней книги «Политогенез: Храм —Πόλις—Государѣство – State», вышедшей в питерском издательстве «Алетейя» и получившей положительные отклики, как среди ученых-юристов, так и тех, кто интересуется проблемами государства как динамического социально-культурного явления, прошедшего в своем генезисе различные циклические этапы, по сути своей представляющие автономные по форме, структуре, и содержанию эпохи государственности.
Политогенез, в моем понимании, представляет собой процесс трансформации предпосылок и тенденций возникновения и становления государственности в концептуально завершенную государственную форму и государственный механизм. В таком понимании не имеет смысла говорить о тысячелетней истории государства «Российская Федерация», поскольку Киевская Русь не являлась «древней Россией» в той же степени, что и «древней Украиной». Вместе с тем можно и нужно говорить о более чем тысячелетней динамике российского политогенеза, промежуточным результатом которого явилось образование в конце XV в. централизованного государства «Всея Русь» и который не завершен вплоть до настоящего времени.
Предложенный циклический подход к пониманию политогенеза имел своим следствием переосмысление представлений не только о государстве, но и о праве как о явлении, определяемом в своей динамике сходными с государственным развитием факторами. Выступая в качестве детерминирующих категорий, государство и право, в их современном понимании, представляют собой самостоятельные и вместе с тем неразрывно связанные друг с другом смысловые конструкции.
Рассмотрение правогенеза в контексте проблем понимания, структурирования, систематики права позволяет отойти от традиционного видения этого феномена как «совокупности общезначимых, общеобязательных правил поведения (правовых норм), создаваемых государством и обеспечиваемых системой государственных гарантий и санкций». Будучи неразрывно связанным с государством, право исходит не только от него и не одним им гарантируется и санкционируется.
В условиях, когда на смену традиционным типам правопонимания приходят интегративные, становится очевидным, что государство, представленное государственной бюрократией и формализованными технологиями правотворческой и правоприменительной деятельности, при всем своем желании не способно монополизировать правовую сферу и «овладеть» правом, равно как и человеческой свободой, языком межнационального общения, экономикой, культурой и т. п.
По аналогии с политогенезом правогенез следует рассматривать как процесс преобразования предпосылок права в его завершенную конструктивную (системную) форму. Связь права с государством выражается прежде всего в определении социально-географического и хронологического пространства «государственной юрисдикции».
Государство в его циклическом восприятии – это не только территория, население, бюрократический аппарат, но и историческое время, определяющее уровень культурного развития нации и ее потенциальную возможность к внедрению различных (в том числе правовых) новаций, не важно, зарождаются они в собственных «недрах» либо привносятся извне.
Специфика российского политогенеза заключается в его «круговой» цикличности. Само название «государство» означает представление о нем как об объекте владения и управления со стороны персонифицированного главы государства – «Государя». Не столь важно, как называется должность «Государя»: великий князь, царь, император, генеральный секретарь, президент. Всех их объединяет одно – занимающий соответствующее место в государственном механизме конкретный человек сосредотачивает в своих руках фактически абсолютную государственную власть, будучи ответственным в своей деятельности исключительно «перед Богом и собственной совестью». Завершение предыдущего цикла российской государственности означает «конец государственной истории». Вместе с тем новый государственный цикл, формально отрицая исторический опыт «старого времени», по сути, повторяет его в основных положениях, наглядно демонстрируя, что «все новое – это хорошо забытое старое».
Связь правогенеза с политогенезом означает, что право в своей динамике зависит от государства. «Окончание истории» государства влечет «смерть» позитивного (государственного) права. Однако признание существования, наряду с позитивным, естественного права, позволяет говорить о большей, по сравнению с государственной, степени объективации «правовой материи».
В настоящее время, наряду с государственным правом, получили признание и юридическое оформление такие нормативно-правовые системы, как международное и региональное право, право прав человека, корпоративное право и т. п. Для этих систем государство не является ни правотворцем, ни гарантом. Безусловно, оно может не признавать принимаемые ими решения, но в этом случае возникает естественная коллизия между государственным признанием правовой системы как таковой и отрицанием обязательности принимаемых ею правовых предписаний, что, по сути своей, означает легализацию возможности неисполнения «иного, негосударственного» права, со стороны самого государства. Также, в рамках современных подходов к пониманию феномена государства, высказывается и аргументируется позиция, представители которой настаивают на том, что само государство не является «вечным», вневременным фактором. Представляя собой одну из форм социально-политической и национально-культурной жизни, государство на определенном историческом этапе возникает (рождается) и на определенном же историческом этапе прекращает существование (умирает).
Период политогенеза между началом формирования следующего цикла государственной истории и формированием концептуально завершенного государственного механизма рассматривается как переходный и характеризуется сочетанием структурных элементов и технологий, характерных как для «закончившейся», так и для «новой» государственной истории. Вполне естественно, что в условиях «переходного» государства формируется и функционирует «переходное» право, в равной степени способное оказывать и конструктивное, и деструктивное влияние на развитие общественных отношений.
Исследование правогенеза позволяет рассматривать право как явление, обусловленное не только и не столько юридической техникой государственного правотворчества и правоприменения, но и как социально-культурный феномен, в своем возникновении и развитии определяемый комплексом факторов как объективного, так и субъективного характера. К числу таких факторов, наряду с государственной правовой политикой, следует отнести особенности национальной правовой культуры, тенденции международно-правового развития, состояние правосознания и т. п.
Правогенез – это процесс возникновения и становления права, как национального, так и регионального и международного. Исследование права в его генезисе призвано прежде всего отойти от представления о нем как о «застывшей» юридической форме, показать многогранность и многоаспектность «живого права» в непрерывной динамике его социально-исторического развития.
Возвращаюсь к жизненным проектам. Как правило, системный процесс написания книг связан с двумя основными причинами: осуществлением хобби и выполнением целевого заказа. В нашем случае имеет место гармоничное сочетание интересов представителей авторского коллектива, посчитавших для себя возможным принять участие в подготовке монографии по вышеназванной проблематике, и РФФИ, посчитавшем возможным финансировать выпуск тиража книги в рамках гранта «Государственно-правовые системы современного мира» № 20-011-00794 А.
Авторы предлагаемой читателям монографии не ставили перед собой цели в рамках заявленного проекта представить законченное концептуальное исследование и уж тем более не пытались ниспровергать признаваемые на сегодняшний момент в качестве «общеизвестных истин» положения, ибо, как говорят мудрые, «время расставляет все по своим местам». Основной задачей, которая стояла перед авторским коллективом, была попытка осмысления права в его перманентной динамике, с тем чтобы в этой динамике выявить определенные закономерности, обозначить общие направления правового развития, показать вероятностные вызовы и угрозы, определить направления оптимизации.
Насколько осуществленный проект можно считать удачным, судить Вам, наши дорогие читатели!
Надеемся на заинтересованное понимание.
Глава 1
Правогенез – вектор познания права
1.1. Пути правогенеза
Нормативный плюрализм свойствен любому обществу. При этом нормативные системы, существующие в нем, могут носить как комплементарный, так и конкурирующий характер.
Но, как правило, если общество не находится в состоянии аномии и хаоса, одна из них является ведущей той, которая обеспечивает социальную солидарность, т. е. осуществляет интегративную функцию. Таковой может являться не только правовая нормативная система, но и традиционная, моральная, религиозная, идеологическая и т. д. Доминирование же правовой системы свойственно обществам западной цивилизации. Сказанное не означает, что право – исключительно европейский феномен, но лишь то, что потребность в праве, притязание на него возникают там, где складываются схожие по тем или иным параметрам социальные и культурные условия.
В европейской цивилизации право как идея и система принципов и норм складывалось в течение длительного исторического периода – от античности до наших дней. И хотя процесс этот вряд ли можно считать завершенным, есть основания подвести некоторые итоги и показать своеобразие именно правовой нормативной системы. Истоки ее лежат в античной Греции, давшей миру философию права, и Риме, создавшем разработанную систему частного права. Собственно говоря, между Востоком и Западом этого времени можно найти немало параллелей, связанных с тем, что государство и общество еще не обособились и существовало убеждение в наличии некоего всеобщего природного закона (Дао – в Китае, Логос – в Греции). Но уже тогда проявилась разница во взглядах на принципы социальной организации. На Востоке ведущим принципом являлся патернализм, регулировавший поведение неравных, ибо не могут быть равными старшие и младшие, высшие и низшие. Поэтому государство есть дело отца – res pater. В таком государстве ценятся покорность и преданность со стороны подвластных и забота со стороны правящих. В античном обществе был также очень силен дух коллективизма. Однако античный коллектив, греческий полис и римский сивитас – это общение равных на основе общей меры для всех. Поэтому в греко-римской традиции государство есть дело народа – res publica. В таком государстве ценится гражданская доблесть, которая включает в себя и уважение к законам.
Восточной культуре свойственно их противопоставление как добра и зла. Закон воспринимался как нечто внешнее и навязываемое людям. Поэтому он либо вреден, как у Конфуция, ибо человек добр по природе, либо необходим, как у Шан Яна, для обуздания пороков злых по природе людей. В обоих случаях право отождествляется с законом, а закон – с насилием и наказанием.
В античной же традиции мораль и право объединяются одной общей справедливостью. Конфликт между ними мыслим, но отнюдь не предопределен. Отдельные несправедливые законы возможны, но сам порядок, основанный на законах, внутренне справедлив. Жить по закону – значит жить справедливо.
Таким образом, и позитивное, и естественное право являют собой этическую ценность, обеспечивая равенство, свободу, порядок и справедливость. Право не рассматривается как нечто внешнее, навязанное человеку, но как нечто ему имманентное как существу разумному. Отсюда: подчинение праву, исполнение законов есть нравственный долг.
Принцип равенства – пожалуй, основной в античном правопонимании. Но равенство признается только в рамках коллектива, сообщества свободных и равных людей. И именно коллектив, а не отдельный человек, который еще не осознавался как автономная личность, является носителем права. Идея индивидуальной свободы и, соответственно, субъективного права в период античности сложиться не могла. Человек превращался в полноценного субъекта права, лишь получая статус гражданина. Распространить действия принципа равенства на всех людей смогли только стоики, но для этого им пришлось признать всех людей гражданами единого космополиса, управляемого универсальным законом. В этой части стоицизм явился философским основанием римского права. Когда же античные мыслители обращались к индивиду, они приходили либо к отрицанию ценности права, как, например, младшие софисты, либо к идее ухода из общества, как, например, эпикурейцы.
Принцип равенства дополнился принципом индивидуальной свободы и соответственно субъективного права только в Новое время. Но социальные и культурные предпосылки для этого создавались в течение всего Средневековья. Право продолжало пониматься не столько как команда властей, сколько как совершенный нравственный образ жизни. Христианство подхватило многие античные идеи, в том числе и идею естественного права в единстве с правом позитивным. В западном христианстве нет двойной меры – моральной и юридической, противостоящих друг другу. Аквинат свел воедино божественный (вечный), естественный и человеческий позитивный законы, определив их общий источник и общую цель. При этом следует учитывать, что, несмотря на то что в раннефеодальной Европе сфера действия права была существенно ограничена, ряд факторов стимулировал развитие западноевропейской правовой культуры.
Во-первых, церковь и светская власть никогда не сливались друг с другом. Доктрина «двух мечей» глубоко укоренилась в сознании европейцев. «Два меча предоставил Бог земному царству для защиты христианства. Папе предназначен духовный, императору – светский», – этими словами начинается Саксонское зеркало, составленное в XIII в.
Поэтому даже во времена папского могущества, которое, впрочем, было весьма относительным, теократическое правление перспектив не имело.
Во-вторых, важную роль сыграла сложившаяся в Европе система вассалитета, определить которую лишь как систему отношений личной зависимости было бы не совсем точно. Западноевропейский вассалитет отличался от всех прочих форм личной зависимости тем, что он имел контрактную природу, выступал как юридическое отношение, фиксирующее взаимные права и обязанности сюзерена и вассала. Моральный принцип преданности облекался в договорную форму. Этим он, например, отличался от японского вассалитета, возлагавшего на вассала нравственную обязанность абсолютной преданности и покорности воли сюзерена. Характерно, что в Европе вассальные отношения строились на уважении личного достоинства вассала. Он не раб или слуга, он, скорее, воин, рыцарь, признающий авторитет своего командира. Исполнение обязательств по договору рассматривалось и как моральный долг, и как юридическая обязанность сторон. В случае нарушения взаимных обязательств пострадавшая сторона получала право на расторжение договора1. Кроме того, споры между вассалами и сюзеренами подлежали судебному рассмотрению. Причем сам факт обращения в суд расценивался как показатель доблести. Поэтому «сутяжничество высших классов, как и понятие взаимности прав между сюзеренами и вассалами, не только составляло структурный элемент в системе феодального права, но и знаменовало важный вклад последнего права в развитие правового сознания Запада, которое отличается от правового сознания незападных культур своей сильной приверженностью к формальной защите прав как способу разрешения споров»2.
В-третьих, в определенной степени взаимность права и обязанностей прослеживается и в манориальном праве, в отношениях между феодалами и крестьянами. Но «в противоположность отношениям “сеньор – вассал” взаимность прав и обязанностей помещиков и крестьян достигалась не благодаря индивидуальным присягам на службу или иным формам договорного отношения. Тем не менее мыслилось, что верность крестьян давалась в ответ на готовность помещика придерживаться уступок, ранее дарованных им или его предшественниками, давать новые уступки по просьбе крестьян и вообще поступать с крестьянами по справедливости»3. Крестьяне, равно как и вассалы, имели право на судебную защиту, хотя, конечно, возможность реализации этого права была ограниченна.
В-четвертых, с ростом городов и торгового оборота складывалось городское и торговое право. Последнее по сути своей предполагало начала равенства и взаимности сторон. Что касается городского права, то средневековый город воспринимался как некий аналог античного полиса, как сообщество граждан на основе права, хотя нацеленность той или иной системы прав и обязанностей зависела от корпорации или сословия, к которому принадлежал гражданин.
В-пятых, отношения между сословиями также не носили одностороннего характера. Каждое из них наделялось соответствующими правами и обязанностями по отношению к власти и другим группам и выступало в виде квазиавтономного общества со своей собственной нормативной системой, построенной на началах взаимности и равенства.
Итак, с одной стороны, в вертикальных отношениях власти и подчинения действует договор, определяющий права и обязанности сторон, с другой – внутри каждой группы отношения строятся по принципу взаимности и равенства. Таким образом, средневековое общество было в достаточной степени дифференцированно, светская власть ограничивалась церковью, сословиями и, наконец, самим народом как источником власти. Уже папа Григорий VII в 1089 г. утверждал, что правитель связан с народом своего рода договором. Впоследствии эта идея развивалась глоссаторами, полагавшими, что король – это quasi procurator (как бы представитель) народа. К христианскому правителю предъявлялись морально-юридические требования: поддерживать мир, справедливость, общее благо. Нарушающий их становился тираном и лишался морального и юридического права осуществлять власть над подданными.
Превращение западноевропейского короля-сюзерена в короля-суверена и складывание абсолютистских государств коррелировало с развитием гражданского общества и, как это ни покажется парадоксальным, с раскрепощением сословий (в отличие, например, от российского абсолютизма), т. е. общество и государство обособлялись. У теоретиков государственного суверенитета Ж. Бодена, Г. Гроция, даже Т. Гоббса отстаивание принципа суверенности государства не означало стремления к подавлению гражданского общества. Более того, государство предназначалось для обеспечения действия права в общественной жизни. Так, Гоббс, наиболее последовательный абсолютист, постоянно подчеркивающий назначение неограниченности государственной власти, в то же время как аксиому принимал утверждение о том, что ее всеохватность на многие отношения распространяться не может. Например, это «свобода покупать и продавать или иным образом заключать договоры друг с другом, выбирать местожительство, пищу, образ жизни, наставлять детей по своему усмотрению и т. д.»4 Гоббсу даже не приходит в голову мысль о том, что суверен может хотеть вмешиваться в частную жизнь своих подданных.
Постепенно складывалась единая западная правовая культура, распространившаяся и на континентальную, и на островную Европу. Несмотря на известные различия между романо-германской правовой системой и системой общего права, они покоились на единых социально-политических, экономических и, соответственно, мировоззренческих основаниях. Право во многом рассматривалось как традиционный порядок жизни, как нечто «естественное», но в то же время признавалась необходимость «сделанного» права как эманации воли суверена. В этом смысле в европейском сознании уже была заложена возможность возникновения юридического позитивизма. Наряду с этим признавалось наличие некоего универсального экуменического права, стоящего над местными традициями и законами, т. е. права римского, выступавшего в образе идеального наднационального права. Поэтому Западная Европа воспринимала себя как jus cummunity, как единое правовое пространство. В этих условиях и начинается становление европейской юридической науки. Начало этого процесса можно отсчитывать от основания Болонского университета в 1087 г., первым профессором права которого был знаменитый знаток римского права Ирнерия.
Благодаря деятельности глоссаторов правоведение превращается в систему идей и принципов, в систематическое знание, дающее в руки юристам соответствующий инструментарий, позволяющий анализировать собственно юридические проблемы. Это касается и континентальной Европы, и Англии. Так, Г. Брактон свой трактат «О законах и обычаях Англии» во многом построил на цитировании и толковании «Дигест» Юстиниана.
Некоторые ученые полагают, что уже в XII–XIII вв. в Европе сложилась идея господства права, или правового государства. По мнению Г. Дж. Бермана, «это означало, во-первых, что главы обоих сообществ, церковного и светского, устанавливают и поддерживают собственные правовые системы, то есть регулярно издают законы, создают судебные системы, организуют правительственные подразделения и вообще управляют посредством права. Во-вторых, это означало, что главы каждого из двух сообществ связаны с правом, которое они сами ввели в действие; они могут законным путем изменять его, но до тех пор должны ему подчиняться, то есть они должны управлять в соответствии с правом (это имплицитно содержалось в подчинении законодательной власти суверена, его судебной власти. – И. К). А в-третьих, это означало, что каждая юрисдикция связана с правом других юрисдикций постольку, поскольку законно само это право; каждое государство существовало в рамках системы множественных юрисдикций. Это последнее значение было опорой двух других. Если церковь хотела иметь нерушимые законные права, государство должно было принять эти права как законное ограничение своего собственного главенства. Аналогичным образом права государства являлись законным ограничением главенства церкви. Эти две державы могли сосуществовать мирно только благодаря взаимному признанию верховенства права над каждой из них»5.
В данном заключении есть некоторая доля преувеличения, однако верно то, что условия развития юридического мировоззрения Нового времени были созданы в эпоху Средневековья.
В Новое время западноевропейское правопонимание дополнилось принципиально важной идеей автономности личности как таковой и, соответственно, идеей субъективного права, которой не существовало на Востоке. Понятие субъективного права не известно ни китайцам, ни японцам6. Мыслители Нового времени источник естественного права видели уже не в универсальном законе природы или в божественном разуме, а в самой природе человека.
Осознание автономности личности произошло в условиях распада феодальных сословий и корпораций, когда индивид освобождался от опеки со стороны коллектива и начала складываться идея субъективного права как эманации индивидуальной воли. Рост права предполагает индивида, наделенного личной свободой и несущего личную ответственность. Право, таким образом, обеспечивает солидарность индивидуалистического, или отрытого (по К. Попперу), общества. Оно, по крайней мере, в идеале призвано обеспечить индивидуальный и общий интересы.
Именно с Г. Гроция право начинает выводиться из природы атомизированного индивида. «Мать естественного права есть сама природа человека»7, – постулирует он. В сущности, всем теориям естественного права данной эпохи в большей или меньшей степени свойствен индивидуализм, а само общество представлялось в виде совокупности автономных индивидов. Поэтому позитивное право предназначалось либо для подавления чрезмерного эгоизма людей, как, например, у Гоббса, либо для расширения и обеспечения индивидуальной свободы, как, например, у Локка и других либералов. Но все естественно-правовые теории объединяются рядом общих черт. Во-первых, наличие норм естественного права отнюдь не отрицает необходимости и ценности норм позитивного права, источником которого является воля суверена, получившего право законодательствовать в результате общественного договора. Во-вторых, естественное право не столько рассматривается как критерий права позитивного (что актуализируется в периоды революций или же кардинальных реформ), сколько выступает в единстве с ним. В-третьих, нормы естественного права чаще всего отождествляются с основными принципами частного права, естественно рождающимися в отношениях между людьми как частными лицами. Так, Гроций относит к ним такие требования, «как воздержание от чужого имущества… возвращение полученной чужой вещи и возмещение извлеченной из нее выгоды, обязанность соблюдения обещаний, возмещение ущерба, причиненного по нашей вине, а также воздаяние людям заслуженного наказания»8. Сходно звучат и гоббсовские естественные законы: соглашения должны соблюдаться, чужое право – уважаться, судья – быть беспристрастным и т. д9. Локк, в свою очередь, провозглашает жизнь, свободу и имущество каждого его собственностью по естественному праву10. В-четвертых, нормы естественного и позитивного права выступают как некие рационально-этические принципы, следовать которым есть веление правового разума. Позитивное право, таким образом, получает морально-рациональную легитимацию.
Итак, в Новое время общество и государство начинают анализировать как феномены, не совпадающие друг с другом. Причем общество, порождающее нормы естественного (частного) права, требует защиты со стороны государства. Поэтому публичное право, в известной степени отождествляемое с государством, носило субсидиарный характер в том смысле, что оно должно было создать условия для действия права частного, легализовать и ограничить само государство как средоточие реальной политической власти, могущей использоваться как во благо, так и во вред обществу. Таким образом, и общество, и государство воспринимаются как правовые феномены.
К началу XIX в. окончательно сложились основные черты западноевропейской правовой культуры, по которой право, на наш взгляд, включает в себя несколько характеристик.
Право мыслится как относительно автономная нормативная система, имеющая свою собственную ценность, но вместе с тем получающая моральную легитимацию как система, построенная на началах равенства и свободы индивида, обеспечивающая социальную солидарность, предлагая общеобязательный механизм разрешения конфликтов интересов и коррекции отклоняющегося поведения.
Само правопонимание – либерально-индивидуалистическое, т. е. основывается на признании самоценности автономного индивида как равного с другими объекта права. Этот индивид наделяется свободой при решении касающихся его дел и, соответственно, несет персональную ответственность за последствия своих решений.
Легализм, свойственный западной культуре, означает приверженность праву, готовность следовать его предписаниям. Он коррелирует с Аристотелевым принципом «правления законов, а не людей». Именно право, а не корпорация или коллектив, как на Востоке, обеспечивает защиту индивида с использованием разнообразных юридических процедур и институтов.
Именно в XIX в., по сути дела, закладываются основы современной юридической науки. Разнообразные естественно-правовые теории потеснились, уступая место юридическому позитивизму, в рамках которого происхождение права потеряло былую «возвышенность». Этатистский «политический» позитивизм полагает, что право – результат целенаправленной деятельности уполномоченных на то институтов. Они правы. Эти факты невозможно опровергнуть. Но правы и сторонники социологического позитивизма. Правила поведения рождает само общество, ибо оно и есть люди, подчиняющиеся общим правилам. Противоречат ли эти подходы друг другу. Полагаю, что нет. Они указывают на два равноправных пути создания права. Собственно, это было понято давным-давно. Например, классики Маркс и Энгельс, полагали, что право есть взведенная в закон воля экономически господствующего класса. Но в то же время законодатель, как естествоиспытатель, только формулирует правовые нормы, изучая общественные отношения, но не создавая и уж тем более не трансформируя их посредством волевого воздействия.
Юридическое право, воплощенное в объективном законе, «рождается» тогда, когда в нем появляется необходимость. Право, в его современном, формально юридическом понимании, существует только как явление буржуазной культуры, полагал Энгельс, и был прав в своем понимании. Право объективно складывается вместе с утверждением примата частной собственности по отношению к общественной и личной. Сначала формируется частное право и лишь затем на его основе публичное. Сказанное представляет собой именно общую, а не исключительно европейскую закономерность.
1.2. Междисциплинарность знания о праве в правогенезе
Исследование правовой реальности при помощи метода правогенеза представляет собой способ познания сущности и содержания права не путем конвенции, идеализации или логических выводов, а с помощью изучения его происхождения, изменения и развития, опираясь при этом на выявление причин, приведших к его возникновению, либо на механизмы трансформаций его основных качеств и свойств. Одним из таких качеств, изначально и неотъемлемо присущих праву, была и остается его сложносоставленность, которая вначале понималась как комплексность права, затем – в качестве интегративных проявлений права, а теперь – в контексте междисциплинарности. Все эти характеристики права, при некоторых разночтениях, тем не менее демонстрируют единую линию правогенеза.
По поводу комплексности и интегративности права высказан ряд фундаментальных и частных суждений, и современная литература представлена множеством разработок по этим проблемам11. К освоению же междисциплинарных качеств права юристы только приступают. Хотя нельзя не отметить, что сама постановка вопроса о междисциплинарности и выделении наряду с дисциплинарно-юридической областью знания также и междисциплинарной информации о нем, ничего принципиально нового не вводит12, но очевидно добавляет некоторые нюансы. С этой точки зрения изучение развития права в междисциплинарном ракурсе нельзя считать каким-то ранее неизвестным этапом или «свежей» задачей его научного освоения. Понимание права в комплексном, интегративном или междисциплинарном ключе (понятий близких в синонимии) есть традиционное состояние юридического поиска, которое развивается в таком формате уже много веков.
Вопрос о междисциплинарном характере права возникает, во-первых, в связи с его онтологической природой (т. е. относительно понимания особенностей объекта), во-вторых, по поводу знания о праве в части некоторого обособления междисциплинарной информации о нем от дисциплинарно-юридической (т. е. объема предмета), в-третьих, методов, которые позволяют получить представления о междисциплинарности права (т. е. методологии). Все эти аспекты, естественно, тесно взаимосвязаны, и поэтому дальнейший анализ будет касаться всех трех ракурсов междисциплинарной экспликации права.
По поводу междисциплинарной природы права нужно отметить, что это качество (свойство) изначально было и остается присущим праву, поскольку в содержание последнего включаются разнородные общественные отношения, объединенные в единую сущность средствами юридической формализации. Формализация, как известно, не просто механически объединяет единой абстрактной формой разнообразные общественные отношения, а создает целостный нормативный комплекс, сохраняющий изначальную содержательную предметность подвергшихся формализации сфер жизни – экономических, политических, семейных, трудовых и проч. В этом плане, т. е. по разнообразию охватываемых формализацией сфер регулирования, право может считаться многопредметным феноменом. Отсюда становится понятным, почему юриспруденцию в целом относят к наукам с «дисциплинарной междисциплинарностью»13.
Правовая формализация, как известно, осуществляется при помощи средств догматизации, которые переводят представления о поведении и отношениях людей в тех или иных областях социальной жизни на язык права, т. е. посредством придания им формы юридических конструкций, принципов, определений, а также путем установления особых логических связей между последними. Догма, будучи абстракцией, которая безразлична конкретности, позволяет «залить» в себя любое содержание, поэтому благодаря догматическим конструкциям, определениям и принципам рождаются алгоритмы, ориентирующие в построении (организации) в единой логике системы позитивных норм и правовых отношений. Нельзя не подчеркнуть здесь тот факт, что именно догматические формы и операции сформировали язык юристов, создали категориальный аппарат, принципы аналитического мышления, разграничили отраслевые юридические науки, именно они позволили подходить к праву как отдельному и самостоятельному феномену социальной жизни. Таким образом, можно утверждать, что междисциплинарная природа права обязана содержательному многоголосью разных сфер общественной жизни, объединенных в единую систему правовой регуляции догматичностью юридической формы.
Что касается формирования междисциплинарного знания о праве, то его самоопределение оказалось возможным благодаря заимствованию из разных отраслей юридических и неюридических наук их предметов, методов исследования, терминологии, способов постановки и решения задач и их переносу в каркас юридических поисковых традиций. Поэтому наряду с собственным монодисциплинарным юридическим знанием (представленным в основном отраслевой догматикой) в относительно отдельный блок нужно выделить междисциплинарное правовое знание.
Вообще говоря, междисциплинарность в эпистемологии понимается по-разному. С одной стороны, она воспринимается как способ решения проблемы формирования предмета исследования, в котором объект был бы отражен таким образом, чтобы его можно было изучать средствами всех участвующих дисциплин14, т. е. как взаимодействие двух и более научных дисциплин, каждая из которых имеет свой предмет, терминологию и методы исследования. С другой – междисциплинарность трактуется в качестве средства выявления знания, не исследуемого ни одной дисциплиной, т. е. как область расхождения, «ничейной земли» между ними15. Отмечается, что в «отличие от дисциплинарного подхода, который символизирует синхронный срез развития знания, междисциплинарное взаимодействие есть диахронный и эмерджентный момент, характеризующий выраженную динамику и ведущий к новым формам организации научного знания»16. Междисциплинарность обязана попытке постклассической науки находить с помощью интегрированных проблемных и проектных подходов решение вопросов высокого уровня сложности либо решать их как-то по-другому, чем было принято ранее. Здесь сыграл свою роль и переход от редукционизма к целостному (холистическому) освоению объектов, который стал отправной точкой для пересмотра сложившихся стереотипов, норм и традиций в сторону их интегративности. Междисциплинарные исследования рассматриваются сегодня как один из путей для совершения научных прорывов, формирования более интегрированной и комплексной научной картины за счет заключенного в них творческого потенциала и вызова традиционным исследовательским подходам17. Междисциплинарность стала итогом усиления критики и повышения уровня заимствований в исследовательских коммуникациях18. Когнитивными характеристиками наступившей междисциплинарности знания выступают такие показатели, как контекст открытия, несоизмеримость и дополнительность теорий, политеоретические описания, конфликты интерпретаций, невозможность радикального перевода, диалог, дискурс, конструктивность и т. п.19
Высказано мнение о необходимости различения нескольких уровней исследовательских процессов, подпадающих под наименование междисциплинарности: мультидисциплинарности (как одностороннего дополнении одной дисциплины другой), полидисциплинарности (предполагающей взаимодействие отдельных самостоятельных дисциплин) и трансдисциплинарности (как построение интегральных структур)20.
Различение дисциплинарных и междисциплинарных подходов в исследованиях позволило увидеть не только достоинства и недостатки каждого из них, но и их тесную взаимосвязь. Так, стало понятным, что любая дисциплинарность не отличается и не может иметь четких и стабильных границ, пока она не вопрошает о своих пределах, каждая наука не может не задаваться вопросом о поле своего концептуального каркаса, не может не стремиться выйти за пределы предзаданных контекстов, и для этого она «обращается (в том числе) к средствам междисциплинарности в качестве важнейшего ресурса для своего обновления и развития»21. В свою очередь, междисциплинарные подходы сами по себе не являются тем эффективным средством, которое могло бы защитить научное знание от продолжающейся фрагментации, поскольку через простое сопоставление или сборку дисциплинарных предметов и методов, присущих междисциплинарности, последняя не достигает все-таки той глубины фундаментального единства, которое должно лежать в основе любой формы знания.
Обращение к междисциплинарному познанию в области права стало ответом на ряд эвристических запросов, причем как общего, так и непосредственно юридического характера. Общим запросом, во-первых, стала потребность в разрешении противоречий между познаваемой реальностью, закономерности которой далеко не во всем известны, и тем ограниченным уровнем знания, которое в каждый исторический момент производно от своих базовых допущений, категориального аппарата, выдвигаемых гипотез, стиля интерпретаций текстов и т. д. Во-вторых, обращение к междисциплинарным методам актуализовано требованиями о недопустимости (нежелательности) разрывов в описаниях и объяснениях тех или иных исследовательских объектов, чем чаще всего грешит ситуация, когда механически объединяют в некоторую совокупность достижения дисциплинарных подходов. В-третьих, без междисциплинарности в области познания права не обойтись, поскольку закрепленные за правом как сконструированным феноменом те или иные свойства и проявления содержательно производны от оснований отсчета, т. е. от их контекстуальности. В-четвертых, изучение содержательно объемных или широкомасштабных объектов, каковыми является большинство социальных явлений, интересных праву, может оказаться непосильным для познания одной юридической отраслью либо когда для их освоения требуется применить сложносоставную (интегративную) методологию. В-пятых, междисциплинарные исследования могут быть вызваны «профилактическим мнением», осознающим опасность чрезмерной юридизации, приоритетно используемой для объяснения социального мира. В-шестых, междисциплинарные методы стали инструментом постклассического этапа развития науки с его утверждением парадигмы целостности, стремлением к синтезу, выхода за рамки сложившихся стереотипов, норм и исследовательских традиций. В-седьмых, собственно юридическим запросом, подталкивающим к междисциплинарному познанию, стал высокий уровень догматизации юридического знания, ограничивающий дальнейшее продвижение научных представлений о праве22. Поэтому одной из главных задач, поставленных междисциплинарным подходом, является необходимость преодолеть нормативистскую замкнутость права, установить и укреплять связи юридических знаний о праве с социологией, антропологией, филологией, естественными науками. Таким образом, переформулировка габитуса правоведения (т. е. привычных, ставших традиционными образцов исследования, систем понятий, методов и т. д.) имеет несомненные преимущества на всех уровнях освоения права – моральном, мировоззренческом и методологическом.
Идеи и методы, используемые междисциплинарным познанием, позволяют говорить о двух формах (моделях) юридического знания, в рамках которого его можно организовать – в форме внутренней либо внешней междисциплинарности.
Внутренняя междисциплинарность отличается тем, что в предмет той или иной отрасли научного правоведения вводится и адаптируется информация (термины, средства анализа, способы вопрошания, методы и т. д.) из другой/других отраслевых юридических или неюридических дисциплин, хотя получаемый при этом результат содержательно не переходит границ предметности реципирующей юридической дисциплины. В качестве примера можно привести внедрение идей цифровиза-ции в предмет конституционного, гражданского права, любой другой отраслевой правовой науки. В этом случае новое знание внедряется в реципирующую отрасль по правилам синкретической мультидисци-плинарности, не допускающей «вторжения» в дисциплинарные пределы инородного знания, не совместимого с предметом базовой дисциплины. Осуществляемый при этом перенос идей, средств, способов и результатов исследования лишь развивает содержание реципирующей дисциплины, но не создает пограничной знаниевой области. В такого рода взаимодействиях всегда присутствуют «ведущая» и «ведомая» дисциплины, а результаты, даже те, что были получены при помощи методологии «ведомой» дисциплины, интерпретируются с позиции дисциплинарного подхода «ведущего» знания. Поэтому такой подход предназначен главным образом для тех правовых наук, которые испытывают внутренние концептуальные и методологические трудности.
Внешняя междисциплинарность имеет место тогда, когда в процессе исследования рождается новое знание «на стыке» юридической предметности и заимствований из неюридических дисциплин – философии, социологии, антропологии, психологии, лингвистики, семиотики и др. Здесь получаемое знание строится на синтезе, интеграции, т. е. трансдисциплинарной методологии.
Свидетельствами наличия междисциплинарного знания, в котором участвует юриспруденция на правах ведущей или ведомой дисциплины, являются: а) межотраслевые юридические институты, подотрасли и отрасли (например, договор, ответственность, статусное право, предпринимательское право и др.); б) проблемно-ориентированные (гибридные) темы («права человека», «цифровизация», «безопасность», «риски», «гендер», «инновации» и т. д.; в) «сквозные проблемы», которые в различных контекстах сохраняют содержательное «ядро», но могут получать меняющиеся интерпретации23 (правопонимание, общепризнанные принципы и нормы международного права и др.); г) специальные научные дисциплины, которые сегодня в целом самоопределились с собственными полями исследования, имеют серьезную историю развития и чаще всего институционализированы в качестве учебных дисциплин в системе высшего юридического образования (история права, философия права, логика права, социология права, правовая антропология, правовая психология, правовая политология, правовая лингвистика и др.); д) знания о комплексных методах познания, в которых наряду с детализацией своей методологии (увеличение числа концептуальных идей, формулирование дополнительных принципов и т. д.) происходит дополнение элементами из других методологий.
В изложенной системе межотраслевые юридические институты и отрасли следует отнести к внутренней модели междисциплинарной организации знаний о праве, межпредметные связи правоведения со специальными дисциплинами – к внешней, а проблемно-ориентированные темы и «сквозные проблемы» могут иметь характер как внутренней, так и внешней междисциплинарной интеграции.
Следует отметить, что вопрос о том, в каких именно формах междисциплинарное знание о праве может быть представлено в рамках юридической науки либо «выходить» за ее пределы, напрямую зависит от того, как понимается и изучается право – от правопонимания. Но поскольку известны два разных ответа на вопрос о том, что есть право – единый целостный (цельный) феномен либо плюральное (многофакторное) образование, – однозначной схемы нет.
Вместе с тем практически все специалисты отмечают сложное строение права, при этом недоказанным остается суждение о том, насколько научные представления о праве действительно являются адекватными реальности – феномену права как объекту познания. Многие подчеркивают сконструированность права, при которой догматическая форма лишь придает разным экономическим, политическим, психологическим, нравственно-этическим и другим отношениям фиксированное выражение. Например, И. Л. Честнов пишет: «Право выступает формой других отношений, всегда “скрывающихся” за правом, в эмпирической реальности право не существует вне или без экономики, политики, психологии и др.»24 Г. В. Мальцев полагал, что «предмет права имеет сложное онтологическое строение, включающее разнородные элементы: умопостигаемую реальность, нормы и факты, материальные и идеальные комплексы явлений25. Тем не менее в части того, образуют ли эти компоненты единую целостность либо они лишь суммарно выражают сущность права, мнения разделились. Следовательно, по-разному можно объяснить и межпредметные связи между знаниями, описывающими, с одной стороны, право как единую цельную сущность, с другой – в качестве плюрального феномена. На языке теории междисциплинарности вопрос можно поставить так: когда следует говорить о внутренней междисциплинарности знаний о праве (точнее, о его синкретической мультидисциплинарности) и когда имеет место внешняя по отношению к юридическому знанию междисциплинарность, в которой юридическое знание лишь участвует (т. е. транс дне циплинарность знания).
Представляется, что внутренняя междисциплинарность знания о праве имеет место тогда, когда с правом в целом отождествляется тот или иной конструкт – норма или текст, ценности, поведение, сознание и т. д., т. е. когда право представляется плюральным (многофакторным) комплексом, состоящим из альтернативных и не сводимых друг к другу субстанций. Об этом так пишет А. В. Поляков: «Слово “право” не привязано жестко к какому-либо эмпирическому объекту», и этим отчасти объясняется многообразие представлений о праве, «право – это сложный регулирующий комплекс»26. В. П. Малахов полагает, что «содержание права правом не является», поскольку последнее есть лишь форма, в которой заключены моральные, политические, религиозные, эстетические и другие идеи; что «каждое правопонимание связано с определенным правом, а не с его стороной, доминирующим свойством или структурой», поэтому «проблема понимания права должна быть поставлена как проблема совместимости разных феноменов, обозначаемых как право»27. Отсюда следует, что многофакторная (плюральная) сущность права предопределяет междисциплинарную организацию знания о нем внутреннего уровня.
Из этого актуальным становится вопрос о статусе нового знания, которое может появляться (реально продуцируется) «на стыке» плю-рально понятого права и представлений о нем, взятых, например, из философии, истории, антропологии, семиотики и др. Можно предположить, что в этом случае не приходится ожидать развития новых научных отраслей, которые имели бы статус отдельной и самостоятельной дисциплины (например, антропологии права, психологии права, лингвистики права, семиотики права и др.), поскольку плюральность (многофакторность) как таковая не имеет границ и способна «поглощать» и «захватывать» в свои объемы всё новые и новые получаемые области знания. Плюральность «всеядна» и принципиально открыта. Новые знания в итоге будут лишь составной частью одной гипердисциплины – общей теории права, которая будет «разбухать» в своих эластичных границах и включать в свой предмет философию права, социологию права, психологию права и проч.
Иная картина вырисовывается, если предположить, что право есть единое цельное явление, в котором нормы, тексты, ценности, поведение, сознание и проч, выступают лишь его сторонами (составными элементами). Приверженцы этого мнения считают, что разные интерпретации права в той или иной степени поддаются компромиссу и вполне могут согласовываться друг с другом в диапазоне от мягкой сопряженности до принудительной совместимости. Вместе, в совокупности, как аспекты одного явления они достаточно адекватно способны артикулировать право в целом. Положительным моментом здесь, безусловно, является факт преодоления односторонности той или иной трактовки права (право как нормы, право как правосознание, право как отношение и т. п.), но заставляет сомневаться сама возможность формулировки определения, способного отражать и описывать одновременно сразу все стороны и аспекты права. Смущает неизбежная в этом случае эклектичность. Даже если создание такого рода дефиниции достижимо, то возникает другой вопрос, вполне правильно поставленный М. В. Антоновым: «Возможность единства познания и конструирования единого предмета знания еще ничего не говорит о единстве познаваемого объекта»28. Хотя, например, Дж. Холл в работе «Интегрированная юриспруденция» полагал, что право как тип социального действия, как процесс отличается тем, что в нем «нормы, ценности и факты… срастаются (курсив мой. – Л. Г.) и актуализируются»29, т. е. он не исключал возможности цельного (целостного) восприятия феномена права.
В любом случае границы, поставленные интерпретацией права, понятого в качестве цельного явления, не позволяют включать в него знания, выходящие за пределы предмета, установленного определением. Поэтому знание, полученное на стыке юридической предметности и предметов иных дисциплин (философии, социологии, антропологии, психологии, лингвистики, семиотики и др.), будет междисциплинарным в прямом и непосредственном своем смысле и значении. Такое знание пограничное, трансдисциплинарное, состоит из синтезированных познавательных структур и свидетельствует о появлении отдельных и самостоятельных дисциплинарностей – философии права, антропологии права, психологии права, лингвистики права, семиотики права, нарративной юриспруденции и проч. Этот вариант говорит в пользу возможности внешней междисциплинарной организации знания о праве.
Проблемным в этом случае будет оставаться тем не менее вопрос об установлении рубежных границ между смежными, пограничными с правовыми дисциплинами (специальными, как их именуют в юриспруденции) и собственно юридическим знанием о праве.
При всей перспективности применения междисциплинарных способов познания права имеются соображения, предупреждающие о негативах его повсеместного научного использования, по крайней мере, в обозримых временных границах. Опасность междисциплинарных подходов для сложившейся системы организации юридической науки заключается, во-первых, в том, что через нестандартный предмет исследования происходит интенсивное размывание традиционных научных полей и возникает угроза устойчивости научной системы в целом, существованию сформировавшихся юридических дисциплин, уже доказавших свою эффективность в познании мира. Во-вторых, объединение современного дифференцированного знания может вести к ситуации потери взаимопонимания между специалистами разных областей, которым может не хватить личностного знания в понимании смежности и глубины изучаемой проблемы, следовательно, и вести к малоубедительным и «натянутым» выводам относительно якобы «междисциплинарной» организации объекта. В-третьих, пока еще наблюдается малый эффект от междисциплинарных исследований, которые демонстрируют на современном этапе чаще всего описательность и эклектику разного знания о праве. Хотя нельзя не надеяться на кратковременность переходного периода по освоению междисциплинарного инструментария.
В этой связи актуальным становится создание соответствующего методологического аппарата междисциплинарных исследований. Для этого точкой отсчета должен стать непосредственно сам мыслительный процесс, который ведет на разных этапах своего протекания к получению междисциплинарного знания. Можно схематично обозначить последовательность размышлений в этих рамках30: а) создание (выбор) модели междисциплинарного видения права или его сторон как объекта на основе реорганизации релевантных (исходных дисциплинарных) знаний о них; б) формирование междисциплинарного предмета, но не за счет проникновения в предметы участвующих в интеграции дисциплин, а на основе направлений, еще не охваченных известным знанием; здесь возможно появление таких предметов, которых ранее юридические науки не знали и для изучения которых необходимо развивать новые области знания; в) создание концептуальной схемы, опирающейся на пересекающиеся идеи задействованных дисциплин, которые могли бы стать базой для синтеза новой предметности; г) определение «ведущей» и «ведомых» дисциплин, а также интерпретация всех исследовательских результатов с позиции дисциплинарного подхода именно «ведущей» дисциплины; д) повышение потенциала исследовательских средств за счет увеличения числа концептуальных идей, формулировки дополнительных принципов, сочетания под эгидой доминантного метода компонентов из разных методологий и т. д. (т. е. опора на методологический плюрализм); в целом такие методологии известны, наиболее подходящими для решения настоящей задачи являются системная, структурно-функциональная, диалектическая, синергетическая, аксиологическая, герменевтическая, историческая, культурологическая, антропологическая и другие методологии; е) сочетание логики междисциплинарного и логики дисциплинарных исследований, при этом приоритет в рассуждениях должен принадлежать непосредственно первой; ж) создание «метаязыка» (параллельного словаря, концептуальных метафор, смысловых переносов терминов, ключевых слов и др.), который обеспечивал бы взаимопонимание и сотрудничество юристов и специалистов иных наук; з) возвращение полученной междисциплинарной информации обратно в те области знания (отрасли правоведения), которые были вовлечены в исследование, но главное – совмещение нового знания с уже известным; нужно еще раз подчеркнуть этот момент: трансформация готового знания и адаптация его к известным познавательным началам является важнейшей особенностью междисциплинарных исследований; и) выход полученного знания за пределы чисто научной области для коммуникации ученых-юристов с организаторами науки, политиками, частными инвесторами, государственными и муниципальными чиновниками, иными лицами, занимающимися внедрением инноваций (практико-ориентированный поворот).
Юридическая наука, по общему мнению, пока не располагает междисциплинарной (интегративной, синтезированной) методологией, но она всегда широко обращалась и продолжает заимствовать приемы и средства из других дисциплинарных методологий, причем применяет их в разных сочетаниях. Например, дополняет догматический инструментарий антропологическими, аксиологическими, социологическими, герменевтическими и иными компонентами. Поэтому юристы располагают в настоящее время достаточно мозаичным, синкретным операционно-поисковым аппаратом. В этой связи высказывается мнение о необходимости создания междисциплинарной интегративной методологии, которая была бы пригодной для всех дисциплин, в том числе для юридического поиска. Однако вопрос о том, насколько возможно и в каких формах может осуществляться решение этой задачи, является открытым.
Философы науки, например, полагают, что поиски междисциплинарной методологии необходимо вести на основе использования общенаучных понятий, известных в широких комплексах знаний. К таким понятиям, например, относят: алгоритм, вероятность, знак, значение, прогноз, инвариант, информация, структура, функция, надежность, оптимальность, самоорганизация, дифференциация, интеграция, социальная память, последействие, сто хаотичность, симметрия и проч.31Утверждается, что в них содержится не только онтологический и логический потенциал, но они обладают и способностью формировать специфические методы познания, быть носителями этих методов. Формирование междисциплинарной методологии на базе этих концептов, несомненно, интересная метаюридическая задача для правоведов. Однако опасения вызывает высокий уровень обобщения и абстрактности, из-за которых возможна содержательная потеря специфики юридического знания. Неясными остаются и способы достижения синтеза методов, форм комплексирования дисциплинарных языков, средств выявления целостности объектов и проч. Это задача представляется пока как «сочетание несочетаемого», поэтому, вероятнее всего, правы те авторы, которые сомневаются в принципиальной возможности вывести (создать) междисциплинарную методологию как таковую, одинаково пригодную для всех наук. Например, В. П. Малахов убежден, что плюрализм методологий ведет не к синтезу, а лишь к мозаичному пониманию права, поскольку не может быть субстанционального смешения методологий32. Поэтому более реальной видится другой подход – использование в юридических исследованиях элементов разных методологий, т. е. сохранение синкретности применяемых в юридическом познании методов. Наиболее перспективными в этой части являются системная, структурно-функциональная, синергетическая, идеи кибернетики и другие методологии, которые как таковые уже включают в себя разнообразные идеи, подходы, принципы, средства и т. д.
При всей привлекательности междисциплинарности «как науки переднего края»33 и «нормы современного познания»34, не стоит переоценивать ее эвристический потенциал, поскольку теория права, например, уже давно знакома с методикой интегративного (комплексного) познания, и сама она изначально развивалась как внутренне и внешне междисциплинарная наука. И кроме того, междисциплинарность имеет свои поисковые границы, не гарантирующие получения холистического знания об объектах исследования: это все-таки способ многостороннего, но не всестороннего познания. Для правогенеза, можно думать, это лишь очередной, но не последний этап в способах и формах освоении права.
1.3. Традиции и новации в генезисе права и учений о праве (на примере юснатурализма)35
Традиции и новации в генезисе права и учений о праве следует рассматривать в социокультурном ракурсе, включающем в себя культуру и общество в их единстве и разнообразии форм существования от архаических до постиндустриальных. Данный подход, разрабатываемый социальными философами, включал в себя различные компоненты. Так, Т. Парсонс выделял социокультурную сферу, в которой на основе институционализированного взаимодействия индивидов создается и сохраняется культурная традиция36. С этих позиций очевидно значение традиции в конституировании общества как институционализированного взаимодействия индивидов.
Ю. Хабермас, во многом солидаризируясь со взглядами Т. Парсонса, предложил свое более расширенное видение социокультурной системы. Под социокультурной системой он понимал культурные традиции (систему культурных ценностей) и институты, которые посредством социализации и профессионализации придают традициям нормативную силу. В целом социокультурная система в его понимании призвана обеспечивать в обществе воспроизводство человеческой жизни, ограничивать поле допустимых экономических и политических решений и формировать мотивационные механизмы человеческого поведения37. Именно такая концепция социокультурной системы легла в основу большинства современных работ в сфере отечественного гуманитарного знания38.
Стоит отметить, что социокультурная система в отечественном дискурсе рассматривается как часть общества, а социальное и культурное – как дополняющие друг друга аспекты человеческой деятельности. Данное понимание основано на принципе двойственности социокультурного. Этот принцип утверждает неразделимость, соотносимость и паритетность, дуальность и противоречивость, возможность доминирования и гибридизации социального и культурного39.
Не вдаваясь в тонкости понимания социокультурной системы, можно констатировать, что она не может быть (если, конечно, это не родовое общество) гомогенной, она всегда плюральна, многофункциональна, в ней всегда есть место конфликту, и, конечно, она содержит в себе потенцию развития, которая реализуется по нескольким магистральным линиям традиции традиций или самой системы. Социокультурный подход всегда многофакторный, в нем сочетаются пространство и время, материальные условия жизни и ментальность, традиции и новации, а также магистральные линии развития, реализуемые по различным сценариям в зависимости от системы ценностных векторов и соответствующих этим векторам координатам.
На актуализации ценностной составляющей культуры и общества в рамках социокультурного подхода настаивает его валюативная версия. Исходной предпосылкой этой версии выступают ценности, имеющие конституирующее значение в знаково-символической, информационно-семиотической системе, т. е. в культуре. Так, П. А. Сорокин в свое время писал, что «ценность служит основой и фундаментом всякой культуры»40. Схожие позиции разделял Ю. Хабермас.
Валюативная версия обозначенного подхода предполагала, в общих чертах, во-первых, приоритет ценностей, объективированных в нормативных системах и прежде всего в морали и праве; во-вторых, дуализм культуры и общества, социального и культурного, позитивного и морального как внешних по отношению друг к другу составляющих целостной социокультурной системы; в-третьих, многофакторное объяснение социальных и культурных институтов.
Новое прочтение правовой действительности – действительности, в которой нет больше места метанарративам (Ж.-Ф. Лиотар), требует и иного осмысления традиций, складывающихся в ходе ее познания. Правовая действительность понимается теперь не как статичная детерминанта развития, а как контур, в котором статичное вытекает из динамичного, и наоборот. Традиция и воля в таком прочтении предполагают диалог как взаимодополнительность структуры и действия.
Юснатурализм как традиция познания и понимания права имеет древние корни. Как, впрочем, и сам термин «традиция» отсылает к Древнему Риму. В представлении римлян традиция означает: передачу, вручение; преподавание, обучение; предание, повествование; установившиеся издавна мнение или привычка. Семантика латинского термина лишь отчасти совпадает с его современными экспликациями. Нельзя не отметить, что традиция имеет непосредственную связь с соответствующим способом передачи знаний, что само по себе имело ценность в создании «замиренной» (М. М. Ковалевский), стабильной среды существования социума.
Для обыденного сознания эпохи модерна слово «традиция», как правило, ассоциировалось с тем, что связано с прошлым, утратило новизну и в силу этого противостоит развитию и обновлению, что сама по себе традиция неизменна, символизирует стабильность вплоть до застоя, избавляет от необходимости осмысливать ситуацию и принимать решение – во всяком случае, выбирать иной по сравнению с традиционным вариант поведения, а также осмысления тех или иных феноменов. Как справедливо отмечает Ю. В. Попков, традиция охватывает как материальное, так и духовное, как действие, так и его овеществление (опредмечивание), имеющее длительное существование. Традиция включена как момент в субъект-субъектное отношение41. Но при любом подходе главным семантическим ядром традиции признается преемственность.
Для западного теоретико-правового дискурса характерна расширительная трактовка понятия «традиция». Так, канадский исследователь-компаративист П. Гленн в своем фундаментальном труде «Правовые традиции мира» поместил собрание национальных законов в более широкий социальный контекст правовых традиций и обнаружил там всего семь комплексных правовых традиций: первобытное местное право (автор придумал для него название «хтоническое право», используя греческий термин, смысл которого можно передать словом «знание»); талмудическое право; цивильное право; исламское право; общее право; индуистское право; право Азии (фактически обсуждается конфуцианская правовая система)42.
В таком ракурсе каждая комплексная правовая традиция, по мнению Гленна, содержит свои истины (правды), которые приобщают к определенным религиозным, этическим, рациональным, экологическим стандартам43. «Каждая комплексная правовая традиция прилагает колоссальные усилия по упорядочению человеческой жизни в соответствии с этими истинами и делает это, – как подчеркивает В. Г. Графский, – на протяжении весьма длительного времени. Таким образом, укорененная правовая традиция обеспечивает людям столь многое и в таком объеме, в каком другие социальные институты сделать не в состоянии, и это обстоятельство признается, так или иначе, многими наблюдателями и комментаторами. Причем некоторые из них приходят к выводу, что несколько из таких традиций после своего тысячелетнего или большего существования обрели сегодня состояние некой стабильности. Они обеспечивают сегодня такое социальное упорядочение, которое не в состоянии обеспечить никакая другая традиция»44.
В отечественном дискурсе понятия «традиция», «правовая традиция» чаще всего трактуются в ином, более узком смысле. В. М. Баранов отмечает, что «более близким по смыслу синонимической парой термину “традиция” выступает термин “обычай”»45. В. Д. Плахов также считает, что «традиция» и «обычай» связаны между собой отношением тождества и различия. Совпадение их заключается в том, что обе формы служат выражением общего повторяющегося, массового правила, не обеспечивающегося специальным аппаратом власти; категории совпадают по семантическому значению также тогда, когда употребляется термин «традиция» в узком смысле; тождественны значения и когда термин «обычай» используют для обозначения эмпирически данной традиции, которая в таком проявлении характеризуется конкретностью, наглядностью, обращенностью к человеческим чувствам, эмоциям и нередко идентифицируется с обрядом, ритуалом и т. п.46
Вместе с тем понятие «традиция» по сравнению с «обычаем» является более универсальным, пригодным для всех случаев жизни, на которые по тем или иным причинам не распространяется понятие «обычай». В этнологической литературе, как правило, разделяется точка зрения Ю. В. Бромлея, относившего обычаи к соционормативной сфере, а традиции – к социокультурной47. Однако соционормативная сфера – часть социокультурной, и поэтому такое разграничение обычаев и традиций, предложенное этнологом, не представляется корректным.
Согласно другой точке зрения, обычаи – это простые массовые привычки, которые со временем стали стереотипом поведения, регулирующим относительно простые, повторяющиеся отношения, регламентирующие конкретные действия в определенной ситуации. Традиции же представляют собой массовые, сложные привычки, указывающие общее направление поведения, ориентирующее в сложных ситуациях48.
Не акцентируя внимание на функциональной нагрузке этих социальных явлений, отметим, что обычаи и традиции являются основополагающим началом любого общества и его культуры; они – условие его нормального существования. Обычаи и традиции (в том числе в правовой сфере) – апробированные временем базовые основы существования, функционирования и развития любой социальной системы49. Именно они обеспечивают пространственно-временную связь между поколениями и формируют устойчивость и стабильность в социальной среде.
Таким образом, общественный порядок возникает в процессе непрерывного человеческого производства и приводит к «неизбежным отношениям», регулируемым социальными институтами, которые, в свою очередь, обусловливают взаимосвязь между социальной системой (обществом) и отдельным человеком. Они фиксируют определенные образцы поведения, которым необходимо следовать, и имплицитно содержат «реципрокную деятельность», «ценности» и «нормы», опыт, который не может рассматриваться вне человеческой социальной природы50. С таких позиций традиции – это интерсубъективные долженствования, отражающие, с одной стороны, психические адаптации живущих в обществе людей с целью выработки правовых средств для искоренения отдельных видов их адаптации, с другой стороны, – объективные правила, обеспечивающие этот социальный порядок. Интерсубъективность долженствований всегда содержит в себе динамический аспект, включая производство знаний и их интерпретацию, а также и трансляцию социально значимой информации о должном и возможном, желательном и запрещенном поведении. Преемственность правовых знаний и идей всегда укладывается в ту или иную традицию, содержащую в себе нарратив. Нарративность правовых знаний выражает специфику права, его ценностную направленность в процессе передачи социально значимой информации адресатам.
Преемственность в истории идей многомерна и вариативна. Она не укладывается в однолинейный процесс накопления, «суммирования» знаний, в хронологическую рядоположенность идей предшественников и «предвосхищаемых» ими взглядов последователей. Многообразны типы и формы преемственности. Например, можно выделить такие формы преемственности, как позитивная и негативная, репродуцирующая и систематизирующая. Преемственность выражается также в формах взаимодействия и взаимовлияния, влияния и синтезирования.
Каждое из направлений правовой мысли включает различные концепции, порой существенно отличающиеся одна от другой. В первую очередь это относится к юснатурализму, имеющему многовековую историю. Плюрализм идей и теорий, обозначаемых в качестве естественно-правовых, отражает многовариантные преемственные связи между ними, не сводящиеся к репродуцированию прошлых взглядов, к их «рядоположенности». Эти преемственные связи обнаруживаются в форме влияний и взаимовлияний, систематизации, синтезирования, наконец, существенной трансформации исторически данных идей и концепций. Из них и складывается традиция юснатурализма, обладающая своим смысловым инвариантом, своими стилевыми особенностями и типологическим своеобразием.
В данном аспекте примечательны высказывания Т. Куна. Так, он замечал, что всегда были первые, незрелые и далекие от совершенства варианты новых парадигм. Эти «кандидаты в парадигму» терпели неудачу, но именно они готовили научное сообщество к триумфу нового кандидата. Такие «кандидаты» существовали и в истории юснатурализма. В этой связи возникает проблема определения достоверности отдельных традиций в рамках единой традиции юснатурализма.
Надежность традиции ассоциировалась в научном дискурсе, как правило, с ее «чистотой». «Разве не похожи они на те реки, которые, удаляясь от своего истока, расширяются и даже теряют свое имя»51, – писал о традициях аббат Ж.-М. Прад. Метафора реки с ее истоком и притоками может быть применена к интерпретации традиции и в контексте юснатурализма как традиции традиций осмысления правовой реальности. Эта метафора ориентирует на рассмотрение отдельной традиции как синтетического феномена, в котором интегрируются, сливаются различные традиции. Традиция, следовательно, должна восприниматься не как одинокая, а в слиянии с другими традициями, образующими в совокупности их сеть.
Идеи юснатурализма развивали многие античные мыслители, но в наиболее концептуально оформленном виде естественное право предстало в стоической философии права (Зенон Китийский, Клеанф, Хрисипп, Сенека и др.). В творчестве римских юристов эта доктрина получила эмпирическое подтверждение (Гай, Ульпиан, Папиниан, Модестин, Павел и др.). Цицерон придал ей отчасти новое звучание, наполнив естественно-правовым ароматом отнюдь не «ароматные» по своей природе политические институты (достаточно вспомнить: «государство – правовой союз граждан»). Позже, найдя благодатную почву в европейском Средневековье, идеи естественного права стали краеугольным камнем теологических правовых конструкций (Фома Аквинский). Нельзя не упомянуть и протестантизм во всех его вариациях. Следуя идее святости индивидуальной совести, воли, отраженной в праве собственности и договорных правах, именно протестанты заложили прочные основы гражданских прав и свобод, которые затем были конкретизированы и юридизированы в английском (прецедентном и обычном праве) и в американском законодательстве – и прежде всего в Конституции.
Идеи юснатурализма проросли во всех конституционных актах нового времени. В Конституции США 1787 г., Билле о правах 1789 г., французской Декларации прав человека и гражданина 1789 г. нашли отражение либерально-просветительские идеи и принципы демократического конституционного строя – правового государства, разделения властей, правового ограничения деятельности государственных органов, направленные прежде всего на предотвращение деспотизма и произвола правящих.
Универсальный принцип естественно-правовой доктрины – это «принцип противопоставления в области права «естественного» «искусственному», включающий в себя их ценностную оценку и приоритет «естественного» над «искусственным»52. Раскрывая смысловое содержание универсального принципа естественного права, В. С. Нерсесянц отмечал, что данный принцип отрицает правовой смысл принципа позитивного права и утверждает наличие естественного права как собственно права; обозначает естественное право как объективное, безусловное, подлинное, а позитивное право – как нечто производное, неподлинное, зависящее от человеческого усмотрения и в целом негативное по качеству; характеризует естественное и позитивное право как взаимосвязанные противоположности, из которых естественному праву должно соответствовать позитивное право, чтобы иметь правовой характер; является универсальной моделью естественного права, которая выступает как универсальный образец для всех отдельных видов естественного права53.
Такого рода дуализм и параллелизм одновременно действующих систем права – естественного и позитивного права признается, с теми или иными коррективами, квалифицирующим критерием юснатурализма большинством авторов54. Между тем В. С. Нерсесянц исходил из того, что теории естественного права способны к модернизации, обнаруживают чуткость к актуальным проблемам действительности. Процессы «возрождения» и модернизации естественного права в XX в., писал он, «вновь (курсив наш. – Авт.) продемонстрировали большой обновленческий потенциал естественно-правового подхода»55. Теории «возрожденного естественного права» в целом остаются в рамках естественно-правовых представлений, но дуализм и параллелизм систем естественного и позитивного права в них отчасти преодолевается. Идея права (естественного права) не выступает в качестве действующего права56.
Таким образом, дуализм естественного и позитивного права, пусть и частично, как полагал В. С. Нерсесянц, был преодолен. Многоаспектной модернизации естественно-правового учения в XX в. способствовала, по его мнению, и сформулированная Р. Штаммлером концепция «естественного права с меняющимся содержанием»57. Во всяком случае, В. С. Нерсесянц и, как можно предположить, большинство критиков юснатурализма не согласились бы с О. Хёффе в том, что «сегодня естественное право представляется настолько исчерпавшим свои возможности, что оно уже не удостаивается вообще никакого внимания…»58.
Дуализм как различение или противопоставление естественного и позитивного права, обычно связываемый с естественно-правовыми теориями XVII–XVIII вв., действительно был присущ юснатурализму на протяжении всей его истории, хотя в методологически отрефлектиро-ванном виде, пожалуй, начиная только с Ж.-Ж. Руссо. Естественно-правовой дуализм постепенно (начиная еще с протестантизма) осознавался как дуализм разума и воли, объективного и субъективного в праве, наконец, гражданского общества и государства. Все «волевые» теории права (позитивизм, марксизм) высвободились из этого дуализма. В их исторической родословной – даже «общая воля» Руссо, никогда не ошибающаяся вследствие своей разумности, просвещенности59.
Идея естественного права вдохновляла, что общепризнано, авторов классических деклараций XVIII в. Эта эпоха породила идею прав человека, которая, при всей ее инновационности, генетически восходит к традиции юснатурализма в целом.
Современные постклассические (неклассические, постнеклассические) теории права, в том числе и те, которые позиционируются их авторами в качестве естественно-правовых, формировались в XX в. в условиях пересмотра и переосмысления в социально-гуманитарных науках классической рациональности с ее монологизмом, фундаментализмом, пониманием познания как «отражения реальности» внеположным этой реальности субъектом, поисками абсолютных и универсальных принципов познания окружающего мира. Постклассические концепции подвергли сомнению веру в «истинное знание», достоверность полученных результатов. Критикуя классические парадигмы за то, что только рационально полученное знание обладает достоверностью, истинностью и доказательностью, а также критикуя классику за «выдворение» веры из сферы познания, постклассика повернула вектор развития гуманитаристики.
Однако вряд ли целесообразно списывать классику в «архив истории». Более продуктивной выглядит позиция не противопоставления постклассики классике и не исключения одного другим, а их диалектического, неэклектического взаимодополнения. Классические «априори» неразрывно вплетены в структуру современного познания права. Поэтому, не отвергая интуицию, веру, эмоциональную составляющую, ценности, постклассика использует во многом схожий набор субъективных установок, основанных именно на вере в правильность и отчасти в истинность, которая, однако, в данном случае не является истиной в «последней инстанции».
С позиций постклассической гуманитаристики вырисовывается такой образ правовой действительности, исследование которой предполагает: в онтологии – признание человеческой сконструированности права, участия субъекта в постоянном воспроизводстве правовой реальности; в гносеологии – признание включенности субъекта в процесс познания, отказ от абсолютизации «законодательного» разума и переход к интерпретативному «коммуникативному» разуму; в аксиологии – отстаивание социокультурной конкретизации, в том числе и в действующей правовой системе, универсальных ценностей, принципов и норм или принципиальный отказ от универсализма в праве (аксиологический релятивизм). Актуализация принципа интерсубъективности, основанного на идее взаимного признания как ориентации на Другого в качестве основания социального действия стала фундаментальной скрепой постклассики. С этих позиций смысл права должен раскрываться не с точки зрения одномерной моносубъектности (индивида или гомогенного общества), а в диалогичной (полилогичной) интерсубъектности – во взаимодействии субъектов правового общения. Право существует только в отношениях человека с Другими (А. В. Поляков, И. Л. Честнов).
Самоидентификация тех или иных постклассических правовых теорий в качестве естественно-правовых не всегда признается адекватной их содержанию и методологической направленности. Так, Н. В. Варламова все постклассические концепции права считает сугубо онтологическими, а значит, по ее мнению, «позитивистскими по сути»60. В других случаях такие концепции, по самоназванию естественно-правовые, определяются как выбравшие некий средний путь между позитивизмом и юснатурализмом (непозитивизмом) – например, концепция Р. Дворкина или концепция Р. Алекси. По мнению А. В. Полякова, «третий путь» – это путь синтеза естественного права и позитивизма, который, в частности, как он полагает, удалось найти А. Кауфманну – представителю герменевтического (по другим интерпретациям – феноменолого-экзистенциалистского) направления в философии права61. Но сами сторонники естественного права в его новом обличье убеждены в том, что как таковая естественно-правовая идея все же не опровергнута62. Впечатление о существовании третьей позиции или третьего пути, полагает Р. Алекси, ошибочно. «Можно быть, – утверждает он, возражая Е. В. Булыгину, – только позитивистом или непозитивистом»63.
Идеи «среднего», «третьего» пути в интерпретациях постклассических правовых теорий отражают стремление авторов этих теорий, в том числе и юснатуралистов, к интеграции существующих подходов к праву, созданию единой, целостной модели правопорядка, правовой реальности. Соотношение естественного и позитивного права предстает в современном юснатурализме как противоречивое единство – как «дуальность» (Р. Алекси, С. И. Максимов), «двойственность» (А. Кауфманн, Г. А. Гаджиев), «двухсоставность» (Э. Ю. Соловьев) реальности права, его онтологической структуры. Тем самым преодолевается «чистая» позитивность права. Но и естественное право оказывается не «над», не «до» и вообще не «вне» позитивного, а во взаимообусловленности (А. Кауфманн), искомой сбалансированности с ним (Р. Алекси). В других случаях естественное право (в качестве принципов права) обнаруживается в «империи права», однако при этом не признается нормами права (Р. Дворкин).
Очевидно, что естественное право как имманентное позитивному праву не является более параллельно с ним действующей и противостоящей ему нормативно-правовой системой, т. е. такого рода дуализм современному юснатурализму не свойствен. Вместе с тем и в постклассических теориях сохраняется идея ценностного приоритета естественного права по отношению к позитивному праву, а значит, и соответствующая всей традиции юснатурализма критическая функция естественного права. Так или иначе, естественное право сигнализирует о дефектности правовой системы (чаще – отдельных правовых норм) – моральной дефектности, которая, как разъясняет, например, свою позицию Р. Алекси, трансформируется в ее юридическую дефектность64.
В этой связи эвристически ценной представляется концепция Ю. Хабермаса. В социально-философском плане она основывается на дискурсивной рациональности, формирующейся в «идеальной речевой ситуации» – в практике «идеального коммуникативного сообщества», способствующей достижению компромисса в ходе обсуждения любой социальной проблемы. Условием, обеспечивающим признание нормы, претендующей на значимость, по мнению Ю. Хабермаса, является принцип универсализации: «идеальная языковая ситуация» обеспечивает одобрение нормы со стороны всех затрагиваемых ею лиц. К условиям процесса коммуникации он причисляет иммунитет против подавления и неравенства, симметричность коммуникации, руководство одним мотивом – мотивом совместного поиска истины и, наконец, допущение идеального «неограниченного коммуникативного сообщества».
При этом Ю. Хабермас приводит правила дискурса, сформулированные Р. Алекси: 1) ни один говорящий не должен противоречить себе; 2) каждый говорящий, применяющий предикат F к предмету А, должен быть готов применить предикат F к любому другому предмету, который во всех релевантных отношениях равен А; 3) разные говорящие не должны использовать одно и то же выражение, придавая ему различные значения; 4) каждый говорящий может говорить только то, во что он сам верит; 5) тот, кто прибегает к высказыванию или норме, не относящимся к предмету дискуссии, должен привести основание для этого; 6) каждый владеющий языком и дееспособный субъект может принять участие в дискурсе; 7) каждый может ставить под вопрос любое утверждение; 8) каждый может вводить в дискурс любое утверждение; 9) каждый может выражать свои установки, желания и потребности; 10) никакое принуждение, господствующее вне или внутри дискурса, не должно мешать никому из говорящих реализовать свои права, определенные в пунктах 6 и 765.
Таким образом, сама процедура рационального дискурса предполагает нормативную значимость классических естественно-правовых принципов свободы и равенства его участников как оснований прав человека. По логике классической естественно-правовой доктрины дискурсивно-рациональной необходимостью, т. е. жесткой императивностью, морального обоснования прав человека определяется их приоритетное долженствование (в «дуальной» взаимосвязи с позитивностью права) в онтологической структуре правопорядка. Более того, нормативные аргументы, устанавливающие, согласно формуле Радбруха (которой следует Р. Алекси), порог крайней несправедливости (вопиющее нарушение прав человека), позволяют, по Алекси, утверждать, что эта формула не говорит, что «крайняя несправедливость не должна быть правом», а что «крайняя несправедливость не является правом»66.
В дискурсивных теориях естественного права (Ю. Хабермас, Р. Алекси) права человека – это «новое естественное право» – выступают как моральные требования, обращенные к позитивному правопорядку, и являются критерием оценки позитивного права67. Получается, что тот самый дуализм классических теорий как будто и не опровергнут и даже не переосмыслен в этой новейшей версии юснатурализма. Но такой вывод был бы поспешным. Во-первых, предполагается интегрирование (позитивирование) прав человека в правовую систему, уже отвечающую критерию справедливости (обладающую «претензией на правильность»). Во-вторых, и это главное в контексте обсуждаемой темы, для Р. Алекси само существование прав человека обусловлено исключительно их обоснованностью – обоснованием каждым и всеми в ходе и в результате рационального дискурса, который осуществляется по определенным правилам, на началах свободы и равенства всех, кто выражает желание принять в нем участие. Так что права все же не привносятся извне, а имеют «человеческое», коммуникативно-процедурное происхождение.
Еще в начале XX в. было подвергнуто сомнению положение классического юснатурализма о раз и навсегда данных естественных правах человека. Динамизм, процессуальность, историчность бытия права, можно сказать, стали «визитной карточкой» постклассических учений о праве, в том числе и естественно-правовых. «То, что право – естественное право, – подчеркивает А. Кауфманн, – обусловлено временем и ситуацией, что оно не статично, но имеет динамический характер, что оно обладает “временной структурой историчности”, – это знание, которое все более и более прокладывает себе путь…»68 А. Кауфманн, а в прошлом, например, Р. Штаммлер усматривают историзм, динамизм естественного права в непрерывной актуализации и конкретизации идеи права как идеи справедливости (Р. Штаммлер), сущности права (право справедливо по природе)69 (А. Кауфманн). В соответствии со своей динамической природой естественное право, по Кауфманну, «должно постоянно вновь осуществляться, чтобы прийти к самому себе, это не готовое право, но во все времена становящееся право»70. Таким образом, в противовес кантовскому деонтологическому различию сущего и должного, «бытийственное» естественное право в самом себе (т. е. в сущем) содержит указание на то, каким право, справедливое по природе, должно быть, каким оно становится в процессе и в результате актуализации своей сущности71.
Онтологический императив естественного права реализуется, однако, далеко не сразу. Согласование должного и бытия происходит в процессе становления права: от основной нормы (естественного закона, принципа справедливости) к позитивному закону и, наконец, завершается в решении в конкретной ситуации – в судебном решении (а также в деятельности прокуроров, адвокатов, исполнительной власти)72. Если в классических теориях естественного права закон «возникает из права», то в новейших его версиях «из закона возникает право»73. Заметим, однако, что, хотя акцент в этих его версиях делается не на законотворчестве, а на действии и применении позитивного законодательства, но при этом сохраняется само различение права и закона, характерное для всей традиции юснатурализма74.
Классической традиции не могла быть известна такая новая для философии права проблема, как появление социальных прав. Актуализация этой проблемы в конце XIX – начале XX вв. (ее обсуждение вокруг «права на достойное существование») и с последней трети XX столетия проявилась в возрождении дискурса справедливости. Дискуссионным оказался в первую очередь вопрос о соотношении формальной (юридической) справедливости как «равенства в свободе» и материальной справедливости как равенства в распределении общественных благ (формального и материального естественного права, по Веберу). Речь шла о теоретическом обосновании реализации в условиях социально ориентированного государства принципов правового государства. Однако сама постановка этого вопроса, например, П. И. Новгородцевым уже в то время вызывала серьезные опасения прежде всего в отношении гарантий основных прав. И позже казалось, что практика социального государства угрожает базовым принципам всей западной традиции права75.
В современной философии права поискам баланса между принципом равной свободы и принципами социальной справедливости («принципом различий») посвящена теория справедливости как честности Дж. Ролза76, получившая широкую известность и вызвавшая критику у сторонников классических либеральных ценностей (особое внимание привлекла полемика с Дж. Ролзом Р. Нозика). Теория Дж. Ролза сформировалась в рамках постклассической методологии интерсубъективности и процедурной дискурсивности. Вместе с тем она построена на началах классического контрактуализма77: за «занавесом неведения», т. е. будучи беспристрастными, участники гипотетического общественного договора выберут, как убежден Дж. Ролз, принцип равной свободы (он приоритетен, по Ролзу) и принцип социальной справедливости.
С позиций современного юснатурализма в связи с конструированием социальных прав происходит постепенное «смыслоразвертывание» базисных прав. Классические базисные права, развивает эту свою мысль Ю. Хабермас, ссылаясь на Дж. Ролза, лишь тогда получают «равную ценность» (Дж. Ролз) для всех граждан, когда восполняются социальными и культурными правами78.
Эти права в качестве «современного естественного права» как раз и образуют тот портал, через который мораль импортируется в право79, осуществляется «присоединение морали к медиуму права»80. Применительно прежде всего к фундаментальным правам, оформленным в современных конституционных правопорядках, нельзя не подчеркнуть общую ценностную направленность морали и права. Естественно-правовая традиция и ориентировалась всегда на понимание справедливости в качестве морального начала права как его конституирующей идеи81.
Такой подход не чужд и отечественной философии права, теории конституционного правосудия. Так, В. Д. Зорькин, исходя из концепции естественного права с изменчивым историческим содержанием и констатируя ее закрепление в ст. 17 Конституции РФ, подчеркивает, что права человека – «это развивающаяся субстанция»: «Принцип верховенства (господства) права как меры (нормы) свободы в его логическом развертывании предполагает распространение равенства и на социальную сферу. Здесь равенство означает прежде всего справедливость в распределении социальных благ и общественного благосостояния»82.
Современные учения о естественном праве демонстрируют преемственную инновационность методологического, теоретического обоснования естественно-правовых идей свободы, равенства, справедливости. Эти идеи претерпевают и содержательную трансформацию, особенно в естественно-правовых концепциях социальной справедливости. Тем не менее, обновляясь и трансформируясь, теории естественного права и в их новейших, существенно модернизированных вариантах остаются в рамках единой, хотя и обновленной, традиции. И здесь уместно привести слова, сказанные более 150 лет назад Г. В. Ф. Гегелем: «…традиция не есть лишь домоправительница, которая верно оберегает полученное ею и, таким образом, сохраняет его для потомков и передает им его не умаленным, подобно тому как течение природы, в вечном изменении и движении ее образов и форм, остается навсегда верным своим первоначальным законам и совсем не прогрессирует. Нет, традиция не есть неподвижная статуя: она – живая и растет подобно могучему потоку, который тем больше расширяется, чем дальше он отходит от своего истока. Содержанием этой традиции является то, что создал духовный мир…»83
И в заключение. Юснатурализм сегодня не тот, каким он был вчера. Обновленный методологически и наполненный новым контекстуальным содержанием, особенно в части реализации социально ориентированных норм, обеспечивающих достойный уровень жизни широким слоям населения, а также демократических процедур, расширяющих возможность электората влиять на политический процесс, юснатурализм отказался от чрезмерной аксиоматичности и прямолинейности, но не утратил потенцию развития в своей традиции. Традиция юснатурализма сегодня являет неисчерпаемые вариации концептуального осмысления права не только в западном, но и в ином дискурсе, находя живительный исток права в природе человека, его «равнодостоинстве».
Глава 2
Постклассическая методология генезиса права – диалог традиции и воли
2.1. Генетический подход к осмыслению права
Генетический подход или методология – достаточно важный способ теоретического осмысления права. Он предполагает анализ права в его развитии, начиная с момента зарождения и экспликации этапов дальнейшей эволюции. Понятно, что в одном исследовании невозможно сколько-нибудь полно представить такую картину. Но можно и важно предложить новую – современную, постклассическую – методологию исследования генезиса права. Однако, прежде чем вести речь о специфике постклассической методологии, необходимо высказать несколько общих соображений, предваряющих позицию автора относительно понятия генезиса как такового и генезиса права в частности.
«Генетический подход, – пишет А. М. Михайлов, – основывается на следующих посылках: а) объект естественно произошел от более раннего во времени объекта и вобрал в себя его структуру; б) объект способен к внутреннему развитию, то есть источник его воспроизводства и развития заложен внутри; в) объект представляет собой развивающееся органическое целое, внутренняя структура которого производит эмерджентные свойства целого; г) объект помещен в среду, в зависимости от которой проявляются, актуализируются его внутренние потенциальные свойства; д) внутренняя структура целого задает пределы изменений свойств, которые актуализируются в зависимости от благоприятных или неблагоприятных внешних условий»84. Несомненно, такой подход имеет право на существование. В его основе лежит структуралистская философия, предполагающая устойчивость структуры как некой внешней и принудительной силы85, обусловливающей поведение и ментальность отдельных индивидов (понятно, что речь идет о социальных структурах). Однако такой подход не принимает во внимание изменчивость и открытость структуры, ее постоянное преобразование практиками людей. Постструктурализм, не отрицающий структуру и ее роль в мире (социальном прежде всего), значительно изменил ее понимание. «Постструктурализм вырос из структурализма… Его отталкивание от структурализма можно свести к четырем пунктам: главным для него оказываются (1) не дискретность, а непрерывность, не синхронические застывшие срезы действительности, а текучие промежутки между ними; (2) не функционирование готового, а творчество нового; (3) не системное, объективное, а индивидуальное, субъективное; (4) не рациональное, а эмоциональное, в конечном счете бессознательное»86.
Критика структурализма (вместе с другими факторами) приводит к формированию новой – постклассической – методологии, которая достаточно активно развивается в отечественной юриспруденции, позволяющей, как представляется, дать более адекватное изменившемуся социокультурному контексту постиндустриального глобального социального мира представление о генезисе права87.
Переход от классической картины мира к неклассической и постклассической (постнеклассической) и соответствующим типам рациональности88 связан прежде всего с изменениями, происходящими в мире, неотделимыми от социальных представлений о мире. Становление постиндустриального, информационного общества, процесс глобализации, новая геополитическая ситуация и т. п. привели к значительным трансформациям не только в социальных отношениях, но и в сопровождающих их изменениях методологических оснований науки. Классическая рациональность, соединяющая познавательный и онтологический аспекты, была, как известно, ориентирована на объективность познания внешнего мира трансцендентным субъектом, воплощающим научный разум. Она постулировала универсальность, рациональность, завершенность и непротиворечивость, аподиктичность научного знания. «Классическая» социальная наука исходила «из допущения, что мир может быть корректно понят только как множество достаточно определенных и более или менее опознаваемых процессов»89. Отсюда делался вывод: «…в мире протекают определенные процессы, и они ждут того, чтобы быть открытыми…Такова цель социальной науки: обнаруживать наиболее важные из этих устойчивых процессов»90. Такой подход в юриспруденции выражается в поиске «юридического Геркулеса», фигуру которого ввел в научный оборот У. Блэкстон и активно пропагандировал во второй половине XX в. Р. Дворкин, – ученого и одновременно практика и политика, чей взгляд проникает в саму суть вещей, который способен разрешать самые сложные юридические дела, выявляет скрывающиеся от взора обывателя закономерности права и обеспечивает с помощью социальной инженерии достижение всеобщего блага. Сегодня очевидна принципиальная недостижимость такого идеала, что не отменяет необходимости к ней стремиться.
Неклассическая рациональность, возникающая в начале XX в. под влиянием квантовой механики, проблематизирует объективность познания, признавая зависимость представления об объекте от используемого метода или позиции субъекта. Она вписывает объект в субъект-объектное отношение и опосредующий его метод91. Постклассическая (или постнеклассическая, по терминологии В. С. Степина) рациональность вводит субъект-объектное отношение в исторический и социокультурный контекст, определяемый исторической ситуацией, ценностями, интересами и потребностями субъекта. Одновременно классический, неклассический и постнеклассический типы рациональности отличаются также типами объектов исследования: простые механистические системы характерны для классической науки, сложные саморегулирующиеся системы свойственны неклассическому типу рациональности, сложные саморазвивающиеся системы отличают постнеклассику92. В то же время становление постклассической рациональности и научной картины мира не отрицает существование в науке неклассической и классической методологии и ее важности для конкретных научных исследований, относящихся к относительно простому типу или уровню. Как справедливо утверждает В. С. Степин, возникновение «каждого нового типа рациональности не приводит к исчезновению предшествующих типов, а лишь ограничивает сферу их действия. При решении ряда задач неклассический и постнеклассический подходы могут быть избыточными и можно ограничиться классическими нормативами исследования. Научная рациональность на современной стадии развития науки представляет собой гетерогенный комплекс со сложными взаимодействиями между разными историческими типами рациональности»93. В то же время сегодня очевидно, что для анализа социальных (и правовых) явлений и процессов постсовременного, информационного «общества риска» наиболее адекватной является именно постклассическая методология.
Постклассическая методология отличается от классической так называемыми «качественными» методами научных исследований. Эти методы образуют интерпретативную программу, которая предполагает, что социальные (и юридические) процессы «могут быть осмыслены только через интерпретацию того, как люди понимают окружающий мир и выражают свое понимание посредством языка, образности, личностного стиля, общественных ритуалов и т. д.»94. Социальный мир (и мир права) – это не люди, их действия и результаты таковых, а смыслы и значения, приписываемые людьми самим себе, своим действиям и их результатам. Поэтому недостаточно зафиксировать количественными методами изменения, которые происходят в мире; необходимо выяснить какое значение приписывается этим внешним процессам и явлениям и какими мотивами (смыслами) руководствовались акторы (носители статусов субъектов права) этих процессов и явлений. Это принципиально важно хотя бы потому, что «причинами» социальных (и юридических) действий и явлений являются психические процессы интериоризации внешних ситуаций в мотивацию, а затем в поведение людей.
Известный швейцарский криминолог К.-Л. Кунц главное отличие постклассической криминологии видит в ее отказе от объясняющей модели в пользу понимающей. «В соответствии с моделью понимания социально-научное познание следует другим правилам, чем естественно-научное. Общественные реальные феномены выступают объектами, не поддающимися непосредственному наблюдению. Социальный мир интернационально связывается людьми с определенным смыслом. В дискурсивных практиках этот смысл интерпретируется другими социальными актерами и снова получает новые значения из взаимодействия с иными толкованиями. Переплетение практик, поддерживающих это значение, создает понимание социальной действительности, предоставляя эту действительность в наше распоряжение. Все социальные актеры, которые владеют соответствующим языком, способны понимать значения вещей, снабжая эти вещи своими собственными ассоциациями и, таким образом, составляя “свои” представления об общих вещах… Понимающая перспектива проясняет тот факт, что человек и его действия не являются продуктом внешних сил, даже если общество и оказывает влияние на него и его поведение. “Влияние” – процесс, абсолютно взаимный, диалектический: поскольку социальные действия воздействуют на окружающий мир. данный посредством символов, изменяя его, а он, в свою очередь, стимулирует индивидуальные реакции посредством рефлексивной обработки воздействий окружающего мира, формируется новое понимание идентичности. В то время как субъект, как развивающаяся идентичность, структурирует общественный опыт, который он нарабатывает, он одновременно накапливает свой собственный общественный опыт. Поэтому человеческая деятельность должна познаваться на базе самосознания акторов и значения, которое они придают своим действиям, в рамках интерпретативной парадигмы. Иначе чем в случае природного явления, которое возможно объяснить, выявляя обусловившие ею причины, здесь необходимо понимание интенциональных причин человеческих действий»95. В связи с этим «преступное поведение, в соответствии с моделью понимания, изучается на основе того значения, которое приписывается ему автором, оно представляется осмысленным поведением, которое по самым разным видимым причинам может осуществляться на практике – и тем самым насильственно, извне, вменяется тому, кто отклоняется от его линии не более чем в качестве второго выбора»96.
«Качественное исследование – это стратегия, в которой основной акцент смещается от числовых параметров к словесным описаниям данных и их анализу в качестве стратегии исследования. Оно является индуктивистским, конструкционистским и интерпретативистским…»97К качественным методам в социальных науках относят включенное наблюдение, интервью в качественном исследовании, анализ фокус-групп, конверсационный анализ, дискурс-анализ, анализ документов как источник данных (личные документы, в том числе дневники, письма и автобиографии, визуальные объекты; публичные документы), качественный анализ данных (аналитическая индукция, «обоснованная теория», нарративный анализ и др.)98.
Применительно к исследованию генезиса права наиболее эвристически ценным представляется постструктуралистская идея диалога как взаимодополнительности структуры и действия или традиции и воли. Именно это положение теории структурации Э. Гидденса или хабитуса П. Бурдье (шире – его генетического структурализма) воспринято постклассической методологией права.
Любое социальное явление диалогично в том смысле, что оно одновременно и уникально, и типично (социально), а социальный институт (например, право) – это система связей между безличностными социальными статусами, объективированными в соответствующем ментальном представлении, и реализация этих связей в фактически совершающихся взаимодействиях персонифицированных индивидов. Другими словами, диалог – это отношение «Я- Ты», за которым всегда скрыто «Оно»: это уникальная встреча двух личностей, которая трансформируется в типизированную безличностную связь, а затем в последующие фактические взаимодействия.
В окружающем нас мире фактически существуют единичные люди и взаимодействия между ними. Однако в силу необходимости экономии мышления конкретные жизненные ситуации, так же как и их участники, объективируются человеческим сознанием в статичные формы, подводятся (в юриспруденции для этого существует специальный термин – квалифицируются) под знакомые типичные взаимодействия. В силу такой объективации они наделяются (в массовом представлении) сверхъестественными, надындивидуальными чертами и «превращаются» в субстанциональные сущности. При этом люди в таких ситуациях ведут себя так, как если бы они были такими (сверхъестественными) на самом деле. В результате происходит «удвоение» социальной реальности: над фактическими взаимодействиями «надстраиваются» социальные роли, выражающиеся, например, в правовых статусах неперсонифицированных субъектов. Все это и есть структурирование социальной (и правовой) реальности как необходимый ее аспект. В то же время структура существует только, если воспроизводится действиями (практиками) конкретных людей – носителей, в нашем случае, статуса субъектов права. Более того, субъекты или акторы – это люди, обладающие реальной возможностью создавать и изменять социальные структуры99. «Генетический структурализм» П. Бурдье – это поиск диалектики структуры и действия с помощью понятия практики. Объективные структуры для Бурдье – это продукты исторической борьбы, в которой агенты участвуют в соответствии с занимаемыми ими в социальном поле позициями, которые инкорпорированы в их сознании и воплощаются в действиях100. Хабитус – одно из важнейших понятий в теории П. Бурдье – это ментальные или когнитивные структуры, посредством которых люди действуют в социальном мире, выступающие результатом интериоризации структур социального мира101.
Все это же относится к диалогу традиции и воли. Социальные структуры образуют традиции, которые обусловливают волю конкретных акторов. Традиция – это «универсальная форма фиксации, закрепления и избирательного сохранения тех или иных элементов социокультурного опыта, а также универсальный механизм его передачи, обеспечивающий устойчивую историко-генетическую преемственность в социокультурных процессах. Тем самым традиция включает в себя то, что передается (признанный как важный и необходимый для нормального функционирования и развития социума и его субъектов определенный объем социокультурной информации), и то, как осуществляется эта передача, т. е. коммуникативно-трансляционно-трансмутационный способ внутри- и межпоколенного взаимодействия людей в рамках той или иной культуры (и соответствующих субкультур) на основе общего понимания и интерпретации накопленных в прошлом данной культуры (и соответствующих субкультур) смыслов и значений)»102. В то же время, если исходить из положения «генетического структурализма», то придется признать, что в основе любого социального института (и, следовательно, в основе любой традиции) лежит «первичный произвол» и последующая «социальная амнезия» (по терминологии П. Бурдье, воспринявшего ее у Б. Паскаля). Отсюда вытекает концепция «созданности (или сконструированности) традиций» Э. Хобсбаума103 и теория «воображаемого сообщества» Б. Андерсона104.
2.2. Генезис права как его постструктуралистская генеалогия
Постструктурализм – это радикальная критика логоцентризма как основания всей западной цивилизации (не отделимой от культуры) и, как следствие, стремление преодолеть структуралистскую методологическую программу, нацеленную на поиск вездесущей, хотя и скрытой от непосредственного наблюдения, структуры. Именно структура определяет преемственность исторического процесса, считалось очевидным до второй половины XX в. «Фундаментальные понятия, которые сейчас настоятельно необходимы, – писал М. Фуко, – это уже не понятия сознания и непрерывности (с соответствующими проблемами свободы и причинности), равно как и не понятия знака и структуры. Это – понятия события и серии с игрой сопряженных с ними понятий: регулярность, непредвиденная случайность, прерывность, зависимость, трансформация…Эффективная история, противопоставляемая традиционной “истории историков”, имеет дело с событием. Событие – ее онтологическая характеристика. Под ним надо понимать не решение, договор, какое-то царствование или битву, но баланс сил, который вдруг меняет свою направленность, захваченную власть, словарь, которым овладели и обратили против тех, кто его первоначально использовал, падающее господство, отравляющее само себя, и внезапно врывающееся новое господство, выступающее в маске»105. И хотя сам Фуко не относил себя к представителям постструктурализма, таковым фактически являлся, высказывая в том числе подобного рода утверждения.
Постструктурализм предполагает «включение познающего историю субъекта в ее теоретическую картину. Речь идет, – по мнению B. П. Визгина, – об учете самой исторической концепции (шире: вообще любой относящейся к обществознанию конструкции) как фактора, формирующего историческую, соответственно, общественную реальность. В неклассической физике, в частности в квантовой механике, подобное проникновение субъекта в объект познания произошло и было осмыслено методологически раньше, чем это случилось в гуманитаристике, хотя, надо сказать, прорыв к неклассической парадигме, к преодолению жесткой дихотомии мира (субъект и объект) просматривается уже в таких симптоматических событиях европейской культурной истории, как философия Ницше, под знаком которой во многом и произошел переход от структурализма с его неоклассическим рационализмом к постструктуралистскому неоиррационализму власти, воли, желания»106.
Примером постструктуралистского анализа истории западной цивилизации (и культуры) является программа генеалогии М. Фуко или генетического структурализма П. Бурдье. В работе «Ницше, генеалогия, история» (1971) Фуко «подвергает критике представление о едином истоке или начале происхождения вещей (Ursprung), раскрывая основания и стиль «генеалогической» истории. «Началу» как общему унифицирующему вещи истоку их происхождения Фуко, излагая «генеалогию» Ницше, противопоставляет «историческое начало». «Генеалогист, – говорит он, – нуждается в истории, чтобы заклясть химеру начала»107.
Предметом внимания исследователя для Фуко, считает Ю. П. Зарецкий, «являются не “готовые” объекты прошлой реальности, функционирующие и взаимодействующие как данности (что для традиционных историков является привычным или даже аксиоматичным), а сам процесс возникновения этих объектов, превращения их в самих себя»108. «История служит для того, – говорил он в одном из интервью, – чтобы показать, что то, что существует, не существовало вечно, т. е. что вещи, кажущиеся нам наиболее очевидными, всегда возникают в результате стечения противоречий и случайностей, в ходе непредсказуемой и преходящей истории»109.
Генетический структурализм П. Бурдье110 наглядно демонстрирует взаимодополнительность воли и традиции. Знаменитый пассаж французского социолога, лежащий в основе его программы, состоит в выявлении объективации «первичного произвола», лежащего в основе любого социального (и правового) института. П. Бурдье утверждал вслед за Б. Паскалем: в основе любого социального института лежит первоначальный произвол111, который с помощью механизма социальной амнезии по прошествии некоторого времени начинает выдаваться за «естественный ход вещей». Близкую программу формулирует Э. Лаклау, который полагает, что в основе любого социального института лежит учреждающий его акт власти, который в условиях фундаментальной неразрешимости социального состоит в предпочтении одного правила организации практик всем существующим альтернативам («первичный произвол» – по отношению к действующей нормативной системе), и который с помощью механизма «забывания происхождения» (у П. Бурдье – «амнезия происхождения») седиментируется, т. е. превращается в социальный институт, якобы сложившийся сам собой112. При этом принципиально важно определить, кто, когда и почему совершает «первичный произвол» и как он затем «амнезируется» (объективируется, часто реифицируется и воспринимается как некая естественная, объективная данность).
Любое действие (экстернализация – по терминологии П. Бергера и Т. Лукмана) совершается, конечно, людьми. Однако нормативную (или противоправную, оцениваемую так через некоторое время с позиций господствующей социальной группы) инновацию в состоянии продуцировать не любой человек, а правящая элита и (иногда – или) референтная группа. Именно они формируют первичный образец поведения, который может стать нормой, а может и нет. Это зависит от множества внешних факторов, интериоризируемых в массовое общественное сознание. Другими словами, превращение первичной инновации в норму обеспечивает ее (инновации) легитимация – принятие широкими народными массами. В силу трудно поддающегося расчета полезности (по терминологии неоинституциональной экономической тории) для представителей разных социальных групп населения правовой инновации, ее легитимация обусловливается авторитетом правящей элиты и референтной группы. В то же время нельзя сбрасывать со счета «сопротивление структуры» (по терминологии Р. Харре и Б. Латура)113.
Внесение изменения в существующий правопорядок, условно говоря, включает две стадии. На первой стадии правящая элита (или референтная группа, если речь идет о формировании нового правового обычая) в соответствии с процессуальным законодательством разрабатывает и принимает новый нормативно-правовой (например) акт. Для этого должны быть некоторые причины как объективного, так и субъективного плана: должны произойти некоторые изменения в обществе, которые оцениваются элитой в качестве нежелательных, вызывающих как минимум чувство обеспокоенности. Это и побуждает предложить инновацию применительно к действующему правопорядку.
Обнаружить единственную причину формирования инновативного образца правового института в принципе невозможно. В основе такой инновативной, креативной деятельности (представители социального конструктивизма называют ее экстернализацией) лежит сложная конфигурация общественных отношений, вызывающая неудовлетворенность как у элиты, так и у широкой общественности (чаще всего элита откликается на имплицитный, неартикулированный «запрос» или «заказ» народных масс), которая предшествует реформе. Вместе с тем индивидуальные артикуляции (термин предложили Э. Лакло и Ш. Муфф) и действия никогда не бывают точными копиями сложившегося образца; они, исходя из изменяющегося контекста, постоянно видоизменяют его сперва в рамках допустимого «люфта», а затем могут трансформировать в новый институт. Эта потенциальная изменчивость любой устойчивой структуры (института) обусловлена тем, что всякий знак (следовательно, и всякий институт как совокупность знаков с семиотической точки зрения) не имеет однозначного объективного значения114. Социальная практика, оперирующая знаками, переопределяет их значения как в рамках структуры, так и выходя за ее границы и создавая тем самым новую структуру. Таким образом формируется представление об объективности социальной структуры (института), ее естественности. Однако так понимаемая объективность – это исторический результат политических процессов и борьбы за гегемонию навязывания своего символического видения мира. Объективность, как утверждает Э. Лакло, – это маскировка изменчивости, сокрытие альтернативных возможностей иных значений115.
В результате инновационной деятельности принимается новый нормативно-правовой акт или складывается обычай (сначала среди узкой группы его адептов). Однако принятие закона, как и формирование «локального» обычая, еще не гарантирует его превращение в действующее право, его вхождение в реальный правопорядок. Для этого требуется легитимация этого нововведения широкими народными массами – содержание второй стадии. Именно за народом остается окончательное слово в вопросе о том, будет ли отобрана историей соответствующая правовая инновация. При этом общественное мнение формируется в сложной борьбе властных акторов за «право официальной номинации социального мира» (П. Бурдье). Символическая власть, победившая в этой борьбе, натурализирует «более или менее произвольные посылки», стоявшие у истоков соответствующего правового института116.
Примеры применения обрисованной выше программы существуют в исторической и в историко-правовой науке. Среди них можно назвать анализ образования современного централизованного государства из «специфических интересов юристов… которые создают разного рода легитимирующие теории, согласно которым король представляет общественные интересы и имеет право на полную безопасность и справедливость, ограничивает компетенцию феодальной юрисдикции»117. Интересный и поучительный пример «социальной амнезии», создающей видимость объективности, естественности политико-правового института (английской конституции, сыгравшей роль политического образца в развитии конституционных учреждений) приводит Н. Н. Алексеев: «Сама по себе конституция эта была чистым продуктом иррационального исторического творчества. Она была постройкой, которая производилась не по выработанному плану, но которая исторически слагалась и росла, как строятся старые города. И как старые города с их запутанными и узкими улицами, и старыми домами, английская конституция обладала истинным историческим стилем, но в то же время была неудобна, если угодно, непрактична. В ее элементах не было никакой логики, но она вся была основана на символах, фикциях, пережитках, привычках. Последующая конституционная теория потратила немало остроумия, чтобы рационально защитить существование двух палат, но английские две палаты – лорды и общины – создавались без всякой теории, как результат многовековых влияний, борьбы интересов, различных компромиссов, соглашений. Без всякой теоретической логики, без плана, выросла и английская система парламентарного министерства. Мы уже не говорим о потомственной монархической власти, основы которой целиком построены на исторических традициях. И вот эти три чисто иррациональные исторические категории – король, палаты, ответственное министерство, были превращены западной политической мыслью в род нормальной, отвечающей требованиям логики и справедливости политической системы»118. В свое время автору этих строк удалось показать, как в нашей стране возник институт административных правонарушений, принципиально отличающийся от того, что понималось под этим институтом в дореволюционной России и в западных государствах119. Микроанализ образования института строгого и сурового тюремного заключения (paine forte et dure) в средневековом английском праве проведен М. К. Ивиной120.
Таким образом, постклассическая методология предлагает несколько иной – по сравнению с классической – (и, смею надеяться, более адекватный историческими и социокультурными реалиям постиндустриального информационного, глобального мира) подход к анализу генезиса права. В ней акцентируется внимание не на органической преемственности и саморазвитии (не очень понятно, как оно происходит – развитие «изнутри»), а на исходном, практически всегда случайном, противоречивом моменте зарождения и последующем развитии как прерывном процессе борьбы властных акторов. Конечно, такая программа нуждается в научной проработке, в частности, проблемы взаи-модополнительности внешних факторов, влияющих на генезис права и их интериоризации правовой культурой основных властных сил данного социума. Однако именно такой подход гораздо более эвристичен по сравнению с традиционной концепцией.
Глава 3
Генезис современного правопонимания – дуализм формы и содержания
3.1. Концептуальная интеграция в генезисе современного правопонимания
Развитие юридической науки, как и науки в целом, основывается на изучении исторического опыта и его адаптации к современным условиям. Поэтому мы всегда усматриваем в систематизированных знаниях о праве возникновение новых концептуальных подходов, отвечающих потребностям современных реалий, учитывающих возникновение новых явлений, новых методологических подходов к их изучению. В современной юридической доктрине отражается общенаучная тенденция междисциплинарности, когда новые концепции формируются на стыке разных научных отраслей, синтезируют, интегрируют в себе разные отраслевые знания. Эта тенденция не обошла область современного доктринального правопонимания генезис которого мы можем наблюдать, по крайней мере начиная с середины прошлого века и до настоящего времени.
Основные юридические концепции, соответствующие классическим типам правопонимания (естественно-правовой, нормативистский, социологический и др.), формулируют абстрактную теоретическую конструкцию, модель права как явления, и характеризуются определенной детерминантой (витальными естественными потребностями, государственным волеустановлением, социальными интересами, экономическими факторами и т. д.). Вместе с тем при более глубоком исследовании правового феномена наряду с факторами, которые изначально представляются как единственно определяющие или, по крайней мере, детерминирующие, с неизбежностью начинают проявляться новые зачастую не вписывающиеся в концепцию стороны, аспекты объекта исследования. Как правило, это приводит к мысли, что теория не лишена некоторых упущений в стройной, казалось бы, на первый взгляд концепции. Кроме того, часто бывает так, что взятая на вооружение целостная исторически оформившаяся концепция правопонимания, изначально воспринимаемая как фундаментальная основа научных знаний о праве, оказывается не лишена моментов, требующих дополнительного уточнения и разъяснения. При этом, найдя ответы на соответствующие теоретические вопросы у сторонников иных концептуальных подходов, в целях построения самодостаточной теоретической модели с разной степенью успеха осуществляются попытки: а) провести полную ревизию теории, приверженцем которой является исследователь, и охватить пробельную сторону новыми знаниями или объяснить явление путем выявления неких новых закономерностей; б) совместить на первый взгляд несовместимые конструкции, взяв на вооружение те приемы, способы познания и интерпретации правовых явлений, которые эффективно применяются в рамках иных концепций. Поэтому следует согласиться с тем, что «научно обоснованная концепция интегративного правопонимания является наиболее перспективной как с научной, так и с практической точки зрения, поскольку «снимает» взаимоисключающие крайности традиционных, веками доминирующих типов правопонимания – естественно-правового, социологического и позитивистского»121.
О. В. Мартышин, выделяя четыре основных типа правопонимания (юридический позитивизм, социологический позитивизм, теории естественного права и философское понимание права), также совершенно справедливо указывает на то, что «в прошлом веке возник еще один подход к определению природы права, который в отличие от предыдущих можно назвать производным, потому что он основан на сочетании в разном соотношении принципов, лежащих в основе первых четырех подходов. Его называют интегративным пониманием права. В интегративном подходе объединяются нормы, отношение и правосознание, т. е. представления о том, какими должны быть правовые нормы и правовые отношения»122.
В западной правовой теории идею выработки интегративного подхода высказывали представители самых разных направлений. Так, например, Д. Холл предложил объединить существующие в современном правопонимании три основных «измерения», которые разрабатываются в рамках различных юридических школ: естественно-правовой, позитивистской и реалистической. Каждая из перечисленных школ имеет свое «общее направление», исследует особую правовую сферу. Задача же интегративной юриспруденции заключается не в «защите плюрализма», «но именно в попытке достичь синтеза», в «действительном слиянии этих важнейших правовых сфер», а не в простом признании их взаимообусловленного функционирования123.
Вышеизложенное позволяет заключить, что генезис современного правопонимания неизменно связан с тенденцией интеграции основных концептуальных подходов к пониманию права. При этом смысл, основная идея формирующегося интегративного подхода заключается в том, что право рассматривается как сложный многогранный феномен, проявляющийся в самых разных сферах жизнедеятельности. Анализ одного из проявлений права абсолютно не исключает иных проявлений, которые также должны быть учтены в процессе правопознания. Учесть же все множество проявлений правового феномена наилучшим образом возможно, апеллируя к достижениям тех исследований, которые проводились с позиций иных типов правопонимания. Но различные подходы не могут быть объединены произвольно, т. е. так как нам это удобно, без учета объективных условий. Поэтому интегративный тип правопонимания призван «не эклектически объединить, а синтезировать теоретически значимые моменты, проработанные конкурирующими научными теориями: нормативный аспект права и его специфический механизм функционирования в государстве – у этатистского подхода; субъективно-деятельностный аспект – у социологической школы; восприятие права как ценности – у юснатурализма; психическую составляющую права – у сторонников психологической школы и т. д.»124.
По всей видимости, указанные «теоретически значимые моменты» в рамках интегративного типа правопонимания предполагают некую системную целостность. Они должны быть определенным образом объединены, должны составлять единый, целостный объект знания. «Право в изображении сторонников интегративной юриспруденции предстает прежде всего многофакторным и сложно организованным объектом познания, находящимся в состоянии динамики, а также некой предметной областью сосуществования разнородных концептуальных и терминологических образований, пребывающих в процессе прямого или косвенного соизмерения идей и смысловых позиций и одновременно в состоянии некой целостности, логической и исторической сцепленности и согласованности»125.
В первой половине прошлого века эта идея была высказана Д. Холлом, который осуществил попытку сформулировать основные положения интегративной юриспруденции. «Научный поиск философа права, – констатировал ученый, – в конечном итоге фокусируется на том, что в наиболее общем значении может быть обозначено термином «правовой объект знания». Хотя исследователь в своем анализе объекта должен провести его многочисленные различия, правовой объект знания является в действительности четко ограниченной взаимосвязанной структурой в постоянном процессе. Интегративная юриспруденция, таким образом, могла бы быть построена, исходя из общих направлений… наиболее важных правовых концепций. В этом случае постоянные усилия должны были быть направлены на то, чтобы:
1) охватить в исследовании как можно больше различных фаз юридического объекта знаний;
2) изучить каждую фазу в отношении к другим;
3) изучить их не только в постулируемом статическом состоянии (как “структуру”), но и в динамических процессах;
4) разработать соответствующую терминологию»126.
Но здесь вырисовывается проблема, связанная с установлением того, что можно включить в сферу исследования, характеризуемую правовым феноменом, а что нельзя. Возникает вопрос: что же следует относить именно к «правовому объекту знания»?
Исключение эклектики в интеграции исторически сложившихся концепций правопонимания предполагает выявление конкретного универсального основания их синтеза. На наш взгляд, такой синтез возможен через выявление некоего центрального аспекта, связанного с социальным предназначением правового феномена. Причем таким образом могут быть синтезированы только те типы правопонимания, в рамках которых представления о социальном предназначении права являются идентичными.
Думается, что в качестве общего основания синтеза основных типов правопонимания некой отправной точкой в процессе интеграции должно стать единство представлений о праве как о социальном регуляторе, обеспечивающем целостность социальной системы. Роль права как специфического социального регулятора в целом не отрицается представителями самых разных типов правопонимания. Споры ведутся в основном о природе права, о формах его выражения, о механизме реализации и т. д. Но большинство представителей юридической науки склонны придерживаться мнения, что право – это прежде всего регулятор общественных отношений, некий фактор, существенным образом определяющий поведение людей. Право «имеет своей общей целью регулирование междучеловеческих отношений»127, а кроме того, «трансцендентное (универсальное, априорное) основание права» заключается в «обеспечении целостности социума»128.
На основании такого общего восприятия социального предназначения правового феномена в юридической науке высказывались разные предложения, связанные с разрешением проблемы синтеза типов правопонимания. Но мы обозначим лишь те подходы, которые имеют принципиальное значение для темы нашего исследования.
В этой связи весьма показателен, например, подход, предлагаемый Г. Дж. Берманом, который предлагает объединение концепций правопонимания на основе дуализма философских категорий «идеальное» и «материальное»129. Попытка такой интеграции основных типов правопонимания не лишена некоего рационального начала. Но, на наш взгляд, такой синтез может быть осуществлен только на основе материалистического подхода, предполагающего не примитивное механическое объединение или разграничение соответствующих категорий, а путем исследования диалектики их взаимодействия, исходя из общего положения о первичности материи, а соответственно, и социально-исторической реальности по отношению к ее субъективному восприятию.
В современной отечественной теории права предлагаются и более сложные синтетические конструкции правопонимания. Так, например, автор коммуникативной теории права А. В. Поляков предлагает сформулировать трехмерное интегрированное понятие права путем выделения ключевых аспектов, по сути отражающих восприятие правового феномена с психологической, культурологической и праксиологической точки зрения, правосознание, юридический текст, социально-правовое действие130. Это «позволяет характеризовать право как психосоциокультурную целостность, создаваемую непрерывностью правовой коммуникации» 131.
Несмотря на внешнюю искусственность выделяемого основания синтеза, концепция А. В. Полякова достаточно четко выявляет субъективную и объективную составляющую. Первая связывается автором с «проблемой субъекта» с его сознанием, психикой, деятельностью, представляющей собой некий перевод текстуально оформленных субъективных установок в «социально-правовое действие». Вторая составляющая – это объективно существующие социальные связи, коммуникации, т. е. то, что, по сути, и дало наименование коммуникативной теории права. Таким образом, в коммуникативной теории А. В. Полякова усматривается попытка синтеза основных типов правопонимания путем косвенного выделения субъективного (психологического) начала и объективного начала, интерпретируемого как социальная коммуникация. Но, на наш взгляд, прямое обращение к таким категориям материалистической диалектики как «субъективное» и «объективное» представляется наиболее удачным.
Здесь важно отметить, что разные подходы к пониманию права, по крайней мере классические, можно подразделить на фаталистические, в рамках которых право понимается как нечто объективно существующее, не зависящее от воли человека, и волюнтаристские, где право понимается как человеческое волеустановление. При этом любой классический тип правопонимания в конечном счете предполагает обоснование ведущей роли объективного или субъективного фактора, но в общем представители всех классических концептуальных подходов так или иначе вынуждены обращаться к центральной проблеме соотношения этих начал.
Интегративные же подходы должны предполагать не противопоставление объективного и субъективного, а объединение, синтез на основе выявленных закономерностей, устойчивых связей и т. д. Наиболее отчетливо попытка диалектически увязать эти начала прослеживается в концепциях, предполагающих объединить естественно-правовую доктрину, традиционно выставляющую на первый план объективное естественное начало, и юридический позитивизм, рассматривающий право как продукт осознанной человеческой деятельности. Такой подход обусловлен, по всей видимости, тем, что «почти все определения, выработанные юристами разных времен и стран, достаточно четко распределяются по двум группам в зависимости от того, на какие традиции опирались их авторы – естественного права или юридического позитивизма»132.
Идея синтетического объединения этих «традиций» получила широкое распространение в современном отечественном правоведении, где «ярко выражен процесс конвергенции юридического позитивизма и теорий естественного права»133. Сущность такого подхода заключается в том, что «естественное и позитивное право являются не взаимоисключающими, а взаимодополняющими друг друга нормативными системами. Естественно-правовые принципы задают нормотворчеству в области позитивного права основные цели и нормативно-ценностные ориентиры, обусловленные нравственными “сверхзадачами”, на которые государствам необходимо ориентироваться в настоящем и будущем»134.
Специфическое решение проблемы формирования интегративного типа правопонимания предлагает А. В. Поляков, который дуализм естественного и позитивного права рассматривает как тупик. И в определенном смысле можно согласиться с точкой зрения ученого, утверждающего, что «большинство современных попыток модернизации российской теории права представляют собой эклектическое сочетание разнородных начал и идей, плохо согласовавшихся между собой и хотя бы в силу этого не удовлетворяющих элементарным требованиям, предъявляемым к научным теориям. Само существование правоведения как системы научного знания тем самым ставится под сомнение.
Типичным примером гносеологической аберрации являются концепции, в рамках которых используется материалистическая диалектика в качестве основного способа познания и объяснения права, но вместе с тем признается методологическое значение в правоведении идеалистических доктрин юснатурализма»135.
Выход из этого теоретического тупика, по мнению А. В. Полякова, только один: «необходимо отказаться от противопоставления естественного и позитивного права, так как всякое право… по своей природе позитивно (т. е. представляет собой реальную функционирующую систему). “Почетную капитуляцию” можно осуществить двумя способами.
Во-первых, можно признать, что естественное право не является правом в собственном смысле слова, а представляет собой нравственные представления о том, каким должно быть “настоящее” (позитивное) право…
Во-вторых, можно признать естественное право частью права положительного, но отличающегося от иных разновидностей позитивного права своим особым качеством. Чаще всего это новое качество возникает при соединении права с моральными ценностями»136.
Второй вариант видится более приемлемым именно в силу того, что в нем усматривается попытка синтеза, а не отказ от разрешения проблемы путем объявления феномена, именуемого естественным правом не правом «в собственном смысле слова».
По всей видимости, и естественное право, понимаемое как нечто объективно существующее, детерминированное витальными потребностями человека, и то, что именуется позитивным правом, представляют собой две важнейшие составляющие единого целостного правового феномена. Эти две составляющие характеризуют разные проявления права в социальной действительности.
С точки зрения эффективности синтеза объективного (естественного) и волеустановленного начал, в достаточной степени удачной представляется конструкция, предлагаемая Р. А. Ромашовым.
Именно сочетание двух указанных начал позволяет в конечном счете говорить о праве как о системе общезначимых (публичных) правил поведения принимаемых от имени всего государственно организованного общества137, но оказывающих результативное воздействие на общественные отношения. Таким образом, основополагающими признаками права будут являться два: публичность и результативность. Но если признак публичности, подразумевающий восприятие права в качестве совокупности обязательных правил поведения большинством членов социума, не представляет собой нововведения, то признак результативности требует особого внимания. Дело в том, что с позиций крайнего нормативного позитивизма право – это прежде всего система установленных государством правил поведения. Причем не важно, в какой степени эти нормы реализуемы и реализуемы ли вообще. Правовым с точки зрения ортодоксального нормативизма является любое, даже самое нелепое, волюнтаристское нормативное установление официальных органов. Таким образом, вне зависимости от возможности реальности достижения результата норма будет являться правовой.
По мнению Р. А. Ромашова важнейшим признаком права является результативность, предполагающая, что правовое воздействие улучшает поведение законопослушной части общества либо влечет за собой юридическую ответственность правонарушителей. Именно признак результативности, на наш взгляд, является краеугольным камнем в концепции реалистического позитивизма и существенным образом отличает его, например, от классических нормативистских концепций138.
С точки зрения такого подхода правом будет лишь система правил, посредством которых реально, а не гипотетически изменяются общественные отношения. А кроме того, именно в рамках такой концепции реалистического позитивизма, рассматривающего право через призму диалектики сущего и должного, объективного и субъективного может быть наиболее успешно решен вопрос интеграции основных типов правопонимания.
По-нашему же мнению, не вызывает сомнений, что право представляет собой единство двух составляющих, которые усматриваются практически во всех классических типах правопонимания. Первая составляющая характеризует нечто подвижное, динамичное – это реальные, вполне конкретные общественные отношения, реальное поведение субъектов, определяемое жизненно важными потребностями, моральные принципы (которые могут быть совершенно разными у разных субъектов социальных отношений). Этот аспект права получил освещение в рамках естественно-правового, социологического типа правопонимания. К нему апеллировали некоторые представители биологического детерминизма и т. д. Вторая составляющая характеризуется наибольшей, она предполагает построение некой унифицированной, сформулированной человеческим разумом модели, образца поведения субъектов социального взаимодействия. Данный аспект исследуется прежде всего в рамках нормативного позитивизма.
3.2. Диалектика формы и содержания как принцип синтеза концепций современного правопонимания
В современной юридической доктрине существуют различные основания синтеза классических типов правопонимания. Но, как уже было отмечено, с нашей точки зрения, синтез основных подходов целесообразно осуществлять на основании дуалистической интерпретации правового феномена, исходя из того, что понятия права в фаталистической и в волюнтаристской интерпретациях «являются не взаимоисключающими, а взаимодополняющими друг друга нормативными системами»139. Если же быть еще точнее, то право должно рассматриваться как сложный целостный феномен, имеющий объективно-субъективную природу. В зависимости от конкретных условий в правовом феномене проявляются и фаталистические, и волюнтаристские тенденции. По нашему мнению, понять эту дуалистическую природу права наилучшим образом можно через формально-содержательный анализ, рассмотрев диалектику отношения формы и содержания. Значение такого подхода определяется тем, что, по сути, каждый из классических типов правопонимания предполагает рассмотрение права преимущественно либо с формальной, либо с содержательной стороны. «Различаются формальные и содержательные определения. Первые раскрывают явление через описание его формы, вторые – через содержание»140. При этом концепции, рассматривающие право, в первую очередь через такие понятия, как «справедливость», «свобода», «реальные общественные отношения» и т. д., часто рассматривают формально-юридическую составляющую как нечто второстепенное, производное от перечисленных явлений. Это касается и некоторых современных интерпретаций права, апеллирующих к так называемой концепции возрожденного естественного права141. И наоборот, концепции, в рамках которых право интерпретируется через понятия «норма», «юридический текст», «статья», «закон» и т. д., т. е. позитивистские интерпретации права, часто упускают из вида именно содержательный аспект, апеллируя преимущественно к аспекту формальному, выстраивая так называемые формальные определения права.
Но, на наш взгляд, право невозможно определить как исключительно через его содержание, так и исключительно через его форму. «Если содержание и форма представляют две неразрывно связанные между собой категории, существующие вместе как две стороны любого предмета, явления или процесса объективного мира, то, следовательно, и в праве содержание и форма – это не только связанные между собой категории, но стороны одного и того же правового образования»142. Поэтому если абстрагироваться от формальной стороны, то мы не поймем, чем собственно правовой феномен отличается от иных схожих, а иногда и тождественных по содержанию явлений. Так, например, исходя из содержания, не всегда представляется возможным провести отличие права от морали, обычая и иных социальных регуляторов. И наоборот, «в формальном определении трудно выразить сущность явления, во всяком случае невозможно объяснить, чем это явление отличается от других, имеющих ту же форму, но другое содержание… В рамках позитивистского правопонимания его сторонники предлагают именно формальное определение понятия права. Это значит, что сущность явления раскрывается через признаки формы, в которой проявляется право, а содержание этой формы не имеет значения для понятия права»143.
Таким образом, односторонность усматривается и в содержательных, и в формальных определениях. Рассматривая правовой феномен с точки зрения его содержания и формы, нельзя примитивизировать ситуацию, сводя исследование лишь к содержательному или формальному аспекту. Необходимо учитывать, что форма и содержание находятся в диалектическом единстве, в подвижной взаимосвязи, характеризующейся взаимопроникновениями и взаимопереходами. Это «не позволяет сказать, что какая-то частица предмета относится к его содержанию, а другая к его форме. Каждая часть есть одновременно и содержание и форма»144. Анализируя феномен права, выстраивая его понятие и формулируя дефиницию, необходимо иметь в виду, что диалектика взаимодействия содержания и формы предполагает, что и в праве «форма превращается в содержание, а содержание переходит в форму. То что выступает как форма в одном виде взаимодействия, в другом его виде может приобрести значение содержания»145. Поэтому «в теоретико-познавательном плане мудрость заключается в том, чтобы не упускать из виду ни содержательную, ни формальную сторону объекта. Абсолютизация формы открывает дорогу к формализму, а игнорирование формы приводит подчас к дискредитации даже гениальной идеи, если она неряшливо оформлена»146. Право же, как любой феномен, имеет и содержательную и формальную сторону, поэтому и определение, отражающее понятие права, должно носить формально-содержательный характер.
Логично возникает вопрос, связанный с интерпретацией категорий «форма права» и «содержание права». Обращаясь к первой части данного вопроса, т. е. связанной с истолкованием категории «форма» относительно правовой сферы, следует отметить, что данная категория используется применительно к самым разным явлениям правовой действительности, причем, как правило, связанным с внешним объективированием правового феномена. Так, например, на смысловое различие понятий «правовая форма» и «форма права» обращает внимание Д. А. Керимов, отмечая, что «первая может выступать в качестве формы экономического развития, формы государственной политики, формы научно обоснованного управления социальными процессами, формы гуманистических или нравственных идеалов индивида или общества. Что же касается второго понятия, то оно может рассматриваться и как форма целесообразной правовой системы, и как форма части целого (система, структура и элементы права), и как форма систематизации законодательства (инкорпорация и кодификация), и как форма реализации права (правоотношения и другие пути и способы воздействия правовых норм на регулируемые общественные отношения)147.
Как указывает в этой же связи В. Н. Протасов, «следует различать форму права и правовую форму. Правовой формой именуют правовые средства в целом, когда они используются для регулирования процессов, решения определенных социальных задач. Например, когда речь идет о правовых формах регулирования экономики. А форма права – это способ фиксации, установления юридических норм, их закрепления вовне.
Наряду с формами объективирования права, которые в этом случае называют внешней формой, выделяют внутреннюю форму права, под которой понимают форму его внутренней организации, способ связи элементов (то, что в теории системного подхода более точно именуется структурой).
Формы внешнего выражения норм права называют еще источниками права. Однако этот термин неоднозначен»148.
В советской юридической науке категория «форма» интерпретировалась еще и применительно к правовой системе, определенной экономической формации. В качестве формы рассматривались «специфические черты способов выражения в праве воли господствующих классов… а также те специфические их черты, которые повторяются в измененном виде на сходных ступенях развития… формаций»149. Сегодня иногда понятие правовой формы вообще связывается с категорией «государственная форма» (что, кстати говоря, не является совсем уж безосновательным). Так, по мнению Э. А. Позднякова, «право всегда и везде связано с государственной формой и прежде всего с формой государственного устройства и соответствующими ей властными и управленческими механизмами»150.
Вышеизложенное позволяет сделать вывод, что все множество интерпретаций категории «форма» можно типизировать на основании двух ключевых критериев:
1. Форма может пониматься в широком и в узком смысле.
В широком понимании форма права отражает «нормативный характер права как “равного мерила”, “равного масштаба, применяемого к людям” как участникам общественных отношений. В таком понимании право является исторически обусловленной формой организации общественных отношений, основанных на определенном экономическом базисе… В этом аспекте право выступает как форма определенных экономических отношений, которые рассматриваются как содержание права»151.
В узком смысле форма права рассматривается либо как «способ выражения классовой воли, при помощи которого эта воля становится правом и приобретает общеобязательное значение»152, либо как «определенные способы (приемы, средства) выражения государственной воли общества»153, либо просто как «способ выражения и закрепления действующих правовых норм»154. Рассматриваемая в таком значении форма права представляет собой прежде всего официальный государственный документ в котором закрепляются правовые нормы. Этот документ именуется в юридической науке также источником права. В теоретическом правоведении традиционно выделяют четыре основных формально-юридических источника права – правовой обычай, юридический прецедент, договор нормативного характера и нормативно-правовой акт.
2. Категория «форма» применительно к правовому феномену может интерпретироваться относительно внутреннего и внешнего проявления.
Под внутренней формой предлагается, по сути, понимать систему права, его внутреннюю организацию, распределение правовых норм по отраслям, подотраслям, институтам соответственно характеру регулируемых ими общественных отношений и отчасти методу правового регулирования155. Внутренняя правовая форма рассматривается как «связь между элементами права, которая необходима для функционирования права как самостоятельного и целостного явления»156. По определению Д. А. Керимова, рассматривающего внутреннюю форму права на примере первичного элемента – правовой нормы, «внутренней формой правовой нормы является внутренняя система строения, способ связи частей, структура, определенным образом организующая содержание этой нормы. Обычно эту форму называют структурой правовой нормы (гипотеза, диспозиция, санкция)»157.
Под внешней формой, как правило, предлагается понимать «связь права с неправовыми явлениями, нуждающимися в правовой регламентации»158. Относительно же первичного элемента, т. е. правовой нормы, внешняя форма представляет собой «выражение вовне внутренне организованного ее содержания. Эту форму обычно называют формой выражения права, нормативным актом или источником права в так называемом формальном смысле (закон, указ, постановление и т. д.)159. Здесь очевидно совпадение с узкой интерпретацией категории “форма права” и иногда для обозначения внешнего выражения и документального закрепления правовых норм употребляется термин «формальная определенность»160.
Глава 4
Происхождение правовых ценностей
4.1. О феноменологии ценностей
Откуда берутся ценности? Такая постановка вопроса почти неизбежно чревата методологической обеспокоенностью, ощущением необоснованности получаемых знаний, их отягощенности субъективными индивидуальными и групповыми эмоциями, идеологическими представлениями и т. п.
Слишком оценочным, а значит, порождающим сомнения оказывается знание о ценностях. И это совсем не потому, что ценностям якобы присуща чисто субъективная природа; как отмечает И. Д. Невважай, «объективность знания и его ценностная ориентированность вполне совместимы»185. Однако реальные ценности не так-то просто отличить от иллюзорных.
В этом состоит притягательность феноменологического метода – в интересе к чистоте и достоверности познания. Кроме того, феноменология предлагает хотя и сложную, но действенную, теоретически и методически проработанную технологию мышления, что позволяет ей претендовать на выполнение «навигационной» функции в сфере философского познания права186.
Наиболее сложным в феноменологической модели познания является требование отказаться от естественной установки, т. е. от привычного способа отношения к миру. Для естественной установки, как полагал основатель современной феноменологии Э. Гуссерль, характерны следующие черты:
– во-первых, эта установка автоматически и некритически, без должных оснований приписывает воспринимаемым вещам реальное существование путем «полагания», т. е. проекции своих ощущений и представлений во внешний мир;
– во-вторых, естественная установка порождает различные «спонтанности сознания», т. е. незапланированные и неотрефлексированные мнения, оценки, эмоции, желания и т. п.;
– в-третьих, разные элементы полученного «естественного мира» склеиваются между собой и порождают причудливые соединения;
– в-четвертых, весь состав «естественного мира» отличается крайней изменчивостью187.
Феноменология занимает по отношению к «естественному миру» радикальную позицию безразличия. Основная мыслительная операция феноменологии – «эпохэ» – не является ни признанием внешнего мира, ни его отрицанием, ни даже сомнением в его существовании. Гуссерль называет этот принцип «выключением», или «взятием в скобки»: «Мы не отказываемся от тезиса, какой осуществили, мы ни в чем не меняем своего убеждения, которое в себе самом каким было, таким и остается, пока мы не вводим новые мотивы суждения – а этого мы как раз и не делаем. И все же тезис претерпевает известную модификацию, – он в себе самом каким был, таким и остается, между тем как мы как бы переводим его в состояние бездействия – мы “выключаем” его, мы “вводим его в скобки”»188. Таким образом, мы ничего не теряем, поскольку отказ от убеждений является условным – они сохраняются, но лишь временно меняют свой статус.
Взамен проблематичного и ненадежного познания внешнего мира феноменология предлагает новую мыслительную установку, основанную на идее интенциональности: сознание всегда имеет интенцию, т. е. определенную направленность на какой-то предмет; невозможно сознание вообще, оно всегда является сознанием «о чем-то».
Основной единицей познания является феномен. Согласно определению М. Хайдеггера, феномен – это «само-по-себе-себя-кажущее, очевидное»189, т. е. нечто, данное именно таким, как оно есть. Этим он отличается, например, от симптомов, символов и показаний, которые отсылают к чему-то, чем сами не являются190.
Структура феномена включает в себя два основных элемента: 1) ноэзис – переживание, способ предъявленности объекта сознанию (например, восприятие, чувство, память и т. п.); 2) ноэма как «интенциональный коррелят», или непосредственный объект, на который направлено переживание (вещь, событие, процесс).
Феноменологическое познание (редукция) начинается с «экземплярного усмотрения»: необходимо найти в своем опыте предельно очевидный и ясный единичный пример исследуемого феномена. Специфика редукции состоит в том, что ведется не обобщение массива эмпирических данных, а пристальный анализ отдельно взятого образца («кейса»).
Первым этапом редукции является дескрипция – максимально полное, детальное описание, задача которого – расширение знаний о предмете и их регистрация. Как отмечает В. Декомб, «Открывающееся мне измеряется тем, что я могу об этом сказать. Тем самым феномен отождествляется с высказыванием. Отсюда и понимание феноменологии как описания. Она должна не объяснять, но пояснять, т. е. воспроизводить в дискурсе высказанное до дискурса, чем и является феномен»191.
Второй этап – эпохэ, т. е. «взятие в скобки» или «выключение» всего «приставшего» к предмету – например, мнений, оценок, интерпретаций. Как поясняет А. Шюц, «ни одна из их истин, выдержавшая опытную или логическую проверку во внешнем мире, не может быть принята в редуцированную сферу без надлежащего критического анализа»192.
Наконец, третий этап – эйдетическая редукция, нечто вроде мысленного эксперимента, в ходе которого все оставшиеся признаки проверяются на существенность при помощи того, что Гуссерль называет «свободным варьированием в фантазии» (freie Variation in der Phantasie), когда нужно представить себе объект поочередно лишенным каждого из этих признаков. Это, как отмечает К. А. Свасьян, позволяет «относиться к фактической стороне феноменов категориально, т. е. рассматривать их в качестве “примеров” или “вариантов” их инвариантной сущности. Феноменолог отвлекается от частных форм, чтобы исследовать априорные формы явлений»193.
Г. Шпигельберг указывает: «Сюда могут входить две вещи: попытка либо (1) полностью исключить определенные компоненты, либо (2) заменить их другими»194. В том случае, если объект продолжает оставаться самим собой, это означает, что отбрасываемый признак является несущественным.
Предполагается, что после корректного проведения всех операций остается нерастворимый остаток – «эйдос» вещи как ее определяющая характеристика или связка характеристик.
Наиболее распространенная критика феноменологического метода связана с обвинениями в субъективности. Так, И. Л. Честнов полагает: «Главная проблема так называемой “трансцендентальной” феноменологии права заключается в том, что поиск эйдоса права (правовой “природы вещей”) основывается на интуитивизме, а потому лишен даже той объективности, на которую претендовала позитивистская юридическая наука»195.
Однако феноменологический подход предусматривает определенные гарантии против безудержной субъективности: во-первых, путем замены индивидуальных «спонтанностей сознания» строгими правилами мышления: «исследователю предъявляется требование изъять содержание собственного сознания и удерживать форму феноменологического метода»196; во-вторых, именно на этапе эйдетической редукции первоначальная интуиция может и должна быть скорректирована на основе рациональной проверки, сопоставления исходного образа феномена с данными опыта.
Рассмотрим работу феноменологического метода на примере феномена ценности.
Следует сразу оговориться, что «правовая ценность» в данном случае не является корректно выбранным объектом исследования, поскольку представляет собой не один феномен, а два. Феномены же обладают таким свойством, как неделимость, невзирая на возможную внутреннюю разделенность, или, по словам М. К. Мамардашвили, «функционируют, воспроизводятся независимо от своей реальной разложенности на составные части, то есть поверх своей сложности»197. Тем не менее вполне допустимо будет избрать пример из области права. Им может быть, в частности, следующий текст из ст. 2 Конституции Российской Федерации: «Человек, его права и свободы являются высшей ценностью».
1. Дескрипция. На этой стадии могут быть выделены следующие свойства рассматриваемого «экземпляра» ценности:
– является вербально артикулированным;
– выражен в письменном виде;
– носит конституционный характер;
– является общеобязательным;
– обладает высшей юридической силой;
– выражает определенное предпочтение;
– утверждает приоритет человека по отношению к другим ценностям.
2. Эпохэ. На этой стадии следует отбросить те характеристики, которые являются элементами «естественной установки» и не могут быть однозначно, с очевидностью зафиксированы как относящиеся к данному феномену. Такими свойствами в данном случае являются обязательность и высшая юридическая сила, поскольку они не являются наглядными, не даны в непосредственном наблюдении, а известны из постороннего источника и, следовательно, относятся к разряду чужих мнений и подлежат нейтрализации путем «взятия в скобки».
3. Эйдетическая редукция. Исключению подлежат признаки, являющиеся для данного феномена необязательными (случайными). По отношению к ценности ими являются закрепление в тексте Конституции (поскольку существуют и иные ценности, не имеющие конституционного характера), письменная форма выражения (поскольку ценности допускают и устный способ манифестации) и приоритет человека (поскольку возможны и иные ценностные ориентации).
Таким образом, остаются лишь два признака, которые не могут быть подвергнуты «выключению»: предпочтение (поскольку там, где отсутствует различие в оценочном отношении, не явлена и ценность) и высказывание (ценность невозможна без ее осознания и словесного оформления; это вполне согласуется и с ранее приведенной гипотезой о неотделимости феномена от его описания, и с идеей о коммуникативной природе ценностей, развиваемой, в частности, А. В. Поляковым: «Все правовые ценности находятся в пространстве правовой коммуникации»198). Следовательно, эйдосом ценности является артикуляция предпочтения.
4.2. Предыстория аксиологии права
Ценности не нужны там, где совместная жизнь людей организуется ритуально-мифологическими механизмами, где все выжившие представители человеческого сообщества гарантированно погружены в общую смысловую и ритмическую среду.
Сама проблема регуляции поведения в этих условиях уже существует, как и случаи самовольного отклонения от привычности, но предметом специального осмысления еще не становится, ибо сами действия и тот порядок, которому они подчинены, не осознаются как нечто отдельное друг от друга, а значит, никакой задачи приведения одного в соответствие с другим не существует – только переживания чего-то неправильного, даже катастрофического, но не более того.
Появление права как нормативного стандарта знаменует собой распад этого идиллического единства. Становится необходимым возникновение правил поведения в обособленном виде, которые начинают рассматриваться в качестве внешней силы по отношению к поступкам. Далее, закрепление этих правил в письменной форме придает им уже радикально отчужденный характер. Возрождение той былой слитности («потерянного рая», «Золотого века» и др.) оказывается более никогда и ни при каких обстоятельствах не достижимым, между правилами и действиями начинает зреть конфликт.
В этот момент ценности уже объективно подготовлены: поддержание социального порядка на том уровне, который достаточен для выживания сообщества, требует ввести новое опосредующее звено, которым становится правовая идеология, включающая в себя всевозможные способы обоснования ценности этого порядка.
Таким образом, основными этапами формирования аксиологического подхода к праву можно считать:
– разложение мифологического мышления, сопровождающееся выделением нормативности в качестве самостоятельного аспекта коллективной жизни;
– юридическая формализация части правил; возникновение разлада между правом и фактическим поведением;
– необходимость оправдания существующего нормативного порядка через обоснование его ценности.
Не случайно в тех идеологических направлениях древности, которые в наибольшей степени тяготеют к традиционным моделям общественного уклада, зачастую встречается крайне недоверчивое отношение к правовым институтам. При этом следует иметь в виду полисемичность термина «право», в силу которой под этим наименованием могут скрываться разные смыслы.
Так, у Лао Цзы принцип недеяния органически предполагает крайне скептическое отношение к законодательству: «когда в стране много запретительных законов, народ становится бедным. Когда у народа много оружия, в стране увеличиваются смуты. Когда много искусных мастеров, умножаются редкие вещи. Когда растут законы и приказы, увеличивается число воров и разбойников»199. Право воспринимается как симптом прогрессирующего упадка, вызванного нарушением естественного хода вещей. По существу, издание законов равносильно любой другой искусственной деятельности правителя, которая может лишь воспрепятствовать действию истинного Дао. «Поэтому совершенномудрый говорит: “Если я не действую, народ будет находится в самоизменении; если я спокоен, народ сам будет исправляться. Если я пассивен, народ сам становится богатым; если я не имею страстей, народ становится простодушным”»200. Таким образом, то ущербное и несовершенное состояние, которое связывается с действием законов, для Лао Цзы является преодолимым, поскольку нет ничего невозможного в восстановлении прежнего порядка, когда в юридических инструментах отсутствовала надобность.
Конфуцианство, по всей видимости, уже утрачивает надежду на возвращение к прежнему единству, а значит, на избавление от законов. Право рассматривается скорее, как неизбежное зло, ставшее непреложным фактом общественного устройства. Однако ценность закона не признается, – напротив, всячески подчеркивается низкий статус законов по сравнению с ритуалами: «Если руководить народом посредством законов и поддерживать порядок при помощи наказаний, народ будет стремиться уклоняться [от наказаний] и не будет испытывать стыда. Если же руководить народом посредством добродетели и поддерживать порядок при помощи ритуала, народ будет знать стыд и он исправится»201. Закон неразрывно связывается с насилием, противопоставляется добродетели и рассматривается как препятствие на пути исправления нравов.
И для Платона, при всей его лояльности правопорядку, эффект правильного устройства совместной жизни обеспечивается далеко не любым законом. Ценна, таким образом, не сама форма закона, а строго определенное его содержание. Законодателя, который стремится упорядочить общество механическим изданием все новых и новых законов, Платон сравнивает с больным, который не желает прекратить распущенный образ жизни и любым лечением только усугубляет свои недуги. «Такие законодатели всего забавнее: они, как мы только что говорили, все время вносят поправки в свои законы, думая положить предел злоупотреблениям в делах, но, как я сейчас заметил, не отдают себе отчета, что на самом-то деле уподобляются людям, рассекающим гидру»202.
В «Государстве» закон (право) выступает в качестве культурного императива, который позволяет утвердить в обществе справедливость и единство, увековечить их и исключить дальнейшие изменения. Но ценность закону придает не сам факт давности его существования, как в «Критоне», а отраженная в нем истинная идея, которая доступна только законодателю-философу.
Пример преходящего характера правовых ценностей находим у Цицерона, который закон рассматривает как средство исправления пороков и воспитания доблести.
Счастье, согласно Цицерону, состоит в следующем: познавать и воспринимать доблесть, отказаться от потворства телу, подавить стремление к наслаждению, избавиться от страха смерти и боли, соединиться с близкими, почитать богов и соблюдать религию, «изощрить» зоркость глаз и ума203.
Доблесть, которая казалась Цицерону конечной и высшей ценностью и уже не нуждалась ни в каком дополнительном обосновании, сегодня свой ценностный статус сохраняет, но в перечне базовых ценностей права едва ли значится.
4.3. Ценностная динамика права
Завершенный цикл генезиса правовой ценности проходит следующие основные фазы:
1. Формирование «ценностной ориентации», т. е. субъективного тяготения к чему-либо.
Общая структурная модель, с которой связывается представление о ценностях, основана на том, что человеческое поведение носит интенциональный (т. е. направленный) характер. Различные элементы реальности могут вызывать у человека или коллектива либо притяжение, либо отталкивание. Исходя из этого, ценность может быть охарактеризована как качество, в силу которого предмет или явление становится объектом социальных устремлений.
В этом смысле ценности имеют ярко выраженную психологическую составляющую, поскольку действуют в тесном сплаве с чувствами и эмоциями. Так, один из основоположников аксиологии Г. Лотце утверждал, что градация ценностей определяется «приговором чувства»204.
Вместе с тем неверно было бы сводить ценность к одному из видов мотивации, пусть даже наиболее сложному. Ценность не тождественна ценностной ориентации конкретного лица. Как отмечал основоположник феноменологии и теории интенциональности Э. Гуссерль, объект интенции – это нечто подразумеваемое, но оно всегда больше, чем прямо подразумевается в данный момент205. Например, мое стремление к свободе и представление о ее желаемых формах всегда является более узким, чем свобода как таковая.
Субъективизм в трактовке ценностей действительно несет опасность их обесценивания через сведение к индивидуальному произволу, личным пристрастиям и т. п. Значение ценностей состоит именно в их двойственной, объективно-субъективной природе. Ценности носят социально-индивидуальный характер. Они не изобретаются отдельными индивидами, а воспринимаются ими из социальной среды, часто специфическим образом преломляясь в жизненном опыте. С другой стороны, ценность, не получающая поддержки со стороны конкретных личностей, была бы лишь квазиценностью.
К психологизму в своих общих представлениях о природе ценностей склоняется В. П. Малахов, т. е. сводит ценности к определенным состояниям внутреннего мира человека: «ценность представляет собой единство двух форм мотивации – установки как устойчивого ожидания (предчувствия) и ориентации как стратегической мотивации (предрасположенности)»206.
В целом В. П. Малахов рассматривает ценность как особый жизненный настрой, выражающийся в позитивном признании (принятии) мира человеком: «Ценностное состояние есть готовность (духовная приготовленность) человека к жизни среди других людей, в обществе, в мире, всегда предстающая как заданность любому конкретному отношению человека с другими людьми, с предметным миром, а не порожденность условиями жизни. Это чистая субъективность»207.
Однако даже у Л. И. Петражицкого, для которого правовые феномены – это эмоционально-интеллектуальные процессы, происходящие в психике индивида208, а наличие или отсутствие одобрения со стороны других есть нечто постороннее и на природу правовых явлений не влияющее209, эта крайняя индивидуалистическая позиция заметно меняется, как только речь заходит о ценности права. Основной общественной функцией права Петражицкий считает мотивационную: «наряду с пассивной этической мотивацией (сознание долга) имеет место активная (сознание управомоченности), так что получается, соответственно, координированное индивидуальное и массовое поведение»210.
Что касается «координированного индивидуального поведения», то оно вполне вписывается в общую концепцию права как психического явления: поскольку нравственность предполагает лишь переживание своих обязанностей, а право – как обязанностей, так и правомочий, то такая двойная мотивация должна быть более надежной, придавать действиям индивида последовательность, избавлять его от сомнений и колебаний. Однако упоминание о «координированном массовом поведении» меняет дело. Не совсем ясно, каким образом правовые эмоции, которые по своей природе принадлежат лишь конкретному индивиду, могут порождать координацию деятельности целых коллективов и даже масс.
Тот факт, что индивидуальные по своему характеру психические явления вдруг приобретают единообразное и фиксированное содержание, конечно, не может быть результатом простого совпадения. Можно предположить, что к ним присоединяется какой-то элемент, имеющий объективное происхождение. В таком случае именно этот элемент несет на себе основную функциональную нагрузку, поскольку без него был бы невозможен наиболее ценный эффект права – «прочная координированная система вызываемого правом социального поведения, прочный и точно определенный порядок»211.
2. Осознание и артикуляция «ценного» предмета.
Объективность ценностей обусловлена их коллективным происхождением. По всей вероятности, на уровень ценностей могут возводиться лишь такие предпочтения, которые оказывают позитивное воздействие на жизнь социальной группы, которая их санкционирует и легитимирует. Иначе говоря, система ценностей – это всегда выражение представлений социального целого о том, что необходимо ему для существования.
Право как нормативная система всегда признает и защищает те социальные ценности, которые являются наиболее типичными и распространенными в данном социуме, а также носят наглядный характер и могут быть представлены в материальной, документальной, словесной форме на основе относительно строгих критериев (поэтому за рамками права почти всегда остаются такие ценности, как, например, добро, дружба, любовь и т. п., которые опираются не столько на точные операциональные описания, сколько на интуицию).
Базовый (простейший) мотивационный уровень представляет собой объективно существующую нехватку (дефицит) какого-либо ресурса, необходимого для жизни. Если к этому добавляется рациональное осознание, то появляется интерес; критерием осознания является возможность артикуляции, т. е. способность субъекта представить предмет своего устремления в речевой форме.
О наличии ценности можно говорить там, где не только осознан объект стремления, но и проведена особая интеллектуальная работа – рефлексия, которая позволяет понять причину этого устремления.
Таким образом, любая ценность актуализируется, как правило, при возникновении ее дефицита, поскольку именно тогда становится ясно, что недостающее, недостаточно развитое начало социальной жизни обладает действительной значимостью. Можно предположить, что в гипотетической ситуации полного удовлетворения всех жизненных потребностей культура бы не сталкивалась с понятием ценности. Собственно, сама ситуация выбора сигнализирует о том, что наличные возможности небезграничны и что ради одного блага придется пожертвовать чем-то другим. Таким образом, причиной осознания права как ценности может служить нехватка правовых элементов в общественном устройстве.
Еще одним фактором, актуализирующим вопрос о ценности права, является сомнение. Обоснование того, почему тот или иной предмет является ценным, свидетельствует об отсутствии изначальной уверенности в этом. Объяснять ценность права, таким образом, значит реагировать на открытые или молчаливые сомнения со стороны общества. Всеобщее согласие в этом вопросе не давало бы повода для публичного обсуждения, и в этом случае ценность права выступала бы чем-то само собой разумеющимся, не подлежащим дальнейшей рефлексии в силу своей общеизвестности и очевидности.
Ценности объективны в той мере, в какой они сохраняют свою групповую принадлежность. В этом смысле для конкретного человека различаются, с одной стороны, его собственные, субъективные ценности, а с другой стороны – ценности той социальной группы (общности), к которой он принадлежит. Последняя категория ценностей по отношению к нему выступает как нечто внешнее, в некотором смысле принудительное, а значит, объективное.
Сходство понятий «ценность» и «цена» является далеким от случайного совпадения, а отражает то обстоятельство, что современный способ общественного устройства в значительной степени основывается на категориях и представлениях обменного типа212. В рамках этой модели восприятия все социальные отношения и институты рассматриваются как особые разновидности обмена. Можно предположить, что сама постановка вопроса о ценностях представляет собой косвенный эффект распространения товарно-денежных отношений.
3. Появление нормативных конструкций, закрепляющих ценности.
Исходя из психологического понимания ценностей, В. П. Малахов приходит к выводу, что в сфере права ценностей не существует, что мир ценностей и мир права несовместимы.
Аргументация автора такова: поскольку ценности сугубо субъективны, а право объективно, то оно неизбежно разрывает свою связь с ценностями. К самому праву ценности отношения не имеют, оставаясь где-то далеко за его рамками (например, в сфере морали, философии, религии), поскольку абстрактно-идеальный и абсолютно-духовный характер ценностей в мире права реализован быть не может. Ценности могут, конечно, быть обнаружены при анализе правовых норм как факторы их появления, но для самого права такая операция мышления ничего не дает: «Рассуждения по поводу ценностей есть лишь рассуждения об основаниях норм, в силу которых нормам нужно следовать. Но ничего правового в этом акте нет»213.
Таким образом, правовая регуляция поведения, с одной стороны, и его ценностная обусловленность, с другой стороны, между собой не сочетаются и вытесняют друг друга. Право пользуется не ценностными, а нормативными методами воздействия. Таким образом, развитие права влечет гибель ценностей: «Нарабатывание права (в его нормативно-формальном воплощении) есть умирание ценностей, ценностного бытия права»214.
Если ценность – это чистая субъективность, то выводы В. П. Малахова, по всей видимости, вполне убедительны. С формально-юридической точки зрения никакой душевный или духовный настрой не может ни улавливаться, ни учитываться. Однако как тогда объяснить по меньшей мере столь широкое обращение к ценностям в текстах законодательных и судебных актов? Ценности можно «спасти» для права, если признать, что они не сводятся к субъективным состояниям человека, а имеют еще и другую форму бытия – в качестве особых риторических фигур, которые обретают вполне объективированный, даже отчужденный характер и служат для принятия и обоснования юридических решений.
Ценностный анализ конкретных нормативных текстов представлен в российской юридической науке прежде всего таким направлением, как «конституционная аксиология», сформировавшаяся в тесной связи с практикой конституционного правосудия и, соответственно, способствующая обоснованному принятию конкретных юридически значимых решений, направленных на защиту прав и свобод человека. Основными проблемами конституционной аксиологии являются установление точного набора конституционных ценностей, размещение их в едином нормативном пространстве и построение в иерархическом порядке215.
Так, Н. С. Бондарь делает важное методологическое замечание, что аксиологическое исследование «требует тонкого герменевтического выявления и позитивного (категориально-понятийного) оформления этих ценностей в процессе конституционно-контрольной деятельности судебных органов (прежде всего на уровне актов официального толкования или истолкования положений Конституции)»216.
При общей характеристике конституционных ценностей Н. С. Бондарь берет за основу такие понятия, как «приоритет» и «модель»: ценностная значимость норм Конституции выступает «отражением фактически сложившихся и юридически признаваемых представлений о социальных приоритетах и наиболее оптимальных моделях обустройства общественной и государственной жизни, о соотношении ценностей власти и свободы, равенства и справедливости, рыночной экономики и социальной государственности и т. д.»217.
При этом в конституционной аксиологии Н. С. Бондарь различает три уровня:
1) ценность самой Конституции как политико-правового документа, задающего основные императивы правопорядка и государственной организации общества;
2) конкретные ценности, получающие прямое закрепление в конституционных нормах и принципах;
3) ценности, не названные в тексте Конституции, но имплицитно в нем присутствующие и «сгенерированные» Конституционным судом Российской Федерации (в качестве примеров автор приводит правовую определенность, стабильность условий хозяйствования, баланс публичных и частных интересов)218.
И. Л. Честнов подчеркивает, что в условиях современного мультикультурализма вменить всем какую-либо единую систему универсальных ценностей невозможно: «…содержательно определенная универсальность права, на мой взгляд, невозможна в принципе. Это связано с тем, что проблема универсальности права (и содержательного определения ценности права) соотносима с принципом неопределенности, обусловливающим (пост)современное мировоззрение. Социальная реальность (включая, конечно, и правовой ее момент, аспект), определяемая социальными представлениями, принципиально вероятностна, нестабильна и сложна, подвержена рискам саморазрушения. Поэтому управление ею и достижение всеобщего блага – о чем мечтали мыслители эпохи Просвещения – не поддается разумному расчету»219.
Постмодернизм понимает себя как преодоление модерна – такого состояния общества и мышления, которое характеризуется упорядоченностью, рациональностью, системностью, представляет собой организованный, целостный агрегат, устроенный вокруг некоего центра. Классическая юриспруденция идеально отвечает этим представлениям. Постмодернистская культура с ее «кризисом рассказа» и недоверием к метанарративу, напротив, предлагает децентрированные модели. Согласно Ж. Ф. Лиотару, «консенсус стал устарелой ценностью, он подозрителен»220.
Наряду с этим, впрочем, И. Л. Честнов предпринимает собственную попытку выявить универсальную ценность права, в качестве которой, по его предположению, выступает «социальное назначение, которое состоит в обеспечении нормального функционирования, выживания социума»221. Однако эта универсальность дополняется релятивностью, поскольку точным знанием о правильности или ошибочности тех или иных правовых мер не располагает никто. Поэтому «выживание социума» как трансцендентная (внешняя, не явленная прямо) ценность представлена в сфере права такими имманентными ценностями, как диалог и легитимность222.
Таким образом, и нормативный, и философский взгляд вскрывают плюрализацию, релятивизацию и партикуляризацию правовых ценностей. При этом «в любом случае каждая следующая стадия исторического развития начинается с отрицания ценностей и основополагающих принципов, которыми в своей политико-правовой деятельности руководствовались представители предшествующего поколения»223. Следовательно, цикл формирования и легитимации правовой ценности может завершаться не более чем временно и условно, дабы, подобно герменевтическому кругу, раскручиваться вновь и вновь.
Глава 5
Генезис русского права: от покона к закону
5.1. К вопросу о понимании категорий «русский народ» и «русское государство»
Ст. 68 Конституции России в редакции Закона РФ о поправке к Конституции РФ от 14.03.2020 № 1-ФКЗ закрепляет положение, в соответствии с которым: «Государственным языком Российской Федерации на всей ее территории является русский язык как язык государствообразующего народа, входящего в многонациональный союз равноправных народов Российской Федерации». Нетрудно догадаться, что авторы процитированной поправки полагали, что статусом государствообразующего в России обладает русский народ. Вот только, казалось бы, очевидная логика «русский язык – язык русского народа» при более пристальном рассмотрении утрачивает свою очевидность и вступает в явную коллизию с положениями преамбулы и ст. 3 (главы 1) Конституции. В поправке речь идет о государствообразующем народе, входящем в многонациональный союз равноправных народов, в преамбуле и ст. 3 о многонациональном народе Российской Федерации как о целостном едином социальном образовании с «общей судьбой на своей земле… исторически сложившимся государственным единством…» и т. п. При этом ст. 67.1 определяет достаточно четкие хронологические рамки отмеченного «государственного (курсив мой. – Р. Р.) единства», устанавливая, что «Российская Федерация224, объединенная тысячелетней историей… признает исторически сложившееся государственное единство». Из данного конституционного текста, следует, что Российской Федерации как единому государству 1000 лет. Таким образом, о собственной государственной истории России как суверенного государства следует говорить, начиная с X в. нашей эры. Опять-таки, если использовать логический посыл авторов поправки о русском языке, то образовал российское государство говорящий на русском языке «государствообразующий народ». Логично сделать вывод, что это был русский народ. Следовательно, Россию как государство образовали русские люди.
Реформаторы текста Конституции, как видно, стояли на позициях, обозначенных в свое время выдающимся отечественным мыслителем М. В. Ломоносовым, категорически отвергавшим норманнскую теорию образования древнерусского государства225. Не пытаясь усомниться в историческом величии первого собственно русского члена Российской академии наук, все же представляется целесообразным очень кратко изложить официально принятую на сегодняшний момент времени историческую версию происхождения государства у северо-восточных славян.
Считается, что русская история берет свой отсчет со сказания о призвании варягов. Варяги (выходцы из северо-западных (норманнских) варварских королевств), некогда бравшие дань со славянских и финских племен, были изгнаны представителями коренных народов, что обусловило междоусобицу среди бывших союзников. Во избежание дальнейшего кровопролития чудь, славяне, кривичи и весь отправили послов к варягам-руси со словами: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами».
На это приглашение откликнулись трое братьев – норманнских (русских) князей и вместе со своими дружинами осели в племенных славянских городах. Старший из братьев, Рюрик, сел княжить в Новгороде – городе ильменских словен, Синеус в Белоозере – городе веси, а Трувор в Изборске – городе кривичей. Эти события летопись датирует 862 г. Спустя два года Синеус и Трувор умрут, а Рюрик станет самовластным правителем Руси, основателем династии Рюриковичей, представители которой являлись правителями русских земель вплоть до начала «смутного времени» – конца XVI в. Получается, что первыми русскими на Руси были не русские – восточные славяне, а норманны – шведы и норвежцы226. Версия, что уж говорить, в плане современной национальной идеи великорусского патриотизма не очень хорошо вписывается в официальный пропагандистский дискурс.
Впрочем, для нас, в рамках данной монографии, не столь важно откуда «пошли» или «пришли» русские люди, – главное, что на определенном историческом этапе возникла и начала использоваться как общеупотребимая терминологическая конструкция «русский народ», в качестве составных элементов которой выступали русские люди, русская земля, русская вера и русский царь. Причем во всех этих понятиях, как это ни парадоксально, нет обособленной локальной русской национальности.
Русские люди и русская земля в Древней Руси – это представители племен и, соответственно, территории их компактного размещения, находящиеся под властью варягов-руси227.
Появление русского народа, в котором русскими являлись все без исключения жители (как властители, так и подвластные) русских земель, относится к периоду принятия православия в качестве русской веры и закреплению в качестве первичного русского языка – старославянского (церковнославянского) как языка официального богослужения, со временем трансформировавшегося в общерусский язык и ставшего основным средством речевой и письменной коммуникации, объединяющим всех русских людей независимо от их племенной и сословной принадлежности. Говоря же о русском царе, следует иметь в виду две неизменные характеристики: принадлежность к царствующей династии и православное вероисповедание. В связи со сказанным наиболее показательным является пример, связанный с царствованием русской императрицы – Екатерины Великой (урожденной Софией Фредерикой Августой княжной Анхальт-Цербстской, лютеранкой по вероисповеданию, которая после принятия православия стала «русской» – Екатериной Алексеевной).
Понимание русского народа как русских людей, живущих на русской земле, исповедующих русскую веру и подвластных русскому царю, позволяет дифференцировать понятия русский народ и русское государство.
Русский народ обретает государственность и становится «единым и неделимым» после завершения периода «собирания земель русских» в единое государство «Всея Русь», под властью русского царя – Верховного правителя Всея Руси. Таким образом, в формально-юридическом плане собственно русское государство возникает тогда, когда появляется «всея Руси» Государь228. Подтверждением сказанного является тот факт, что Россия приобретает формальный статус империи с момента принятия Петром I титула Великого Императора Всероссийского 22 октября (2 ноября) 1721 г229. Таким образом, русское монархическое государство – это форма монархического (царского, императорского) правления русского государя (православного представителя царствующей династии).
Преобразование русского государства в российское (имперское) обусловило аналогичную трансформацию русских людей в российских подданных. Последние были представлены титульными русскими (православными) и инородцами (иноверцами). При этом все выезжающие за пределы Российской империи ассоциировались иностранцами как русские в силу смысловой тождественности перевода слов «русский» и «российский».
Преобразование императорской России в советскую повлекло «мутацию» единого российского (русского) народа как коллективного подданного титульного русского Императора Всея Руси в многонациональную общность «советский народ» – «Союз нерушимый республик свободных», который «сплотила навеки Великая Русь». При этом, в отличие от имперского русского народа, представлявшего «единый, неделимый» русский мир, замкнутый в своей организации и функционировании на русского императора, советский народ представлял собой федеративный союз формально автономных социально-политических субъектов – национальных советских социалистических республик, среди которых РСФСР выступала в качестве одного из (курсив мой. – Р. Р.) народов, в совокупности образующих союзное советское государство СССР.
«Советским императором», в отличие от российского, мог стать любой советский гражданин («вышли мы все из народа, дети семьи трудовой», «кто был никем, тот станет всем»), занимающий руководящий пост в Коммунистической партии Советского Союза, что было аналогично членству в царствующей династии.
Современная Россия, перестав быть советской, не стала русской (в имперском понимании). Следовательно, возникает вопрос: кто такие «русские постсоветские» российские граждане, входящие в «братских народов союз вековой»?
По логике авторов поправки к Конституции, с которой был начат настоящий раздел, это все те, кто говорит на русском языке, а значит, любой из русскоговорящих граждан Российской Федерации, достигших 35-летнего возраста, проживших на российской территории не менее 25 лет, не имеющих иностранного гражданства (вида на жительство в иностранном государстве), может стать главой российского государства, по сути – «постсоветским российским императором». Не важно, будет это непримиримый атеист, истовый католик или ортодоксальный мусульманин. Вот только возникает вопрос, насколько «инородец/иноверец на российском троне» будет являться русским не по языку, а по своей сути и как это согласуется с исторической традицией, положенной в основание русского народа и русского государства. Как говорится в русском народе: «Время покажет… поживем-увидим… если Бог даст».
5.2. Генезис русского права: покон – правда – закон230
Осознание устанавливаемых в обществе общезначимых правил поведения, обеспечиваемых средствами публичного принуждения как права, в России происходит лишь в конце XVII – начале XVIII в. При этом с точки зрения словообразования термин «право» представляет собой результат трансформации слова «правда». Следует отметить, что понимание правды в древнерусском государстве и средневековой Руси существенным образом отличалось от современного. Если в настоящий момент правда является синонимом истины и носит объективный характер231, то в древней и средневековой Руси словом «правда» назывался акт княжеского нормотворчества. В функциональном смысле правда представляла инструмент ПРАВления, используемый ПРАВителем для реализации собственных властных полномочий. Получалось, что правда – это формализованная воля государя. Следовательно, не существует правды, отличной от государевой воли.
Таким образом, древнерусская правда есть не что иное, как прообраз указного (приказного) права, не только сохранившегося, но и активно развивающегося в современной России.
Говоря о правовых истоках древнерусских и средневековых правд, следует выделить:
– родовые и племенные обычаи;
– октроированные акты княжеского нормотворчества;
– акты княжеского судопроизводства232.
Великие князья, являясь абсолютными монархами, обладали прерогативами (исключительными правами) во всех сферах государственно-властной деятельности и в подобном виде выступали не только в качестве «правдотворцев» и вершителей «правдосудия», но и в качестве систематизаторов и классификаторов объективного обычного права – «закона русского».
Рассмотрение проблемы соотношения терминов «правда» и «закон» в древнерусском праве, на наш взгляд, целесообразно начать с осуществления сравнительного анализа понятий «закон» и «обычай».
В данном случае мы в качестве исходного положения примем точку зрения В. И. Сергеевича, в соответствии с которой для древней и средневековой Руси обычай и закон выступают как тождественные понятия. «Наш начальный летописец, – пишет В. И. Сергеевич, – упоминает не одни только “законы отцов”, но и “обычаи отцов”. Слова “законы” и “обычаи” заменяют у него одно другое. Предания, идущие от отцов, он без различия называет то обычаями, то законами. Эти законы и обычаи имеют у него один и тот же источник: деятельность отцов»233. Таким образом, в отличие от правд, представлявших собой результат княжеского нормотворчества и являвшихся своего рода «протозаконодательными» (в современном понимании слов «закон» и «законодательство») нормативными правовыми актами, «законы русские» являли образцы юридических обычаев, «применяемых к отдельным случаям в силу согласного убеждения действующих лиц в необходимости подчиняться им»234.
По мнению В. И. Сергеевича, «обычное право возникает под воздействием двух сил. Во-первых, индивидуального сознания насущных интересов человека, под влиянием которого определяется тот или другой способ его действий. Это начало самоопределения (автономии). В его основе – личный интерес, личное усмотрение о том, что должно быть при данных условиях, а не отвлеченная идея правды или справедливости. Но самоопределение само по себе не творит еще обычного права. Из него возникают только отдельные действия, известная практика. Если действия личной воли разных лиц будут одинаковы в одинаковых случаях и их накопится значительная масса, возникает вторая сила, побуждающая всех знающих о существовании известного образа действий, известной практики – действовать так же. Это инертная сила обыкновения. Образ действия, избранный некоторыми, всегда более энергичными людьми, становится общей нормой, обычаем благодаря тому, что другие привыкают, более или менее пассивно, действовать также. Некоторая практика переходит в повальный обычай потому, что путем пассивного подражания действиям передовых людей слагается убеждение необходимости действовать именно так, а не иначе. Обычай идет не от общего, а от индивидуального убеждения, но становится более или менее общим. Говорим «более или менее» потому, что убеждение каждого, исполняющего обычай, в истинности, справедливости и разумности его оснований вовсе не нужно для действия обычая. Нужно только общее убеждение в необходимости действовать согласно с господствующей практикой. При этом условии люди будут подчиняться обычаю, хотя лично тот или другой из них может и не иметь соответствующего убеждения. “Повальный обычай, что царский указ”, – говорит русская пословица, т. е. обычай также обязателен, также связывает волю, как и указ»235.
Таким образом, и закон (обычай), и правда в основе своей имеют индивидуальную волю-правомочие. Вместе с тем важнейшим отличительным признаком закона (обычая) является его объективность. Возникнув в результате сложения индивидуальных воль и последующей передачи от поколения отцов к поколению детей, закон (обычай) является обязательным как для правителей, так и для подвластных. В отличие от закона, правда исходит от государя (великого князя), который, являясь творцом правды, тем самым возвышается над ней и, соответственно, изданной им самим правде не подконтролен и не подотчетен. «Король не подвластен никаким людским законам, и никто не может его ни судить, ни наказывать, – пишет в своем трактате “Политика” Юрий Крижанич, – две узды, кои связывают короля и напоминают о его долге, это – правда и уважение или заповедь Божия и стыд перед людьми»236. Таким образом, в отличие от закона (обычая), который оказывает свое регулятивно-охранительное воздействие только до тех пор, пока наиболее активные представители социума живут в соответствии с обычными нормами, государева правда изначально предполагает существование двух нормативных стандартов: правды государя и правды для государя. Последняя, как было сказано выше, сводится к божественной воле и собственной совести.
Определившись с тем, каким образом в древней и средневековой Руси соотносились понятия «правда» и «закон», следует попытаться разобраться с социально-юридической сущностью самого закона.
В древнерусском языке в качестве тождественных используется два слова «закон» и «покои». Однако, на наш взгляд, будучи однокоренными и взаимосвязанными, эти слова вместе с тем несут различную смысловую нагрузку. Попытаемся данный тезис обосновать.
В качестве коренного для «закона» и «покона» выделяется слово «кон».
Кон – начало и одновременно предел, граница, и вместе с тем определенное место в известных границах237. Наиболее близким по смыслу к слову «кон» является слово «алтарь» («поставить на кон», «возложить на алтарь» и т. п.).
Предлог «за» с винительным падежом выражает чувственно ощущаемый предел движения (поведение, выходящее за пределы нормального; корабль, скрывающийся за линией горизонта; солнце, спрятавшееся за тучей).
Предлог «по» имеет несколько иное значение и обозначает направление движения к намеченной цели («пойти по грибы (по воду)», «по гроб обязанный» и т. п.).
Употребляемое слитно в качестве приставки «за» придает слову ограничительный смысл и тем самым устанавливает очевидный либо предполагаемый ЗАпрет на совершение тех или иных действий («забор», «запруда», «закрытие» и т. п.). Наличие запрета автоматически обусловливает либо наличие специального разрешения на его преодоления, либо заранее определенное наказание за несанкционированное преодоление.
Приставка «по», в отличие от «за», придает слову Побудительный смысл «ПОвод поступать тем или иным образом». При этом Побуждение само по себе не является обязательством и обеспечивается не принудительными (карательными), а стимулирующими (поощрительными) мерами238.
Таким образом, слова «закон» и «покой» в древнерусском языке отражали два функциональных смысла права – ограничительный и, соответственно, разрешительно-запретительный и побудительный, управомочивающий. В подобном понимании право-закон означало установление определенных пределов, ограничивающих свободу поведения индивидуальных и коллективных субъектов. В свою очередь, право-по-кон выступало в качестве масштаба свободы поведения – правомочия. Обычай, являясь формой права в древней и средневековой Руси, одновременно выполнял и функции закона (правоограничения), и покона (правомочия).
Постепенное вытеснение обычного права из механизма правового регулирования, сложившегося в российском государстве, происходило под влиянием усиления социально-юридической значимости «указного права», в рамках которого трансформация великокняжеских правд в царские (а впоследствии в императорские) указы носила не сущностный, а лишь формально-содержательный характер. Именно глава государства (вне зависимости от того, как назывался занимаемый пост) на всем протяжении истории российского государства выступал в качестве верховного законодателя. Так, на докладных пунктах Синода, представленных Петру I в 1721 г., самим государем было написано следующее: «Какое дело позовет о новом каком определении генеральном (т. е. о законе), то не должно ни в Синоде, ни в Сенате без подписания нашей руки чинить». В указе 1722 г. указывается: «Сенату чинить, но не печатать, ниже утверждать вовсе по тех мест, пока от нас оный апробован, напечатан и к регламентам присоединен будет»239. Процитированные положения свидетельствуют о законодательной прерогативе государя и производности (вторичности) органов законотворчества, во все времена игравших в России роль «инструментального придатка» самодержавной власти.
Следует особо подчеркнуть то обстоятельство, что замена обычного права указным обусловило достаточно отчетливо выраженный разрыв официального «государева» (впоследствии государственного) права с социально-юридической реальностью. В то время как законодательные памятники Московского царства, будучи в большинстве случаев не чем иным, как сводами предшествующего, основанного на обычном праве, нормативного материала, отличались достаточно консервативным характером, законодательный массив императорского периода, отрицая правопреемство с традицией «старой» княжеской Руси, являл собой либо плод, так сказать, чисто теоретических соображений отдельных лиц, либо же, будучи «сколком» с иностранного законодательства, представлял достаточно причудливый комплекс, в котором реформаторская риторика вполне сочеталась с традиционной архаикой правоприменительной практики. Подобное «единство» обусловливало ситуацию, когда осуществляемая посредством реализации «указного права» законодательная реформация проводилась, как правило, без учета, а нередко и вопреки традиционно складывающимся в российском социуме отношениям. Инициируемые «сверху» реформы при таком отношении приобретали самозначимый характер и либо не приводили к ожидаемым результатам, либо обусловливали углубление социальных противоречий и дисбаланс политико-правовой системы.
Обобщая вышесказанное можно выделить два основных этапа становления отечественного права и, соответственно, два типа его генетического осознания.
На первом этапе происходит дифференциация обычного (закона русского) и указного (великокняжеской правды) права. На данном этапе юридический обычай называется закон (покой) и выступает в качестве основного источника отечественной правовой системы. В основу обычая как источника права положена передающаяся от поколения к поколению правовая традиция («закон отцов»), В свою очередь, правда, представляет собой систематизированный и кодифицированный нормативный акт, в основу создания которого положены как нормы обычного права, так и прерогативы великого князя в сфере административного нормотворчества и судопроизводства. Правда, в отличие от обычая (народного права), есть формальный источник волевого (государева) права. Сам государь (великий князь), выступая в качестве «правдотворца», вместе с тем в юридическом смысле правде не подчинялся, возвышался над ней и использовал ее в качестве инструмента правления. Таким образом, первоначально в индивидуальном и общественном сознании сложились и сосуществуют вплоть до настоящего времени два образа права: закон русский – сформировавшееся в рамках и посредством правовой традиции обычное право, воспринимаемое на уровне «простонародного» правосознания в качестве идеала всеобщего добра и мерила справедливости и государственная (государева) правда – возведенная в закон воля Правителя (фактического хозяина) земли и народа русских.
В подобном представлении наиболее близка к современному образу права именно государева правда, сочетающая в себе основные черты нормативного правового акта (особый порядок разработки и принятия, документальное закрепление, атрибутивность и структурированность, обеспечение системой государственных гарантий и мер юридической ответственности).
На втором этапе отечественного правогенеза обычное (традиционное) право вытесняется волевым (указным). В качестве государственных законов начинают рассматриваться царские (впоследствии императорские) указы. При этом соотношение понятий «закон» и «указ» проводится по принципу отличия постоянных нормативных правовых актов от временных, а также по принципу отличия нормативных правовых актов от актов применения права240. В подобном понимании субстанциональная сущность права сводится к формализованной и обеспеченной государственным принуждением «воле государя». Сам же государь, фактически находясь «за рамками» правового поля, является юридически безответственным субъектом, ответственным в своей правотворческой и правореализационной деятельности только перед Богом и собственной совестью.
Bepul matn qismi tugad.