Kitobni o'qish: «Имя раздора. Политическое использование понятия «гражданская война» (1917–1918)»

УДК [355.426(47+57)«1917/1918»]:001.4

ББК 63.3(2)612в3

И50

Редакторы серии «Интеллектуальная история» Т. М. Атнашев и М. Б. Велижев Коллективная монография под ред. Б. И. Колоницкого (отв. ред.), К. В. Годунова, А. В. Резника, К. А. Тарасова Монография рекомендована к печати ученым советом Санкт-Петербургского института истории РАН и ученым советом Европейского университета в Санкт-Петербурге. Книга подготовлена в рамках исследования, проводимого в Европейском университете в Санкт-Петербурге при финансовой поддержке Российского научного фонда, проект № 20-18-00369-П «Процессы легитимации насилия: культуры конфликта в России и эскалация гражданской войны»

Имя раздора: Политическое использование понятия «гражданская война» (1917—1918) / М.: Новое литературное обозрение, 2025. – (Серия «Интеллектуальная история»).

В начале XXI века гражданские войны все чаще становятся предметом политических дебатов и научного анализа. Какие культурные механизмы превращают отдельные конфликты в большие пожары гражданских войн? В поисках ответа на этот вопрос коллектив авторов пытается проследить, как в 1917–1918 годах в России использовалось понятие «гражданская война». Соединяя подходы различных школ интеллектуальной, культурной и политической истории, исследователи анализируют, какие значения вкладывались в этот термин, как им манипулировали различные политические силы, какие контексты определяли его употребление и каким было восприятие этих высказываний адресатами. Одна из главных задач книги – понять, как предварительное проговаривание насилия по отношению к «внутренним врагам» способствует реальной эскалации конфликтов.

В  оформлении обложки использована иллюстрация «Борьба за мир в  России». Der Wahre Jacob. 1917. Heft 819 (4 Dezember).

ISBN 978-5-4448-2886-1

© Б. И. Колоницкий, состав, введение, заключение, 2025

© Авторы, 2025

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2025

© АНООВО «ЕУСПб», 2025

© OOO «Новое литературное обозрение», 2025

Введение

В первой четверти XXI века о гражданских войнах говорят и пишут много, может быть, даже слишком много.

Мы завершаем работу над этой книгой в 2025 году. В начале прошлого года на экраны вышел американский фильм «Гражданская война»¹. По всей видимости, он был задуман в связи с президентскими выборами, которые состоялись в ноябре. В центре сюжета этой кинокартины – воображаемый вооруженный конфликт между федеральным правительством США и союзом противостоящих ему штатов, восставших против президента страны. Антиутопия отражает нарастающие страхи перед политическим размежеванием Америки, расколом, который проявляется уже не только в партийном, но и в культурно-политическом противостоянии, порождающем риторику гражданской войны. Само по себе это свидетельствует об актуализации темы гражданских войн в современном общественном сознании. Некоторые консервативно настроенные американские политики годами развивают идеи о праве народа на восстание, а центристы и левые рассуждают об уже идущей в США холодной гражданской войне. Говорят о перспективах гражданской войны и в европейских странах: одних пугает распространение популистских и антилиберальных настроений в регионе (эту тему можно встретить в выступлениях Э. Макрона), других – весь комплекс проблем, связанных с миграциями, и нередко эти темы переплетаются². Все эти страхи кажутся явно преувеличенными, однако обращение к понятию гражданская война и образам, визуализирующим этот конфликт, симптоматично.

О возможной в будущем гражданской войне рассуждают и популярные современные писатели, чьи работы рассматриваются историками литературы как часть восходящей к древности традиции описания гражданских войн. Главному герою популярного романа Мишеля Уэльбека «Покорность» (2015), жанр которого сам автор называет «политической фантастикой», принадлежат слова: «Франция, как и другие западноевропейские страны, давно дрейфует к гражданской войне. Это очевидно…» Страх перед гражданской войной, который испытывают герои Уэльбека, влияет на описываемые автором политические процессы; этот страх, вызванный межэытническим и межконфессиональным противостоянием, присутствует в описаниях европейских городов: «…в Брюсселе, в большей степени, чем в любой другой европейской столице, чувствовалась близость гражданской войны»³.

Нельзя не сказать и о том, что гражданская война привлекает ныне особое внимание и некоторых философов. В свое время М. Фуко, отталкиваясь от известного высказывания К. фон Клаузевица, отметил: «И если верно, что внешняя война является продолжением политики, то мы должны сказать в ответ, что политика является продолжением гражданской войны»⁴. Для французского философа, полемизировавшего с той традицией понимания гражданской войны, которая восходит к Т. Гоббсу, гражданская война на время стала важнейшим понятием, центральным для изучения сферы политического. Впоследствии некоторые философы также рассматривали этот термин как важнейшее парадигматическое понятие, достаточно вспомнить книгу Дж. Агамбена⁵.

Впрочем, некоторые исследователи полагают, что в современных вооруженных конфликтах исчезает сама возможность отличать войны между государствами от внутренних войн. Новая ситуация возникает и в результате глобализации, уровень взаимосвязанности конфликтов становится иным, что позволяет ряду ученых вновь говорить о мировой гражданской войне⁶. Термин мировая гражданская война, широко использовавшийся радикальными социалистами и коммунистами во время Первой мировой войны и Гражданской войны, получает новую жизнь, приобретая иные смыслы.

Обостренный интерес к гражданским войнам и распространенные страхи перед гражданской войной далеко не всегда свидетельствуют о ее реальной угрозе, но их тиражирование, нередко имеющее своей целью манипуляцию общественным сознанием, часто является симптомом обострения социальных и политических проблем развитых стран, проблем не всегда проговоренных.

Другой, еще более важной причиной пробуждения интереса к феномену гражданской войны являются современные вооруженные конфликты. Если с середины XVII века войны велись по преимуществу между государствами, то после окончания Второй мировой войны количественно преобладали всевозможные внутренние вооруженные конфликты, которые определялись – по крайней мере, частью экспертов и некоторыми их участниками – как гражданские войны. Эта тенденция усилилась после 1989 года: лишь 5% войн последних десятилетий были вооруженными конфликтами между государствами. Гражданские же войны и в начале XXI века с трудом поддаются учету: достаточно упомянуть Афганистан, Ирак, Йемен, Ливию, Сирию, Сомали, Южный Судан… Такой список никак нельзя назвать полным или точным: одни участники и исследователи этих конфликтов считают их гражданскими войнами, а другие отрицают эти характеристики; в настоящее время нет общепризнанного определения гражданской войны. Это проявлялось и в описаниях вооруженных конфликтов прошлого: одни авторы считали, что династические, религиозные, антиколониальные войны и крупные этнические конфликты можно считать гражданскими войнами, а другие с этим суждением не были согласны, полагая, что чрезмерно расширительное использование термина затрудняет понимание сути самого явления. Дискуссии исследователей по этому поводу продолжаются и по сей день, и нет никаких оснований полагать, что они прекратятся. Да и участники конфликтов, как уже отмечалось, в разных ситуациях с разной степенью готовности применяли и применяют этот термин, ибо его использование влечет за собой политические, юридические и экономические последствия, которые могут быть невыгодны какой-либо из противоборствующих сторон⁷.

По оценке некоторых исследователей, в 2015 году в мире одновременно шло более сорока гражданских войн⁸. Иные авторы называют другие цифры, однако сами дискуссии об определениях вооруженных конфликтов и принципах их классификации свидетельствуют о востребованности изучения и современных гражданских войн, и истории внутренних вооруженных конфликтов. Актуальные и для первой четверти XXI века задачи прекращения, ограничения, локализации и предотвращения гражданских войн придают особое значение изучению различных аспектов зарождения, ведения и завершения внутренних вооруженных конфликтов.

В этом отношении сложнейший грандиозный комплекс разнообразных и разнородных вооруженных конфликтов на постимперском пространстве, совокупность которых мы вслед за многими современниками не вполне точно называем Гражданской войной в России, представляет особый интерес не только для историков.

История этой Гражданской войны важна и в другом отношении: нередко межгосударственные масштабные войны порождают войны гражданские, переплетаясь с ними. Например, в годы Второй мировой войны во Франции военные и полицейские формирования режима Виши сражались с силами Сопротивления, этот «франко-французский» вооруженный конфликт описывается частью исследователей как гражданская война, и именно такой характер этого противостояния делал память о Виши в послевоенной Франции особенно конфликтогенной⁹. Вооруженная борьба фашистов и антифашистов в Италии в 1943–1945 годах также приобретала характер гражданской войны, переплетающейся с войной мировой¹⁰. Современные историки часто описывают и Гражданскую войну в России как продолжение – с иными средствами, в иной форме и с иными силами – Первой мировой войны. Подписание Брестского мира, например, не привело к тому, что постимперское пространство было исключено из глобального противоборства¹¹.

Важен также вопрос о связи революций и гражданских войн. Известно, что В. И. Ленин, опираясь на некоторые тексты Маркса, описывал порой революцию как уже идущую гражданскую войну (этот сюжет рассматривается в нескольких главах этой книги). На этом основании историк И. Гетцлер характеризовал взгляды лидера большевиков на революцию как «упрощенные, ограниченные и жестокие», считая их специфической особенностью политического мышления Ленина¹². Между тем о тесной связи революций и гражданских войн писали и представители иных политических лагерей. Н. А. Бердяев, имевший свой опыт проживания в условиях революции и гражданской войны, заявлял: «Гражданские войны во время революции являются роковой неизбежностью…»¹³ Автор «Вех» вряд ли сам мог иначе относиться к феномену революции, но о связи масштабных революций и гражданских войн пишут и современные авторитетные ученые: «Любая великая революция – гражданская война»¹⁴. Фактически тем самым повторяется и тезис В. И. Ленина, который, как мы увидим в этой книге, неоднократно писал об этом в 1917 году, хотя и совершенно иначе, чем Бердяев, относился и к революциям, и к гражданским войнам¹⁵. Но не являются ли такие утверждения телеологичными? Не знаем ли мы отдельных случаев сравнительно мирных революций? Не способствует ли подобное понимание революций тому, что страх перед гражданской войной использовался и используется для блокирования революционных преобразований, а порой и всяких глубоких общественно-политических изменений, становясь препятствием для реформ? Это само по себе делает актуальным изучение политического использования страха перед гражданскими войнами, которое, как мы видим, наблюдается и по сей день.

Гражданские войны становятся глобальной проблемой, они представляют собой особый вызов для нынешнего поколения политиков и дипломатов, для спецслужб и военных, для международных гуманитарных организаций и врачей, противостоящих эпидемиям и голоду, для связанных со всеми этими группами экспертных сообществ: политологов, социологов, экономистов, юристов и – не в последнюю очередь – для историков. В настоящее время многие исследователи, представляющие разные дисциплины, обратились к изучению гражданских войн; следствием чего стало появление специальных выпусков академических периодических изданий¹⁶, даже создание междисциплинарных научных журналов, посвященных изучению гражданских войн¹⁷. Возникают и соответствующие книжные серии¹⁸. В настоящее время под руководством профессора Роберта Герварта (Университетский колледж в Дублине) реализуется большой исследовательский проект, в центре внимания которого находятся внутренние вооруженные конфликты в Европе в период, именуемый «веком европейских гражданских войн» (1914–1949)¹⁹. Еще более симптоматично создание новых научных центров, посвященных исследованиям гражданских войн²⁰.

Вряд ли изучение такого сложного явления, как гражданские войны, будет плодотворным, если использовать какой-то один исследовательский подход. Мы же хотим посмотреть на Гражданскую войну преимущественно через призму культурной истории, учитывая результаты изучения социальной, интеллектуальной и прежде всего политической истории. Авторы настоящего исследования исходят из представления о том, что гражданским войнам предшествует упреждающая культурная легитимация насилия по отношению к противнику, к потенциальному «внутреннему врагу», что проявляется в предварительном проговаривании подобного насилия, в воображении, визуализации и риторическом оформлении грядущего насилия. Изучение культурных аспектов политических мобилизаций и иных форм подготовки гражданских войн представляет, по нашему мнению, немалый интерес. В этом отношении важны известные работы, посвященные различным аспектам политической культуры Французской революции XVIII века, которые повлияли на изучение истории революций и гражданских войн в других странах и в иные эпохи²¹.

Такой подход вызывает, впрочем, возражения со стороны части «стасиологов» – социологов и политологов, сопоставляющих различные гражданские войны и революции. С. Каливас, автор одной из последних обобщающих работ, посвященных логике насилия в гражданских войнах, пишет, что теории, объясняющие насилие с помощью изучения эмоций, культуры и идеологии, неубедительны²², он предлагает социологические объяснения процессов эскалации гражданских войн. При всей важности этого подхода представляется все же, что изучение языка политической мобилизации в качестве одного из факторов скатывания страны к гражданской войне имеет немалое значение. Показательно, что и сам Каливас, отрицая значение культурных аспектов гражданских войн, постоянно возвращается к тому, как гражданские войны проговаривались и во время конфликтов, и в воспоминаниях их участников²³.

Если же согласиться с тем, что язык и культура важны для понимания гражданских войн, то первоочередной задачей является изучение тех слов, с помощью которых современники описывали масштабные вооруженные конфликты на разных этапах их подготовки и протекания. В центре нашего исследования – политическое использование понятия гражданская война в 1917–1918 годах.

Не существует, как уже было сказано, единого определения этого термина, и мы не планируем его давать. Мы пытаемся изучить особое самосознание людей эпохи революции и гражданской войны, реконструируя те смыслы, которые они вкладывали в понятие гражданская война, и те цели, которые преследовали политические акторы, его использовавшие. Через описание различных случаев применения понятия гражданская война (а также его отрицания, табуирования) мы хотим посмотреть на процессы политической борьбы на разных уровнях; это позволит лучше понять, как, с помощью каких культурных механизмов отдельные очаги насилия превращались в большие пожары гражданской войны. Как проговаривание гражданской войны – в том числе и с помощью этого понятия – связано с эскалацией разных конфликтов и с попытками предотвращения, а затем и прекращения гражданской войны? Это самый важный вопрос, который мы задаем в этой книге.

Такая постановка вопроса имеет и некоторое отношение к дискуссии о хронологических рамках Гражданской войны на территории бывшей Российской империи: известно, что разные авторы относят ее начало к совершенно разным событиям. Одни авторы традиционно считают, что Гражданская война начинается с событий мая–июня 1918 года, другие признают главным рубежом захват власти большевиками в октябре 1917 года, а третьи полагают, что уже и период с февраля по октябрь был временем специфичной гражданской войны²⁴. Так, например, с событиями Февраля 1917 года связывал начало Гражданской войны Ю. А. Поляков²⁵. Дж. Смил, автор важной обобщающей работы о гражданских войнах в России, отметил, что весь период с февраля по октябрь 1917 года, в течение которого все значительные политические, военные и социальные силы все дальше отходили от компромисса, но еще не переходили к открытой вооруженной борьбе, лучше всего можно охарактеризовать как период необъявленной и «странной» гражданской войны²⁶. Хотя нас интересует прежде всего вопрос о том, как начинались и как проговаривались гражданские войны, а не то, когда именно они начинаются, но мы надеемся внести некоторый вклад в эту дискуссию о хронологических рамках гражданской войны, изучая то, как современники в разное время ставили вопрос о подготовке, начале, предотвращении и прекращении гражданской войны.

Если относительно начала Гражданской войны продолжаются дискуссии, то никто, однако, не спорит с тем, что в конце 1918 года она уже шла, поэтому для понимания культурной подготовки комплекса крупных вооруженных конфликтов важен прежде всего изучаемый нами период (февраль 1917 – ноябрь 1918 года). Мы изучаем те слова, те риторические приемы, с помощью которых описывалось все более сильное «предчувствие гражданской войны» – здесь мы не можем не вспомнить знаменитую картину Сальвадора Дали, созданную в год начала Испанской гражданской войны (1936–1939).

Наше исследование находится на пересечении нескольких исследовательских традиций, но мы, признавая их бесспорное влияние, не отождествляем себя полностью с этими авторитетными и весьма востребованными ныне научными направлениями.

Нам представляется важным подход, предлагаемый К. Скиннером и некоторыми другими представителями Кембриджской школы истории идей, которые подчеркивают важность реконструкции контекста политического высказывания, особое внимание уделяя намерениям и целям его автора. Мы также считаем необходимым анализировать тексты, созданные «второстепенными» участниками политического процесса. Только так можно изучать политический дискурс эпохи, без понимания которого исследование борьбы за власть невозможно²⁷.

Вместе с тем наш подход весьма отличается от трудов Кембриджской школы, что обусловлено предметом настоящего исследования: нас интересует интерпретация текстов через контекст, но в большей степени для нас важно понимание контекста, прежде всего контекста политического, через историю употребления словосочетания гражданская война.

Наш подход отличается и от немецкой истории понятий (Begriffsgeschichte), изучающей важнейшие для немецкой культуры термины на основе текстов авторитетных авторов эпохи и подробных академических словарей²⁸. Все же для нашего проекта представляет значительный интерес изучение понятий революция, бунт, смута, гражданская война и их истории, предпринятое Р. Козеллеком и его коллегами в рамках этого знаменитого научного проекта²⁹.

Особенно же важно для нас исследование развития в истории идеи гражданской войны, выполненное Д. Армитеджем, которого считают представителем второго поколения Кембриджской школы³⁰. Эта работа привлекла большое внимание специалистов, представляющих различные научные дисциплины³¹. В книге исследуется история развития основных концепций гражданской войны в европейской интеллектуальной традиции: от их зарождения в Древнем Риме и до наших дней. Для этого Армитедж привлекает многочисленные и разнообразные источники на нескольких языках: труды философов, историков, юристов, сочинения политиков и государственных деятелей, произведения писателей и поэтов. Этот автор, однако, не уделил должного внимания влиянию марксизма на описания гражданских войн их современниками; между тем его воздействие на многие внутренние конфликты XX века было чрезвычайно большим. Язык российской Гражданской войны, испытывавший воздействие европейской интеллектуальной традиции и в то же время на нее влиявший, также не рассматривался Армитеджем.

Мы же, в отличие от всех перечисленных авторов, уделяем внимание не только «второстепенным», но и «третьестепенным» участникам политического процесса; некоторых из них никак нельзя отнести к числу важных политических акторов, а иногда для нас важны свидетельства и аполитичных современников. Прежде всего нас интересуют политические акторы разного уровня, соответственно, в центре нашего внимания – заявления органов государственной власти и общественно-политических организаций, высказывания и публикации их лидеров. Для исследователей политического языка важны резолюции митингов и собраний, агитационные и пропагандистские материалы, публицистика и аналитика разного рода. Многие подобные тексты публиковались в газетах и журналах, поэтому пресса является незаменимым источником, и в своей работе мы старались привлечь разные периодические издания, имеющие различную политическую направленность и ориентированные на разные группы читателей. Весьма важны для нас политические словари, рассчитанные на массового читателя и фиксирующие нормативные для разных политических сил расшифровки, интерпретации понятия гражданская война³². Наконец, интерес для нас представляют синхронные источники личного происхождения – дневники и письма, которые позволяют судить о восприятии и понимании, усвоении и отторжении политических посланий на индивидуальном уровне.

Наличие схожих мотивов и интерпретаций на разных «этажах» политических сообществ и в разных сегментах политического спектра позволяет делать некоторые выводы относительно общих тенденций. Асимметричность же описания и восприятия ситуации заставляет высказать предположения относительно политических условий бытования термина гражданская война. Мы полагаем, что изучение различных случаев использования этого понятия на разных уровнях позволит по-новому посмотреть на историю его употребления. Мы пытаемся реконструировать всевозможные описания и интерпретации этого важного политического конфликта, сопоставляя различные источники и помещая их в контекст события. Особое внимание мы уделяем использованию понятия гражданская война, его синонимам и иным словам, описывавшим этот конфликт, а также тем образам врага, которые возникли и активно использовались во время острого политического противостояния и после его завершения. Мы ставим перед собой и более сложные задачи, пытаясь рассмотреть и интерпретировать случаи неиспользования, табуирования понятия гражданская война, замены его иными словами.

Мы полагаем также, что для понимания языка революции и гражданской войны большое значение имеют подходы, разработанные историками эмоций, прежде всего теми учеными, кто изучал эпохи радикальных социально-политических переворотов. Термины, использовавшиеся участниками событий, не были бесстрастными абстрактными понятиями; они не только отражали эмоциональное состояние авторов, но и нередко употреблялись для того, чтобы управлять эмоциями адресатов политических посланий, намеренно пробуждая чувства энтузиазма, страха или ненависти. Особенно полезны для нас те работы, в которых изучаются эмоции, сопровождавшие ход революций, прежде всего труды по истории Французской революции XVIII века³³. Авторы новейших работ о Российской революции также уделяют немалое внимание анализу эмоций: без этого трудно адекватно понять политические, социальные, экономические и культурные конфликты эпохи³⁴. Изучение эмоционального фона подготовки Гражданской войны и эмоционального фона использования этого понятия – одна из задач книги.

Через историю использования понятия мы стараемся лучше понять борьбу за власть в эпоху революции, поэтому для нас важны, разумеется, труды историков, в особенности тех из них, кто изучал политический язык и политическое сознание. Уже довольно давно В. И. Миллер, например, отмечал, что исследование многозначности понятия гражданская война весьма важно для понимания массовой психологии революционной эпохи³⁵. В нашем исследовании мы опирались в том числе и на отечественную традицию изучения политического сознания эпохи революции, прежде всего на работы представителей «Ленинградской школы». Для нас особенно важны тексты Ю. С. Токарева, исследовавшего «народное правотворчество», Г. Л. Соболева, изучавшего революционное сознание рабочих и солдат Петрограда, О. Н. Знаменского, анализировавшего общественную психологию (в том числе изменение эмоционального настроя) различных групп интеллигенции в 1917 году³⁶. Эти работы продемонстрировали, что исследование политического языка и массовой культуры может существенно расширить наши представления о политической истории.

Пока существует сравнительно мало исследований, специально посвященных изучению понятия гражданская война в России начала XX века, но важное исключение представляют собой интересные статьи М. Е. Разинькова³⁷. Этот историк рассматривает различные слова и словосочетания, которые использовались для описания вооруженного противостояния в 1917–1922 годах. В некотором отношении мы продолжаем исследования этого автора, но в чем-то корректируем его выводы, опираясь на гораздо более широкую источниковую базу. М. Е. Разиньков пытается дать чрезмерно обобщенную характеристику партийным интерпретациям явления гражданской войны (предлагаемых большевиками, меньшевиками, эсерами, конституционными демократами, лидерами Белого движения и др.), не уделяя должного внимания разногласиям внутри политических организаций, изменениям политических оценок, а главное – особенностям контекста политического высказывания и адресатам этого высказывания. О позициях партий и даже о взглядах какого-то партийного деятеля нельзя судить только на основании их текстов. Например, М. Е. Разиньков рассматривает концепцию гражданской войны, предлагаемую Лениным, как поступательно развивающуюся, совершенствующуюся теорию. Между тем взгляды лидера большевиков порой кардинально менялись под воздействием меняющейся политической обстановки, в зависимости от первоочередных политических задач, а неактуальные интерпретации термина отбрасывались, хотя еще совсем недавно они объявлялись им научно обоснованными и единственно верными. М. Е. Разиньков не отрицает того обстоятельства, что взгляды Ленина существенно менялись, но он видит это как смену одной концепции другой, в которой он корректировал свои ранние ошибки:

Ленин не только пересмотрел отдельные положения своей концепции, но и пытался отказаться от старой концепции в пользу новой. Советская историография игнорировала этот важный факт, предпочитая доказывать цельность и непротиворечивость ленинских взглядов на феномен и этапы Гражданской войны, нежели признать за Лениным некую ошибку, которую он сам же попытался исправить³⁸.

Такой «линейно-эволюционный» взгляд на работы Ленина вряд ли точно описывает взгляды лидера большевиков на гражданскую войну: он нередко возвращался к тем своим оценкам, которые сам ранее отбрасывал³⁹.

Авторы этой книги опираются и на собственный опыт изучения политической культуры, политического языка и политической коммуникации Российской революции и первых лет советской власти⁴⁰. Некоторые авторы настоящей монографии также приступили к изучению языка гражданской войны и, в частности, истории понятия гражданская война; опубликованные ими статьи стали после переработки основой ряда параграфов этой книги⁴¹.

Монография завершает работу над исследовательским проектом, который был поддержан грантом Российского научного фонда № 20-18-00369 «Процессы легитимации насилия: культуры конфликта в России и эскалация гражданской войны». Промежуточные результаты этого проекта нашли отражение в статьях, часть из которых упоминалась выше, и в сборнике статей, который привлек уже некоторое внимание исследователей⁴². Идея же этой книги родилась уже в ходе реализации исследовательского проекта, она была также поддержана Российским научным фондом, который продлил финансирование гранта на два года.

Мы далеки от того, чтобы считать эту тему закрытой; дальнейшая работа может потребовать и расширения круга источников, и привлечения специалистов из смежных дисциплин, прежде всего филологов. Особый интерес мог бы представить проект, объединяющий историков, которые работают на территории постсоветского пространства; важно было бы посмотреть, как гражданская война проговаривалась на языках народов, населявших Российскую империю. Было бы также полезно сопоставить употребления понятия гражданская война в ходе различных кризисов начала XX века. Мы надеемся, что публикация этой монографии будет способствовать появлению подобных международных и междисциплинарных проектов.

Книга состоит из восьми глав.

Первая глава имеет вводный характер. Ее первый параграф кратко представляет историю понятия гражданская война в европейской и российской традициях, а два других описывают использование понятия во время Первой российской революции и в ходе Первой мировой войны. Каждый из затронутых в этой главе сюжетов заслуживает дальнейшего специального исследования, хотя некоторые из них уже частично рассматривались нашими предшественниками. В этой книге, однако, нельзя было обойтись без такой главы, ибо без знания предыстории использования понятия нельзя понять ситуацию его употребления в 1917 году.

Остальные главы соответствуют этапам развития революции 1917 года.

Несколько особняком стоит последняя, восьмая глава монографии, по сравнению с предшествующими главами она охватывает гораздо более широкий период. К тому же и ситуация в это время складывается иная: хотя историки и ведут споры относительно начала Гражданской войны, никто, похоже, не спорит с тем, что в июне 1918 года эта война уже шла, исследователи пишут о полномасштабной войне, начавшейся в это время; порой они делают вывод о начале в это время так называемой «фронтовой» войны. Применительно к этому времени нельзя уже никак говорить о «предчувствии гражданской войны». Вместе с тем, однако, мы решили пересечь данный хронологический рубеж, ибо без этого будут непонятны и некоторые тенденции использования понятия гражданская война.

Благодарности

Работа над книгой велась в рамках проекта «Процессы легитимации насилия: Культуры конфликта в России и эскалация гражданской войны», поддержанного Российским научным фондом.

Мы признательны участникам проекта Е. Я. Вальковой, М. А. Кондратьеву, Д. А. Коцюбинскому, С. Ш. Мамедли, П. Г. Рогозному, Д. В. Шишкину. Благодарим также А. В. Шмелева, И. В. Саблина, М. Е. Разинькова, Ё. Икеду за участие в сборнике «Слова и конфликты: язык противостояния и эскалация гражданской войны в России», некоторые наблюдения этих авторов были учтены при подготовке данной книги.

Многие ученые проявили интерес к нашему исследовательскому проекту, результатом которого стала эта книга.

В. В. Журавлев, В. В. Лапин, Н. В. Михайлов были внимательными, доброжелательными и критичными рецензентами монографии.

Варианты текста книги обсуждались на заседаниях Ученого совета факультета истории Европейского университета в Санкт-Петербурге и Отдела истории революций и общественного движения России Санкт-Петербургского института истории Российской академии наук. Мы признательны Т. А. Абросимовой, П. Г. Рогозному, Н. Н. Смирнову за критические замечания и советы.

М. М. Кром, А. И. Миллер, К. А. Соловьев, О. В. Хархордин, Ю. Э. Штенгель высказали ценные соображения после прочтения различных фрагментов исследования. Консультации А. К. Гаврилова, Д. В. Панченко и В. В. Шишкина помогли при работе над первой главой книги, советы А. В. Ганина были важны при исследовании языка Гражданской войны в 1918 году.

Промежуточные результаты исследования были представлены на различных конференциях и семинарах. Вопросы и комментарии В. Б. Аксенова, С. Д. Анисимовой, В. П. Булдакова, К. В. Ваничевой, Е. Ю. Василик, Е. С. Гавроевой, Р. Герварта, М. Винсент, А. Д. Моисеенко, А. Б. Николаева, Ш. Олстон, Ю. П. Орловой, В. Н. Самоходкина, В. И. Шишкина были очень важны.

Благодарим И. Джахуа за помощь в работе в архивах Грузии.

А. М. Бессонова, И. Г. Ивченков, Е. В. Мишин, Н. В. Романова, П. В. Тихомиров, Е. Д. Флигинская, Д. В. Шишкин помогли в сборе источников, важных для книги. В книге были использованы материалы периодической печати, которые собрали студенты НИУ ВШЭ Д. С. Богданова, Д. А. Бутолина, Д. Г. Вартазарьян, Р. Р. Гафиатуллин, Е. В. Иванова, Ю. Р. Каверина, Э. С. Кунижева, С. А. Куликова и К. Ю. Чечот в рамках проектной деятельности.

В. Б. Аксенов, К. О. Макаров, А. А. Ромахин оказали помощь в подборе иллюстраций.

Полезны были советы главных библиографов информационно-библиографического отдела Российской национальной библиотеки А. Я. Лапидус и Т. Э. Шумиловой.

Благодарим администрацию Европейского университета в Санкт-Петербурге за поддержку проекта, в особенности мы признательны Е. Е. Лаврентьевой за помощь при подготовке отчетной документации.

Благодарим Н. А. Славгородскую за помощь в редактировании монографии.

Выводы монографии отражают мнения авторов и могут не совпадать с позициями упомянутых исследователей и научных центров.

Выражаем благодарность выпускающим редакторам серии «Интеллектуальная история» Т. М. Атнашеву и М. Б. Велижеву, а также редактору О. В. Карповой за внимательную работу над текстом и ценные редакторские рекомендации.

Глава 1
Из истории понятия гражданская война

Б. И. Колоницкий, К. В. Годунов, Д. И. Иванов

1. Понятие гражданская война в европейской интеллектуальной традиции и его использование в России

Понятие Bellum civile возникло в латыни в связи с чередой масштабных вооруженных конфликтов принципиально нового типа. Считается, что цикл гражданских войн начался в 88 году до н. э., когда Сулла ввел свои войска в Рим, игнорируя обычаи римлян и распоряжения властей республики. Впервые римская армия была использована против сограждан, как если бы она вела бои с внешним врагом. В Риме существовала традиция называния войн по имени противостоявшего ему противника: Пунические войны, Митридатовы войны и пр. Риторика, традиционно применяемая для характеристики внешних врагов, использовалась государственными деятелями и против политических противников⁴³, это стало важным элементом культурной легитимации насилия внутри сообщества граждан. С этой целью стали употребляться различные словосочетания: гражданское зло (malum civile), гражданский раздор (civilis discordia) и др., но наиболее долгую жизнь получило словосочетание гражданская война⁴⁴. Для его появления необходимо было уже иметь развитые понятия гражданин, гражданское сообщество, однако впоследствии словосочетание гражданская война использовалось и вне связи с концепцией гражданства.

Некоторые исследователи полагают, что впервые словосочетание гражданская война употребил Сулла в не дошедших до нас мемуарах⁴⁵. Цицерон был первым известным автором, использовавшим его⁴⁶, он произнес его в 66 году до н. э. в речи, напоминавшей о заслугах Помпея:

Войны гражданская, африканская, трансальпийская, испанская, война с рабами, война на море, различные и по своим особенностям, и по характеру врагов, он не только вел сам, но и удачно закончил, а это доказывает, что в военном деле нет ни одной области, которая бы могла быть неизвестна этому мужу⁴⁷.

С помощью словосочетания гражданская война Цицерон способствовал принятию выгодного ему политического решения: уже тогда понятие использовалось не только для описания текущей политической ситуации, но и для ее изменения⁴⁸.

Позднее, характеризуя собственное положение на начальном этапе противостояния Цезаря и сената, Цицерон писал: «…я оказался в самом пламени гражданских раздоров или, лучше, войны»⁴⁹. В трактате «Об обязанностях» (44 год до н. э.?) Цицерон отметил, что гражданские войны Рима отличались от внутренних конфликтов в Греции и своим масштабом, и своим характером: для Афин были характерны «сильнейшие раздоры», для Рима же – «не только мятежи, но и губительные гражданские войны»⁵⁰.

Цицерон способствовал формированию представлений о гражданской войне как о самом страшном бедствии для государства: «Нет большего несчастья, чем гражданская война»⁵¹. Это высказывание повторялось потом на протяжении столетий в связи с самыми разными вооруженными конфликтами.

Цезарь дважды использовал термин гражданская война в своих воспоминаниях, что позволило части переписчиков дать его мемуарам название «Гражданская война»⁵². В действительности же Цезарь придавал немалое значение тому, чтобы начатую им войну не рассматривали как bellum civile, в то время как его противники – Помпей и сенат – именовали вооруженный конфликт именно так⁵³. Уже с момента появления термина его употребление могло быть выгодно лишь одной из противоборствующих сторон.

Разумеется, и ранее в разных языках существовали термины, описывающие вооруженные конфликты внутри государства. Древние греки, например, отличали полемос, войну с внешним врагом, от противостояния – нередко вооруженного – граждан одного и того же полиса. Для описания последнего использовались различные слова, среди которых выделяется стасис, имевшее, впрочем, разные значения и разную эмоциональную нагрузку, порой весьма негативную. После появления термина гражданская война он порой переводился с латыни на греческий как стасис; именно так называли гражданские войны Рима авторы, писавшие по-гречески⁵⁴. Впоследствии яркие фрагменты книги Фукидида, касающиеся войн внутри полисов, нередко цитировались в исследованиях, посвященных гражданским войнам, а некоторые авторы и сейчас используют понятие гражданская война для описания истории Древней Греции⁵⁵.

Но все же, как и писал Цицерон, появление нового понятия было связано с возникновением невиданного ранее явления, беспрецедентного и по своим масштабам, и по своему характеру. Предпосылкой для возникновения гражданских войн было появление на большой территории развитого сообщества граждан; гражданские войны были одним из индикаторов развития римской цивилизации. Неудивительно, что некоторые авторитетные исследователи считают анахронизмом использование понятия гражданская война для описания конфликтов в античной Греции⁵⁶.

Тема гражданской войны получила дальнейшее развитие в других важных для римской традиции литературных и исторических текстах. Марк Анней Лукан в I веке н. э. создал поэму «Фарсалия, или поэма о гражданской войне», в которой он описывал противостояние Цезаря и Помпея, уделяя немалое внимание жестокостям, которые сопровождали внутренний вооруженный конфликт⁵⁷. XIII–XVIII книги «Римской истории» Аппиана Александрийского, написанные на греческом во II веке н. э., в переводе на латынь носили общее название «Гражданские войны»⁵⁸.

Возникло представление о том, что свирепые гражданские войны – неизбежная черта общественного устройства Рима; термин стал использоваться и для описания более древних событий римской истории: одни считали поворотной точкой, определившей движение Рима к гражданским войнам, убийство Тиберия Гракха, другие – смерть его брата Гая⁵⁹. В известном смысле циклически повторяющиеся гражданские войны были следствием невиданного ранее уровня цивилизации, они являлись платой за развитие Рима. Внутренние распри были результатом военных и внешнеполитических успехов республики, которые подготовили ее смерть. На гражданскую войну ветераны былых сражений отправлялись с энтузиазмом, желая быстрого обогащения.

Дальнейшее развитие понятия гражданская война было связано с тем, что оно использовалось для обоснования разных политических программ.

Термин мог употребляться для утверждения легитимности новой формы государственного устройства Рима: империя, сменившая республику, смогла разорвать порочную цепь ужасных гражданских войн и принести долгожданный гражданский мир; неудивительно, что выразителем подобных идей был сам император. Август писал: «В шестое и седьмое консульство, после того как Гражданские войны я погасил, с общего согласия став верховным властелином, государство из своей власти я на усмотрение сената и римского народа передал»⁶⁰. Создавая образ мудрого правителя, прекратившего гражданские войны, Август выстраивал легитимность своей власти⁶¹. Подобные аргументы, основанные на распространении страха перед гражданской войной, использовались и столетия спустя для обоснования необходимости сильного государства и недопущения внутренних конфликтов.

Не всегда, однако, гражданские войны рассматривались как наибольшее зло; Сенека, например, утверждал, что «…в царствование Тиберия была распространенной и почти всеобщей неистовая страсть к доносам, опустошавшая Римское государство хуже всякой междоусобной войны»⁶². Здесь можно допустить намеренное риторическое преувеличение, но подобное суждение могло использоваться для решительной борьбы с тиранией. Продолжала существовать традиция прославления республиканских институтов прошлого, важной частью которого был культ тираноборцев; тирания рассматривалась как наибольшее зло, борьба с тиранами превозносилась. По мнению носителей этой традиции, тирания – продолжение гражданской войны другими средствами. Гражданские войны поэтому хоть и нежелательны, но возможны, когда речь идет о борьбе с тиранами. Обоснования тираноборчества, допускающие насилие, мы встречаем в европейской интеллектуальной традиции и впоследствии, в том числе и в традиции революционной.

Подобное сочувственное описание гражданских войн прошлого и тем более прославление некоторых их участников могло показаться властям империи опасным. В такой ситуации даже изучение истории внутренних конфликтов в истории республиканского Рима выглядело подозрительным: их авторов порой обвиняли в скрытой проповеди гражданской войны⁶³.

Термин гражданская война использовали и христианские мыслители. Августин довольно часто употреблял это словосочетание, оно было важно для его аргументации. Он противопоставлял греховный «град земной», неизбежно раздираемый жестокими противоречиями, ведущими к ужасным гражданским войнам, которые он, следуя уже сложившейся традиции, считал наихудшим бедствием, и «Град небесный»⁶⁴.

Применение термина гражданская война Августином способствовало сохранению и использованию этого понятия в христианском мире, однако новую жизнь оно получило в связи с культурными и социальными процессами раннего Нового времени. Немалое значение имело распространение светского образования, предполагавшее изучение латыни; в связи с этим новых читателей обрели и важные классические тексты, описывавшие гражданские войны. Появились и переводы некоторых сочинений на европейские языки.

Закреплению понятия способствовали и новые, неизвестные прежде конфликты раннего Нового времени. Древний термин гражданская война, известный из римской истории, использовался для описания и анализа современных войн, особенно войн нового типа, для легитимации позиций противостоящих сторон и выработки политической тактики. Так, Религиозные войны XVI–XVII веков воспринимались и характеризовались частью современников как войны гражданские. Большим вниманием пользовалась переведенная на несколько языков книга Энрико Катерино Давилы (1630), который описал «…гражданские войны, на протяжении сорока лет без перерыва прискорбно угнетавшие Французское королевство…»⁶⁵.

В ходе масштабных вооруженных конфликтов Нового времени политическая теория получала новые импульсы для развития, это относилось и к дальнейшему осмыслению явления гражданских войн. Ряд авторов, начиная с Ж. Бодена, выдвинул идею о необходимости монополизации насилия. Гражданские войны они, опираясь на античные сочинения, считали наибольшим злом, преодолеть которое может лишь сильное государство⁶⁶. Если ранее о гражданских войнах писали преимущественно историки и поэты, то теперь к ним присоединились политические философы и юристы.

Страх перед гражданской войной стал важным побудительным мотивом для творчества Т. Гоббса, переводчика Фукидида, современника и одного из первых историков английских гражданских войн XVII века. Характеризуя политическое тело государства – «великого Левиафана», Гоббс писал, что «гражданский мир – здоровье, смута – болезнь, и гражданская война смерть»⁶⁷.

По мнению Гоббса, важнейшая цель политической философии – предотвращение гражданских войн; в этом отношении английский мыслитель, считавший классическое образование важной причиной смут, сам следовал развитой античной традиции. Страх Гоббса и многих его современников перед гражданской войной влиял и на осмысление природы государства: история для Гоббса была «бесконечным чередованием циклов от гражданской войны к государству и от государства к гражданской войне»⁶⁸.

В это время получивший новую жизнь термин проецировался и на события прошлого; так, в исторических сочинениях Войны Алой и Белой розы стали описываться как войны гражданские. Это помещало современные внутренние конфликты в более широкий исторический контекст. Тема гражданских войн появилась и в новых художественных произведениях, что свидетельствует о ее растущей популярности. Перенос понятия, применявшегося ранее преимущественно при описании истории Рима, на другие эпохи имел большое значение, увеличивался аналитический потенциал термина.

Разработка правовых основ, международных правил ведения войны повлекла и попытки правового регулирования ведения внутренних конфликтов. Г. Гроций, в частности, в своей классификации войн уделил внимание и войнам гражданским⁶⁹. Вопрос о связи революций, гражданских войн и интервенций, о праве государств на интервенцию рассматривался политическими философами, юристами и историками по крайней мере с XVIII века. Особое значение имел труд Эмера де Ваттеля (1758), который писал о ситуации, когда связь между сувереном и народом разрывается:

Когда мужественный народ берется за оружие в борьбе против своего угнетателя, то помощь людям, которые защищают свою свободу, означает лишь проявление справедливости и великодушия. Поэтому, когда дело доходит до гражданской войны, иностранные державы могут помогать той стороне, которая представляется им борющейся за правое дело⁷⁰.

Книга Ваттеля повлияла, в частности, на лидеров Американской революции.

В русском языке термин гражданская война появился в XVIII веке. По всей видимости, это словосочетание было знакомо Петру I⁷¹. Дальнейшее употребление его в России было связано с переводами книг с латыни, немецкого, французского и английского языков, а также с публикацией соответствующих словарей. Обучение иностранным языкам приводило и к тому, что все больше жителей Российской империи читали книги на языке оригиналов, самостоятельно знакомясь с термином.

В петровский период встречаются и попытки дать варианты переводов понятия. В переведенном в 1724 году сочинении немецкого богослова В. Стратемана говорилось: «Улрик Звинглий Пастор Тигуринский… на брани гражданской за веру… умре сего [1531] лета»⁷². Словосочетание bellum civile из «Левиафана» Т. Гоббса С. Кохановский перевел как «междоусобная брань»⁷³.

Наиболее ранний обнаруженный нами случай употребления понятия гражданская война на русском языке относится к 1732 году. В календаре на 1733 год, составленном Г. В. Крафтом и изданном Академией наук, название месяца августа в честь императора Августа объяснялось тем, «что сей Кесарь в сем месяце гражданскую войну пресек, и государство в такой мир и тишину привел, что он храм Януса в Риме, который в военные времена день и ночь отворен стоял, и в 200 лет никогда не затворялся, затворить повелел»⁷⁴. Этот пример довольно определенно связывает источник заимствования именно с рецепцией истории Древнего Рима и с той традицией, которая связала прекращение гражданской войны с установлением империи.

Словари, изданные во второй половине XVIII века в Санкт-Петербурге и Москве, дают представление о том, как переводились на русский язык словосочетания Civile bellum, Guerre civile, der Bürgerkrieg (der Bürgerlicher Krieg). Так, определение «гражданская или внутренняя война» используется в словаре, изданном Академией наук еще в 1755 году⁷⁵. В словаре же, выпущенном в 1782 году, в качестве толкований соответствующего немецкого и латинского слова упоминаются «гражданский мятеж, междоусобная, внутренняя брань, война, смятение»⁷⁶. Словосочетание встречается и в переводе словаря Французской академии, выпущенном в 1786 году: «Guerre civile, interfrine – Межусобная, гражданская война»⁷⁷. Попадается также толкование «междоусобная, или внутренняя война»⁷⁸. В 1790 году этот термин появляется и в словаре Российской академии, он определяется как «брань междоусобная»⁷⁹.

Проникало выражение и в художественную литературу: изначально в качестве заимствования, отображающего связанное именно с римской историей понятие. В изданном в 1775 году переводе трагедии французского писателя П. Корнеля «Смерть Помпея» (1644) Я. Б. Княжнин так передал одну из реплик Клеопатры:

 
О вы, которые вселенну предаете
На снедь гражданския ужасныя войны;
Коль боги, будете отмщать за смерть его,
В карании своем щадите наши грады;
Египет смертию Помпея не вините,
Свершили Римляне злодейство здешних стран⁸⁰.
 

В оригинале Корнель употребил выражение discordes civiles⁸¹, то есть гражданские раздоры/разногласия. Но, вероятно, ввиду того, что пьеса Корнеля основана на материале древнеримской истории, Княжнин опирался на словоупотребление, которое уже устоялось применительно к истории Рима. Современный ему русский язык знал это выражение.

Среди книг, переведенных на русский язык и изданных в России, в которых рассматривался этот термин, можно назвать исторические сочинения, где как гражданская война описывались и события европейской истории Нового времени: например, то, что происходило во Франции при Карле IX и Генрихе III, или Война Алой и Белой розы⁸². А. И. Подлисецкий, выпустивший в начале XIX века перевод переписки Екатерины II с Вольтером, так переводит одну из фраз письма Вольтера 1771 года, саркастически отзывавшегося о французском судебном сословии: «Они ведут на письме гражданскую войну, похожую на междоусобную войну мышей с лягушками»⁸³. Вольтер использовал образ «Батрахомиомахии» (пародии на гомеровскую «Илиаду»); при этом речь шла уже не об истории, а о современности, и несомненно, что французский аналог понятия гражданская война был знаком российской императрице.

Это подтверждается тем, что в манифесте «О начатии войны с Оттоманскою Портою» 1768 года Екатерина II ссылалась на угрозу «явной опасности и неизбежных бедствий гражданской войны и междоусобия»⁸⁴ как на причину, заставившую ее ввести российские войска на территорию Речи Посполитой. Возможно, что подобное описание событий Барской конфедерации и Колиивщины как гражданской войны было самым ранним примером использования этого понятия российским лидером в целях практической политики, для обоснования интервенции.

«Гражданская или междоусобная война» упоминается в истории Испании, переведенной с французского, которая была напечатана в 1782 году⁸⁵. В середине или во второй половине XVIII века была переведена названная выше книга Э. К. Давилы, получившая в русском переводе название «История междоусобных во Франции войнах» (перевод этот остался неопубликованным)⁸⁶.

Термин использовался и при переводе с английского сочинения, изданного в 1811 году, в ней речь шла о французских Религиозных войнах XVI века: «Несправедливость и вероломство Двора заставили опять протестантов прибегнуть к оружию. Конде и Колиньи подняли знамя, и гражданская война вновь началась»⁸⁷. В книге термин гражданская война приобретает тираноборческое, по сути своей революционное значение:

Люди иногда с терпением несут иго. В них часто недостает того мужества, которое вдыхает решимость скорее умереть, чем влачить жизнь в рабстве. Есть время, когда они повинуются и вместе ненавидят своих тиранов. Но если зло возросло уже до такой степени, что никакие средства не могут исправить его; если чудовища пожирают самое их существование, отнимают у них последний остаток свободы и не оставляют ничего, кроме рабства и цепей, тогда они умеют истребить своих притеснителей. Тогда возгорается гражданская война, которая раскрывает дарования, таившиеся во мраке, и творит неизвестные пособия; возникают необыкновенные люди и являют себя достойными путеводительствовать их сограждане. Без сомнения, это страшное пособие, – смутная и кровопролитная эпоха, в которую Государства испытывают жестокие потрясения. Но оно иногда необходимо; иначе вольность не возвратна. В то время народ, принужден будучи разорвать общественный договор, чтобы получить неотъемлемые права свои, совершает чудеса храбрости⁸⁸.

Любопытно, что тираноборческое сочинение такого рода было опубликовано в Российской империи.

В переводах на русский язык исторических трудов начала XIX века как гражданские войны описывались разные вооруженные конфликты прошлого: восстание Томаса Мюнцера⁸⁹, восстание в Вандее во времена Французской революции⁹⁰ и, разумеется, гражданские войны в Древнем Риме⁹¹. Как гражданские войны описывались также междоусобицы в Древней Хазарии⁹² и в Перу – накануне прибытия конквистадоров⁹³. Словосочетание встречается и в переводах на русский язык произведений художественной литературы⁹⁴.

В переводе книги немецкого историка А. Герена – одном из первых обобщающих трудов по древней истории – описывались и «ужаснейшие гражданские войны»⁹⁵ эпохи заката Римской республики.

Не позже 1811 года термин появляется и в оригинальных сочинениях русских авторов. Так, рассказывая о вооруженных конфликтах в разных местностях Франции во время революции, автор, биограф А. В. Суворова Е. Б. Фукс пишет, что в Тулузе вспыхнула «гражданская междоусобная война»⁹⁶.

Термин использовался порой и для описания современных конфликтов. В датированных 1839 годом (но опубликованных лишь в 1905 году) «Записках о Сирии и Палестине» В. Г. Теплякова, прикомандированного к константинопольской миссии, упоминаются «анархия и распря, переходящая иногда в настоящую гражданскую войну» в отдельных провинциях Египта⁹⁷.

Со временем термин стал изредка применяться и для описаний событий российской истории, прежде всего истории XVII века⁹⁸.

Некоторые образовательные программы способствовали распространению этого понятия. Воспитанники российских учебных заведений знакомились с историей гражданских войн в Риме, соответствующие темы освещались в школьных пособиях⁹⁹. Гимназисты шестого класса Ларинской гимназии в Санкт-Петербурге в 1842/43 учебном году проходили по грамматике Н. Ф. Белюстина¹⁰⁰ переводы с русского на латинский текстов, которые в отчете о занятиях обозначены как «первая гражданская война, первое триумвиратство и вторая гражданская война»¹⁰¹. Это давало учащимся представление о термине, хотя и связывало его преимущественно с одним историческим периодом истории Рима, а не с социальным явлением, присущим разным эпохам. В некоторых учебниках и английская революция описывалась как гражданская война.

Итак, не позже второй четверти XVIII века русские читатели познакомились с некоторыми значениями термина гражданская война, а во второй половине этого столетия русские авторы начинают его использовать и в собственных сочинениях; в первой половине XIX века образованным жителям империи термин был хорошо знаком по разным источникам. Но к этому времени понятие гражданская война стало уже испытывать влияние нового важного концепта – концепта революции, а отчасти и было потеснено им.

Первоначально термин революция использовался в астрономии и астрологии, но постепенно его стали употреблять для описания политических процессов прошлого и настоящего. Современное значение понятие приобрело в XVIII веке, это было связано прежде всего с Французской революцией¹⁰².

Если термин гражданская война вошел в русский язык со значительным опозданием по сравнению с языками европейскими, то термин революция был усвоен очень быстро. Слово встречается уже в русских текстах первой трети XVIII века, оно имело значение «перемена», «изменение» в жизни государств и народов. В последней трети XVIII века слово революция и в России чаще всего употребляется при описании событий во Франции. Специальные исследования показали, что к концу XVIII века все значения французского слова révolution, отмеченные в Словаре Французской академии 1786 года, а также полностью сформировавшееся после событий 1789–1790 годов терминологическое значение были известны в русском языке¹⁰³. Различные значения термина революция влияли на понимание и употребление понятия гражданская война.

К третьей четверти XIX века термин гражданская война уже устоялся и активно использовался в исторической и обществоведческой литературе на русском языке, преимущественно все же переводной, относясь при этом к Древнему Риму, междоусобным конфликтам Средневековья и Нового времени, войне между штатами в США и т. д. На распространение и восприятие понятия влияло и его употребление авторами популярных художественных произведений, среди которых был и В. Гюго, произведения которого переводились на русский язык¹⁰⁴.

Перед революционерами, в том числе и перед российскими, встал вопрос о соотношении революции и гражданской войны, и разные авторы давали различные интерпретации. Негативные коннотации термина гражданская война не могли не сказаться на некоторых текстах, но обвинения в развязывании внутреннего конфликта порой адресуются противникам революционеров, тем самым возрождаются аргументы тираноборчества. Часть же революционеров открыто оправдывала гражданские войны.

Так, если в одних текстах А. И. Герцен писал о возможности мирного развития революции, то в других своих трудах он сближал понятия революция и гражданская война. Еще более важным это понятие было для М. А. Бакунина, который, решительно отвергая гражданский мир, рассматривал гражданскую войну как постоянное и естественное явление; он выражал надежду, что грядущие вооруженные конфликты между государствами перерастут в гражданские войны¹⁰⁵. В известной степени это суждение предвосхищало концепции перерастания внешней войны во внутреннюю, гражданскую, которые появились в XX веке.

О готовности царского режима вести войну против собственного народа писали в 1881 году народовольцы. Комментируя введение «Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественной безопасности», автор статьи в журнале «Народная воля» писал о наделении генерал-губернаторов и губернаторов особыми полномочиями:

Наши «чрезвычайные охранители» предвидят, что им придется стать у себя дома «главнокомандующими армией в военное время» и вести эту армию против недовольного народа. Много нужно бесстыдства, чтобы, видя, до каких размеров может разрастись общественное недовольство, кидать обществу в лицо заявление, что самодержавие не отступит ни перед множеством жизней, ни перед попранием элементарных человеческих прав, ни перед кровавой гражданской войной¹⁰⁶.

Борьба с государством, ведущим гражданскую войну против своего собственного народа, оправдывала революционное насилие, в том числе и революционный террор.

Некоторые же революционеры ставили вопрос об ограничении масштабов насилия во время неизбежной грядущей революции и сопутствующей ей гражданской войны. Например, в русской версии «Записок революционера» П. А. Кропоткина содержатся такие слова:

…я постепенно начал понимать, что революции, – то есть периоды ускоренной эволюции и быстрых перемен – так же сообразны природе человеческого общества, как и медленная эволюция, наблюдаемая теперь в культурных странах. И каждый раз, когда темп такой эволюции ускоряется и начинается эпоха широких преобразований, – может вспыхнуть гражданская война в более или менее широких размерах. Таким образом, вопрос не в том, как избежать революции – ее не избегнуть, – а в том, как достичь наибольших результатов при наименьших размерах гражданской войны, то есть с наименьшим числом жертв и по возможности не увеличивая взаимной ненависти¹⁰⁷.

Сюжет о минимизации жертв гражданской войны во второй половине XIX века приобрел особую актуальность в связи с Гражданской войной в США. Американские юристы и военные, продолжая дискуссии правоведов XVII и XVIII веков, поставили вопрос о правовом регулировании ведения гражданских войн¹⁰⁸. Насколько можно судить, эти дискуссии не вызвали большого интереса у русских юристов.

На понимание сути явления гражданской войны революционерами большое воздействие оказали работы К. Маркса. Среди текстов, влиявших на понимание гражданской войны Марксом, были и классические сочинения, часть которых он читал на языке оригинала. Так, например, Маркс особенно ценил суждения Аппиана о «материальной подкладке» гражданских войн. Позднее и Ф. Энгельс указывал на значение борьбы за землевладение как на одну из причин гражданских войн, также ссылаясь на Аппиана¹⁰⁹.

В трудах Маркса и Энгельса словосочетание гражданская война встречается в разных значениях, но чаще всего оно связано с понятиями класс и классовая борьба, оказывая воздействие и на марксистское понимание природы революции. При этом в разных своих сочинениях они по-разному описывали гражданскую войну как общественное явление. Авторы «Манифеста коммунистической партии» заявляли:

…мы прослеживаем более или менее прикрытую гражданскую войну внутри существующего общества вплоть до того пункта, когда она превращается в открытую революцию, и пролетариат основывает свое господство посредством насильственного ниспровержения буржуазии¹¹⁰.

В иных своих текстах, созданных примерно в то же время, постоянную борьбу промышленных рабочих за свои права основоположники марксизма именовали «настоящей гражданской войной», они писали о «жестокой гражданской войне класса против класса в современном обществе», а движение чартистов в Англии характеризовалось ими как «социальная гражданская война»¹¹¹.

В такой интерпретации гражданская война «нормализовалась», становилась не чрезвычайной и исключительной ситуацией, а повседневным явлением, постоянным конфликтом, неизбежно присущим капиталистическому обществу. Если в большинстве политических концепций гражданская война являлась неким особым временем, то эти тексты рутинизируют гражданскую войну, которая постоянно, непрерывно, с переменным успехом ведется пролетариатом против буржуазии, а буржуазией – против пролетариата. Если в некоторых интерпретациях революция может перерасти в гражданскую войну, то в понимании данных текстов постоянная гражданская война, неизбежно и беспрерывно идущая в классовом обществе, обостряясь, достигает фазы революции.

Не все марксисты ставили впоследствии вопрос именно так; некоторые из них предпочитали реформы и отвергали революцию как перспективу развития, а другие, считая себя революционерами, размышляли о том, как предотвратить превращение революции в гражданскую войну. Эти разногласия проявились в дискуссиях конца XIX – начала XX века, где обсуждались и осуждались различные аспекты ревизии марксизма. В этих острых спорах те радикальные социалисты, которые готовы были планировать гражданскую войну ради достижения революционных целей, могли в качестве важного аргумента использовать и другие авторитетные тексты Маркса.

Одним из таких текстов была работа Маркса «Гражданская война во Франции», посвященная опыту Парижской коммуны (1871). Здесь гражданская война описывается не как повседневная борьба пролетариата, а как классовый конфликт особого рода, начатый классовым врагом французского пролетариата, врагом внутренним, французскими правящими классами, при содействии врага внешнего, союза германских государств, возглавляемого Пруссией:

Таким образом, невиданное дотоле разорение Франции побудило этих патриотов – представителей земельной собственности и капитала на глазах и под высоким покровительством чужеземного завоевателя завершить внешнюю войну войной гражданской, бунтом рабовладельцев¹¹².

В этой ситуации не рабочие, не революционеры, а господствующие классы превращают внешнюю войну в войну гражданскую. Революционные организации Парижа в описании Маркса безуспешно пытаются предотвратить гражданскую войну, навязанную классовым врагом¹¹³.

Как видим, здесь Маркс употребляет понятие в ином смысле: гражданская война описывается как классовый конфликт особого рода, отличающийся от «повседневной» гражданской войны, от классовой борьбы обычного нереволюционного времени. Это сочинение Маркса могло быть использовано впоследствии как теми марксистами, которые считали возможным противостоять классовому врагу, пытающемуся начать гражданскую войну, так и их радикальными оппонентами, полагавшими, что французские революционеры проявили чрезмерную сдержанность и уступчивость, что и определило неблагоприятный для них исход борьбы за власть.

Текст Маркса был быстро переведен на русский язык; за границей было выпущено несколько изданий, первое из них появилось уже в 1871 году¹¹⁴. Всплеск интереса к нему наблюдается и в 1905 году (см. ниже). Несколько переводов начала века вышли под заглавиями «Общественное движение во Франции»¹¹⁵ и «Парижская коммуна»¹¹⁶.

Не вполне совпадающие подходы Маркса, по-разному связывающие концепции классовой борьбы и гражданской войны, широко использовались российскими социалистами и во время Первой российской революции, и в 1917–1918 годах.

Наиболее ранний известный нам случай применения понятия гражданская война к российской современной обстановке консервативными авторами обнаруживается в антиреволюционном памфлете К. В. Трубникова, изданном в 1880 году. Клеймя российских революционеров, автор писал:

Нигилистические идеи не новы; они принадлежат старому обществу, до такой степени недовольному всем существующим, что оно обратилось к утопиям и стало желать чего-то вроде гражданской войны, которая, разрушив все существовавшие учреждения, осуществила бы их мечты¹¹⁷.

Термин, очевидно, автор заимствовал из текстов своих политических оппонентов и постарался использовать его против них же. В этот период получило развитие представление о том, что «правительство и общество вынуждены вести „войну“ друг с другом внутри собственной страны»¹¹⁸.

В России о гражданских войнах размышляли не только читатели нелегальных изданий. Публика, интересовавшаяся международным положением, и из подцензурной печати узнавала о том, что различные вооруженные конфликты описывались как гражданские войны.

Не всегда, впрочем, интерес к важному событию, который характеризовался частью современников как «гражданская война», сопровождался всплеском употребления понятия. В России, например, внимательно следили за Гражданской войной в США, но для описания этого вооруженного конфликта часто находились иные слова; неудивительно, что и в названиях книг, переводящихся на русский язык, употреблялись наименования «Американская война»¹¹⁹, «Северо-американская междоусобная война»¹²⁰. Вместе с тем о том, что Маркс именует североамериканский конфликт гражданской войной, российский читатель мог узнать и при жизни автора, пусть даже опосредованно, из реферата книги «История торговых кризисов в Европе и Америке» политэконома, представителя манчестерской школы М. Вирта. Автор употреблял выражение «американская гражданская война», цитируя «Капитал» К. Маркса¹²¹. Впрочем, в той же статье война между северными и южными штатами 1861–1865 годов описывается также как «междоусобная война», «междуусобная [sic] война»¹²².

Российские военные не считали полезным изучение опыта Гражданской войны в США; исследователи предпочитали рассматривать «большие войны», вооруженные конфликты между державами. Военный теоретик Н. Н. Сухотин, изучавший этот конфликт, сетовал, что «опыт американской войны в забросе у нас вследствие предубеждения и предвзятой мысли о неприменимости его»¹²³. Его диссертация (позднее переработанная в книгу) была посвящена конным рейдам в ходе американской Гражданской войны; этот труд стал одной из немногих работ российских авторов, специально исследовавших вооруженное противостояние Севера и Юга. Вспоминал ли кто-то эту книгу во время знаменитых кавалерийских рейдов эпохи российской Гражданской войны?

Возможно, относительно редкое использование понятия гражданская война было связано с тем, что и в самих Соединенных Штатах этот термин, употреблявшийся частью современников, первоначально не применяли широко ни южане, ни северяне: первые заявляли о своей независимости, считая, что отражают агрессию враждебного государства, в то время как федеральные власти сначала считали конфликт «мятежом», криминализируя тем самым действия противника; словосочетание гражданская война использовалось северянами не столь часто.

Об особом характере этой войны писал свидетель событий, чью книгу можно было прочесть и в русском переводе: американская война, по его мнению, «в одно и то же время имеет характер и междоусобной и международной войны»¹²⁴.

Впрочем, другой межгосударственный вооруженный конфликт заставил читающую русскую публику размышлять о гражданских войнах, и в данном случае на употребление термина влияла терминология, которую использовали сами участники конфликта. В 1866 году произошла война между Австрийской империей, которую поддерживали некоторые немецкие государства, и Пруссией, возглавлявшей другую коалицию германских стран. Война, закончившаяся победой Пруссии, стала важным шагом на пути к объединению Германии; она воспринималась немалой частью немцев как германо-германская война, ее именовали также и гражданской войной. Термин использовали представители разных общественно-политических течений, в том числе те, кто осуждал политику Бисмарка¹²⁵.

Схожие оценки мы можем найти и в некоторых российских изданиях: «…война Пруссии с Австрией была не международная, но гражданская война. Европа и отнеслась к ней как к войне гражданской, как она отнеслась к междоусобию в Северо-Американских штатах», – сообщал «Вестник Европы»¹²⁶.

В конце XIX века словосочетание гражданская война применялось в подцензурной научной и публицистической литературе, рассчитанной на образованного читателя, прежде всего как исторический термин¹²⁷. Вместе с тем гражданские войны прошлого и настоящего не стали, похоже, объектом изучения российских исследователей, представляющих различные научные дисциплины.

Показательно отсутствие специальной статьи «Гражданская война» в известном энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона: редакторы отсылали читателя к статье «Междоусобная война». Но и она не появилась; можно предположить, что редакторы планировали опубликовать статью на эту тему, но не нашли для нее автора. Теперь читателя отсылали уже к статье «Право войны». Она была напечатана, однако гражданской войне там уделялось совсем мало внимания; ее автор, известный специалист в области международного права В. Э. Грабарь описывал ситуацию гражданской войны без употребления понятия гражданская война:

Полномочие воевать (субъективное право войны) имеет только государство, но, при известных условиях, его может получить и восставшая против правительства часть населения, еще не успевшая организоваться в особое государство. Оно дается в форме признания воюющей стороной, благодаря которому мятеж, караемый уголовным законом, превращается в законную, с международной точки зрения, войну, со всеми вытекающими из нее правами и обязанностями¹²⁸.

Профессор Петербургского университета востоковед И. Н. Березин писал в составленном им «Русском энциклопедическом словаре», что «Гражданская война, тоже что междоусобная»¹²⁹, а как междоусобную войну определял ситуацию, «когда один и тот же народ, раздвоившись в смутах, враждует между собою оружием»¹³⁰. Такое краткое описание, не очень отличающееся от текстов популярных толковых словарей, само по себе свидетельствует о слабой разработанности понятия.

Создается впечатление, что российские революционеры интересовались природой гражданских войн гораздо больше, чем профессиональные философы и юристы, историки и военные теоретики. Тема гражданской войны не представляла, казалось, значительного общественного интереса. Но уже в начале XX века жителям России пришлось столкнуться с гражданскими войнами разного толка: именно так описывали современники различные события Первой российской революции.

2. Гражданская война, гражданские войны, смута: использование понятий во время Первой российской революции

В годы Первой российской революции появилась карикатура, на которой изображались «Автократия» (Николай II в короне) и бородатый мужик в русском национальном костюме, олицетворяющий «Народ» и «Революцию». Два персонажа, находящиеся на разных краях глубокой пропасти, перетягивали канат, желая столкнуть друг друга в бездну «Гражданской войны»¹³¹.

Наличие открытки с изображением этой карикатуры в архивной коллекции партии социалистов-революционеров заставляет предположить, что симпатии художника были на стороне «Народа» и «Революции», в результате идущей гражданской войны «Автократия» непременно должна быть повержена, а «Народ» – спасен. С другой стороны, возможно, что автор рисунка имел в виду страхи перед гражданской войной, и вполне вероятно, что он и сам опасался, что в пропасти гражданской войны могут оказаться все те, кто занимался перетягиванием каната…

Об угрозе начала гражданской войны во время Первой российской революции впоследствии писали историки. Образ страны, с трудом удержавшейся от падения в бездну, использовал и С. В. Тютюкин: «В декабре 1905 года Россия заглянула в пропасть гражданской войны, но сумела остановиться буквально на ее краю»¹³². «Репетиция гражданской войны» – так обозначил в своей статье события декабря 1905 года в Москве Ю. А. Петров¹³³. Для нашего же исследования важно, что схожим образом воспринимали ситуацию и современники событий: подобным образом ситуация описывалась и в их воспоминаниях и, что еще более важно, в синхронных источниках.

В. А. Маклаков, видный либерал и часто цитируемый мемуарист, полагал, что только своевременные уступки правительства предотвратили в России гражданскую войну, исход которой трудно было предсказать:

Если бы самодержавие продолжало упорствовать, оно довело бы до открытой гражданской войны; оно могло бы победить, что очень возможно, и эра либерализма была бы еще надолго отсрочена. Оно могло бы пасть перед революцией, и мы в 1905 году получили бы 1917 год. Но это все гадание задним числом. Самодержавие сумело вовремя уступить и этим избавить Россию и от гражданской войны, и от революции¹³⁴.

Вместе с тем люди разных взглядов порой вспоминали революцию как уже начавшуюся гражданскую войну; речь шла не об опасной возможности, а о страшной реальности уже наступившей жестокой внутренней войны. Известный деятель правого лагеря Н. Е. Марков (Марков 2‑й) впоследствии отмечал:

В то время была гражданская война… [и] война была почти односторонняя; революционеры били мирных граждан, а мирные граждане отвечали на револьверные выстрелы и бомбы камнями и палками¹³⁵.

При подобной интерпретации гражданскую войну начинали агрессивные противники режима: именно они, по мнению правого политика, положили начало процессу эскалации насилия, они же применяли огнестрельное оружие.

Разумеется, люди либеральных взглядов видели ситуацию иначе, но и они использовали словосочетание гражданская война, уделяя, однако, большее внимание не уличным столкновениям, а масштабным вооруженным конфликтам, в которых участвовала и регулярная армия. Описывая «революционные смуты»¹³⁶, А. А. Кизеветтер вспоминал, что в октябре 1905 года «…в Севастополе разыгрались такие сцены, словно начиналась открытая междоусобная война: взбунтовавшиеся суда на рейде со своих батарей обстреливали город и предприняли затем штыковую атаку береговых казарм», а «Прибалтийский край был охвачен настоящей гражданской войной»¹³⁷.

Действительно, масштаб и ожесточенность множества вооруженных конфликтов, в разной степени друг с другом связанных, заставляли многих современников употреблять слова гражданская война и гражданские войны при описании событий 1905–1906 годов. В борьбе с вооруженными восстаниями и партизанским движением повсеместно участвовали не только отдельные войсковые подразделения и части, но и целые соединения российских вооруженных сил. Порой при подавлении восстаний применялась артиллерия, а иногда одни войсковые части вступали в бой с другими. Антиправительственные силы поднимали восстания, использовали террор, вели партизанскую борьбу; к насилию прибегали и монархисты. Ситуацию осложняли конфликты между различными группами населения, в том числе этнические конфликты; иногда и они описывались современниками как гражданские войны. Порой и межпартийное противостояние на окраинах империи приобретало форму вооруженной борьбы: так, в 1905 году в Царстве Польском началась череда конфликтов и между поляками разных взглядов – сторонниками Национально-демократической партии и ее противниками, конфликтов, которые историки впоследствии окрестили «холодной гражданской войной»¹³⁸.

На память о Первой российской революции влиял и язык, к которому прибегали современники. Уже в 1905 году Национальный корпус русского языка фиксирует резкий рост использования словосочетания гражданская война именно в этом году, затем наблюдается некоторый спад¹³⁹. Для целей настоящего исследования возможности этого замечательного ресурса пока еще ограниченны, в нем отображено слишком мало источников для того, чтобы делать какие-то убедительные выводы относительно распространенности термина. Но нам представляется, что о какой-то подобной общей тенденции говорить можно. Это подтверждается, например, публикациями В. И. Ленина: в 1904 году словосочетание гражданская война упоминается им только один раз, и не применительно к текущей ситуации¹⁴⁰. После 9 января 1905 года Ленин использовал этот термин для описания политической борьбы очень часто; в этом году он написал более двух десятков статей, в которых содержится понятие гражданская война. В 1906 году Ленин продолжал применять термин, хотя и не столь часто, но спад революционного движения привел к тому, что уже на заключительном этапе революции это словосочетание употреблялось лидером большевиков все реже: так, похоже, что в феврале–июне 1907 года он вообще не упоминал его в своих статьях¹⁴¹.

О распространенности словосочетания гражданская война во время Первой российской революции косвенно свидетельствует и наличие посвященных ему статей в популярных «народных» и «политических» словарях, которые были востребованы массовым читателем в условиях взрывной политизации, вызванной революцией. Нам удалось просмотреть 12 подобных словарей, термин гражданская война упоминается в семи из них. Для сравнения можно указать, что термин террор встречается в девяти словарях, и описания значения этого слова более обстоятельны. Гражданская война в этих изданиях описывается, как правило, весьма кратко: как «междоусобная, внутренняя война», «междоусобие», «междоусобная война», «война внутри государства, междоусобие»¹⁴².

Лишь в некоторых словарях даются более развернутые определения, которые, впрочем, тоже используют производные от слова «междоусобица» для описания понятия: «Гражданская война – внутренняя междоусобная война, например, между областями одного и того же государства, или война между вооруженным народом, инсургентами и правительственными войсками»¹⁴³.

Выделяется определение, данное в словаре, выпущенном издательством И. Д. Сытина, оно связывает гражданскую войну с революцией: «…вооруженная борьба внутри страны во время государственного или общественного переворота (см. Политическая и Социальная революция) между сторонниками нового, лучшего строя и защитниками старого, отжившего порядка»¹⁴⁴. Можно предположить, что автор этого словаря придерживался левых взглядов: термин гражданская война лишается исключительно негативной оценки.

Интересно, что в выявленных нами словарях понятие гражданская война не прояснялось с помощью слова смута, хотя, как мы увидим далее, в некоторых консервативных и бюрократических кругах эти слова часто либо являлись синонимами, либо смута выступала в роли заместителя табуированного словосочетания гражданская война.

На использование словосочетания гражданская война, на его восприятие и употребление в России начала XX века повлияло несколько обстоятельств. В стране существовали развитые и противостоящие друг другу традиции легитимации применения вооруженного насилия во внутренних конфликтах.

Для выполнения задач, входивших в сферу ответственности могущественного Министерства внутренних дел (МВД), не хватало сил, и с целью охраны общественной безопасности нередко привлекалась армия.

В других странах войска также использовались во время социальных и политических конфликтов; не только в России дело доходило при этом до стрельбы. Не только в России военнослужащие должны были противостоять и «врагу внешнему», и «врагу внутреннему». И все же Россия выделялась и количеством подобных конфликтов, и остротой их протекания. Порой участники беспорядков оказывали ожесточенное сопротивление не только полиции, но и армии, особенно в быстрорастущих городах. Вопрос о привлечении войск в помощь полиции стал предметом внутриведомственных и общественных обсуждений. Существовали документы, регулирующие использование армии в таких ситуациях, но все невозможно было предусмотреть, а координация усилий полиции и армии представляла собой непростую задачу. Армейские офицеры не имели должной подготовки и использовали навыки борьбы с «врагом внешним» в условиях противостояния с «врагом внутренним», что приводило к лишним жертвам и способствовало эскалации конфликтов. Привлечение армии для решения полицейских задач вызывало недовольство части профессиональных военных, которым не нравилось ни подчинение гражданским властям, ни отвлечение военнослужащих от своих основных обязанностей. Некоторые же офицеры были принципиальными противниками такой практики¹⁴⁵.

Дискуссии касались и правил использования оружия в подобной ситуации; некоторые участники этих обсуждений выступали за жесткую регламентацию и обязательность проведения предупредительных и предварительных мер, предшествующих стрельбе на поражение. В офицерском корпусе, однако, распространены были и иные мнения: весьма авторитетный генерал М. И. Драгомиров считал, что никаких «холостых» залпов или стрельбы поверх голов быть не может. Должно быть только предупреждение, а если толпа не подчинится распоряжению разойтись, то будет дан залп боевыми патронами и с хорошим прицелом: «холостые залпы», стрельба поверх голов и увещевания толпы приведут только к «братанию» войск с участниками беспорядков. Многие офицеры были с этим согласны, а А. С. Лукомский, ставший во время Гражданской войны одним из лидеров Белого движения, полагал даже, что события Первой российской революции «подтвердили всю справедливость взглядов и требований» Драгомирова¹⁴⁶.

Похоже, что, несмотря на подобные дискуссии, и военными специалистами, и полицейскими чинами, настаивавшими на участии армейских частей в подавлении внутренних беспорядков, не были должным образом оценены риски: привлечение войск для борьбы с волнениями в условиях масштабного политического кризиса могло в известной ситуации привести лишь к эскалации конфликтов, что проявилось и 9 января 1905 года, и в феврале 1917 года. Использование вооруженных сил для решения полицейских задач становилось своеобразной школой подготовки к гражданской войне, способствуя выработке ее политической культуры.

Случаи применения армии против народа служили революционерам оправданием насилия в их борьбе с режимом. Тема легитимации политического насилия в революционной традиции давно уже разрабатывалась исследователями. Для задач же настоящей работы важно упомянуть о милитаризации дискурса политического противостояния. Революционеры уже накануне революции 1905 года рассуждали о перспективах гражданской войны, подготавливаемой властью. В конце 1904 года социал-демократическая «Искра», в целом контролируемая меньшевиками, писала:

Но та гражданская война, которую, с беззастенчивостью испытанного авантюриста, провоцирует самодержавие, должна заставить широкие круги либерально-демократического общества не остановиться в самом начале этого пути.

Автор так описывал действия правительства:

Сегодня, по его почину, тамбовские хулиганы избивают земцев, завтра оно будет натравлять крестьянина на помещика, серого рабочего – на либерального фабриканта, в этой гражданской войне оно не остановится перед эксплуатацией всех тех иллюзий, которые, в первобытно наивной форме, сливаясь с архаическими идеалами варварской эпохи – православием и самодержавием, смутно бродят в непросветленной светом политического сознания души народных низов. Отклоняя мысль народа от политического переворота и, ради этой цели, разжигая все грубые инстинкты и страсти, эта гражданская война зальет пожаром и кровью деревни и города, всероссийский Кишинев – вот что сулит России самодержавие.

Только революция могла предотвратить, по мнению автора, ужасную гражданскую войну и всероссийский погром:

Гражданская война под знаменем демагогии и во имя цезаристского возрождения самодержавия, или демократическая революция – на этом распутьи стоит теперь страна¹⁴⁷.

Тему внутренней войны использовали не одни только революционеры, о ней говорили и либералы. Как перманентную гражданскую войну, уже ведущуюся правительством против «общества», описывал в 1903 году политическую конфронтацию С. Н. Булгаков: «В силу того, что самодержавие находится на военном положении по отношению к обществу, поддерживает существование непрерывной гражданской войны, оно вносит заднюю мысль, полицейский страх и политический расчет решительно всюду»¹⁴⁸.

Комментируя расстрел демонстрации в Златоусте в марте 1903 года, автор журнала «Освобождение» (П. Б. Струве?) писал:

Самодержавия нельзя мирно поддерживать в нашей стране: самодержавие есть гражданская война со всеми ее бедствиями. Вот о чем должна была бы говорить наша печать. Безустанно она должна повторять обществу и правительству: вы не хотите политических убийств и революционных насилий, так покончите же скорее с их источником – самодержавием¹⁴⁹.

Автор статьи делал вывод:

…отношение органов либерального общественного мнения к политическим убийствам изменилось потому, что самодержавие с тех пор само окончательно провозгласило себя гражданской войной, само утвердилось на абсолютно безнравственной и в дурном смысле слова революционной позиции. Разве не есть гражданская война та настойчивая борьба, которую самодержавное правительство всеми средствами ведет с деятельностью, направленной на постепенное изменение русского государственного строя мирными и большей частью даже формально легальными действиями?¹⁵⁰

Использование темы постоянной гражданской войны, которую ведет самодержавие с народом, свидетельствовало о такой степени отчуждения от власти, которая исключала любую поддержку режима, даже во время военных действий с внешним врагом. Это проявилось во время Русско-японской войны. Некоторые призывы радикальных организаций даже предвосхищали лозунги превращения «империалистической» войны в войну гражданскую, которые затем стали звучать во время Первой мировой войны. Одна анархистская группа в обращении, адресованном «рабочим и работницам», требовала

…прекращения внешней войны, затеянной японскими и русскими капиталистами. Пролетариям русским не нужна братоубийственная резня с японскими рабочими в мундирах. Мы должны, товарищи, заменить эту внешнюю войну войной внутренней, войной гражданской, войной между бедным людом и богачами, чтобы на жизнь или смерть бороться за полное свое освобождение¹⁵¹.

Близкие лозунги выдвигали и некоторые эсеры. Так, киевский комитет этой партии выпустил прокламацию, в которой он убеждал призывников отказаться от мобилизации и примкнуть к борьбе с режимом: «Нам нужен мир с Японией, но для этого должна начаться война (восстание-революция) против самодержавия»¹⁵².

Лозунг «Война войне», вновь появившийся во время Первой мировой войны, также встречается в связи с Русско-японской войной. Например, автор статьи, опубликованной в издании партии социалистов-революционеров, так формулировал позицию этой партии:

…мы объявляем войну этой бессмысленной, разорительной и самодержавно-капиталистической войне. Мы объявляем войну этой войне во имя человеческого блага и наших социалистических идеалов¹⁵³.

Автор другой статьи, опубликованной в том же издании эсеров, писал о двух войнах, которые ведет Российская империя: война с Японией и «война внутренняя, война гражданская, которую самодержавие ведет против живых сил нации на всем широком пространстве русской земли», война, которая длилась уже «более века» и обострившаяся, когда МВД возглавил В. К. Плеве. Архаичная империя, ведущая одновременно две войны, обречена на поражение:

Здесь и там враг, отличающийся более современным характером, должен восторжествовать над допотопным режимом, осколком былых времен, который образует странный анахронизм среди цивилизации наших дней¹⁵⁴.

Некоторыми либералами в это время «внешний враг» также не рассматривался как главная опасность; более того, порой он даже воспринимался как союзник. Хотя либералы в своем отношении к Русско-японской войне были расколоты, авторитетные политики этого направления формулировали позицию принципиального пораженчества. В. А. Маклаков впоследствии отмечал: «Японцы казались нашим союзником против самодержавия, и на их нападение либеральное общество ответило почти сплошным „пораженчеством“»¹⁵⁵. Хотя в легальной печати высказывать такие взгляды было затруднительно, однако в неподцензурных изданиях они проявлялись, отражая довольно распространенные настроения¹⁵⁶.

О том же писали и другие мемуаристы. А. В. Тыркова вспоминала о настроениях русской политической эмиграции того времени:

Чем хуже, тем лучше, было одним из нелепых изречений левой интеллигенции. Порт-Артур сдался. Французы выражали нам соболезнование, а некоторые русские эмигранты поздравляли друг друга с победой японского оружия. Война с правительством заслоняла войну с Японией¹⁵⁷.

Запись же в дневнике А. В. Тырковой позволяет судить о причинах «японофильства» части оппозиционеров. 10 февраля 1904 года она отмечала:

Вопрос о том, прекратила ли война с Японией междоусобную войну правительства с народом, этот вопрос прежде всего спутал, больше – сбил с толку многих. Теперь он выясняется. Каждый день приносит новые известия об арестах и репрессиях (отчего нет русских слов для таких архирусских понятий?)¹⁵⁸.

По мнению Тырковой, война «правительства» с «народом» продолжалась, ибо власти не были готовы заключить «мир» или хотя бы «перемирие» во внутренней войне даже ради победы в войне внешней.

Автор «Освобождения» описывал новые репрессивные действия МВД как очередной эпизод на фронтах затяжной внутренней войны:

Таковы «последние известия» с театра гражданской войны. Г. ф.-Плеве и его клевреты действуют с полной откровенностью, на несчастную Россию наступают одновременно враги внешние на Востоке и враги внутренние в самом ее сердце. У кого ныне может быть еще сомнение, что внутренним и самым опасным врагом России является ныне именно ее самодержавная клика?¹⁵⁹

Суждения такого рода могли влиять на отношение к политическому террору. Люди разных взглядов считали, что глава МВД для страны более опасен, чем японцы, и убийство В. К. Плеве в 1904 году радовало не одних только революционеров. Убийца министра считал свой поступок эпизодом войны, развязанной правительством против народа: «Плеве еще до объявления войны с Японией устраивал войну внутри государства. Он смотрел на Россию, как на вражескую страну, заливал ее почву кровью ее граждан»¹⁶⁰.

Некоторые либералы смотрели на ситуацию схожим образом. В семье П. Б. Струве, либерала-эмигранта, после получения вестей о смерти министра царило ликование, «точно это было известие о победе над врагом». Струве заявлял, что поражение в войне с Японией соответствует национальным интересам России. Сторонники Струве по-разному отнеслись к его высказываниям, но показательно, что представители японских спецслужб предложили ему финансирование, которое видный оппозиционер с возмущением отверг¹⁶¹. В то же время представители некоторых радикальных политических партий, общероссийских и национальных, на это сотрудничество пошли¹⁶².

Можно предположить, что на дискуссии русских революционеров и либералов о пораженчестве, «японофильстве» и превращении внешней войны во внутреннюю влияли и споры в международном рабочем движении, вызванные публикациями французского социалиста Гюстава Эрве, который в своей газете «Социальная война» призывал рабочих восстать, если правительство их страны начнет войну. Тексты Эрве вспоминали в России во время революции¹⁶³.

Как видим, некоторые оппозиционеры и до начала революции описывали политическое противостояние правительства и его противников как гражданскую войну, а после 9 января 1905 года поводов для использования этого термина стало еще больше. Все новые авторы оценивали ситуацию как уже идущую гражданскую войну, хотя и интерпретировали ее по-разному. Меньшевистская «Искра» писала о гражданской войне, развязанной правительством против народа: «Цивилизованный мир не может равнодушно смотреть на то, что совершается в России. Царизм доживает свои последние дни среди гражданской войны, среди трупов своих восставших подданных». В другом случае то же издание сообщало, что гражданская война является следствием обострения классовой борьбы: «Вслед за затопленным в крови восстанием петербургского пролетариата, стачечное движение облетело всю Россию, превращаясь местами в прямую гражданскую войну». О «стачечной гражданской войне», охватившей значительную часть страны, газета писала и впоследствии¹⁶⁴.

Социалисты-революционеры тоже провозглашали в начале 1905 года: «Гражданская война началась». Сторонники вооруженной борьбы и террора, террора индивидуального и террора «массового», обосновывали тем самым необходимость применения насилия: «Гражданская война начата. Ни слова об отступлении, ни слова о выжидании, ни слова о пощаде! В выжидании – смерть революции, в беспрерывном, неустанном наступлении – победа»¹⁶⁵.

В некоторых пропагандистских текстах «преступная» внешняя война, война с Японией, противопоставлялась праведной внутренней войне; последняя порой объявлялась священной. Листовка Союза латышских социал-демократов, выпущенная в начале 1905 года, гласила: «Да здравствует святая война народа против народных палачей! Долой внешнюю войну, которую народные угнетатели ведут против дельного японского народа, который нам не сделал никакого вреда!»¹⁶⁶

Некоторые авторы, которые ранее уже констатировали состояние гражданской войны в России, отмечали, что этот конфликт вступил в качественно иную фазу. П. Б. Струве в «Освобождении» обращался к российским офицерам: «Правительство само начало форменную гражданскую войну. Правда, оно ведет ее давно, но оно вело ее раньше полицейскими средствами. С 9 января, когда с мирными политическими заявлениями выступили большие массы народа, правительство призвало к участию в гражданской войне и русскую армию»¹⁶⁷. Такая формулировка была равнозначна призыву сделать свой выбор в условиях уже идущей гражданской войны.

И впоследствии Струве и его политические друзья продолжали употреблять это словосочетание для описания текущей ситуации. В феврале 1905 года автор «Освобождения» (по всей видимости, сам Струве) писал: «Гражданский мир и самодержавие несовместимы в современной России, и мы будем продолжать жить в состоянии гражданской войны, пока самодержавие будет отстаивать себя»¹⁶⁸. Такая формулировка предполагала, что только глубокие политические преобразования позволят завершить гражданскую войну и обеспечить гражданский мир.

По мере уступок со стороны власти и обострения политической борьбы взгляды Струве, однако, менялись. В конце 1905 года близкий ему С. Л. Франк писал: «…не только конституции, но и вообще никакого законного порядка в России теперь еще нет, а есть лишь одна гражданская война»¹⁶⁹. С этой оценкой, соответствующей его прежним взглядам, Струве теперь уже не согласился, он считал подобное рассуждение «чреватым недоразумениями»¹⁷⁰ и указывал на опасности новых забастовок.

Погромы осени 1905 года также способствовали использованию этого понятия в целях политической мобилизации. Радикально настроенный в то время писатель А. В. Амфитеатров находил в таком описании кризиса аргумент для спешного вооружения антимонархических сил и использования революционного насилия:

В России кипит гражданская война. Революции не придется взять эту вину на свою совесть. Она истратила все убеждения, слова и факты, чтобы добиться от старого режима перестройки обветшалого государства путем мирным¹⁷¹.

В то же время не все либералы полагали, что гражданская война уже началась, разрабатывалась и тема предотвращения гражданской войны. Авторы газеты «Русские ведомости» осенью 1905 года видели несколько опасных факторов, которые могли бы вызвать внутренний конфликт. Особый страх либералам внушали черносотенные погромы. Поддержка, оказываемая властями погромщикам, могла привести к опасному развитию событий:

Чего же хотят, о чем хлопочут подающие руку помощи невежественной толпе в ее диком самосуде? Чего они добиваются? Гражданской войны для того, чтобы показать: вот как мы были правы, настаивая на необходимости репрессивных мер? Мести отдельным личностям за неотвратимый и непреклонный ход истории? Смут, беспорядков, раздора?¹⁷²

Если одни либеральные авторы в начале XX века использовали тему гражданской войны для мобилизации своих сторонников в борьбе с самодержавием, то другие в разгар революции стремились приостановить эскалацию конфликта, играя на страхе перед гражданской войной для критики правительства и побуждая власти пойти на уступки.

Обвинения правительства, поддерживающего погромщиков, в намеренном разжигании гражданской войны приобрели столь широкое распространение, что представители власти сочли необходимым их опровергать. В прессе цитировались слова санкт-петербургского генерал-губернатора, товарища министра внутренних дел Д. Ф. Трепова, который публично заявлял о непричастности правительства к организации погромов:

Я знаю, что меня теперь открыто обвиняют в том, что я – главный виновник и организатор всех происходящих в России ужасов, разгромов, кровопролитий. Нужно ли доказывать, что вовсе не в интересах благоразумного правительства разжиганием народных страстей вызывать на междоусобие, на гражданскую войну¹⁷³.

В то же время страх некоторых либералов подпитывался и иными тревогами: некоторых из них пугали нарастающие конфликты в сельской местности. Автор «Русских ведомостей» писал: «Достаточно взглянуть, что теперь творится в местностях, пораженных аграрными беспорядками. Над ними уже витает призрак завтрашней гражданской войны между землевладельцами и крестьянами, между самими крестьянами»¹⁷⁴.

Если одни авторы выражали беспокойство по поводу возможности начала гражданской войны, то другие считали, что она уже идет; кто-то обдумывал перспективы ее прекращения, а кто-то рассуждал об особенностях политической тактики в специфических условиях гражданской войны, последнее было присуще революционерам разного толка.

На восприятие ситуации не одними только революционерами в это время влиял опыт Парижской коммуны, который часто понимался через упоминавшуюся уже работу Маркса «Гражданская война во Франции». Показательно, что этот текст неоднократно переиздавался во время революции¹⁷⁵. Редактором одного из новых переводов был В. И. Ленин¹⁷⁶. Над редактированием перевода Ленин трудился в июле 1905 года¹⁷⁷; можно предположить, что работа лидера большевиков над этим важнейшим для марксистской традиции текстом влияла и на его анализ текущей политической ситуации¹⁷⁸.

Вряд ли можно говорить о единой, цельной и непротиворечивой концепции гражданской войны, сложившейся у Ленина; тексты, созданные им в разное время и адресованные разным аудиториям, преследовали различные цели. И все же некоторые темы повторялись политиком, по всей видимости, они были особенно важны для него. Схожие оценки были присущи и другим революционерам, в том числе и тем, которые являлись в это время оппонентами Ленина.

Началом гражданской войны лидер большевиков считал Кровавое воскресенье, в январе он писал: «Льются ручьи крови, разгорается гражданская война за свободу. К пролетариату Петербурга готовы примкнуть Москва и Юг, Кавказ и Польша. Лозунгом рабочих стало: смерть или свобода!»¹⁷⁹ Инициатором гражданской войны являлось царское правительство. Тон публикации соответствовал политической задаче, поставленной автором: мобилизация сил для вооруженной борьбы с режимом.

Схожие оценки ситуации мы встречаем и в текстах некоторых оппонентов Ленина: «С 9 января мы вступили в эпоху гражданской войны, в эпоху революции», – писал Ю. О. Мартов. Он также отмечал качественные особенности этой «эпохи»: «…в смысле революционизирования общества эпоха гражданской войны радикально отличается от исторических будней»¹⁸⁰.

В отличие от авторов круга «Освобождения» и некоторых социалистов-революционеров, писавших о наличии гражданской войны в России и до 9 января, видные представители русского марксизма рассматривали сложившуюся ситуацию как принципиально новую, требующую радикальной корректировки политической тактики. В этом отношении они следовали скорее работе Маркса «Гражданская война во Франции», в которой говорилось об особенностях классовой борьбы в условиях революции, чем «Манифесту коммунистической партии», где «повседневная» классовая борьба пролетариата описывалась как гражданская война.

В издании же партии социалистов-революционеров, как уже отмечалось, упоминания об идущей уже гражданской войне встречаются и до 9 января 1905 года, но после этого события интерес к данной теме значительно возрастает: «Мобилизованная армия самодержавия и мобилизующаяся под неприятельским огнем армия труда столкнулись в вечно памятные январские дни грудь с грудью, лицом к лицу. Гражданская война началась». И далее слова «гражданская война началась» повторяются вновь и вновь, выделяя смысловые блоки статьи, которая завершается фразами:

Гражданская война начата. Ни слова об отступлении, ни слова о выжидании, ни слова о пощаде! В выжидании – смерть революции, в беспрерывном, неустанном наступлении – победа. И пусть же решительные времена создадут и двинут в бой решительных людей!

Автор публикации в издании эсеров использовал тему гражданской войны для обоснования необходимости вооруженной борьбы с режимом, в том числе для оправдания террора, вооруженных демонстраций и в конце концов – вооруженного восстания. Все те, кто проявлял ранее сомнения и колебания в отношении террора, должны их отбросить, партия должна быть едина в мнении по этому вопросу¹⁸¹.

Для Ленина также характерны повторяющиеся упоминания о совершенно особом, качественно ином характере политической борьбы в условиях идущей гражданской войны, для него это был важный аргумент в спорах с «новоискровцами»: предлагаемые ими решения вполне разумны и приемлемы в обычные, «мирные» периоды, но в условиях гражданской войны их просто невозможно реализовать; а это, в свою очередь, обосновывает актуальные политические задачи, которые ставит Ленин: подготовка вооруженного восстания и ведение «партизанских действий».

Для эсеров упоминание об особом характере политической борьбы в условиях гражданской войны было важной рамкой и при обсуждении вопроса о допустимом революционном насилии, и в дискуссии о возможности проведения террористических акций и экспроприаций; их сторонники утверждали, что исключительная ситуация идущей гражданской войны дает им на это право¹⁸².

У некоторых анархистских групп темы гражданской войны и экспроприации также были связаны. Федерация групп одесских анархистов-коммунистов провозглашала:

Открыто и смело призываем мы всех угнетенных, всех голодных к гражданской войне. Мы объявляем гражданскую войну всему существующему строю, мы объявляем ее теперь же, и в основу ее мы кладем великий и плодотворный принцип экспроприации¹⁸³.

Важным является и утверждение Ленина о том, что, хотя гражданская война была начата политическим противником, но сама ситуация обостряющейся гражданской войны объективно более выгодна революционной партии, имеющей опыт подпольной, конспиративной организации и практики «прямых действий»:

Действительно революционная, закаленная в огне нелегальная партия, которая привыкла к гг. Плеве и не смущается никакими строгостями гг. Столыпиных, может оказаться в эпоху гражданской войны способной к более широкому воздействию на массы, чем иная легальная партия, способная «с желторотой наивностью» становиться на «строго конституционный путь»¹⁸⁴.

Такая оценка партии в известной степени свидетельствовала и о самооценке ее лидера, который, по-видимому, полагал, что по сравнению с другими политиками он обладает должными политическими и психологическими качествами, необходимыми для политического руководителя в эпоху гражданской войны.

Как мы видим, не только Ленин, но и лидеры других революционных партий, считавших, что страна живет в условиях гражданской войны, думали, что единственным выходом из нее должна быть победа «народа» и поражение «царизма». Использование понятия гражданская война решало задачи политической мобилизации особого рода, предполагавшей вооруженное противостояние.

В то же время стал нарастать запрос и на выход из состояния гражданской войны. Так, известный резонанс вызвала статья видного общественного деятеля князя Е. Н. Трубецкого, призывавшего революционеров отказаться от политических убийств, а правительство – прекратить казни: «И разве гражданская война, не прекращающаяся в дни первых думских заседаний, не есть вызов самой Думе!» – восклицал он после открытия Государственной думы в мае 1905 года¹⁸⁵. Этот призыв к деэскалации гражданской войны нашел положительный отклик у консервативного «Нового времени»¹⁸⁶, хотя был в то время отвергнут не только социалистами, но и многими либералами, которые требовали амнистии и прекращения правительственных репрессий, однако не были готовы одновременно осудить террор и другие акции насилия, осуществленные революционерами. Ситуация продолжающейся гражданской войны, по их мнению, не оправдывала репрессии правительства. Автор кадетской газеты писал:

Если жертвы смертной казни считаются сотнями, то жертвы расстрелов – тысячами, может быть, десятками тысяч. Пусть нам не говорят: идет гражданская война. Камни вопиют о чудовищной, безумной, бесцельной жестокости невежественных, отупелых от военной дисциплины или сознательно-зверских укротителей¹⁸⁷.

Вместе с тем не все авторы были готовы описывать общественно-политическую ситуацию как уже начавшуюся гражданскую войну: одни, признавая всю сложность и опасность ситуации, были противниками употребления этого понятия и находили иные слова для описания кризиса, а другие полагали, что вооруженное общественно-политическое противостояние еще не достигло такого уровня, когда использование термина гражданская война было бы обоснованным. Угроза гражданской войны, однако, представлялась им вполне реальной и актуальной; ставилась задача ее недопущения.

Нередко призыв предотвратить гражданскую войну исходил от консервативных кругов, которые заявляли, что радикальные социально-экономические и политические преобразования неизбежно будут лишь способствовать переходу вооруженного противостояния на качественно иной уровень. Страх перед угрозой полномасштабной гражданской войны, получивший широкое распространение, использовался для пропагандистского обеспечения консервативного политического курса, исключающего радикальные реформы.

Впрочем, в консервативной среде для характеристики явлений, обозначаемых с помощью понятия гражданская война, чаще употреблялись иные слова, прежде всего – смута¹⁸⁸.

Распространению этого термина способствовало несколько обстоятельств. Историческая память о Смуте начала XVII века была очень важна для политической культуры монархического патриотизма¹⁸⁹, а события 300-летней давности использовались как ключевая историческая аналогия для интерпретации общественно-политического кризиса в 1905 году; некоторые даже писали о «второй смуте» (ситуация повторится в 1917 году, а затем и во время Гражданской войны, когда консерваторы вновь обратились к Смутному времени для понимания революционного кризиса)¹⁹⁰.

К тому же слово смута в начале XX века оставалось и юридическим понятием: глава пятая уголовного уложения, имевшая название «О смуте», состояла из 18 статей, касавшихся самых различных преступлений, которые в других случаях иногда обобщенно именовали «государственными» или «политическими»: от участия в «публичных скопищах» до членства в сообществах, «заведомо воспрещенных в установленном порядке», от оказания «дерзостного неуважения Верховной Власти» до восхваления тяжких преступлений¹⁹¹. Постоянно совершаемые действия, квалифицируемые как преступления такого рода, также заставляли вспоминать о смуте в условиях революции.

Были и иные причины, побуждавшие консерваторов чаще использовать слово смута для описания текущей ситуации. У понятия гражданская война и даже в большей степени у понятия революция, также очень ограниченно используемого и консервативными общественными деятелями, и бюрократами, был немалый потенциал для легитимации насилия. Сам термин гражданская война предполагал вооруженное противостояние членов одного гражданского сообщества. Слово же смута изначально отрицало подобную симметрию: отсылка к событиям XVII века криминализовала и интернационализировала внутренний конфликт: враги, противники и даже оппоненты описывались как «шайки преступников» и/или как орудие внешних врагов, интервентов, желающих ослабить и даже уничтожить Россию. При этом термин смута порой несколько модернизировался, приспосабливался к реалиям начала XX века: появились словосочетания «революционная смута», «гражданская смута».

Другая историческая аналогия, используемая консерваторами и в 1905 году, и в 1917‑м, – пугачевщина. Память о крестьянской войне XVIII века также ассоциировалась в этих кругах с темами преступности и «бунта», жестокой анархической и иррациональной борьбы не только с государством, но и с самой идеей государственности. Пугачев с его сообщниками и Екатерина II с ее генералами и бюрократами не были «согражданами», их нельзя назвать членами одного гражданского сообщества. Подобная аналогия также затрудняла применение понятия гражданская война в консервативной среде.

Было, однако, одно необычайно важное исключение: М. О. Меньшиков, ведущий автор «Нового времени», употребил термин гражданская война в конце 1905 года, а затем неоднократно его использовал. Взрыв насилия осенью привел к тому, что одни авторы (разной политической направленности) стали говорить о принципиально новой фазе гражданской войны, а другие лишь теперь констатировали ее начало.

В ноябре 1905 года Меньшиков писал о реальной угрозе гражданской войны, которую готовы немедленно развязать революционеры:

В столице, где естественно должна решиться судьба анархии, она надвигается неумолимо, как ночь. Разве каждый день с утра до вечера не продаются – и нарасхват! – десятки и сотни тысяч экземпляров мятежных изданий? Разве в этих изданиях не раздаются оглушительные воззвания к гражданской войне? <…> Петербург еще не испытывал внешних нашествий и гражданских войн. Кажется, пришел срок испытать и это¹⁹².

На эту публикацию отреагировали современники. Л. Д. Троцкий цитировал слова Меньшикова, чтобы обличить насилие со стороны консервативных сил:

Революция защищает свою героическую грудь от штыков и ножей разбойничьей реакции, – обезоружить ее, связать ее по рукам и по ногам, опрокинуть ее навзничь и наступить на нее казацким сапогом! Эй, палачи, за работу!¹⁹³

Для Меньшикова гражданская война – это война инородцев, прежде всего выходцев с инородческих окраин империи, против России; это восстание, угрожающее самому существованию державы:

Вовсе это не «великая русская революция», а великая инородческая смута. Строго говоря, это вовсе даже не революция, а под личиной ее форменная война, объявленная России коалицией ее внутренних соседей <…> идет не революция, а действительная война <…> есть ли смысл называть революцией то, что по существу есть война?¹⁹⁴

Мысль о том, что сложившуюся ситуацию следует понимать как внутреннюю войну, Меньшиков развивал и в последующих своих публикациях: «Пора понять нам, что это не просто бедствие: это война, и, может быть, самая отчаянная из всех, какие велись за жизнь России»¹⁹⁵.

Вопрос о роли национальных территорий в общероссийской гражданской войне стал в это время предметом полемики: так, одни авторы уделяли преимущественное внимание событиям в Польше и на Кавказе, то есть речь шла не о единой гражданской войне, но о ряде гражданских войн в разных частях империи¹⁹⁶; другие же говорили об общероссийском характере начавшейся гражданской войны.

Меньшиков не только описывал текущую ситуацию как гражданскую войну, он открыто призывал своих читателей к прямым действиям, соответствующим ситуации внутренней войны, к использованию оружия для подавления политических противников. Такая позиция была присуща и части людей, записывавшихся в это время в правые организации. А. А. Киреев в конце ноября 1905 года сделал запись в дневнике:

Вот она, междоусобная война! Я внес в кассу свой золотой и сделался членом «Союза русского народа». Мой [билет] № 2951. Вот та «guerre civile», которой так испугалась Zizi Нарышкина, когда на днях я ей сказал, что она необходима! Что без этой gue<rre> civil<e> не обойтись уже и потому, что она началась, и только потому, что правительство наше так непроходимо глупо, «белая армия» не организована. Ее нужно было организовать при первых признаках организации армии красной, многого бы не случилось¹⁹⁷.

По мнению современного биографа Киреева, в 1905–1906 годах генерал призывал создавать «белые сотни» и «не останавливаться перед уличными боями и гражданской войной, лишь бы удалось подавить революцию»¹⁹⁸.

Нельзя сказать, что позиция Меньшикова разделялась другими авторами «Нового времени», предпочитавшими использовать слово смута для описания текущей ситуации, но все же в этой среде он не был одинок.

В этом параграфе мы в соответствии с задачами нашего исследования предложили читателям интерпретацию цитат, иллюстрирующих применение словосочетания гражданская война в 1905 году. Такая подборка высказываний может создать ошибочное представление о том, что этот термин был для современников ключевым интерпретационным понятием. Вряд ли это соответствовало действительности: слова революция, самодержавие, конституция, вооруженное восстание и, разумеется, слово смута активнее и чаще использовались разными политическими силами. Даже в текстах тех авторов, которые употребляли понятие гражданская война, оно встречалось реже, чем некоторые из этих слов.

Все же даже беглый очерк истории применения этого словосочетания позволяет высказать несколько предположений.

Авторы, представляющие различные сегменты политического спектра, использовали понятие гражданская война, преследуя разные, порой противоположные политические цели. Опыт проживания в условиях серьезных конфликтов, которые описывались частью авторов как гражданская война или гражданские войны, оказал воздействие на российскую политическую культуру. Уже в 1905 году Ленин писал, что 9 января «рабочий класс получил великий урок гражданской войны; революционное воспитание пролетариата за один день шагнуло вперед так, как оно могло бы шагнуть в месяцы и годы серой, будничной, забитой жизни»¹⁹⁹. В начале 1905 года многие жители России, возмущенные Кровавым воскресеньем, разделяли если не мнение Ленина, то острое чувство негодования, которое очевидно в тексте лидера большевиков, и эту эмоцию для политической мобилизации в новых политических условиях использовал не только он. Последующие события, полные насилия разного рода, заставили с тоской вспоминать «годы серой, будничной и забитой жизни» и многих из тех, кто изначально поддерживал гражданскую войну с самодержавием. И это тоже был урок революции 1905 года. Одни приобрели навыки решения политических и социальных проблем с помощью оружия, а другие испытывали страх перед повторением гражданской войны и готовы были поддержать использование силы ради сохранения порядка.

Память о революции 1905 года становилась элементом политической культуры. Многие участники революции 1917 года в своих действиях опирались на свой жизненный опыт, а для политических аналитиков события 12-летней давности становились излюбленной исторической аналогией – наряду со Смутой начала XVII века и Французской революцией, пугачевщиной» и Парижской коммуной.

Во время Первой российской революции наблюдается качественно новая фаза милитаризации политического дискурса. Понимание революции как войны, присущее и дореволюционным текстам, становится буквальным, влияя на выбор политической тактики, ярким примером чего могут служить разные источники, в том числе тексты Ленина и статьи Меньшикова.

Удивительно, однако, что интенсификация политического использования понятия гражданская война не стимулировала научного изучения описываемого им социального явления. Даже опыт проживания в условиях кризиса не подвиг, насколько можно судить, российских историков и юристов, социальных и политических мыслителей, военных теоретиков и философов сделать гражданскую войну предметом специального исследования. Словосочетание, пробуждавшее сильные эмоции, не становилось аналитическим понятием (некоторое исключение составляли марксисты). Феномен гражданской войны оставался преимущественно предметом толкований журналистов и политиков.

3. Тема гражданской войны в эпоху мировой войны

Первая мировая война, породившая цепь внутренних конфликтов, часть из которых описывалась современниками, а затем и историками как гражданские войны, оказала воздействие на концептуализацию гражданской войны. Беспрецедентный опыт глобального конфликта побуждал современников произвести ревизию используемых аналитических инструментов. Впрочем, и накануне Первой мировой войны произошли важные события, заставлявшие думать о сущности гражданских войн.

Тема гражданской войны была актуализирована в 1914 году в связи с планами британского правительства принять закон о введении самоуправления в Ирландии (гомруль), согласно которому в этой стране формировался собственный парламент²⁰⁰. Тем самым удовлетворилось бы давнее требование ирландского национального движения, но эта серьезная реформа вызвала протесты лоялистов, по преимуществу протестантов, живших в основном в Северной Ирландии, которые опасались, что в стране установится господство католического большинства. Разговоры о гражданской войне в Ирландии шли уже в 1912 и 1913 годах, но накануне мировой войны ситуация необычайно обострилась; и сторонники гомруля, и лоялисты готовились к вооруженному противостоянию, а часть высокопоставленных офицеров британской армии заявила, что они не будут действовать против лоялистов. Британские войска и полиция стреляли по сторонникам гомруля. Есть основания полагать, что лишь мировая война предотвратила гражданскую войну в Ирландии: после вступления Британской империи в войну и многие сторонники гомруля, и очень многие лоялисты добровольно записывались в армию, став основой элитных войсковых соединений. Конфликт, однако, был лишь отсрочен, но не предотвращен: в 1916 году в Дублине произошло неудачное восстание сторонников независимости Ирландии, а после окончания мировой войны, в 1919 году, началась война за независимость. Ситуация, однако, к этому времени качественно изменилась, что и проявлялось в описании этого конфликта: термин гражданская война уже не был столь востребован²⁰¹.

О ситуации в Ирландии в 1914 году писала российская пресса. «Известия министерства иностранных дел» передавали содержание речи Георга V, посвященной «ульстерскому вопросу». Монарх заявил, что «исключительные обстоятельства оправдывают действия Короля в такое время, когда слова „гражданская война“ находятся на устах наиболее ответственных и трезвомыслящих людей»²⁰². Об опасности гражданской войны в Ирландии российские читатели могли узнать и из переводов художественной литературы²⁰³. По мере нарастания конфликта российская пресса передавала заявления британских политиков, рассуждавших о гражданской войне. Так, первый лорд Адмиралтейства У. Черчилль произнес в палате общин в апреле 1915 года: «…если будет восстание – мы постараемся его подавить; если будет гражданская война, мы постараемся в ней победить»²⁰⁴. Подобные высказывания вызывали интерес, они могли способствовать распространению языка гражданской войны.

Вместе с тем не всякое масштабное силовое противостояние воспринималось как гражданская война. Началу мировой войны предшествовали острые социальные конфликты в Петербурге: демонстрации рабочих, стачки и митинги переросли в массовую забастовку, сопровождавшуюся столкновениями с войсками и полицией; дело доходило до строительства баррикад и перестрелок²⁰⁵. Хотя эти акции и воспринимались порой как революция, они не оценивались, насколько мы можем судить, как гражданская война, большее распространение получил дискурс хулиганства; современники разных взглядов широко использовали язык, криминализующий действия протестующих.

На использование же понятия гражданская война в связи с началом Первой мировой войны влияло несколько обстоятельств.

По крайней мере с XVIII века существовала интеллектуальная традиция описания войн между европейскими государствами (а иногда и войн вообще) как гражданских войн, достаточно назвать имена Вольтера, Фенелона, Руссо, Гюго. Неудивительно, что некоторые образованные европейцы воспринимали Первую мировую войну как войну гражданскую. Немецкий художник Франц Марк, вскоре погибший на фронте, назвал войну «европейской гражданской войной»²⁰⁶, войной между носителями одной и той же европейской культуры. Такое понимание конфликта оказало воздействие на формирование концепций «долгой европейской гражданской войны», начало которой нередко – хотя и не всегда – датируется 1914 годом²⁰⁷.

Восприятие Первой мировой войны как войны гражданской и/или братоубийственной противостояло различным тактикам создания и поддержания гражданского мира – заключаемого на время войны соглашения о сотрудничестве основных политических и социальных сил воюющих стран; частью этого соглашения должен был стать классовый мир или классовое перемирие, а важными его участниками – профсоюзы и социалистические партии. Так, в июле 1914 г. обложка «Сатирикона» с рисунком Н. В. Ремизова изображала рабочего, крестьянина, чиновника и интеллигента, дружно взявшихся за меч²⁰⁸.

Ф. Л. Блументаль, в 1920‑х годах исследовавший пропаганду эпохи мировой войны, писал: «Гражданский мир – стержень всей пропаганды, и вокруг него строилась в частности вся система пропаганды подготовки войны и обработки населения во время войны»²⁰⁹. Вывод советского военного комиссара может показаться пристрастным, но его фактически разделяли и разделяют другие авторы, изучающие феномен гражданского мира, основой которого был отказ от межпартийной и межклассовой борьбы внутри страны ради успешного продолжения войны.

Гражданское объединение, в которое входили и многие социалисты, в том числе и недавние противники войн, объявлялось высшей политической ценностью и даже сакрализовалось, во Франции оно и именовалось «священным союзом» – Union sacrée²¹⁰. Зримым воплощением этого единства воюющих наций стали патриотические манифестации в европейских городах. Степень этого единства, впрочем, не следует преувеличивать: историки впоследствии деконструировали миф об объединяющем «духе 1914 года», согласно которому население переживало патриотическое единение, участвовало в демонстрациях и парадах, восторженно провожало солдат на войну²¹¹.

Исследования показали, что представление о всеобщем патриотическом ликовании жителей воюющих стран было преувеличенным²¹². И в России в связи с началом войны разные группы людей испытывали страх, растерянность, беспокойство, хотя заметнее были шумные публичные проявления военного энтузиазма, особенно подробно освещавшиеся прессой²¹³.

Противники же войны критиковали концепцию гражданского мира с разных позиций, но наиболее радикальным способом его отрицания стало провозглашение лозунга гражданской войны как средства преодоления войны «империалистической».

Накануне Первой мировой войны в большевистских кругах рассматривали перспективы гражданской войны в условиях военного столкновения великих держав. Главная газета большевиков интерпретировала решения Базельского конгресса Интернационала следующим образом: единственной гарантией международного мира является усиление и обострение «гражданской войны пролетариата против буржуазии каждого отдельного государства». Это можно было бы понять как очередной призыв к усилению постоянно идущей классовой борьбы, но другой фрагмент текста подразумевал иную, новую революционную ситуацию, сопровождающуюся вооруженной борьбой: «…пролетариату в его борьбе против войны придется развивать свою энергию до крайних пределов, вплоть до открытой гражданской войны»²¹⁴.

В военные же годы тему гражданской войны развивали не только большевики. Особый резонанс имели выступления известного немецкого социал-демократа и депутата рейхстага Карла Либкнехта, который и до войны уже был известен своими антимилитаристскими выступлениями, а с началом военных действий стал решительным противником гражданского мира. Либкнехт приобрел всемирную славу, когда он, единственный из народных представителей, голосовал в рейхстаге против предоставления правительству военных кредитов 2 декабря 1914 года Либкнехт утверждал, что главным врагом немецких рабочих является германский милитаризм, а для пролетариев всех воюющих стран актуальной и первостепенной является борьба против внутреннего врага – отечественного империализма. В 1915 году Либкнехт был призван в армию, но эта мера, репрессивная по своей сути, лишь способствовала его известности, укрепляя его авторитет среди противников войны.

В августе 1915 года Либкнехт направил заявление в президиум социал-демократической фракции рейхстага, содержавшее призыв к гражданской войне:

Тот, кто заинтересован во влиянии социал-демократии на условия мира, тот должен стремиться к тому, чтобы развивать силу, присущую пролетариату. Борьба за условия мира, по ходу которой правящие классы выступят с обнаженным мечом в руках, будет самой суровой борьбой, без всяких сентиментальностей. Необходима гражданская война, а не гражданский мир²¹⁵.

В сентябре в письме, адресованном международной Циммервальдской конференции социалистов, выступавших против войны, Либкнехт вновь поддержал лозунг гражданской войны и осудил концепцию гражданского мира:

Гражданская война, а не гражданский мир. Международная солидарность пролетариата против лженациональной, лжепатриотической гармонии классов; международная классовая борьба за мир, за социалистическую революцию²¹⁶.

О необходимости гражданской войны Либкнехт писал и в одной из своих статей: «…необходима последовательная, беспощадная борьба против всей правительственной политики, самое решительное продолжение классовой борьбы во всех областях; гражданская война, а не гражданский мир…»²¹⁷

В августе 1916 года германский Верховный военный суд приговорил его к четырем годам каторжных работ за антивоенную деятельность; в последнем слове обвиняемый публично заявил: «Мой лозунг – не гражданский мир, а гражданская война! Долой войну! Долой правительство!»²¹⁸

Выступления Либкнехта были важны для Ленина и других радикальных социалистов, требовавших превращения «империалистической» войны в войну гражданскую, но на международных встречах противников войны они оказывались в меньшинстве. Конференция в Циммервальде, состоявшаяся в сентябре 1915 года, собрала тех представителей социалистических групп воюющих и нейтральных стран, которые выступали против войны. Участники конференции не были едины ни в своем отношении к тем социалистам, которые были сторонниками гражданского мира, ни в отношении к тактическим лозунгам антивоенного движения. Письмо Либкнехта, адресованное конференции, было созвучно позиции Ленина и других левых делегатов конференции, которые предложили свой проект резолюции, содержавший призыв: «Наш лозунг не гражданский мир между классами, а гражданская война!»²¹⁹ Большинство делегатов, однако, отвергло эту резолюцию, приняв проект Л. Д. Троцкого, воспринимавшийся его оппонентами как «пацифистский».

К этому времени в рядах российских социалистов уже шла дискуссия о способах окончания мировой войны и перспективах революции. На ход этой дискуссии влиял и опыт борьбы против собственного правительства во время Русско-японской войны: как мы видели, тогда некоторые политические группировки требовали превращения «внешней» войны во «внутреннюю».

Другим обстоятельством, оказывавшим воздействие на ход споров о гражданской войне, было описание внутриполитической ситуации в России как перманентной гражданской войны. Немало известных ранее «пораженцев» стали в 1914 году «оборонцами», а то и убежденными «империалистами», как видно на примере П. Б. Струве. Но все же тема гражданской войны, постоянно идущей в России, не уходила совсем из обсуждений. У Ленина до начала Первой мировой войны она не была центральной, но присутствовала в его текстах. В апреле 1914 года он писал:

…страна переживает на деле состояние плохо прикрытой гражданской войны. Кое для кого очень неприятно сознаться в этой истине, кое-кому хочется надеть на это явление покрывало. Наши либералы, и прогрессисты, и кадеты, особенно любят сшивать такое покрывало из лоскутков совсем почти «конституционных» теорий²²⁰.

Для социалистов, считавших, что и в мирное время Россия находится в состоянии «прикрытой» гражданской войны, лозунг превращения «империалистической» войны в войну гражданскую, довольно быстро выдвинутый лидером большевиков, не был слишком радикальным. Ленин вновь начал интенсивно употреблять понятие гражданская война для критики большинства социалистических лидеров, поддержавших идею гражданского мира. Подобное «предательство» «вождей» он не считал случайным или внезапным; оно, по мнению Ленина, было следствием «оппортунизма» и «ревизионизма», выражавшихся в том числе в забвении и искажении марксистского понимания гражданской войны и классовой борьбы.

Другой темой, в связи с которой Ленин использовал понятие гражданская война, была критика тех противников войны и гражданского мира, которых он считал непоследовательными и нерешительными. В октябре 1914 года Ленин отмечал:

Отказ от военной службы, стачка против войны и т. п. есть простая глупость, убогая и трусливая мечта о безоружной борьбе с вооруженной буржуазией, воздыхание об уничтожении капитализма без отчаянной гражданской войны или ряда войн²²¹.

Близкий в это время к Ленину Г. Е. Зиновьев также критиковал тех противников мировой войны, которые не принимали идею необходимости «гражданских войн». В начале 1915 года он писал:

Требование прекращения войны, требование мира лишь с того момента получает революционное значение, когда к нему присоединяется революционный призыв, призыв к борьбе с правительством своей страны, призыв к превращению империалистской войны в начало эпохи гражданских войн <…> Мы… стоим за возможно скорейшее прекращение бойни. Мы зовем рабочих всех стран бороться за это прекращение. Но мы говорим им при этом всю правду: наш лозунг не мир, но – меч! Знайте, что только революционной борьбой вы можете приблизить окончание всемирной империалистской бойни 1914/15 гг., и еще больше – помните, что сократить весь этап империалистских войн, грозящих нам новыми морями крови, вы можете только посредством ряда революций, посредством систематического стремления превращать империалистические войны в гражданские. Лишь тогда буржуазия остережется вызывать новые войны из‑за дележа колоний и т. п., когда она будет знать, что на каждую войну рабочие ответят ей не Burgfrieden’om²²², но Burgerkrig’om, не гражданским миром, гражданской войной, не останавливающейся перед поражением своего «отечества»²²³.

Обобщенное представление о перерастании империалистической войны в войну гражданскую Ленин изложил в манифесте «Война и российская социал-демократия» в сентябре 1914 года. Он писал:

Превращение современной империалистской войны в гражданскую войну есть единственно правильный пролетарский лозунг, указываемый опытом Коммуны, намеченный Базельской (1912 г.) резолюцией и вытекающий из всех условий империалистской войны между высоко развитыми буржуазными странами²²⁴.

Ленин ссылался на опыт Парижской коммуны (опираясь на известный текст К. Маркса) и на резолюцию Базельского конгресса Интернационала.

Взгляды лидера большевиков чиновник Департамента полиции изложил так:

Ленин говорит, что настоящая война – грабежный поход буржуазии отдельных государств. По его мнению, капитализм настолько уже назрел, что должна уже немедленно начаться социальная революция и гражданская война. Войска отдельных наций должны оружие обращать немедленно против собственной буржуазии и прекратить международную войну, причем он добавляет: «И с нашей стороны уже во всех странах предпринимаются шаги, чтобы немедленно осуществить эту цель». Кто предприниматели этих шагов и что именно «предпринято», Ленин не сказал²²⁵.

Лишь пролетарские революции, серия гражданских войн пролетариата и буржуазии должны были, по мнению Ленина, стать средством установления мира: «Кто хочет прочного и демократического мира, тот должен быть за гражданскую войну против правительств и буржуазии»²²⁶.

Подготовка гражданской войны, по Ленину, – важнейшая и актуальнейшая задача социалистов. Он обозначал конкретные действия, которые необходимо предпринять для ее достижения:

Не вотировать военных кредитов, не потакать шовинизму «своей» страны (и союзных стран), бороться в первую голову с шовинизмом «своей» буржуазии, не ограничиваться легальными формами борьбы, когда наступил кризис и буржуазия сама отняла созданную ею легальность, – вот та линия работы, которая ведет к гражданской войне и приведет к ней в тот или иной момент всеевропейского пожара²²⁷.

Лозунг о перерастании империалистической войны в гражданскую Ленин связывал с тактикой революционного пораженчества:

В каждой стране борьба со своим правительством, ведущим империалистическую войну, не должна останавливаться перед возможностью в результате революционной агитации поражения этой страны. Поражение правительственной армии ослабляет данное правительство, способствует освобождению порабощенных им народностей и облегчает гражданскую войну против правящих классов²²⁸.

Зиновьев поддержал тезис Ленина о связи пораженчества и гражданской войны:

В России тезис о поражении теснейшим образом связан с лозунгом продолжения борьбы против царизма <…> Кто серьезно принимает лозунг «превращение империалистской войны в гражданскую», кто серьезно отвергает тактику «гражданского мира», тот должен принять и тезис о поражении. И тот решительно должен отвергнуть пацифистский «лозунг» мира²²⁹.

Эта статья Зиновьева была замечена Московским охранным отделением²³⁰.

Впрочем, о пораженчестве говорили не только сторонники Ленина. Ветеран революционного движения и видный деятель левого крыла социалистов-революционеров М. А. Натансон, участник Циммервальдской конференции, выступал за поражение царизма любой ценой, независимо от влияния революции на ход военных действий. В победе царизма Натансон видел худший из возможных исходов войны, тогда как поражение русских войск (если бы союзники в свою очередь затем разбили Германию) не имело бы для России «плохих последствий»²³¹.

В то же время тезис о поражении собственного правительства вызвал дискуссию среди большевиков; некоторые видные члены партии, поддержав идею о перерастании империалистической войны в гражданскую, отвергали пораженчество. Н. И. Бухарин не согласился с большинством участников Бернского партийного совещания большевиков (февраль–март 1915 года), он был убежден в том, что в «одурманенных националистическим угаром массах» усиленная пропаганда «поражения отечества» не встретит поддержки ни на фронте, ни в тылу, а лишь скомпрометирует большевиков²³².

Бухарин писал Ленину:

Очевидно, что «поражение России» как практический лозунг партии и вводит многих в заблуждение. Я лично думаю, что «поражение России» для нас – и это нужно со всей силой подчеркивать – не является лозунгом, то есть партийной директивой, влекущей за собой определенные практические действия, способствующие поражению. <…> Для оппозиции правительству нужно выставлять нечто логически надежное, и для этой цели вполне пригоден лозунг гражданской войны (он, кстати, ничуть не менее «резок» по отношению к своему правительству и выражает в то же время вполне самостоятельную классовую линию)²³³.

Ленин в конце концов счел нужным отказаться от публичного использования лозунгов пораженчества²³⁴. Одной из причин, заставивших лидера большевиков перестать развивать эту тему, была негативная реакция членов партии, в особенности тех из них, кто находился в России. А. Г. Шляпников так вспоминал о реакции партийных активистов-рабочих в Петрограде:

…лозунг «поражения царской монархии» вызвал кривотолки. Приходилось объяснять и толковать его исторически, рассматривать в связи с нашим отношением к политике царизма, как внутри страны, так и в международном отношении, и очищать от пораженческой, стратегической спекуляции на этом лозунге врагов нашей партии и агентов германского генерального штаба²³⁵.

Даже лозунг гражданской войны, не вызывавший столь острых возражений в большевистской среде, принимался не всеми и не сразу; у него были и свои оппоненты, и свои сторонники, хотя часть последних поддержала Ленина лишь с оговорками. Еще более спорным для многих рабочих активистов был лозунг поражения «своего» правительства.

Вместе с тем некоторые видные российские чиновники считали распространение идей пораженчества серьезной угрозой; показательно, что оно – наряду с темой гражданской войны – рассматривалось в служебной переписке глав правительственных ведомств (возможно, впрочем, что все антивоенное движение описывалось в этих текстах как «пораженческое»). В августе 1916 года министр внутренних дел А. А. Хвостов писал министру юстиции А. А. Макарову:

С началом нынешней войны известная часть русских революционных партий примкнула к так называемому пораженческому течению, идея коего заключается в том, что начатая европейскими государствами война – империалистическая, вызванная агрессивной политикой правительств, что эту войну социалисты всех воюющих государств должны стремиться, в интересах международного социализма, превратить в войну гражданскую – против своих же правительств, и что, наконец, русские социалисты должны превратить нынешнюю войну – в войну гражданскую для борьбы с «царизмом», уничтожения коего можно достигнуть только путем военного поражения России²³⁶.

Современный исследователь отмечает, что для Ленина требование гражданской войны не было риторическим преувеличением; он понимал этот лозунг как буквальный и актуальный, подлежащий скорейшей реализации²³⁷. Справедливо, однако, и обратное утверждение: некоторые сторонники Ленина трактовали требование превращения империалистической войны в гражданскую как риторическую фигуру, а не как руководство к немедленным и решительным «военным» действиям; иногда термин гражданская война использовался как синоним слова революция, иногда – как классовая борьба.

Не без труда и не вполне в соответствии со взглядами Ленина тезис о превращении «империалистической» войны в гражданскую усваивался и большевиками в России, но при этом сторонники этого лозунга требовали разъяснений. А. Г. Шляпников был ценным сотрудником Ленина, в годы мировой войны он работал то в эмиграции, то в России, возглавляя Русское бюро ЦК. В ноябре 1914 года он писал Ленину:

Я совершенно согласен с вами, что необходимо вести работу в направлении использования военного кризиса для развития «гражданской войны» на почве демократических лозунгов для каждой страны. Но ведь необходим какой-либо конкретный лозунг, на почве которого могли бы развернуться желанные нам события. Этот лозунг – «прекращение взаимной бойни» – вытекает даже из передовицы, печат<анной> в «Соц<иал>-Дем<ократе>», где вы говорите… «одурачение рабочих и истребление их авангарда»… – «Долг» же социалистов – прекращение самоистребления наших сил и направление их на истинных врагов рабочего класса и «виновников» войны. Лозунг «долой войну» – всюду революционный лозунг²³⁸.

Шляпников заявлял об общей поддержке тезиса Ленина, но считал, что массы должны быть подготовлены к восприятию такой пропаганды, а этому может послужить антивоенная агитация:

Выдвигание «мира» у нас, например, толкнет к нам всю демократию, которая от этой войны только разоряется. Во имя этого «прекращения бойни» можно поднять борьбу во всех странах, это может послужить объединяющим моментом для пролетариата всех стран. Я не вижу, чтобы у нас с Вами были «расхождения». Как практик, я стараюсь «конкретизировать», популяризировать нашу общую идею, сделать ее «переваримой» для той массы, которая будет вести гр<ажданскую> войну. Так, как я пишу, поступал бы я в Питере²³⁹.

В марте 1916 года А. Г. Шляпников так характеризовал позицию Петербургского комитета большевиков:

Их принципиальная позиция по отношению к войне остается прежней. Гр<ажданская> война как лозунг дня против имп<ериалистической> войны ими усвоен, хотя в общем под этим вопросом публика понимает вооруженное восстание. Популяризации этого лозунга до сего времени не было (Ее ждут от Ильича)²⁴⁰.

О том же Шляпников писал в это время Ленину:

Особенно настаивает публика, что б был популярно и основательно развит лозунг что такое гражд<анская> война? Недовольна наша публика слишком ругательным характером некоторых статей из «Социал-Демократа» и их малой доказательностью. От Вас требуют большей доказательности и основательности. <…> От Вас ожидают большего. Вообще заметьте и «исправьтесь», к Ленину публика требовательна!²⁴¹

Прошло более года, но восприятие лозунга гражданской войны активистами-подпольщиками оставалось практически тем же: радикальный политический призыв был «усвоен», но он оставался при этом недостаточно ясным и конкретным.

Эти свидетельства Шляпникова подтверждаются и иными источниками. Примерно в это же время, весной 1916 года, А. И. Ульянова-Елизарова писала из России Ленину, что лозунг гражданской войны многим непонятен, поэтому некоторые видные члены партии не считали возможным его выставлять²⁴².

И те видные социал-демократы, которые после колебаний поддержали в принципе курс на перерастание империалистической войны в гражданскую, расшифровывали этот лозунг по-разному, обсуждали разные пути его осуществления. Так, А. М. Коллонтай зарекомендовала себя в это время как горячая сторонница Ленина; она полагала, что именно он является нужным человеком на нужном месте:

По мнению Ленина, мы накануне соц. революции. <…> Если мы близки к действительной соц. революции – Ленин подходящий вождь и его прямолинейность сослужит службу. Да и рабочим она понятнее, ближе, чем «гибкость» Мартова²⁴³.

Вместе с тем не все «прямолинейные» лозунги Ленина Коллонтай готова была принять без оговорок. Она писала Н. К. Крупской:

Признаю правильность выдвинутой тов. Л<ениным> и поддерживаемой Вами, Над<ежда> К<онстантиновна>, линии «гражданской войны», как единственно правильного способа вывести межд<ународный> раб<очий> социализм из того тупика, в кот<ором> мы очутились. Но нахожу, что наметить линию, направление – этого мало, а ведь «гражд<анская> война» – это именно линия. Чтобы дать ей осуществиться, надо еще определить те определенные, конкретные задачи, требования, какие могут одушевить массы и толкнуть их теперь, в это запутанное время на правильный, революционный путь²⁴⁴.

Коллонтай считала, что обобщающее понятие гражданская война было тесно связано с другими лозунгами – борьба с монархизмом и милитаризмом, борьба с войной:

Все эти отдельные основн<ые> требования входят, разум<еется>, в понятие о «гражданской войне», но входит также и борьба за мир, за мир между народами, как логический вывод из нашей общей инт<ернациональной> позиции. Подчеркиваю: борьба за мир, что не однозначуще с пассифистскими вздохами о мире²⁴⁵.

Основным содержанием лозунга о необходимости гражданской войны, по мнению Коллонтай, был призыв к борьбе за мир. Этот аргумент Коллонтай использовала и в письме Ленину, написанном в ноябре 1914 года:

…борьба за мир повлечет за собою подъем духа социал-демократов в каждой стране, столкнет их требования по этому поводу с намерениями властей (и пр.) и повлечет за собою ту борьбу, ту «войну гражданскую», о кот<орой> Вы говорите, как о единственно правильном лозунге сейчас. Совершенно согласна с Вами, но мне кажется, что для того, чтобы ее вызвать теперь – надо иметь конкретный, для всех близкий лозунг, и этим лозунгом может служить борьба за мир, именно борьба за него. Считаю также, что надо выдвигать такой лозунг, кот<орый> объединял бы всех, способствовал бы возрождению духа солидарности. А что может лучше объединить сейчас пролетариат всех стран, как не требование, призыв: война войне? Др<угими> словами – война с теми, кто ведет нас на бойню²⁴⁶.

Показательно, что понятие гражданская война Коллонтай последовательно брала в кавычки.

Коллонтай, стремившаяся соединить лозунг борьбы за мир с лозунгом гражданской войны, по сути полагала, что лозунг «Война войне» тактически более выгоден, что он привлекательнее для широких масс, что он способен создать более широкую коалицию революционных социалистов, борющихся против войны.

В ответном письме²⁴⁷ Ленин не без оснований интерпретировал позицию Коллонтай так: «Вы соглашаетесь с лозунгом гражданской войны, по-видимому, не вполне, а отводя ему, так сказать, подчиненное (и пожалуй даже: условное) место позади лозунга мира»²⁴⁸.

Через некоторое время Коллонтай признала справедливость взглядов Ленина и стала с энтузиазмом проповедовать его идеи среди скандинавских социалистов. В июне 1916 года она с гордостью сообщала Шляпникову об успехах своей пропаганды в Скандинавии: «Какая у нас в Ларвике была демонстрация – прелесть! Шествие со знаменами, речи и, главное: как город волновался! Слышны были разговоры, что это начало „революции“, что это „гражданская война“»²⁴⁹.

В июле и августе 1916 года Коллонтай писала:

Использовать войну империалистическую и превратить ее в войну гражданскую – это лозунг. Не лозунг мира, а превращение современной империалистической войны в войну гражданскую. Еще недавно мне казалось, что лозунг мира – все исчерпывает. Сейчас мне ясно, что это тоже оппортунизм. Что мало понять причины войны и быть противником войны, надо знать: какими средствами бороться с войной? Это главное. <…> Задача пролетариата в России – революция в России и разжечь социалистическую революцию во всем мире. На меньшем нельзя мириться. Только революция, только баррикадные бои во всех странах остановят войну. <…> Для меня теперь совсем ясно, что никто так эффективно не борется с войною, как Ленин. Остальное – половинчатость. Только ударом масс, только волей пролетариата можно ее остановить. И эту волю надо спаять – солидарностью и решительностью к баррикадному бою. В этом наша задача²⁵⁰.

Как видим, в оценках практической пропаганды лозунга гражданской войны Шляпников, в отличие от Коллонтай, продолжал сохранять некоторую критическую дистанцию по отношению к тезисам Ленина. Отчасти это объяснялось тем, что аудиторией Коллонтай были молодые шведские и норвежские социалисты, жители нейтральных стран; для них перспектива гражданских войн в воюющих странах, прежде всего в России, казалась весьма заманчивой. Шляпников же общался с активистами, через которых ему передавались настроения «масс», простых русских рабочих. Они могли ненавидеть войну, но им сложно было понять, как гражданская война улучшит их положение. Для них лозунг гражданской войны не был только интеллектуальной конструкцией, более или менее убедительной; для них речь шла о гражданской войне, в которой им самим пришлось бы участвовать. Часть аудитории Шляпникова предпочитала делать выбор между войной и миром, а не размышлять над тем, какая из войн является более предпочтительной.

О соотношении пацифистских лозунгов и лозунга о перерастании империалистической войны в войну гражданскую рассуждали и те оппоненты Ленина, которые не являлись тогда большевиками. О полемике с лидером большевиков, не называя его прямо, Л. Д. Троцкий в мае 1916 года писал так:

…приходилось и приходится вести идейную борьбу с экстремизмом как с идейным течением, которое, представляя собою непримиримую реакцию против социал-патриотизма и выжидательно-примиренческой бесформенности, ищет против них, нередко, фиктивных гарантий в игнорировании созданных предшествующим развитием или порожденных войной политических и национальных вопросов, в утрировке революционных лозунгов («поражение России – меньшее зло», «не борьба, за мир, а гражданская война») или в организационном размежевании со всеми другими оттенками интернационализма²⁵¹.

В августе 1916 года Троцкий вновь вернулся к этому вопросу:

Формула гражданской войны, по существу правильно выражающая неизбежное обострение всех форм классовой борьбы в наступившую эпоху, будучи противопоставлена борьбе за мир, повисает в воздухе и лишается для переживаемого нами периода своего значения²⁵².

Лозунг о перерастании империалистической войны в войну гражданскую не мог, по мнению Троцкого, объединить большинство социалистов, отрицавших гражданский мир, не привлекал массы и поэтому не был тактически верным.

Несмотря на разногласия среди радикальных социалистов, понятие гражданская война употреблялось в пропаганде большевиков, действовавших в России. Некоторые местные организации по собственной инициативе, еще до чтения статей Ленина и Зиновьева, выдвигали лозунги, близкие к требованию превращения империалистической войны в гражданскую, вели соответствующую агитацию²⁵³. Со временем стало сказываться и воздействие текстов, поступавших из эмиграции. Уже в конце 1914 года московские большевики выпустили листовку, которая гласила: «Пусть борьба капиталистов… за право большей эксплуатации народов заменится гражданской войной этих народов за свое освобождение»²⁵⁴. Однако восприятие подобных лозунгов не было простым, быстрым и повсеместным. Судя по изданию «Листовки петербургских большевиков», столичный партийный комитет впервые использовал словосочетание гражданская война в феврале 1915 года в призыве к ратникам и запасным: «Никогда еще правительство так не боялось выступления рабочих, как теперь. Оно знает, что это будет буревестником грядущей гражданской войны, второй русской революции»²⁵⁵. Здесь понятия гражданская война и революция использовались как синонимы, а лозунг решительного и немедленного превращения «империалистической» войны в гражданскую еще не был прямо поставлен. Но уже в апреле того же года Петербургский комитет формулировал призыв к гражданской войне как актуальный политический лозунг: «Гражданская война – война пролетариев и демократов против господствующих классов своей собственной страны, – лозунг революционных социал-демократов в настоящий исторический момент»²⁵⁶.

Лозунг «Да здравствует гражданская война!» встречается не менее чем в восьми листовках, изданных большевиками Петрограда с апреля 1915 года по апрель 1916-го²⁵⁷. Это, впрочем, лишь малая часть листовок, выпущенных столичными большевиками; можно предположить, что идеи революционного пацифизма оставались более привлекательными для партийных активистов столицы.

Тема гражданской войны вместе с тем звучала в руководящих документах большевиков. В инструкции Петербургского комитета, адресованной в 1916 году партийным работникам, говорилось:

Обязанность пролетариата – и прежде всего его авангарда Р. С. Д. Р. П. – поднять свой голос, чтобы рассеять сгустившийся над головами трудящихся смрад шовинистической агитации и повести демократию на борьбу за скорейшее превращение империалистической войны и стать во главе грядущей гражданской войны²⁵⁸.

Использовали лозунг о перерастании «империалистической» войны в войну гражданскую и организации большевиков в провинции, в том числе в Симбирске²⁵⁹. Тверские большевики в августе 1915 года выпустили листовку, в которой заявляли:

Подчиняясь силе, нам придется взять в руки оружие и направить против своих инородческих товарищей по несчастью. Но будем же помнить тогда, товарищи, что в неприятельских окопах против нас такие же пролетарии, как и мы, насильно взятые и живущие с мыслью повернуть оружие в обратную сторону и превратить буржуазную войну в войну ГРАЖДАНСКУЮ. Этою благородною мыслью живет и наш народ. Но нужно эту мысль осуществить на деле.

Составители листовки убеждали направить «оружие против нашего настоящего врага – правительства», превратив «…эту братоубийственную резню в гражданскую войну – РЕВОЛЮЦИЮ»!²⁶⁰

Термины революция и гражданская война рассматривались здесь как синонимы. В другой листовке тверские большевики призывали: «Настоящую войну мы должны стремиться всеми силами немедленно превратить в ГРАЖДАНСКУЮ войну»²⁶¹.

Лозунг о соотношении мировой войны и войны гражданской стал, как мы видели, предметом дискуссии не только внутри большевистской партии, но и среди других российских социалистов. Некоторые тезисы левых меньшевиков и эсеров имели точки соприкосновения с ленинской трактовкой перерастания империалистической войны в войны гражданские. В декабре 1914 года Л. Мартов писал, что капитализм вступил в новую фазу развития, «сулящую эру войн внешних и гражданских»²⁶². Это суждение до некоторой степени соответствовало тезису Ленина о том, что мировая война начала новый этап истории.

На совещании меньшевиков в Цюрихе в декабре 1914 года Мартов призвал к единству социалистов; информаторы Департамента полиции излагали его мнение так:

Побудительною к сему причиною является, по мнению Мартова, грядущее наступление в связи с происходящими ныне империалистическими войнами периода гражданских войн, последствием коих должна быть полная ликвидация всего капиталистического строя, а для успешного выполнения последней задачи необходимо прежде всего единство действий членов партии.

Чиновник Департамента полиции предположил, что вывод Мартова будет способствовать объединению различных социал-демократических групп:

…весьма вероятно, что результаты совещания окажут большое влияние на дальнейшую деятельность меньшевистского течения и высказанные совещанием мнения станут мнениями всей фракции и, возможно, даже всей партии, в виду большого сходства высказанных совещанием мнений с мнениями Ленинского течения²⁶³.

Этого объединения, впрочем, не произошло: споры о гражданской войне продолжались, в том числе шли дискуссии между Лениным и Мартовым. В мае 1916 года в Цюрихе Мартов, выступая с ответом на реферат Ленина о праве наций на самоопределение, отметил: «Невозможно ведь полагать, что с сегодня на завтра возникнет гражданская война и непосредственная борьба за социалистический строй и что таким путем лишь будет завоевано право на самоопределение наций»²⁶⁴.

Партия социалистов-революционеров была расколота в своем отношении к войне, но и те лидеры эсеров, которые заняли антивоенную позицию, не применяли лозунг о перерастании империалистической войны в гражданскую²⁶⁵. В то же время некоторые эсеры весной 1916 года использовали этот лозунг в своей пропаганде; это было присуще части активистов, действовавших в России: в мае переизбранный Петербургский комитет партии выработал декларацию, в которой говорилось: «Не братоубийственной борьбой народов, а гражданской войной против буржуазии и помещиков добудет свою лучшую [долю] трудовой народ»²⁶⁶. По наблюдению С. В. Тютюкина, некоторые группы внутри эсеровской партии призывали вести две войны: с внешним и с внутренним врагом²⁶⁷.

Весной 1915 года лозунг превращения империалистической войны в гражданскую выдвинула группа межрайонцев. Некоторые группы анархистов-коммунистов также осуждали империалистическую войну и считали, что для ликвидации ее нужно «зажечь мировой пожар гражданской войны»²⁶⁸. Отдельные идеологи анархистов (в частности, В. М. Волин) выступали за революционную освободительную войну против насилия²⁶⁹.

О перспективах гражданской войны рассуждали порой и видные «оборонцы». В 1916 году известный бельгийский социалист Э. Вандервельде с тревогой говорил о том, что мировая война породила такой комплекс проблем, который не может быть преодолен без серьезных последствий. Среди опасностей, стоявших перед Европой, он назвал и «презрение к смерти, которое „пуалю“²⁷⁰ узнали на войне и которое останется у них, если гражданская война сменит войну народов»²⁷¹. Влиятельный в странах Антанты сторонник гражданского мира допускал такие сценарии перерастания мировой войны в конфликты, которые могли быть квалифицированы как гражданские войны (вопрос о влиянии на эти войны брутализации, вызванной Первой мировой войной, является в настоящее время предметом обсуждений среди историков²⁷²). Этот контекст также влиял на восприятие споров о перспективах гражданской войны.

***

Дискуссии 1914–1916 годов о превращении «империалистической» войны в гражданскую важны в нескольких отношениях. В годы Первой мировой войны начинает складываться репутация большевиков как «партии гражданской войны», хотя в действительности не все большевики безоговорочно поддержали лозунг Ленина. Эта репутация сыграет свою роль в пропагандистских кампаниях 1917 года, направленных против Ленина и его партии.

Для Ленина и некоторых других видных большевиков приверженность концепции перерастания мировой войны в гражданскую становилась центральным элементом их тактики, отличной от взглядов большинства других радикальных социалистов, занимавших антивоенную и революционную позицию. Эта концепция делала большевиков узнаваемыми не только в российском, но и в международном социалистическом движении, превращая их в наиболее сплоченную группу среди левых циммервальдцев. Психологически это затрудняло для них, прежде всего для самого Ленина, корректировку партийной линии после Февраля, хотя приверженность лозунгу превращения империалистической войны в гражданскую становилась помехой для политической деятельности партии и вызывала порой сопротивление даже в рядах большевиков.

Вместе с тем шедшие в среде радикальных социалистов споры о перспективах гражданской войны способствовали дальнейшей концептуализации явления, а также культурной и психологической подготовке партийных работников разного уровня к ситуации гражданской войны.

Лозунги перерастания империалистической войны в гражданскую и лозунги «пораженчества» были важны и для политической биографии Ленина: выдвигая и обосновывая их, лидер большевиков укреплял свой статус лидера «Циммервальдской левой». Правда, это было небольшое объединение радикалов, да и все Циммервальдское движение не казалось первоначально влиятельным, но Февральская революция, которая привела некоторых циммервальдцев в Совет, а затем и во Временное правительство, изменила масштаб его деятельности. Статус же лидера международной группы интернационалистов способствовал укреплению авторитета Ленина в партийной среде.

Глава 2
Язык гражданской войны весной 1917 года

К. В. Годунов, Р. А. Шумяков

1. «Гражданская война началась и разгорается»: язык противостояния в дни падения самодержавия

Как использовалось понятие гражданская война в дни Февральского восстания? Забастовки, демонстрации, схватки протестующих с полицией, привлечение войск к подавлению беспорядков, разгромы магазинов, использование огнестрельного оружия, особая эмоциональная атмосфера на улицах столицы – все это делало применение названного словосочетания неизбежным.

23 февраля начались забастовки и демонстрации, толчком к которым послужили перебои с поставками продовольствия в столицу и панические слухи о надвигающемся голоде²⁷³. Волнения продолжились 24 февраля. Если ранее стачки и демонстрации оставались преимущественно явлением Выборгского района, то с этого дня протест охватил и другие части города²⁷⁴.

Уличные события побудили Государственную думу обратиться к обсуждению продовольственного вопроса. Если члены кадетской партии А. И. Шингарев и Ф. И. Родичев выступали за создание министерства доверия и за передачу продовольственного дела в руки городской думы, то социалисты Н. С. Чхеидзе и А. Ф. Керенский шли гораздо дальше. Чхеидзе, лидер меньшевистской фракции, заявил:

Господа, приветствую всевозможные ваши радикальные резолюции, я поддерживаю все меры, но, господа, эти люди [правительство] действуют, когда нужно, с оружием. Мы не знаем, господа, это оружие не пущено ли уже в ход на улицах Петрограда? И вот, господа, тогда эти люди выходят на улицу с оружием в руках и объявляют гражданскую войну, готовят пулеметы, может быть, есть уже расстрелянные, то как быть с такими людьми? <…> когда эти люди выступают с оружием, когда проливают кровь уже здесь, внутри страны, а не там, на фронте, то вы вашими резолюциями ничего с такими людьми не поделаете. Я заявляю, господа, что улица заговорила. Единственное, что остается теперь в наших силах, единственное средство – дать этой улице русло, здоровое русло, идя по которому и организуясь, ей дана была бы возможность иметь то самое правительство, которое ей нужно²⁷⁵.

Лидер меньшевистской фракции считал необходимым активизировать роль Думы и перейти к решительной борьбе с царским правительством не путем переговоров и вынесения резолюций о создании министерства доверия, а объединяясь с восставшими рабочими. Чхеидзе использовал слух о пулеметах, получивший затем большое распространение: расстрелов еще нет, хотя разговоры об использовании скорострельного оружия уже получили хождение²⁷⁶. Оратор играл на страхе перед гражданской войной для давления на членов Государственной думы, что обостряло конфликт Думы и правительства, которое, по мнению Чхеидзе, выступало в роли внутреннего врага.

25 февраля массовые протесты переросли в схватки демонстрантов с полицией, и власти решили применить вооруженную силу. 26 февраля войска открыли огонь по демонстрантам. Использование полков столичного гарнизона при подавлении «беспорядков» вместо умиротворения вызвало обратный эффект. 27 февраля солдаты запасных батальонов гвардейских полков взбунтовались, на улицах начались перестрелки²⁷⁷.

Эти события побудили теперь и председателя Государственной думы М. В. Родзянко употреблять словосочетание гражданская война. Если Чхеидзе использовал страх перед гражданской войной для давления на депутатов, то Родзянко стремился влиять на императора, отправляя Николаю II телеграмму:

Занятия Государственной думы указом вашего величества прерваны до апреля. Последний оплот порядка устранен. Правительство совершенно бессильно подавить беспорядок. На войска гарнизона надежды нет. Запасные батальоны гвардейских полков охвачены бунтом. Убивают офицеров. Примкнув к толпе и народному движению, они направляются к дому министерства внутренних дел и Государственной думе. Гражданская война началась и разгорается²⁷⁸.

Если Чхеидзе с помощью страха перед гражданской войной пытался побудить Думу занять жесткую позицию в конфликте с правительством, то Родзянко просил императора «вновь созвать законодательные палаты», распущенные царским указом 26 февраля, и приступить к созданию министерства доверия²⁷⁹. Содержание телеграммы Родзянко изложил членам Совета старейшин²⁸⁰. Показательно, что в «Известиях», издававшихся комитетом петроградских журналистов с 27 февраля, в качестве «Второй телеграммы председателя Гос<ударственной> думы царю» был опубликован текст, не содержавший упоминания гражданской войны²⁸¹. Возможно, используя понятие гражданская война, Родзянко стремился воздействовать на императора, но вызывать чрезмерный страх у жителей Петрограда подобными сообщениями он не планировал.

Уже при сопоставлении двух приведенных выше высказываний о гражданской войне можно заметить разницу в ее понимании. Социал-демократ Чхеидзе, прибегший к словосочетанию гражданская война еще до того, как огнестрельное оружие было применено против стачечников и демонстрантов, когда войска еще были верны правительству, имел в виду гражданскую войну правительства и народа, которая могла перерасти в вооруженную борьбу. Родзянко же вел речь об уже начавшемся вооруженном противостоянии внутри армии, восстании солдат против офицеров. Именно после 27 февраля для описания событий все чаще начинает использоваться словосочетание гражданская война.

Попытки Родзянко добиться от императора уступок не увенчались успехом. Николай II направил на подавление восстания войска под командованием генерала Н. И. Иванова, который был назначен командующим Петроградским военным округом с чрезвычайными полномочиями.

Между тем посылка такого контингента в столицу, охваченную солдатским восстанием, таила опасность внутренней войны, что понимали и некоторые чины Ставки. Директор дипломатической канцелярии при Ставке Верховного главнокомандующего Н. А. Базили вспоминал о беседе с адмиралом А. Д. Бубновым и генералом Н. И. Ивановым, состоявшейся 27 февраля. Они полагали, что использование войск против Думы окончится неудачей, и выступали за политическое разрешение разрастающегося кризиса:

…было бы предпочтительнее искать почву для согласия с Думой и таким образом отделить относительно умеренное крыло от радикальных партий. Нужно было любой ценой избежать распространения гражданской войны, со всеми ее гибельными последствиями как для монархии, так и для продолжения войны и будущего страны. Пожилой генерал ответил, что он близок к тому, чтобы разделять наше мнение. Я счел своим долгом на следующее утро повторить генералу Алексееву то, что я сказал Иванову²⁸².

Если верить источнику, военачальник, посланный на усмирение восстания, не возражал против того, что его миссия должна быть ограничена, чтобы избежать гражданской войны, и такое мнение было известно начальнику штаба Верховного главнокомандующего генералу М. В. Алексееву и самому Николаю II. Согласно показаниям Н. И. Иванова Чрезвычайной следственной комиссии, при последней аудиенции с царем накануне отъезда 28 февраля он, узнав о колебаниях в войсках Петроградского гарнизона, прямо заявил императору: «Ваше величество, я решил войска не вводить, потому что, если ввести войска, произойдет междоусобица и кровопролитие». Император согласился²⁸³.

В тот же день, 27 февраля, Государственная дума стала склоняться в сторону более решительных действий. Ближе к вечеру был образован Временный комитет Государственной думы (далее – ВКГД)²⁸⁴, который в ночь на 28 февраля заявил, что вся государственная власть переходит к нему. Восставшие полки стали заявлять о верности Государственной думе, начались аресты царских министров и сановников. Вечером в Таврическом дворце образовался Временный исполнительный комитет Петроградского Совета рабочих депутатов²⁸⁵, объявивший о необходимости произвести выборы в Совет от заводов и воинских частей²⁸⁶. Лидеры Совета были настроены довести борьбу с монархией до конца. Социалисты разного толка, возглавившие Совет, пользовались поддержкой революционной улицы, их позиция оказывала воздействие и на ВКГД.

Лидеры ВКГД, которым стало известно об отправке войск под командованием генерала Иванова вечером 27 февраля²⁸⁷, не могли знать об умеренных взглядах предводителя карательной экспедиции. Тем же вечером ВКГД выпустил ряд воззваний к населению Петрограда с извещением о взятии власти²⁸⁸. Кроме того, в ночь с 27 на 28 февраля комитет разослал телеграммы всем высшим военачальникам, включая начальника штаба Ставки М. В. Алексеева, о взятии власти в свои руки, о скором водворении спокойствия в тылу и восстановлении правильной работы правительства.

На следующий день, 28 февраля, М. В. Алексеев убеждал генерала Иванова не начинать активных боевых действий. По словам Алексеева, «Временное правительство под председательством Родзянко» взяло под контроль ситуацию в столице, а значит, «переговоры приведут к умиротворению, дабы избежать позорной междоусобицы, столь желанной нашему врагу, дабы сохранить учреждения, заводы и пустить в ход работы»²⁸⁹. Как Иванов, так и Алексеев, вероятно, учитывали, что в распоряжении ВКГД есть военная сила – полки столичного гарнизона. Военачальники опасались «междоусобицы»: столкновения войск, лояльных царю, и сил, поддерживавших ВКГД.

Надежду на мирное разрешение кризиса высказывал и главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта генерал А. А. Брусилов. Вечером 1 марта он передавал императору через министра двора графа В. Б. Фредерикса, что в условиях мировой войны «вести междоусобную брань совершенно немыслимо, и она означала бы безусловный проигрыш войны к тому времени, когда вся обстановка складывается для нас благоприятно»²⁹⁰. Генерал призывал «мирно и быстро закончить страшное положение дела»²⁹¹.

Таким образом, представители военного командования описывали внутреннюю войну как угрозу в условиях войны мировой; столкновения воинских частей, по их мнению, могли подорвать боеспособность армии и привести к поражению в войне²⁹². Высшие военачальники были склонны пойти на компромисс с ВКГД и добивались согласия царя на уступки. М. В. Родзянко, ведший переговоры со Ставкой и командующими армиями, использовал страхи перед гражданской войной, которые испытывали военные. Вечером 1 марта, к моменту прибытия Николая II во Псков, где располагался штаб Северного фронта, революция уже распространилась на Москву, Кронштадт и Балтийский флот, что делало такие опасения в глазах военных еще более реальными. Командующему фронтом Н. В. Рузскому, заручившемуся поддержкой Алексеева, удалось убедить царя пойти на уступки: Николай II согласился образовать министерство, ответственное перед законодательными палатами, и отменил экспедицию генерала Н. И. Иванова²⁹³.

Однако к 1 марта положение в Петрограде, равно как и соотношение сил в ВКГД, значительно изменилось²⁹⁴. Большинство комитета теперь решило добиваться отречения Николая II в пользу цесаревича Алексея при регенте – великом князе Михаиле Александровиче, брате царя. Сыграла роль и радикализация солдат и рабочих Петрограда.

К тому моменту, когда Николай II согласился на введение ответственного министерства во главе с Родзянко, лидеры ВКГД уже не удовлетворялись этим. Довести до армии новые требования столичных политиков предстояло председателю Думы, и ранним утром 2 марта во время переговоров с главнокомандующим армиями Северного фронта Н. В. Рузским он вновь использовал страх перед внутренними столкновениями для давления на собеседника. В то время как Рузский передал Родзянко предложение императора составить ответственное министерство во главе с председателем Думы, последний отвечал, что это предложение запоздало, происходит одна «из страшнейших революций, побороть которую будет не так-то легко», и предупреждал, что «присылка генерала Иванова с георгиевским батальоном только подлила масла в огонь и приведет только к междоусобному сражению»²⁹⁵. Единственным выходом он называл отречение в пользу цесаревича Алексея при регентстве великого князя Михаила Александровича. Таким образом, чтобы добиться мира в тылу и успешно продолжать войну, требовалось согласиться уже не только на ответственное министерство, но на отречение Николая II.

Во время разговора Рузский высказывал озабоченность подготовкой предстоящей весенней кампании в свете развернувшихся событий²⁹⁶. На весну 1917 года Россией совместно с союзниками по Антанте было запланировано наступление на всех фронтах, которое союзники рассматривали как последнее усилие на пути к победе в мировой войне²⁹⁷. Отвечая на опасения Рузского, Родзянко заверял: «Наша славная армия не будет ни в чем нуждаться»²⁹⁸. Тем самым, стремясь добиться нужного эффекта в разговоре с Рузским, Родзянко артикулировал главное ожидание военных: ведение войны будет продолжено до победы.

По завершении разговора с Родзянко главнокомандующий армиями Северного фронта уведомил о его итогах М. В. Алексеева. Начальник штаба Верховного главнокомандующего запросил мнения командующих армиями фронтов. Показательно, что в сохранившемся черновом варианте предписания имелась фраза:

Между тем, обстановка крайне серьезна. По имеющимся сведениям, в Царском Селе не осталось верных войск. Дворец занят войсками, и нынешнее сравнительное спокойствие в Царском Селе может быть каждую минуту нарушено, и царской семье грозит смертельная опасность. Отказ государя от предъявляемых требований (отречение. – Авт.) может повести к кровопролитному междоусобию и гибели России²⁹⁹.

Начальник штаба полагал, что возвращение царя к идее карательной экспедиции может вызвать столкновение с верными ВКГД войсками и поставить под угрозу жизнь членов царской семьи. В итоговом документе, разосланном командующим фронтами, этой фразы нет³⁰⁰.

Отголосок этой фразы, однако, находим в разговоре генерал-квартирмейстера штаба Верховного главнокомандующего А. С. Лукомского с генералом Ю. Н. Даниловым. Лукомский, сообщая Данилову, находившемуся в штабе Северного фронта, о просьбе Алексеева срочно разбудить императора и доложить о разговоре Рузского с Родзянко, говорил о том, что «выбора нет, и отречение должно состояться»³⁰¹. Эту позицию Лукомский мотивировал так:

Если [царь] не согласится [на отречение], то, вероятно, произойдут дальнейшие эксцессы, которые будут угрожать царским детям, а затем начнется междоусобная война; и Россия погибнет под ударом Германии, и погибнет вся династия. Мне больно это говорить, но другого выхода нет³⁰².

Алексеев, по-видимому, не решился сообщать об опасности, грозящей царской семье, всем командующим фронтами, поскольку это могло бы иметь непредсказуемые последствия, но в то же время рассчитывал на то, что Данилов сообщит об этой угрозе Николаю II. Тем самым начальник штаба побуждал царя отречься³⁰³. Если Родзянко использовал страх перед гражданской войной для давления на генералов, то военные применяли тот же прием в отношении Николая II.

Пьер Жильяр, учитель детей императора, вспоминал о реакции Николая II на переговоры Рузского и Родзянко 2 марта: «Ответ думы ставил перед царем выбор: отречение или попытка идти на Петроград с войсками, которые оставались ему верны; но это была гражданская война в присутствии неприятеля…»³⁰⁴

Опасность гражданской войны во время войны мировой становилась для военачальников важным аргументом в пользу отречения Николая II. Можно с уверенностью предположить, что именно такая позиция генералитета оказала влияние на императора. Показательно, что опасность внутренней войны артикулировалась и в ходе беседы Николая II с представителями ВКГД В. В. Шульгиным и А. И. Гучковым 2 марта. Император высказал опасение, «не отзовется ли это [отречение] некоторою опасностью», на что Гучков ответил: «Нет, ваше величество, опасность не здесь. Мы опасаемся, что, если объявят республику, тогда возникнет междоусобие»³⁰⁵.

Впоследствии Гучков неоднократно заявлял, что, пойдя на добровольное отречение, царь спас страну от гражданской войны. Так, генерал У. В. Джадсон, прибывший в Россию в составе американской миссии Э. Рута, сообщая в письме жене о своих встречах с Гучковым, писал: «…именно г-н Гучков пошел к царю и потребовал, чтобы он подписал свое отречение – это потребовало, я бы сказал, некоторой смелости. Г<осподи>н Г<учков> считал, что революция неизбежна и что гражданская война произойдет, если отречение не будет подписано»³⁰⁶. На допросе в Чрезвычайной следственной комиссии в августе 1917 года лидер октябристов ясно артикулировал свое отношение к отречению:

Я считал чрезвычайно важным первый момент – добровольное отречение государя. Это облегчало все дальнейшие события: не вызвало ни насильственного свержения, ни гражданской войны, которой я опасался, так что я считал, что и это уже очень много. Дальше была его добрая воля – отречься в пользу того или другого³⁰⁷.

Акцент Гучкова на добровольном отречении проясняют воспоминания генерала А. С. Лукомского:

Царь, ради спасения родины, и чтобы избежать междоусобицы и дать России возможность честно исполнить свой долг перед союзниками, отрекся от престола. Командный состав и рядовое офицерство, освобожденное царем от присяги, ради тех же целей признали Временное правительство и добросовестно и самоотверженно продолжали свою работу³⁰⁸.

Иными словами, присяга царю побуждала искренних монархистов идти на гражданскую войну, вне зависимости от их желания, – и потому преодолеть междоусобицу могло лишь добровольное отречение.

Представление о том, что Николай II отрекся от престола ради того, чтобы избежать гражданской войны, было распространено и среди родных бывшего императора. Великий князь Александр Михайлович вспоминал, что 4 марта встретился с Николаем II и тот объяснил ему причины отречения. Первой из них он указал «желание избежать в России гражданского междоусобия»³⁰⁹. Как свидетельствовали люди из окружения царской семьи, и бывшая императрица объясняла мотивы отречения стремлением избежать гражданской войны³¹⁰.

Если верить воспоминаниям Лукомского, сам бывший монарх после отречения так прощался с чинами штаба Ставки в Могилеве 8 марта:

Государь вошел и, сделав общий поклон, обратился к нам с короткой речью, в которой сказал, что благо Родины, необходимость предотвратить ужасы междоусобицы и гражданской войны, а также создать возможность напрячь все силы для продолжения борьбы на фронте – заставили его решиться отречься от престола в пользу своего брата великого князя Михаила Александровича³¹¹.

Убеждение, что отречение последнего российского царя позволило избежать гражданской войны, вышло далеко за пределы семейного круга Романовых, политических и военных лидеров России благодаря публикациям газеты Times. 3 марта (16 марта по новому стилю) британская газета сообщала читателям:

Великая революция, совершившаяся в России, и отречение царя от престола едва ли могут удивлять лиц, которые были знакомы с внутренним положением в союзной нам державе. Величайшая опасность заключалась в том, что царь не сумел оценить требования момента с достаточной быстротой и вступил в борьбу с революцией. Но он обнаружил достаточно государственной мудрости и бескорыстного патриотизма, сложив свою власть; он, как мы думаем, спас свой народ от гражданской войны и свою столицу от анархии³¹².

На следующий день та же газета заявляла:

Не подлежит ни малейшему сомнению, что быстрое подчинение требованию Думы является теперь самым благоразумным шагом, который государь может сделать в интересах династии и ради сохранения монархических принципов. Сопротивление со стороны царя, несомненно, поведет к гражданской войне, которая, вне сомнения, осложнится анархическим возмущением. При таких условиях даже победа в войне и реставрация монархии обойдутся очень дорого. Что касается поражения, то оно принесло бы с собой изгнание всей династии и гибельные бедствия для всех верных друзей ее³¹³.

О стремлении избежать гражданской войны как мотиве отречения Николая II вспоминал и британский посол Дж. Бьюкенен³¹⁴.

Ожидания гражданской войны весной 1917 года оказали влияние и на позднейшие дискуссии в среде русской эмиграции. Споря о том, как монархисты должны были поступить в дни Февраля, некоторые обвиняли сторонников монархии в предательстве императора. В 1921 году кадет Б. Мирский упрекал лидера черносотенцев Н. Е. Маркова (2-го) в том, что монархисты оказались «трусливыми наемниками», отказались от верности монарху. Марков же отвечал, что, в отличие от Людовика XVI, «предательски плененный император не решился начать междоусобную войну, не решился сам, не приказал того нам»³¹⁵. Монархистам не оставалось ничего иного, кроме как отказаться от борьбы с Временным правительством во имя победы России над Германией³¹⁶.

Эксплуатация страха перед гражданской войной оказалась действенным инструментом в ходе переговоров об отречении Николая II. Вместе с тем радикализация настроений в среде рабочих и солдат столицы, усугубленная приказом Родзянко о подчинении солдат офицерам и активностью левых социалистов³¹⁷, ставила перед думскими политиками уже иную проблему: вместо того чтобы добиваться отречения царя, они должны были думать о том, как уберечь монархию от ее радикальных противников, которые набирали силу. П. Н. Милюков, министр иностранных дел в формирующемся Временном правительстве, использовал для этого страх перед гражданской войной. Выступая с речью о составе Временного правительства перед собравшимися в Екатерининском зале Таврического дворца, лидер кадетов заявил:

Мы не можем оставить без ответа и без решения вопрос о форме государственного строя. Мы представляем его себе как парламентскую и конституционную монархию. Быть может, другие представляют себе иначе, но теперь, если будем об этом спорить вместо того, чтобы сразу решить, то Россия очутится в состоянии гражданской войны и возродится только разрушенный режим³¹⁸.

Известие об отречении монарха за себя и за сына в пользу Михаила Александровича вновь изменило расстановку сил. Милюков по-прежнему доказывал, что необходимо сохранить конституционную монархию, образовать Временное правительство со всей полнотой верховной власти, без участия во властной комбинации Государственной думы. Большинство же членов ВКГД склонялось к мысли об отречении Михаила Александровича. К этой группе примкнул и М. В. Родзянко: он полагал, что в случае отречения единственным легитимным органом власти останется Государственная дума.

Конкуренция политиков проявилась и в том, что понятие гражданская война Милюков и Родзянко употребляли для решения разных политических задач. Утром 3 марта Родзянко призывал генерала Н. В. Рузского к тому, чтобы манифест Николая II об отречении и о передаче власти великому князю Михаилу Александровичу не был преждевременно опубликован, мотивируя это тем, что «с великим трудом удалось удержать в более или менее приличных рамках революционное движение, но положение еще не пришло в себя, и весьма возможна гражданская война»³¹⁹. Этим Родзянко обосновывал и необходимость задержать распространение манифеста в переговорах с Алексеевым – тем же утром 3 марта: «Предложенная комбинация может вызвать гражданскую войну, потому что кандидатура Михаила Александровича как императора ни для кого не приемлема»³²⁰. Если в первые дни революции в телеграмме Родзянко писал о начале гражданской войны как о свершившемся факте («Гражданская война началась и разгорается…»), то через некоторое время он рассуждал о ее возможности. Быть может, это была фигура речи, не наполненная конкретным содержанием, но более вероятно, что на использование понятия влиял политический контекст и те задачи, которые председатель Думы перед собой ставил.

27 февраля, когда в Петрограде повстанцы и лояльные военнослужащие стреляли друг в друга, а солдаты восставали против офицеров, ситуация казалась более опасной, чем 3 марта, хотя риск ее обострения продолжал существовать. Как мы видели, Родзянко использовал тему гражданской войны и в переговорах с Николаем II, и в переговорах с Рузским и Алексеевым. Поскольку генералы боялись междоусобицы, он продолжал эксплуатировать страх перед внутренним вооруженным конфликтом, сообщая Рузскому о солдатском бунте. В то же время Родзянко описывал и более предпочтительную комбинацию власти: действие ВКГД и Временного правительства при одновременной работе законодательных палат до Учредительного собрания, – заверяя Алексеева, что «только что сказанная комбинация внесла уже значительное успокоение, и только при ней возможно надеяться на возвращение дисциплины воинских частей и общее успокоение населения»³²¹.

В тот же день эту позицию Родзянко Алексеев донес до командующих фронтами: «С регентством великого князя и воцарением наследника цесаревича, говорит Родзянко, быть может, помирились бы, но кандидатура великого князя как императора ни для кого не приемлема и возможна гражданская война»³²². Таким образом, используя страх генералов перед гражданской войной, Родзянко продвигал собственную политическую линию. До определенного времени ему это удавалось: как отмечает Ц. Хасегава, разрыв между пониманием начальником штаба Ставки ситуации в Петрограде и реальным положением с определенного момента оказывал влияние на ход революции, давая возможность Родзянко манипулировать информацией в своих политических интересах³²³.

Опасность гражданской войны всерьез обсуждалась и в ходе совещания Михаила Александровича с членами Временного правительства 3 марта. Много позже А. И. Гучков в разговоре с Н. А. Базили описал позиции участников совещания: «Все говорят о междоусобиях и гражданской войне»³²⁴. Базили сделал примечание к этому воспоминанию, характеризуя позицию А. Ф. Керенского: «Заявил, что гнев рабочих и солдат направлен прежде всего против монархии, и любая попытка сохранить ее вызовет гражданскую войну, еще и осложненную внешним конфликтом»³²⁵.

Можно допустить, что, готовя свои воспоминания, Базили что-то исказил, но эти сведения подтверждаются и другими источниками. В. В. Шульгин, участвовавший в совещании, так передал речь Керенского:

Я знаю настроение массы… рабочих и солдат… Сейчас резкое недовольство направлено именно против монархии… Именно этот вопрос будет причиной кровавого развала… И это в то время… когда России нужно полное единство… пред лицом внешнего врага… начнется гражданская, внутренняя война…³²⁶

Страх перед гражданской войной Керенский небезуспешно использовал, обосновывая необходимость отречения Михаила Александровича.

Буквально за несколько часов до этого совещания на страхе великого князя перед возможной гражданской войной пытался сыграть и сторонник сохранения монархии юрист Н. Н. Иванов. После получения известия об отречении Николая II Иванов, ссылаясь на мнение «большинства политических партий», убеждал великого князя Михаила Александровича в том, что «попытки установления республики в данных условиях повлекут гражданскую войну», – а потому великий князь должен принять престол³²⁷. Иванов убеждал великого князя, что «переход к республике будет воспринят в массах почти как призыв к анархии. Ведь нет ни одного авторитета, заменяющего монарха»³²⁸.

Однако недавние сторонники отречения Николая II в пользу сына к 3 марта уже были уверены в обратном: не один только Керенский полагал, что воцарение великого князя чревато гражданской войной. Н. В. Некрасов в разговоре с представителем комиссии опросов Таврического дворца 25 мая так описывал позицию сторонников отречения великого князя:

…династия полностью скомпрометирована, а потому регентство, скорее всего, спровоцирует гражданскую войну. Петроград мог быть залит кровью, а армия и страна оказались бы в состоянии открытой гражданской войны перед лицом внешнего врага³²⁹.

Схожим образом соображения противников воцарения Михаила Александровича передавал в своих воспоминаниях М. В. Родзянко:

Идти на такое положение вновь воцаряемого Царя, очевидно, в смутное тревожное время было совершенно невозможно. Но что всего существенней – это то, что принимая в соображение настроения революционных элементов, указанные членом Государственной Думы Керенским, для нас было совершенно ясно, что Великий Князь процарствовал бы всего несколько часов, и немедленно произошло бы огромное кровопролитие в стенах столицы, которое бы положило начало общегражданской войне³³⁰.

Весьма вероятно, что А. Ф. Керенский, Н. В. Некрасов, М. В. Родзянко и другие участники совещания 3 марта всерьез ощущали опасность гражданской войны, тем более что о ней в этот день заговорили уже не только думские политики и генералы, но и представители восставших рабочих и солдат.

3 марта автор редакционной статьи газеты Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов «Известия», реагируя на слова Милюкова о регентстве как способе избежать гражданской войны, ставил вопрос: «Откуда же грозит нам гражданская война?» Его собственный ответ звучал так: «…черная сотня и так уже находится в состоянии гражданской войны с русским народом: она рассыпавшись по чердакам, обстреливает гуляющую публику из винтовок, переодевшись в солдатские шинели симулирует наши революционные патрули, грабит попавшихся на ее удочку обывателей, строчит погромные прокламации, пытается прикрыться революционной фразеологией, сеять раздоры между солдатами и офицерами нашей революционной армии и т. д. и т. п. Но ведь в доведении этой гражданской войны до конца, до полного и окончательного разгрома черной сотни, и заключается основная задача нашей февральской революции»³³¹. По мысли автора «Известий», между Романовыми и их сторонниками, «черной сотней», с одной стороны, и восставшим народом, с другой, уже идет гражданская война, и эта война должна быть доведена до конца – до ликвидации монархии. Однако это был не единственный возможный сценарий гражданской войны:

Не низложение династии Романовых, а оставление ее у власти грозит нам новой гражданской войной. <…> Назначение регентства было бы и совершенно справедливо воспринято русской демократией, как шаг контрреволюционный, опаснейшее покушение на завоевания революции. Такой шаг неизбежно привел бы, и совершенно справедливо к военным и радикальным формам движения, что, конечно, отразилось бы также на отношениях между временным правительством и Советом Рабочих и Солдатских Депутатов, в результате, действительно, могла бы загореться гражданская война, гибельная для дела свободы³³².

Согласно этой точке зрения, если гражданская война между монархией и народом была в самом разгаре, то следовало избежать гражданской войны между Временным правительством, воплощавшим интересы состоятельных классов общества, «буржуазии», и «демократией», то есть массами рабочих, солдат и крестьян, интересы которых были представлены в Советах.

Совещание 3 марта закончилось согласием Михаила Александровича отречься в пользу Учредительного собрания, а до тех пор власть сосредоточивалась в руках Временного правительства, при условной поддержке Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов.

Не всех высокопоставленных военных устроило такое решение. 4 марта представитель царского правительства при правительстве Румынии генерал А. А. Мосолов направил телеграмму М. В. Алексееву, в которой предлагал заявить Временному правительству о верности действующей армии решению Николая II отречься в пользу Михаила Александровича, в противном же случае «…отрядить с фронта соответствующую часть войск в столицу для водворения порядка»³³³.

Алексеев отверг этот план убежденного монархиста, указывая на опасность гражданской войны. В ответной телеграмме он заявил: «Ваше предложение неприемлемо. Законное Временное правительство при наличии манифеста великого князя Михаила Александровича должно быть признано и войсками действующей армии. Только тогда мы избежим гражданской войны, останемся сильными на фронте, и мы будем способны продолжать войну с неприятелем. Можно рассчитывать, что в действующей армии вступление нового правительства будет принято спокойно»³³⁴.

Таким образом, именно интересы продолжения внешней войны побудили высшее военное командование искать способы предотвращения войны гражданской: согласиться сначала на ответственное министерство, а затем на отречение монарха и созыв Учредительного собрания. Гражданская война в понимании высшего военного руководства неразрывно связывалась с войной внешней; ведение одной войны было чревато поражением в другой. Накануне решительного наступления весной 1917 года Ставка и командующие фронтами были склонны скорее пожертвовать монархом и даже монархией, нежели победой в «Отечественной войне», которая казалась совсем близкой.

Исследователи по-разному оценивали вклад той или иной политической силы в победу Февральского восстания. Одни концентрировали внимание на активизме городских низов, руководимых большевиками³³⁵; другие тщательно реконструировали роль Государственной думы³³⁶; третьи видели причину успеха революции в согласованных действиях элит, вынашивавших идею дворцового переворота³³⁷. Анализ риторики позволяет высветить еще одну грань проблемы: влияние на политическую ситуацию субъективных представлений, ожиданий и опасений различных политических акторов.

Исследователи революции и ранее признавали высокую вероятность начала гражданской войны в февральские дни, равно как и подчеркивали стремление действующих лиц Февральского переворота предотвратить гражданскую войну, – что стало одним из факторов, способствовавших победе восстания³³⁸. Вместе с тем важно различать субъективные представления современников и аналитические выводы исследователей. Дискурсивная ситуация в дни Февральского восстания складывалась таким образом, что аргумент о возможности или даже неизбежности гражданской войны приобретал особый вес в глазах императора, генералов, высших сановников и думских политиков. Противостоящие друг другу политические силы заявляли о стремлении предотвратить или локализовать гражданскую войну и сохранить внутреннее единство перед лицом внешнего врага. Однако действительные опасения гражданской войны не исключали попыток эксплуатировать страх перед внутренним конфликтом для решения собственных политических задач. Таким образом, дискурсивная ситуация была одним из факторов, определявших ситуацию политическую в дни Февральского восстания.

Кроме того, в дни восстания проговаривались разные значения понятия гражданская война. Если для членов царской семьи, думских политиков и высших военачальников гражданская война означала противостояние между вооруженными силами, лояльными разным претендентам на власть, то левые политики могли описывать саму революцию как гражданскую войну правительства и народа. Уже в дни Февральского восстания упоминался один из сценариев дальнейшего развития социального конфликта и его описания: гражданская война «буржуазии» и «демократии». Хотя в дни Февраля гражданской войны во втором ее значении удалось избежать, опасение по поводу ее возможности неоднократно будет оказывать влияние на действия политических акторов в дальнейшем.

2. «Будет гражданская война…»: эйфория и страхи «медового месяца» революции

Радикальные политические изменения весны 1917 года были сопряжены с сильными эмоциями: «удовольствием или счастьем <…> чувством существования в эру чудес, ощущением невероятного спасения, пришедшего в разгар неслыханных катастроф, потерь и разрушений»³³⁹. Сама революция воспринималась как торжество³⁴⁰, Февраль описывался и эмоционально переживался многими современниками как религиозный праздник, а празднование Пасхи политизировалось, и это было важным показателем специфического психологического состояния первых месяцев революции, соединения религиозного и революционного сознания³⁴¹.

Можно предположить, что эйфория весенних месяцев была обусловлена тем, что многие опасения февральских дней будто бы не подтвердились. Избавление от страха перед гражданской войной, которая в дни вооруженного противостояния казалась весьма вероятной, вызывало чувство облегчения. Автор провинциальной газеты так выразил эти распространенные настроения:

 
Ликуй, товарищ, пал старый строй
И нет ему больше возврата!
Нет Кайнов прежних, их свергли долой!
Теперь не пойдет брат на брата…³⁴²
 

После того как непосредственная угроза гражданской войны миновала, возникла атмосфера радости, сменившая недавние страхи: чудо произошло.

Не все участники политического процесса испытывали эти чувства³⁴³, но революционный энтузиазм был важнейшей нормативной эмоцией, источником власти, основой эмоционального режима: он должен был сплотить сторонников революции, поддерживая надпартийное единство³⁴⁴. Разные политические силы с различной степенью искренности оформляли и поддерживали этот энтузиазм, стремясь использовать его в своих интересах³⁴⁵.

15 марта М. В. Алексеев писал военному и морскому министру А. И. Гучкову о возможном развале армии, что угрожало потерей столицы, которая означала бы «поражение, конец войны, кровопролитную междоусобную войну и ярмо Германии»³⁴⁶. Алексеев полагал, что для того,

…чтобы не внести расстройства в тот энтузиазм, который был вызван совершившимся переворотом по всем городским и фабричным центрам России, необходима победа, так как в противном случае на общее сочувствие рассчитывать нельзя, и начнется страшная смута и грозная междоусобная война с потоками крови³⁴⁷.

Как видим, генерал Алексеев использовал мотив энтузиазма, лоббируя свою программу ограничения революционных преобразований в армии. На этом примере видно, что оперирование понятием гражданская война поменялось: если в дни восстания умеренная часть элиты убеждала собеседников/оппонентов в необходимости принять их позицию, пугая гражданской войной, которая приведет к военному поражению, то после переворота Алексеев утверждал, что военное поражение приведет к гражданской войне.

После Февраля к гражданской войне как аргументу в переговорах с высшими властями военные стали прибегать все чаще. Протестуя против распоряжений представителей правительства, отданных в обход Ставки, Алексеев писал председателю Временного правительства князю Г. Е. Львову 3 марта: «В настоящую страшную минуту для спасения России надо принять все меры для сохранения в армии дисциплины и уважения к власти. Если это будет нарушено, то неминуемы катастрофа и гражданская война, а в настоящее время и порабощение России немцами»³⁴⁸. Генерал А. С. Лукомский в шифрованной телеграмме военному министру А. И. Гучкову 6 марта выражал опасение в связи с вовлечением армии в политику:

Дальнейшее же стремление в той или иной форме расширить ныне принятые изменения государственного строя и идти по пути исполнения требований крайних левых элементов неминуемо поведет к тому, что армия будет вовлечена в политику, начнется длительная междоусобная война и Россия попадет под ярмо Германии³⁴⁹.

Тем самым генерал-квартирмейстер Ставки убеждал военного министра в том, что участие солдат «в собраниях с политической целью» «совершенно недопустимо»³⁵⁰. 7 марта Морской Генеральный штаб уведомлял Морской штаб Верховного главнокомандующего о положении в Кронштадте:

В Кронштадте вся власть в руках захвативших бунтовщиков матросов, не желающих прийти ни к какому соглашению ни с остальным гарнизоном, ни с правительством, все арестованные офицеры охраняются гарнизоном. Положение очень тяжелое, возможно междоусобие между матросами и солдатами³⁵¹.

Схожие опасения выражали и некоторые современники из числа гражданских. М. М. Пришвин записал в дневнике 1 марта: «Когда я спросил по телефону [Р. В. Иванова]-Разумника: это ведет к междоусобной войне (Совет и Дума), он отвечает, что это (междоусобие. – Авт.) будет через несколько дней»³⁵². Меньшевик-оборонец А. Э. Дюбуа 2 марта на общем собрании Петроградского Совета говорил об опасности «междоусобия» между потенциальными претендентами на власть:

Все орг<анизации>. Пользоваться всяк<ой> сил<ой>. Не убит враг. Не заколочен в гроб. Пока. Если провозг<ласить> Совет рабочих депутатов временным революционным правительством, [будет] две вл<асти>, междоус<обие>. Товарищи, за Временное революционное правительство раб<очих>, солдат – неизв<естно>, все ли. Часть народа, которая не пойдет. Готова пр<отив> царск<ого> пр<авительства>, добить царск<ое> пр<авительство>, но дальше [не пойдет]³⁵³.

Таким образом, уже в первые дни Февральской революции было артикулировано ожидание конфликта двух «властей» – опасение, которое, с одной стороны, впоследствии будет использоваться для самооправдания лидерами Петроградского Совета, отказавшимися от власти, и, с другой стороны, найдет свое выражение в критике ситуации «двоевластия» сторонниками единовластия Временного правительства.

Вопреки нормативному энтузиазму, некоторые современники уже в мартовские дни выражали в письмах и дневниках пессимизм, опасаясь гражданской войны. Вольноопределяющийся 48‑го артдивизиона писал 3 марта в дневнике:

Теперь тирания – пала. Но я уверен, что скоро, скоро «господа и народ» в полном [зачеркнуто] поведут Россию к погибели, и рано ли, поздно ли, в больших ли, в малых ли размерах, искренне или под влиянием [зачеркнуто] будет гражданская война, а Россию ждет еще многое³⁵⁴.

Положительно оценивая падение монархии, военнослужащий не верил, что высшие и низшие слои общества смогут достичь согласия, и считал, что их неизбежное столкновение чревато опасностью внутренней войны.

Об условиях, ведущих к внутренним конфликтам, писал в те же дни в своем дневнике правовед, сотрудник газеты «Русская воля» М. П. Чубинский:

Фактически мы пока переходим к республике. Может быть, вследствие этого уничтожится одна из причин междоусобия, и все же пока у нас будет сквернейшая форма правления и очень опасная: республика без президента, то есть с сосредоточием и Верховной власти в руках правительства. Верховная власть теряет таким образом даже наглядное личное воплощение³⁵⁵.

Признавая хрупкость образовавшегося в результате революции политического строя, Чубинский вместе с тем полагал, что переход к республике сможет предотвратить «междоусобие». Вероятно, речь шла о позиции Петроградского Совета и его сторонников, под влиянием которой думские политики в дни Февральского восстания отказались от воцарения Михаила Александровича.

Профессор Московской духовной академии А. Д. Беляев характеризовал революционные события, используя понятие смута. Действия Михаила Александровича, отказавшегося от восшествия на престол, были вызваны, по мнению автора дневника, стремлением избежать ухудшения ситуации. 4 марта Беляев записал в дневнике:

3‑го марта члены Совета министров и приехавшие от Николая II поехали во дворец Михаила Александровича и ознакомили его с волей Николая II и с положением дел. Он решительно отказался принять корону в такое время и при таких условиях, т. к. этот шаг внесет еще большую смуту³⁵⁶.

Важное для правых понятие смута использовал и консервативно настроенный Б. В. Никольский³⁵⁷. 3 марта в своем дневнике он пишет:

…начинается столетняя смута, – если не более, чем столетняя <…> Не знаю, что мне сулят перемены. В порядок и спокойствие я не верю. Чем бы ни кончилась война, внутренние раздоры неизбежны. Не знаю, миновать ли нам и террора. Все может быть. Аресты, производимые Керенским, обещают очень многое. Торжество крайних неизбежно и неизбежно их падение. Какою-то ценою все это будет куплено!³⁵⁸

Показательно, что перспективы террора Никольский связывал с деятельностью министра юстиции А. Ф. Керенского.

Генерал В. И. Селивачев видел корни террора в другом. 11 марта он отмечает в дневнике: «Вчера передавали, что выработан проект уменьшения содержания офицерам и увеличения жалованья солдатам. Словом, „хам“ уже идет, и я глубоко убежден, что скоро наступит время террора и междоусобицы»³⁵⁹. Генерал применил для характеристики ситуации в стране три важных понятия политического языка 1917 года: террор, междоусобица, хам. Образ «грядущего хама» символизировал угрозу, исходящую от социальных низов, игравших все большую роль в политической жизни после свержения монархии³⁶⁰. Селивачев использовал этот образ для описания конфликтов между офицерами и солдатами, которые могли привести к междоусобице и террору³⁶¹.

О неизбежности масштабного социального конфликта писал 14 марта и историк С. Б. Веселовский:

Крайние левые надрываются изо всех сил, чтобы зажечь гражданскую войну («другого такого случая мы не дождемся») и превратить политический переворот в социальную революцию. Народ инстинктивно колеблется начать внутреннюю борьбу и в то же время бессилен понять и ясно сказать, что это гибельно. После единения всех классов и сословий, приведших к перевороту и которым сопровождался переворот, неминуемо при нашем отсутствии государственного, национального и правового смысла начнется расслоение, а затем жестокая борьба³⁶².

Писатель и журналист Н. А. Черданцев 19 марта отмечал в частном письме, что к гражданской войне приведет социальный конфликт: «На мой взгляд, предстоит в недалеком будущем гражданская война. Временным правительством недовольны рабочие и начнут новую революцию. Но часть войск будет уже за Временное правительство»³⁶³.

29 марта И. П. Ювачев, едущий из Петрограда в Самару, писал в своем дневнике о настроениях своих собеседников:

…разговоры идут по всему вагону об упадке дисциплины среди солдат, о нашем поражении на Стоходе³⁶⁴, о самовластии рабочих, забывших войну. Все это нехорошие признаки. Возможно, будет контрреволюция или гражданская война. Но ведь у ворот немцы!³⁶⁵

Страх и энтузиазм не следует противопоставлять: революционный экстаз, как подчеркивает современный историк В. П. Булдаков, и должен был заглушать страх³⁶⁶. Другая важная эмоция, связанная с энтузиазмом и страхом, – тревога³⁶⁷, которую испытывали люди разных политических взглядов. О. Н. Знаменский, исследовавший общественные настроения 1917 года, пришел к выводу, что после победы Февральского восстания столичная интеллигенция «в своем большинстве заняла позицию встревоженного, растерянного наблюдателя, опасающегося неясных для него перспектив»³⁶⁸. Это проявилось, как видим, и в том, что некоторые представители культурной и политической элиты ждали гражданской войны и террора от социальных низов. Если высказывания политиков (публичные и непубличные) позволяют судить о тактиках политической борьбы и особенностях политической аргументации, то источники личного происхождения говорят об индивидуальных переживаниях людей разных политических взглядов.

В ситуации, когда революционный энтузиазм был важнейшей нормативной эмоцией, подобные переживания едва ли могли быть выражены публично, но тему гражданской войны в марте поднимали и видные политики, выступавшие перед представительными аудиториями. 5 марта на заседании Петроградского Совета обсуждался вопрос о возобновлении работ на фабриках и заводах столицы. Н. С. Чхеидзе, председатель Исполкома Совета, призывал к возобновлению работ, но при этом он заявил:

Что же, мы победили врага окончательно? Мы его повергли окончательно, и можно работать спокойно на заводах, не боясь нападения? Нет, товарищи, такой спокойной работы мы еще долго не будем в состоянии вести, потому что мы в настоящее время ведем гражданскую войну. О спокойной работе речи быть не может. Мы, стоя у станков, каждый момент должны быть начеку, каждый момент вы должны выступить из заводов и выйти на улицу. Но тем не менее мы можем сказать, что мы достаточно подавили нашего злейшего врага. Это мы совершили, и вот, исходя из этого, мы сейчас можем из тех позиций, которые занимаем вне заводов, пойти на заводы, повторяю, с решимостью по первому сигналу выйти на улицу³⁶⁹.

Вероятно, в данном случае Чхеидзе подразумевал гражданскую войну народа с представителями старого режима, о чем ранее довольно ясно высказывался упоминавшийся уже анонимный автор в «Известиях Петроградского Совета» 3 марта. На том же заседании 5 марта, при обсуждении церемониала похорон жертв революции, член Московского Совета рабочих депутатов Л. М. Пумпянский говорил: «Это будет символ в деле [установления] памятника жертвам [гражданской] войны»³⁷⁰. Далее в протоколе значится: «Дворцовая площадь громадным большинством избран<а> памятником жертвам войны»³⁷¹. Очевидно, речь шла о войне со старым режимом, которую некоторые члены Совета именовали «гражданской»³⁷².

Призывая рабочих к возобновлению работ, Чхеидзе вместе с тем подчеркивал, что страна продолжает находиться в состоянии гражданской войны: ситуация жесткого противостояния с внутренним врагом может привести к необходимости новой политической мобилизации³⁷³. «Бескровная» победа революции – один из основных мифов Февраля³⁷⁴ – оборачивалась страхом перед притаившимися силами «реакции» и «контрреволюции»³⁷⁵.

Этот страх побуждал сохранять бдительность по отношению к затаившемуся внутреннему врагу и искать места его вероятного сосредоточения: разные губернии и области описывались в качестве потенциальной «русской Вандеи»³⁷⁶. Монархисты же были на том этапе либо разгромлены, либо дезориентированы. Как вспоминал Марков 2‑й,

…за первые месяцы [Февральской] революции даже и помыслить было нельзя о начинании гражданской войны. Эти месяцы ушли на восстановление порванных связей, отыскание уцелевших и не потерявших духа людей, на уяснение дальнейших способов действий. Это было время сбора «на костях» ужасного разгрома³⁷⁷.

Страх перед «темными силами»³⁷⁸, кроме того, убеждал многих социалистов в необходимости сохранения коалиции антимонархических сил: единства «демократии» (то есть общего фронта всех социалистов) и единства «всех живых сил страны», то есть соглашения умеренного крыла социалистов с либералами, которые представляли в политическом отношении «буржуазию» или, по крайней мере, ее часть. Эта идея, высказывавшаяся некоторыми социалистами с начала революции, легла в основу политики Петроградского Совета с момента возвращения из Иркутской ссылки членов социал-демократической фракции II Государственной думы, «сибирских циммервальдцев» во главе с И. Г. Церетели.

Концепция «единства всех живых сил» была заявлена Церетели в первые же дни Февраля³⁷⁹. Прибыв в Петроград, Церетели сформулировал соответствующую программу политики Петроградского Совета, которой тот будет руководствоваться до осени 1917 года.

По наблюдению исследовательницы меньшевизма З. Галили, политик «выступал за широкий союз рабочего класса, крестьянства, интеллигенции и „прогрессивной буржуазии“ <…> и выражал твердую веру в решающую роль, которую социалистическая интеллигенция и ее сторонники из рабочего класса будут играть в продвижении и укреплении этого союза»³⁸⁰. Апелляция Церетели к единству «живых сил страны» в то же время стала по сути новой формой гражданского мира, хотя само это словосочетание не употреблялось: вчерашние циммервальдисты, ставшие после Февраля «революционными оборонцами», ассоциировали гражданский мир с продолжением «империалистической» войны³⁸¹.

В приветственной речи в Петроградском Совете 20 марта Церетели подчеркивал «величие подвига» пролетариата, который, совершив революцию, сознательно отказался от власти:

И вы, не имея возможности полностью осуществить все те светлые идеалы, которые будут осуществлены совместными усилиями всемирного пролетариата, вы не захотели взять на себя ответственность за крушение движения, если бы в отчаянной попытке решились навязать событиям свою волю в данный момент³⁸².

Несколько дней спустя Церетели прояснил свою мысль об опасности преждевременного захвата власти «пролетариатом», то есть социалистами: «Если захватим власть, то несколько дней просуществуем. Весь буржуазный мир против нас подымется, и начнется гражданская война»³⁸³. Иными словами, поддержание единства «всех живых сил» было необходимо не только для успеха революции, но и для предотвращения гражданской войны.

В решающие дни революции, как видим, понятие гражданская война использовали разные люди. Какие же смыслы вкладывали в него носители различных политических взглядов, какие образы и исторические аналогии они подразумевали? Некоторые ключи к расшифровке смысла термина гражданская война дают словари, которые должны были помочь стремительно политизирующимся в ходе революции массам освоить язык политики. Само включение понятия гражданская война в словари свидетельствует о потребности в его интерпретации, и это косвенно подтверждает, что словосочетание широко использовалось.

В некоторых словарях понятие гражданская война трактовалось как синоним слова междоусобица³⁸⁴, словосочетаний междоусобная война³⁸⁵, междоусобная война между частями населения одного государства³⁸⁶. Словарь, изданный под редакцией литературоведа и библиографа И. В. Владиславлева, приводил пример гражданской войны: «Гражданская война – междоусобие, война граждан между собой (напр., война из‑за уничтожения рабства между северными и южными штатами Америки)»³⁸⁷.

«Народный словарь», изданный Союзом солдат-республиканцев, близким в политическом отношении к правому крылу социалистов-революционеров, определял понятие гражданская война так: «Вооруженная борьба народа с правительством или отдельных групп населения между собою»³⁸⁸. «Гражданская война – вооруженная борьба народа с правительством»³⁸⁹ – такое определение дал словарь, изданный в Нижнем Новгороде. В этих трактовках термин гражданская война был близок понятию революция. Как было показано выше, именно в таком значении о гражданской войне в дни Февральского переворота говорили некоторые левые политики. В ряде словарей трактовки объединялись: «Гражданская война – междоусобие, а также борьба народа с правительством»³⁹⁰.

«Гражданская война – междоусобная война, вооруженная борьба между различными классами общества во время государственного или общественного переворота» – так определял это понятие «Общественно-политический и экономический словарь»³⁹¹. Подобное понимание гражданской войны было близко к марксистскому; на трактовку термина оказал влияние язык классового противостояния, получивший большое распространение в 1917 году.

Составители «Толковника политических слов и политических деятелей»³⁹² указывали, что В. И. Ленин в «России порвал с социал-демократами, ведет пропаганду анархистских идей, призывая к миру на фронтах, к гражданской войне и к низвержению Временного Правительства»³⁹³. Для подобных заявлений были основания: и после свержения монархии В. И. Ленин и некоторые другие большевики продолжали использовать лозунг о перерастании войны империалистической в войну гражданскую.

В. И. Миллер, известный исследователь российской революции, полагал, что «после февраля 1917 года в России, когда многим казалось, что падение монархии практически решило все проблемы страны, термин „гражданская война“ на некоторое время исчезает из политического лексикона»³⁹⁴. Как видим, это наблюдение требует корректировок: и весной, на эйфоричном, «пасхальном» этапе революции, когда многим казалось, что политическое единство, гражданский мир и демократические свободы обеспечены, носители различных политических взглядов использовали образ гражданской войны для лоббирования своих политических проектов. Политики различных взглядов всерьез обсуждали вероятность начала гражданской войны, а возможно, и считали ее неизбежной. Разговоры о ней были важны и во время эйфории марта – начала апреля 1917 года. В такой атмосфере любая критика гражданского мира могла восприниматься как призыв к гражданской войне. Это отчасти объясняет и то возмущение, которое вызывали призывы Ленина и которое нашло отражение на страницах «Толковника политических слов и политических деятелей». На риторике большевиков и на восприятии этой риторики следует остановиться подробнее.

3. «Партия гражданской войны»: большевики, «ленинцы» и их критики

Как уже было показано в главе 1, лозунг превращения империалистической войны в гражданскую был сформулирован В. И. Лениным в первые месяцы мировой войны. На вести о Февральском восстании лидер большевиков, находившийся тогда в Цюрихе, откликнулся серией статей под общим заглавием «Письма из далека». В первом из этих писем, написанном 7 (20) марта 1917 года, Ленин констатировал, что его лозунг был реализован:

Империалистическая война с объективной неизбежностью должна была чрезвычайно ускорить и невиданно обострить классовую борьбу пролетариата против буржуазии, должна была превратиться в гражданскую войну между враждебными классами³⁹⁵.

Перед отъездом в Россию в «Прощальном письме к швейцарским рабочим» он заявлял: «Теперь, после марта 1917 года, только слепой может не видеть, что этот лозунг верен. Превращение империалистской войны в войну гражданскую становится фактом. Да здравствует начинающаяся пролетарская революция в Европе!»³⁹⁶ Вернувшись из эмиграции, Ленин писал: «Русская революция февраля–марта 1917 года была началом превращения империалистской войны в войну гражданскую»³⁹⁷. Лидер большевиков полагал, что его политический прогноз оправдался: гражданская война в России началась – и она будет продолжаться, распространившись на другие страны – участники империалистической войны.

Известия о революции убеждали некоторых соратников лидера большевиков в его правоте. А. М. Коллонтай, находившаяся в Христиании, писала Ленину 4 (17) марта:

Переворот, революция в России (пока еще «буржуазная») стала возможна потому, что с самого начала войны партия, официальная партия, следовала Штутгартской резолюции. Ее лозунгом была «гражданская война»; она не отступала перед пугалом – поражение! Только благодаря ее крепкой, ясной, отчетливой позиции и работе в соответствующем духе нарастало, разрасталось движение, порожденное голодом, но принявшее политический характер, вдвинутое партией в политическое русло³⁹⁸.

Коллонтай, признавшая верность позиции Ленина задолго до февральских событий, по получении известий о свержении самодержавия в России имела возможность «на практике» убедиться в актуальности ленинского прогноза, по крайней мере именно так описывала она успех революции.

Хотя лозунг гражданской войны, в отличие от лозунга поражения своего правительства, в годы мировой войны был принят частью большевиков и в эмиграции, и в России, некоторые партийные активисты отказывались от его использования в агитационно-пропагандистской работе как по идейным, так и по тактическим соображениям. Порой в годы мировой войны к нему прибегали и другие левые социалисты. Разногласия между радикальными социалистами по этому вопросу не могли не усилиться после свержения монархии.

Призыв к превращению империалистической войны в войну гражданскую неоднократно встречался в «Правде» с 10 по 23 марта³⁹⁹. При этом среди большевиков не было полного единства относительно перспектив гражданской войны. На заседании Бюро ЦК 7 марта один из участников дискуссии заявил: «Война империалистическая, но наше отношение иное, чем до 23–27 [февраля]. Если мы стояли за гражданскую войну, то теперь за сохранение завоеваний революции, сохранение Республики». Член Бюро ЦК – возможно, А. Г. Шляпников – полагал, что революция изменила ситуацию, и лозунг превращения империалистической войны в войну гражданскую утратил актуальность. В то же время большинство Бюро ЦК в резолюции 9 марта подтвердило приверженность позиции, сформулированной до революции: «…основной задачей революционной социал-демократии по-прежнему является борьба за превращение настоящей антинародной империалистической войны в гражданскую войну народов против своих угнетателей – господствующих классов». В платформе Бюро ЦК 22 марта, сформулированной в преддверии мартовского совещания большевиков, отмечалось:

Необходимый трудящимся массам мир может явиться лишь результатом превращения нынешней империалистической войны, затеянной капиталистами ради дележа и эксплуатации мирового рынка, в гражданскую борьбу всех угнетенных капитализмом классов общества во всех странах⁴⁰⁰.

Тем самым подтверждалось решение Бюро от 9 марта. Кроме того, в платформе 22 марта более ясно, в сравнении с резолюцией 9 марта, обозначалась зависимость исхода мировой войны и русской революции от революционного движения в Европе; заявлялось, что революционный пролетариат России должен призвать пролетариат всех стран и угнетенные нации к восстанию против собственных правительств как неотъемлемому шагу на пути к миру⁴⁰¹.

Вместо понятия гражданская война, однако, в резолюции использовалось словосочетание гражданская борьба. Это смягчение риторики было связано, вероятно, со сдвигом «вправо» редакции главного большевистского издания после 14 марта. В этот день редакция «Правды» пополнилась вернувшимися из сибирской ссылки Л. Б. Каменевым, И. В. Сталиным и М. К. Мурановым. В следующем же номере газеты была помещена статья Каменева, в которой он утверждал, что лозунгом дня является давление на Временное правительство, чтобы заставить открыть переговоры о способах прекращения мировой войны и высказывался против дезорганизации армии и за организованное окончание войны, заявив, что «свободный народ… будет стойко стоять на своем посту, на пулю отвечая пулей и на снаряд снарядом»⁴⁰².

В статье Каменева нашла выражение идеология революционного оборончества, которая оформилась после свержения монархии и оказала влияние не только на лидеров Петроградского Совета из числа эсеров и меньшевиков, но даже на некоторых большевиков и интернационалистов и на массы рабочих и солдат. Не отказываясь от лозунгов интернационализма, признания войны империалистической и необходимости достижения мира без аннексий и контрибуций, многие социалисты были теперь уверены, что революция изменила положение России среди воюющих стран, сделав неизбежной оборону «завоеванной свободы». Практическим условием окончания войны революционные оборонцы считали давление народов на правительства с целью побудить последние к «демократическому» миру, миру без аннексий и контрибуций. Идея эта была выражена в манифесте Петроградского Совета «К народам мира» 14 марта, а стройность и законченность идеологии революционного оборончества придал И. Г. Церетели. Ведущим стал лозунг «война за свободу», который противопоставлялся лозунгу «война до победы», не исключавшему по сути аннексии и контрибуции. 27 марта в результате нажима Совета Временное правительство также публично отказалось от захватов чужих территорий⁴⁰³.

Резкий отход от радикально антиправительственной и антивоенной позиции не прошел незамеченным. Оппоненты большевиков заговорили о «перевороте в „Правде“», противопоставляя «новую» «Правду» «Каменева – Муранова» «Правде» «анонимов», «ответственных вождей большевиков» – «свирепым гимназистам» и «юным бланкистам»⁴⁰⁴. Вместе с тем действия Каменева вызвали конфликт в среде столичных большевиков. Тем не менее редакционная линия «Правды» с этого времени в общих чертах соответствовала курсу Петроградского Совета на условную поддержку Временного правительства, хотя противоречия в ней и сохранялись. Так, 23 марта в «Правде» появилась статья А. М. Коллонтай, содержавшая призыв к гражданской войне:

Не лозунг «классового мира» во время грабительской, захватной войны капиталистических держав, а лозунг классовой, гражданской войны, отстаивавшийся, проводившийся с такими тяжелыми жертвами в жизнь левым крылом российской социал-демократии, привел Россию к великой революции, дал русской демократии победу над «внутренним врагом»⁴⁰⁵.

Едва ли все большевики готовы были согласиться с тезисом о неизбежности гражданской войны, но эта идея была провозглашена публично. В первые дни марта большевистские комитеты Киева и Харькова выпустили листовки с лозунгом «Да здравствует гражданская война!»⁴⁰⁶. Лозунг гражданской войны был поддержан харьковским «Пролетарием»⁴⁰⁷, а агитаторы Харьковского комитета РСДРП пытались пропагандировать его на рудниках Донбасса⁴⁰⁸. На листовку, изданную в Харькове, обратили внимание столичные газеты. Кадетская «Речь» сочла ее контрреволюционным действием и потребовала от социал-демократов отречься от «гнусного выступления»⁴⁰⁹. Видимо, откликаясь на публикацию «Речи», Ф. Ф. Раскольников выступил в издании кронштадтских большевиков «Голос Правды» со статьей с намеренно вызывающим заголовком «Да здравствует гражданская война!». Он писал:

Мы категорически утверждаем, что этот лозунг «Да здравствует гражданская война!» поддерживается всей революционной социал-демократией… И вместе с харьковскими товарищами, вместе со всей партией, вместе со всем международным рабочим классом мы говорим: «Да здравствует гражданская война!»⁴¹⁰

Лозунг гражданской войны звучал и в Красноярске. На заседании Красноярского Совета рабочих и солдатских депутатов 21 марта Я. М. Свердлов заявил: «…Нужно сказать, что мы не хотим захватов. Долой войну империалистическую, да здравствует гражданская война!»⁴¹¹

Один из участников прений пытался возражать оратору, призывая «к осторожному и осмотрительному решению столь серьезных вопросов: не всегда можно и должно вести гражданскую войну. Можно приветствовать германский пролетариат тогда, когда он свергнет иго самодержавия». На это большевик Б. З. Шумяцкий отвечал:

Задачи революции <…> заключаются в том, чтобы из этой империалистической войны сделать войну гражданскую, перебросить пламень в Германию и создать прочный мир именем и волей народов. Эта гражданская война должна вестись революционным русским народом на два фронта: с остатками старого строя и новой владычицей – буржуазией как [с] русской, так и [с] германской – вдохновительницей империалистических войн⁴¹².

6 апреля киевские большевики приняли резолюцию:

Успех народного восстания в России является блестящим подтверждением правильности тактики, принятой российской соц<иал>-демократией с самого начала войны. Российский пролетариат остался глух к призывам буржуазии и ее прихвостней из лагеря социалистов поддерживать единение и гражданский мир и превратил империалистическую войну в войну гражданскую, увенчавшуюся победоносным восстанием. <…> Революционная с<оциал>-д<емократия> подходит к вопросу о войне не с точки зрения победы или поражения той или иной страны. Она стремится к торжеству третьей силы – международной рабочей революции. Превращение войны империалистической в войну гражданскую, использование военного кризиса для социальной революции – остается по-прежнему ее лозунгом⁴¹³.

С одной стороны, по мнению составителей резолюции, империалистическая война в России уже переросла в войну гражданскую (что было близко к позиции Ленина), с другой стороны, углубление классовой борьбы в мировом масштабе описывалось в качестве актуальной политической задачи.

О соотношении империалистической и гражданской войн рассуждали радикальные социалисты и в других городах: 20 марта большевики Самары признали лозунг «гражданской войны для Европы основным лозунгом момента»⁴¹⁴; Ростово-Нахичеванский комитет РСДРП(б) выпустил первомайскую листовку с лозунгом: «Долой империалистическую войну! Да здравствует война гражданская!»⁴¹⁵ Члены Валкской группы социал-демократии Латышского края полагали, что «задачей всех социал-демократических партий является проведение самой настойчивой агитации за окончание данной, империализмом вызванной, войны, и за превращение ее во всемирную гражданскую войну – революцию»⁴¹⁶. Газета московских большевиков «Социал-демократ» 23 марта вышла с двумя статьями, в которых перерастание империалистической войны в гражданскую признавалось неизбежным⁴¹⁷.

Таким образом, призывы к гражданской войне со стороны некоторых большевиков после Февраля не были, вопреки мнению некоторых исследователей, лишь единичными «левацкими» ошибками⁴¹⁸, – они базировались на уверенности в том, что Февральская революция подтвердила правоту ленинского прогноза, и неоднократно повторялись сторонниками Ленина в разных уголках страны, хотя и не так часто, как другие лозунги. Лозунг гражданской войны уступал по частоте использования лозунгу «долой войну» и призывам к братанию на фронте. Поворот, намеченный в статьях Каменева, отражал мнение части партийных работников, но он явно не был всеобщим.

Лозунг гражданской войны некоторые большевики связывали с властью Советов. В упомянутой выше листовке Харьковского комитета РСДРП 6 марта единственным средством закрепления и углубления революции (в том числе образования «нового правительства» Советами рабочих и солдатских депутатов) признавался лозунг гражданской войны⁴¹⁹.

В то же время взятие власти Советом для многих социал-демократов, даже не из числа большевиков, означало «диктатуру пролетариата» и гражданскую войну. Как писал анонимный автор в центральном органе меньшевиков «Рабочая газета», «если бы Совет Рабочих и Солдатских Депутатов Петрограда взял в свои руки власть, это была бы власть призрачная, власть, которая привела бы к немедленному возникновению гражданской войны»⁴²⁰.

Таким образом, агитация в пользу создания Временного революционного правительства, а затем власти Советов, которая велась большевиками и другими леворадикальными группами (межрайонцы, эсеры-интернационалисты) в февральские дни в Петрограде, даже при отсутствии открытого проговаривания гражданской войны могла расцениваться как призыв к немедленным и решительным действиям⁴²¹. Руководствуясь такими соображениями, лидеры Петроградского Совета избрали путь соглашения «буржуазии» и «пролетариата», ввиду буржуазного характера революции и сохранявшейся опасности со стороны старого режима. Многие социалисты, как оборонцы, так и интернационалисты, мыслили в таком ключе, тем самым неприятие гражданской войны какое-то время объединяло некоторых противников мировой войны и революционных оборонцев.

В этом контексте именно большевики описывались различными их оппонентами как «партия гражданской войны». Первоначально большевиков не называли «врагом» открыто; противники левых радикалов избрали способ эксплуатации «пасхальных» настроений «медового месяца революции»: распространенного стремления к единству, резкого отторжения «раскольнических» и «партийных» действий, вызывавшихся различными слухами чувств тревожности и страха⁴²². Образы «темных сил», «шпионов», «провокаторов», «прохвостов реакции», «внутренних немцев» первыми попытались поставить себе на службу сторонники продолжения войны до победы. 9 и 10 марта Временным правительством и военным и морским министром А. И. Гучковым были выпущены воззвания, целью которых было объединение населения вокруг правительства и задач войны, против врага, заинтересованного в «братоубийственной розни», а также против «сеятелей раздора» и «шпионов», якобы наводнивших столицу⁴²³.

Страх перед междоусобицей в рассматриваемый период наиболее активно эксплуатировался националистической газетой «Русская воля», после Февральского восстания стремившейся играть роль объединительной платформы для сторонников республики и продолжения войны⁴²⁴. В публикациях газеты описание опасности со стороны самодержавия и немцев – главных врагов демократической России согласно «патриотическому мифу» февральского режима – сочеталось с образами «внутренней смуты»:

…агенты самодержавия и агенты немцев, работающие здесь, тоже пользуются печатным словом и распространяют свои издания, чтобы вызвать внутреннюю смуту, поселить рознь, разъединить граждан, солдат и офицеров и тем самым нанести верный удар в тыл армии и в сердце свободной страны⁴²⁵.

«Патриотический миф» предполагал, что именно во имя продолжения войны, для предотвращения сепаратного мира Россия и совершила революцию: победила «внутреннего немца», под которым понималась монархия⁴²⁶. Победив «немца внутреннего», утверждали сторонники войны до победы, Россия должна победить «немца внешнего» – Германию и ее союзников.

Разоблачение М. Е. Черномазова, бывшего сотрудника газеты большевиков «Правда», как «провокатора», то есть секретного сотрудника Департамента полиции, позволило некоторым их оппонентам включить в число «внутренних немцев» и большевиков. «Провокаторство», тягчайшая форма предательства в среде революционного подполья⁴²⁷, после свержения монархии стало порочащим явлением в глазах сторонников нового строя⁴²⁸. Имя Черномазова использовалось «Русской волей» для подрыва доверия к противникам войны⁴²⁹.

Эксплуатация темы «провокаторства» большевиков должна была способствовать мобилизации «патриотического мифа» и получивших распространение в годы Первой мировой войны германофобии и шпиономании⁴³⁰ для дискредитации всех противников войны. Это было первое и успешное политическое наступление на социалистов: сторонникам Временного правительства удалось мобилизовать солдат и милицию на применение насилия против большевиков, чему пытался противодействовать Петроградский Совет⁴³¹.

«Большевики-германофилы»⁴³² описывались «Русской волей» как проводники смуты и междоусобия, выгодных внешнему врагу, при этом гражданская война для сторонников войны до победы была опасна не сама по себе, а как фактор поражения в войне мировой.

Не только сторонники войны до победы рассматривали крайних левых как «партию гражданской войны». Оборонцы, выступавшие за поддержку военных усилий России и за коалицию всех противников старого режима, за «единение всех живых сил»⁴³³, также заговорили о гражданской войне в связи с активностью левых радикалов. Откликаясь на пропагандистскую кампанию против «Правды», Д. И. Заславский писал в газете «День» 19 марта:

А главное отталкивает читателей от «Правды» ее вульгарный пацифизм, ее стремление к «миру во что бы то ни стало», ее проповедь гражданской войны. Для этого нет аудитории ни в буржуазии, ни в широких кругах пролетариата, а главное нет аудитории в армии⁴³⁴.

Заславский полагал, что страну охватил небывалый «подъем патриотизма», поэтому призывы большевиков к гражданской войне не встречали поддержки⁴³⁵. Показательно при этом, что автор связывал «мир во что бы то ни стало» и гражданскую войну, – эксплуатация приверженности левых радикалов «миру на фронте и войне в стране», сепаратному миру и гражданской войне станет нарастать по мере подготовки Июньского наступления⁴³⁶.

По Заславскому, большевики – не единственная опасность. Опасен был и «…прямолинейный пацифизм, который под плащом революционной фразеологии служит платформой для части российского большевизма». Автора беспокоили не только большевики как партия, но и «большевизм» как более широкое общественное явление, под которым понимался прежде всего отказ от войны. В такой интерпретации «большевиками» оказывались и интернационалисты, включая и некоторых лидеров Петроградского Совета, в том числе и тех, кто критиковал партию большевиков.

Временное смягчение курса «Правды» не позволило большевикам избежать обвинений в подготовке гражданской войны. «Речь», откликаясь на публикацию первого ленинского «Письма из далека» в «Правде», писала: «Если бы не то противодействие, которое „Правда“ встречает, то единственным результатом такой проповеди была бы действительно гражданская война, которая грезится Ленину»⁴³⁷.

В то время как Д. И. Заславский критиковал большевиков за прямые призывы к гражданской войне и заключению мира, другой сотрудник газеты «День», П. С. Юшкевич, видел опасность внутреннего конфликта в призывах создать военизированные формирования из рабочих. В статье, посвященной организации рабочей красной гвардии, он писал:

В системе воззрений «Правды» требование это (создание красной гвардии. – Авт.) занимает вполне определенное место. Орган большевиков мнит себя уже накануне социалистического переворота, он готовит массы к нему, он в связи с этим проповедует гражданскую войну⁴³⁸.

Обратиться к этой теме автора побудили недавние статьи не только в «Правде», но и в «Известиях» Петроградского Совета⁴³⁹:

Гражданская война, как и всякая другая, требует войск, и прежде всего перволинейных войск. Ими и должны явиться вооруженные рабочие батальоны. Для «Правды» воспоминания июньских дней (1848 года. – Авт.), истории того, как набранные наполовину из буржуазии, наполовину из подонков общества, мобили раздавили парижский пролетариат, стоит, собственно, на втором плане. «Правда» не обороняться хочет от предательской буржуазии, а нападать на нее⁴⁴⁰.

Стремление, по мысли автора, «форсировать события», понятное у «Правды» «с ее максималистской программой», было для Юшкевича необъяснимо в отношении «Известий», «сбивающихся в последних номерах на тон „Правды“»⁴⁴¹. Анализируя утверждение «Известий», что красная гвардия должна стать оплотом демократии против реакции, Юшкевич полагал, что под «реакцией» имелись в виду «правые буржуазно-либеральные круги». Сотрудник «Дня» заключал: «Против Временного Правительства как организационного центра буржуазной контрреволюции и направлено, очевидно, требование красной гвардии…»⁴⁴²

Как можно заметить, логика рассуждений о гражданской войне изменилась. Предыдущие публикации о розни, внутренней смуте, междоусобии, гражданской войне были явно или неявно направлены против левых радикалов: в них фиксировалась опасность внутреннего гражданского конфликта перед лицом внешнего врага, постулировалась заинтересованность в этом Германии и старого режима, утверждался консенсус вокруг целей войны и единение против сторонников радикального конфликта. В статье же Юшкевича на первый план помещались большевики как сознательные сторонники углубления конфликта. Апеллируя к памяти о ключевом для социалистов событии Февральской революции во Франции – подавленном восстании пролетариата 22–26 июня 1848 года⁴⁴³, большевики, по мысли Юшкевича, подрывали единство «всех живых сил», достигнутое в дни Февральского восстания и приведшее к победе революции, и тем самым выступали сторонниками гражданской войны. В его статье проговаривалась угроза, которая, по мысли многих социалистов, могла стать причиной гражданской войны, – конфликт «буржуазии» и «демократии».

Полномасштабное использование против Ленина и его сторонников образа «партии гражданской войны» началось с момента возвращения лидера большевиков в Россию и оглашения «Апрельских тезисов». Доклад Ленина на объединенном собрании меньшевиков и большевиков 4 апреля, предполагавший отказ от поддержки Временного правительства, переход власти в руки пролетариата и беднейшего крестьянства, всеобщее вооружение народа, был тогда же расценен социал-демократом И. П. Гольденбергом как стремление «водрузить над Россией знамя гражданской войны»⁴⁴⁴.

Многочисленные публикации прессы создавали впечатление, что против Ленина объединились все газеты: от консервативных «Нового времени» и «Русской воли» до меньшевистской «Рабочей газеты» и эсеровского «Дела народа». В борьбе с Лениным и его идеями в ход были пущены образы германского шпионажа, подрывной работы на благо германского империализма, предательства интересов родины, стремления к сепаратному миру⁴⁴⁵.

Большую роль в пропагандистском наступлении на левых социалистов их противники отводили теме гражданской войны. По словам редактора «Русской воли» Н. А. Гредескула, Ленин «не только за немедленное прекращение войны с Германией, но и за немедленное открытие гражданской войны внутри самой России»⁴⁴⁶. В качестве социал-демократического антипода Ленина консервативная и либеральная части политического спектра представляли Г. В. Плеханова, который занимал оборонческие позиции еще до Февраля, за что его тогда критиковали и некоторые будущие революционные оборонцы. Расхожим становится его высказывание о «призывах Ленина» как «безумной и крайне вредной попытке посеять анархическую смуту в русской земле»⁴⁴⁷.

Вплоть до Апрельского кризиса Ленин и «ленинцы» были главным, а в большинстве случаев и единственным олицетворением гражданской войны, которая вела к контрреволюции, гибели свободы и реставрации монархии. Не все большевики, однако, приняли тезисы Ленина. Исход внутрипартийных дискуссий не был ясен до конца апреля, поэтому использование образа «ленинцев» оборонцами разного толка порой отражало надежду на раскол у большевиков: предполагалась, что умеренное крыло партии возьмет верх над сторонниками Ленина.

Наиболее активно пропагандистскую кампанию против Ленина и «Правды» вела «Русская воля», за 5–18 апреля прибегавшая к образу гражданской войны не менее чем в одинадцати публикациях, что встречало зеркальный ответ в контрпропагандистской деятельности большевиков: именно на материалы этой газеты большевики чаще всего реагировали тогда в «Правде». «Русская воля» создавала картину тотального отторжения «проповеди» Ленина, сравнивала его с самодержавием Николая II и черносотенцами, рисовала перспективы погромов и аграрных бунтов.

Вместе с тем спектр интерпретаций гражданской войны расширился. Тема заинтересованности Германии в конфликте внутри России сохранялась в пропаганде сторонников войны, ярким примером в этом отношении выступало консервативное «Новое время»⁴⁴⁸. «Русская воля» же предложила ряд новых мотивов. Газета апеллировала к опасности раскола в среде социалистов, продолжая тем самым эксплуатировать идею единства:

В вопросе объединения социал-демократических фракций, даже социалистических партий заинтересованы все, кто так или иначе участвует в политической жизни страны. Участвовать же в ней должны все граждане России.

Раскол и социальная революция, во имя которой Ленин стремится развязать гражданскую войну, чреваты потерей политической свободы:

Провозглашенный Лениным призыв к гражданской войне во имя социальной революции – это уже не вопрос фракционной тактики, а вопрос жизни и смерти нашей политической свободы. Это тот нож в спину русской революции, который, по выражению «Рабочей Газеты», занесен слева⁴⁴⁹.

Другим пропагандистским приемом газеты стала концентрация на связи гражданской войны и насилия. «В переводе на обывательский язык, – писал анонимный автор редакционной статьи о призывах Ленина, – это означает: да здравствует погром, да здравствует разбой, да здравствует всякий насильственный захват»⁴⁵⁰. Лидер большевиков, по мысли публициста «Русской воли», уподоблялся самодержавному правительству, которое утопило Манифест 17 октября 1905 года «в крови, при помощи гражданской войны, при помощи погромов и аграрных бунтов»⁴⁵¹. Предложив новые приемы репрезентации гражданской войны и левых радикалов как ее протагонистов, «Русская воля» сместила фокус своей пропаганды, сосредоточившись на таких последствиях гражданской войны, как контрреволюция, реставрация монархии и гибель свободы.

Темы контрреволюции и гражданской войны связывали в своих публикациях и социалисты-оборонцы. Газета «День» утверждала: «„Правда“ несомненно является первым партийным органом контрреволюции»⁴⁵². С этим утверждением была солидарна и группа сторонников Г. В. Плеханова «Единство», издававшая одноименную газету. В газете сочувственно цитировали «День»:

Гражданская война рвет революцию изнутри. Поставленная лицом к лицу пред социальной борьбой, буржуазия перестает быть революционным зодчим. В союзе с реакцией она окружает враждой и ненавистью рабочий класс и беспощадно крошит его силы, которые он накопил за время революции. Вот почему «декреты» Ленина не только теоретически беспомощны, но, извращая бессознательно перспективы русской революции, ведут рабочий класс к катастрофе⁴⁵³.

Упоминание в оригинальной публикации «Дня» Парижской коммуны⁴⁵⁴ делало мысль автора предельно ясной для читателя, знакомого с основами марксизма: радикализм пролетариата может толкнуть буржуазию в лагерь контрреволюции, а возможно, даже побудить к союзу с внешним врагом, как было в случае с подавлением Парижской коммуны. Ленин разрушал «единение всех живых сил», то есть союз «буржуазии» и «демократии», между которыми возможна гражданская война, а вслед за ней и реставрация монархии.

Кампанию «большой» прессы поддержала и массовая печать. «Газета-копейка», популярная среди городских низов, в передовице 14 апреля заявляла, что «ленинцы» «стараются внести разлад в великую семью русских людей, объединенных порывом выковывать себе свободу, они пытаются поднять один класс против другого, вызвать кровавые призраки междоусобицы и гражданской войны»⁴⁵⁵.

Убеждены в связи программы Ленина и гражданской войны были и меньшевики, хотя они не считали нужным чрезмерно эксплуатировать эту тему. В «Рабочей газете» до Апрельского кризиса деятельность Ленина связывалась с гражданской войной лишь дважды: в пересказе речи М. И. Либера на съезде Бунда⁴⁵⁶ и в резолюции рабочих мануфактуры Леонтьевых (см. ниже). Тема явно не была центральной для меньшевистской пропаганды. Согласно изложению газеты, Либер

…указал, что пока только закончился первый этап революции. Нельзя еще быть спокойным за русскую революцию. Мы не можем теперь говорить о диктатуре пролетариата, ибо капитализм не достиг еще необходимой для этого ступени развития, и должны опасаться, чтобы не наступил момент гражданской войны. Распад власти представляет опасность⁴⁵⁷.

Показательно, однако, что слова Гольденберга о гражданской войне в отчет о собрании 4 апреля не попали. Нет развития этой темы и в других статьях о Ленине и большевиках⁴⁵⁸. В устной же агитации сторонники умеренной линии также прибегали к аргументу гражданской войны. Либер на заседании солдатской секции Петроградского Совета 17 апреля убеждал собрание, что «Ленин или говорит труизмы, или выступает с лозунгами, которые могут повести к гражданской войне», – оратор имел в виду, что чрезмерно радикальная программа Ленина побудила бы буржуазию перейти на сторону реакции, вследствие чего возросла бы опасность реставрации старого режима. Либер, подобно публицисту «Дня», апеллировал к «урокам истории», однако приводил в пример не Парижскую коммуну, а восстание в Москве в декабре 1905 года⁴⁵⁹. Вместе с тем авторы «Рабочей газеты» проводили различие между большевиками и «ленинцами», адресуя обвинения в разжигании гражданской войны лишь последним. Можно предположить, что часть меньшевиков сохраняла надежду на совместную работу с умеренными большевиками.

Следует иметь в виду и пестроту взглядов столичных меньшевиков. В Комитете петроградской организации господствующее положение занимали интернационалисты, по многим вопросам близкие к большевикам⁴⁶⁰. Этим можно объяснить публикацию в «Рабочей газете» 8 апреля резолюции рабочих Патронного завода и солдат, содержавшую призыв к классовой войне: «С международным пролетариатом во главе обратить эту бойню в войну народов против правящих классов»⁴⁶¹. Понятие классовая война стояло семантически близко к понятию гражданская война, однако, видимо, не вызывало столь острой реакции.

В отличие от меньшевиков эсеры, если судить по их ведущему печатному органу «Дело народа», отказались от использования темы гражданской войны в своей критике Ленина и большевиков. Более того, они осуждали тех, кто чрезмерно эксплуатировал ее. Лидер эсеров В. М. Чернов утверждал, что антиленинская агитация, вследствие которой «…в напуганном, горячечном воображении обывателя уже встает грозный фантом новой гражданской войны», играла на руку Ленину. Чернов писал:

Я думаю, что в интересах Ленина, сделаться именно «жупелом» для буржуазии, доминировать над ее воображением, как живое воплощение призрака социальной войны, с головою Медузы, с развевающимися по ветру огненными волосами и с факелом поджогов в руке. Его может только радовать ненависть буржуазии⁴⁶².

Аргумент Чернова заслуживает внимания. Как показывают современные исследования, именно тиражирование негативных образов Ленина способствовало тому, что он оказался в центре общественного интереса, приобрел известность, превратился в политика всероссийского масштаба⁴⁶³.

Предупреждал Чернов против участия в антиленинской кампании и социалистов, которых лидер большевиков в противном случае мог бы «смело свалить в одну кучу с героями буржуазной травли вождя социал-демократов»⁴⁶⁴. Позиция лидера эсеров составляла основу редакционной политики центрального органа партии эсеров вплоть до июня. Для неонародников место первостепенного врага и силы, способствующей гражданской войне, занимали кадеты⁴⁶⁵.

Как и в марте, объединенными усилиями консерваторов и правых, либералов и части умеренных социалистов левые радикалы к моменту Апрельского кризиса были маргинализированы, а над большевиками вновь нависла угроза насилия со стороны солдат⁴⁶⁶. Положение в апреле было даже более угрожающим: против агитации «так называемых ленинцев», «не менее вредной, чем всякая контрреволюционная пропаганда справа», 15 апреля высказалась солдатская секция Петроградского Совета⁴⁶⁷, а ряд сторонников Совета и умеренных социалистов, в том числе из солдатской среды, настойчиво выступал с протестами против агитации Ленина и «ленинцев»⁴⁶⁸, призывая порой к насилию⁴⁶⁹.

Петроградский Совет, однако, этих призывов не поддержал. Даже в упомянутой резолюции солдатской секции, осуждавшей «ленинцев», указывалось, что невозможно «принимать репрессивные меры против пропаганды, пока она остается лишь пропагандой». Исполнительная комиссия солдатской секции признавала «крайне необходимым принять все меры к тому, чтобы противопоставить этой пропаганде нашу пропаганду и агитацию»⁴⁷⁰. Апелляция к авторитету Совета сыграла заметную роль в ограждении большевиков от насильственных действий. Против насилия в адрес Ленина высказывался и набиравший популярность министр юстиции А. Ф. Керенский⁴⁷¹, к авторитету которого большевики также прибегали в целях самозащиты⁴⁷².

Существовали и иные препятствия для изоляции «партии гражданской войны». С конца марта 1917 года либеральная и консервативная пресса начала пропагандистскую кампанию против промышленных рабочих, прежде всего против рабочих Петрограда. Последних обвиняли в классовом эгоизме, в забвении интересов соотечественников, находившихся на фронте. Подобная пропаганда имела и скрытую цель: углубление противоречий между рабочими и солдатами подрывало базу политической поддержки Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, в котором тогда преобладали меньшевики и эсеры. Умеренные социалисты не могли не реагировать, они поддержали бойкот «буржуазной прессы», начатый уже и без того возмущенными рабочими. Теперь уже либеральную и консервативную печать, стремившуюся вбить клин между солдатами и рабочими, обвиняли в провоцировании гражданской войны⁴⁷³. Корреспондент газеты меньшевиков Москвы писал:

…тактика буржуазии – разъединить и натравить друг на друга рабочих и солдат под предлогом войны, родины и проч., отлично усвоена провокаторами с прямой целью создать братоубийственную резню. Мотивировка, способ и приемы кадетов и прочих агентов буржуазии совершенно однородны с усвоенными приемами провокаторов. Сознательные солдаты и рабочие ныне еще легче могут уяснить себе, чего добивается эта достойная невольная компания⁴⁷⁴.

В этих условиях немалая часть столичных рабочих и солдат петроградского гарнизона приобретала иммунитет к антибольшевистской пропаганде – они все менее верили тем изданиям, которые их критиковали⁴⁷⁵.

Таким образом, вокруг левых радикалов, в первую очередь большевиков, в марте–апреле начал складываться образ «партии гражданской войны», использование которого в пропагандистских кампаниях проходило по нарастающей, особенно с момента возвращения В. И. Ленина в Россию. Ленин и некоторые большевики, в свою очередь, описывали события Февраля как реализацию прогноза о перерастании империалистической войны в войну гражданскую.

Можно говорить и о постепенной интериоризации языка гражданской войны: об ощущении вероятности или даже неотвратимости столкновений внутри государства, о неизбежности террора, «смуты» рассуждали некоторые авторы дневников, писем. В дни Апрельского кризиса дискурс гражданской войны получил новый импульс для своего распространения.

4. Апрельский кризис и тема гражданской войны

Первомайский праздник (18 апреля ст. ст.) совпал по времени с отправкой Временным правительством державам-союзникам ноты. Формально нота была препроводительным документом к декларации правительства 27 марта, которая заявляла об отсутствии у «свободной России» захватнических целей в войне. Фактически же это был самостоятельный документ, в котором говорилось о решимости доведения войны до «решительной победы». После публикации ноты в утренних газетах 20 апреля она была интерпретирована как призыв к «войне до победы», что подразумевало «аннексии и контрибуции», а это было неприемлемо даже для «революционных оборонцев»⁴⁷⁶. Эта публикация стала поводом к вооруженным выступлениям сторонников Петроградского Совета под лозунгами «Долой Милюкова», «Да здравствует Совет рабочих и солдатских депутатов» и контрдемонстрациям манифестантов, поддерживающих внешнеполитический курс Временного правительства, который олицетворял П. Н. Милюков, министр иностранных дел⁴⁷⁷.

Трудно точно установить, каков в реальности был эмоциональный настрой участников кризиса⁴⁷⁸, но важной эмоцией, которую пытались внушить влиятельные газеты своим читателям, был страх перед гражданской войной. Издания разной политической направленности писали о том, что этот страх был распространен на улицах столицы. «Не для того мы избавились от режима Николая II и Распутина, – говорили в толпе, – чтобы устраивать гражданскую войну»⁴⁷⁹ – так описывал корреспондент кадетской «Речи» настроения горожан, поддерживающих Временное правительство. Автор заметки в «Новой жизни» – газеты, представляющей противоположную часть политического спектра, социалистов-интернационалистов, – писал о манифестирующих на Невском проспекте:

На все лады склоняется имя Милюкова, под аккомпанемент ехидных, ползучих слов, произносимых с нарочитым подчеркиванием, с любовным ударением – «гражданская война», «раскол», «анархия». С особым наслаждением обыватель пугает самого себя и других⁴⁸⁰.

Трудно сказать, насколько точно передали корреспонденты содержание речей, но можно предположить, что в дни кризиса тема гражданской войны звучала на улицах города. Обсуждения опасности столкновений внутри государства становились частью публичной политики, в которую вовлекались «рядовые» жители столицы.

Особая эмоциональная атмосфера являлась важным фактором политической жизни, который должны были учитывать политики, ищущие выход из кризиса. На экстренном собрании Петроградского Совета 20 апреля вопрос о перспективах гражданской войны поднимали представители разных политических сил.

Член Исполкома Совета большевик Г. Ф. Федоров, с одной стороны, говорил «о необходимости захвата власти», с другой – признавал, что «захват власти в настоящее время может повести к гражданской войне, и потому, прежде чем пойти на это, рабочие, батраки и т. д. должны серьезно обсудить существующее положение и подсчитать свои силы»⁴⁸¹. Даже некоторые большевики опасались, что передача власти Советам может привести к гражданской войне.

Лидер эсеров В. М. Чернов говорил о том, что

…настоящее положение по серьезности не может идти в сравнение с положением страны в первые дни революции. Тогда революционный народ сверг царское правительство, которое подгнило в корнях; теперь же может произойти то, чего, собственно, не было в исторические февральские и мартовские дни, – теперь может начаться гражданская война между победителями, которых волна революции подняла на самый высокий гребень.

Стране, по его мнению, грозила опасность контрреволюции, которая усилится в условиях междоусобицы: «Темные силы пока спрятались, но во время гражданской войны они покажут свою живучесть»⁴⁸². Чернов полагал, что контуры возможной гражданской войны изменились: либералы выступили против социалистов – своих бывших союзников, а ослабление и без того непрочного компромисса между умеренными социалистами и либералами могло привести к восстановлению влияния «темных сил».

Другой оратор, назвавший себя «представителем войск, восставших против Временного правительства», просил у Совета «дальнейшей инструкции – быть ли гражданской войне или нет?»⁴⁸³. Часть представителей «комитетского класса» – активистов всевозможных советов и комитетов, претендовавших на роль посредников между «властью» и «обществом»⁴⁸⁴, – готова была к использованию оружия при условии получения директив от Совета. Солдат предлагал Петроградскому Совету возглавить борьбу с Временным правительством, ожидая санкции авторитетного для него органа власти. В ответ на это заместитель председателя Совета меньшевик М. И. Скобелев заявил: «…на этом собрании никто не призывал к гражданской войне и призывать к этому – преступление против свободы народа»⁴⁸⁵.

Тема гражданской войны поднималась и в прессе правых социалистов. «На улицах Петрограда показался призрак гражданской войны, – величайшее несчастье, какое только может угрожать нашей молодой свободе», – писал корреспондент «Дня». Причину кризиса автор усматривал в сложившейся системе двоевластия, делая вывод: «Отношения между Советом Рабочих Депутатов и Временным Правительством должны быть реорганизованы…» Выход виделся в формировании коалиционного правительства, в которое должны войти представители Совета. Для лоббирования этой программы корреспондент вновь использовал пугающий образ гражданской войны: «На улицах Петрограда показался призрак гражданской войны: пусть силам раздора демократия противопоставит свою волю к единству»⁴⁸⁶.

Слово двоевластие с конца марта применялось в пропагандистских атаках против Советов и комитетов, эти акции не прошли без следа⁴⁸⁷. В сводке Военно-цензурного отделения о настроениях армий Румынского фронта, составленной на основании просмотренных писем за апрель, отмечалось настороженное отношение военнослужащих к двоевластию. Описывая мнения о Петроградском Совете, автор отчета писал, что, признавая за Советом право контроля над Временным правительством, «многие высказываются неодобрительно, что Совет, кроме контроля над правительством, взял себе право издавать законы и приказы для армии, не будучи достаточно знаком с военным делом и внутренней жизнью в армии. Такой захват государственной власти может привести государство к двоевластию, так как он не является голосом всего русского народа, а лишь представительством небольшой группы рабочего класса и войск Петроградского гарнизона». «С появлением в стране двоевластия, – резюмировал автор отчета о просмотренных письмах, – в государстве начнется анархия, которая повлечет за собой внутренний разлад и междоусобную войну, что может погубить Россию»⁴⁸⁸.

«Мы вплотную подошли к гражданской войне», – предупреждал Г. В. Плеханов, рассматривая ход Апрельского кризиса. Лидер группы марксистов-оборонцев полагал, что для того, чтобы

…избежать гражданской войны, Совет рабочих и солдатских депутатов должен войти в соглашение с Временным Правительством. Этого требуют от него интересы всей страны, интересы трудящегося населения России, интересы славной русской революции⁴⁸⁹.

Такова была позиция сторонников гражданского мира, наиболее последовательно лоббировавших необходимость соглашения «буржуазии» и умеренных социалистов.

Ситуация обострилась 21–22 апреля. Манифестации 21 апреля проходили с участием рабочих и публики, поддерживающей правительство. Демонстрации этого дня привели к вооруженным столкновениям в разных частях города, были убитые и раненые. Самое резонансное произошло на Невском проспекте около четырех часов вечера. Корреспондент «Известий» описывал манифестации 21 апреля так: «При крайнем обострении страстей создалась опасность столкновений между гражданами различных партий и различных классов. Создалась опасность наихудшей формы гражданской войны»⁴⁹⁰. По мнению корреспондента газеты, столкновения между представителями «пролетариата» и «буржуазии» привели бы страну на грань «наихудшей формы гражданской войны», характеризуемой им как война классов.

Атмосферу нарастающей тревоги передал корреспондент «Рабочей газеты»: вызванные нотой Милюкова

…демонстрации и контрдемонстрации сменяли друг друга и становились все враждебнее; «гражданские потасовки» грозили превратиться в гражданскую войну, чему немало содействовали безответственные агитаторы и, вероятно, просто темные личности с обеих сторон, со стороны противников и сторонников правительства. Были уже случаи перестрелок⁴⁹¹.

На заседании Петроградского Совета 21 апреля, когда стало известно о стрельбе в центре столицы, М. И. Скобелев заявил, что те, кто открыл стрельбу, – «изменники» и «враги народной свободы» и что «нужна суровая и беспощадная борьба, так как [они] пытаются вызвать гражданскую войну, которая может погубить все завоевания народа»⁴⁹². Предотвращение гражданской войны, описываемое как актуальная политическая задача, оправдывало жесткие меры, направленные против врагов революции.

Эта позиция нашла отражение в воззвании Исполкома Петроградского Совета, которое заканчивалось призывом: «Никакие насилия граждан друг над другом не могут быть допущены в свободной России. Смута выгодна лишь врагам революции. Кто ведет к смуте, тот враг народа»⁴⁹³.

Поддерживая этот курс на деэскалацию конфликта, корреспондент «Новой жизни» писал: «Совет Р<абочих> и С<олдатских> Д<епутатов> постановил не выходить на улицу и впредь, в течение ближайших дней, пока длится острое возбуждение. Теперь всякий может убедиться, какая сторона питает источники гражданской войны»⁴⁹⁴. Автор статьи, вероятно, намекал на кадетов, призвавших своих сторонников выйти на манифестации в поддержку Временного правительства⁴⁹⁵.

22 апреля Петроградский комитет партии эсеров, также стремясь удержать горожан от выступлений, выпустил воззвание, авторы которого напоминали об опасности неорганизованных выступлений: «…случайно и беспорядочно возникшие уличные столкновения, которые легко раздуть до размеров гражданской войны, – лучшая пища для реакции и лучший повод для ее внутреннего обострения и будущего вмешательства»⁴⁹⁶.

Тема гражданской войны звучала и в резолюциях, принимаемых в эти дни. 22 апреля собрание представителей батальонных и полковых комитетов Петроградского гарнизона и его окрестностей выпустило резолюцию, составители которой считали деятельность Совета и его Исполкома «заслуживающей полного одобрения» и признавали, «что он в эти тревожные дни умел выйти с достоинством из конфликта, способствовал усилению демократии и не допустил гражданской войны». Собрание призывало «дать самый решительный отпор всем попыткам посеять рознь между солдатами и рабочими на почве прошлых кровавых столкновений и признать гражданскую войну гибельной для дела революции»⁴⁹⁷. В этом документе проявился страх перед тем, что гражданская война примет форму борьбы между солдатами и рабочими, что приведет к расколу социальной базы умеренных социалистов и их политической изоляции⁴⁹⁸.

Некоторые современники полагали, что конфликт рабочих и солдат в результате Апрельского кризиса усилился. Философ и историк Г. П. Федотов отмечал в частном письме:

Много тяжелых часов пришлось здесь [в Петрограде] пережить, когда едва-едва не разразилась гражданская война. Пролившаяся кровь произвела сильное отрезвляющее впечатление. Люди стали спокойнее, но посеяна рознь между рабочими и частью солдат⁴⁹⁹.

Пресса, в том числе и издания умеренных социалистов, стремящихся как можно быстрее ликвидировать последствия кризиса, способствовала распространению тревожных настроений. Подобная риторика оказывала определенное воздействие на некоторых читателей. «Кажется, положено уже начало гражданской войне. Меня одолевает крайний пессимизм. На душе тревожно», – писал 23 апреля член Иркутской губернской продовольственной управы⁵⁰⁰.

Н. А. Черданцев сообщал в письме: «…распад государственный, даже белорусы, буряты и тому подобные требуют автономии. Удастся ли вновь сплотить взбаламученное население хотя бы на федеральных началах – вопрос. Возможна еще гражданская война. Финляндия уже отлагается, пока на словах, однако». В то же время силовое противостояние могло быть вызвано и другими причинами, Черданцев писал о кризисе власти, порождающем политическое насилие: «Далее, ты из газет уже знаешь, что резня начинается и на другой почве. Временное правительство слабо, во многом неискренне, и вот 21 апреля разыгралась уже прелюдия к гражданской войне»⁵⁰¹. Автор видел и другие факторы, подталкивающие страну к гражданской войне:

Лично я из всего, что наблюдаю, делаю такой вывод: предстоит невиданная гражданская резня, когда поднимутся крестьяне. Так и готовиться надо, так и жизнь расположит. Мне-то, конечно, лично все равно. Ну, а тому, у кого семья, иное дело⁵⁰².

Письмо Черданцева интересно тем, что, в отличие от многих современников, он находил несколько причин для гражданской войны, не объясняя предпосылки для ее возникновения каким-то одним фактором, не возлагая ответственность за нее на какую-то одну политическую силу. В этом отношении его оценки близки суждениям некоторых современных историков, рассматривающих гражданскую войну как переплетение разнообразных конфликтов.

В ходе Апрельского кризиса многие политики считали важнейшей задачей предотвращение гражданской войны, вопрос о виновниках междоусобицы приобретал особую актуальность. Предсказуемо ответственность за подготовку гражданской войны возлагалась на Ленина и его сторонников: пропагандистские кампании предшествующих недель предлагали именно такую интерпретацию.

21 апреля на митинге у Казанского собора ораторы утверждали, что «приехавший из Германии Ленин зовет к братоубийственной войне»⁵⁰³. Участники демонстрации на Невском проспекте, организованной сторонниками П. Н. Милюкова, требовали «немедленного ареста Ленина, который приехал сюда для того, чтобы вносить смуту и раздор в единую революционную армию и революционный пролетариат»⁵⁰⁴.

Свидетельства журналистов подтверждаются и синхронными источниками личного происхождения. М. П. Чубинский в начале апреля делает запись о выступлении Ленина на собрании большевиков и меньшевиков 4 апреля:

К счастью, пока, на съезде р. и с. депутатов, Ленин не имел успеха со своей бунтарской и предательской программой мира с немцами и гражданской войны, но кто может поручиться за будущее⁵⁰⁵.

Одесская студентка писала в своем дневнике 26 апреля:

Ленина и его сторонников мы все ненавидим, т. к. они всюду сеют разлад и портят революцию, призывая к гражданской войне и свержению Временного правительства⁵⁰⁶.

В. П. Кравков, военный врач, замечал в дневнике в конце апреля:

Удручает меня буйствующая ленинская клика, вносящая разврат в революцию; в Петрограде, Кронштадте и некоторых других городах уже, кажется, начались гражданские войны⁵⁰⁷.

Показательно, что Кравков в данном случае писал о гражданской войне во множественном числе, вероятно предполагая, что существуют их особая топография и/или их особые разновидности.

Вооруженные столкновения на Невском проспекте 21 апреля побудили говорить уже не об опасности, а о начале гражданской войны, развязанной «ленинцами». Как утверждала «Речь», «они не грозят, а уже делают гражданскую войну»⁵⁰⁸. То же отмечает корреспондент консервативных «Московских ведомостей»: «…петроградскими событиями у нас положено начало гражданской войны»⁵⁰⁹.

Участие в демонстрациях 21 апреля рабочих под лозунгами «Да здравствует Совет рабочих и солдатских депутатов», «Долой Временное правительство» и «Долой Милюкова» позволило многим сторонникам Временного правительства предполагать, что они столкнулись с «ленинцами». Об этом некоторые свидетели событий заявляли при даче показаний, собиравшихся в процессе расследования стрельбы 21 апреля⁵¹⁰. События этого дня тем самым послужили «фактическим» подтверждением репутации «ленинцев» как сторонников «прямого действия», насилия и гражданской войны, побудили пересмотреть отношение к ним и тех, кто ранее сдержанно относился к антиленинской кампании. В числе последних были «Биржевые ведомости»; анонимный сотрудник газеты писал:

Грех крови не имеет прощения. К этому ужасу, который может стать колыбелью реставрации старого режима, ведут не со вчерашнего дня откровенные проповедники гражданской войны⁵¹¹.

Автор статьи в консервативных «Московских ведомостях» – газете, возвещавшей о начале гражданской войны, – задавался вопросом: «Что может вызвать гражданскую войну? Требование заключения мира с немцами под тем или иным соусом. Итак, всякий, стоящий за такой несвоевременный мир с внешними врагами, является зачинщиком гражданской войны и должен быть, как сознательный или бессознательный преступник, обезврежен»⁵¹². При этом в данном случае корреспондент не указывал напрямую на большевиков как на виновников гражданской войны. Автор выворачивал лозунг Ленина наизнанку: по его мнению, борьба за окончание мировой войны приведет к войне гражданской. Логика связи двух типов вооруженных конфликтов сохранялась, но вывод делался противоположный: по мнению автора, только гражданский мир во имя продолжения мировой войны спасает страну от междоусобицы. Можно заметить и сходство с высказываниями некоторых генералов в февральско-мартовские дни: отказ от войны, немедленный мир оборачивался гражданской войной.

Антиленинская тема звучала и в некоторых письмах из провинции. 26 апреля крестьянин В. К. Кабанюк писал П. Н. Милюкову:

Еще скажите этому г. Ленину, что я нахожу его более чем правым, но мое мнение: прекратить бы эти еще полезнейшие его пропаганды до более удобного случая… А в настоящее время этого не нужно, не нужно вбивать клин между народом и раскалывать на несколько частей. Не нужно нам междуусобицы, не нужно подливать масла в тот пламень, в котором мы сами горим…⁵¹³

Автор письма, поддерживающий программу Ленина, опасался, что несвоевременные действия лидера большевиков могут привести к столкновениям внутри страны.

Сторонник лидера кадетов из Сызрани пишет:

…при недоверии к Вам и свержении временного правительства наступит анархия и гражданская война; гибель родины неизбежна, когда еще не сломанный враг ждет этого момента, чтобы ринуться на нас и окончательно раздавить нашу родину⁵¹⁴.

Можно предположить, что в этих письмах отразился важный элемент политического сознания: Апрельский кризис персонифицировался, от действий Ленина и Милюкова, по мнению их сторонников и противников, зависела судьба страны⁵¹⁵.

«Положение осложнилось с приездом эмигрантов ленинского типа, приглашавших страну и армию под знамя анархо-коммунизма и гражданской войны», – заявил П. Н. Милюков 9 мая на партийном съезде⁵¹⁶. С подобной оценкой лидера конституционных демократов, как видим, готовы были согласиться многие люди разных взглядов.

Агитационная деятельность Ленина и его сторонников, которая строилась на отказе в поддержке Временному правительству и протекавшая под лозунгом «Вся власть Советам», многими современниками воспринималась как призыв к немедленному свержению Временного правительства и началу гражданской войны. С такой интерпретацией ленинского лозунга были согласны и некоторые большевики. В связи с нотой П. Н. Милюкова партийные активисты в Петрограде и на базах Балтийского флота призывали к свержению Временного правительства⁵¹⁷. 21 апреля группа членов Петербургского комитета большевиков во главе с С. Я. Багдатьевым без согласования с руководящими органами партии выпустила листовку с призывами:

Рабочий класс за войну против капиталистов <…> Революционный народ, бери свою судьбу в собственные руки! Долой Временное Правительство! Никакого ему доверия! Никакой ему власти! Да здравствует Совет Рабочих и Солдатских Депутатов! Полное ему доверие. Полная ему власть⁵¹⁸.

22 апреля передовая статья газеты большевиков Гельсингфорса заключала:

Очевидно настало время сказать: «вставай, подымайся, рабочий народ и встань у власти… Начни войну до победного конца… с буржуазией и тем Временным правительством, которое не хочет выполнять твою волю и которое совершенно не соответствует назначению»⁵¹⁹.

Аналогичное заявление в тот же день было сделано и кронштадтскими большевиками:

Принимая во внимание, что Временное правительство своей нотой бросило вызов всему пролетариату и демократии и явно становится на путь контрреволюции, постановляем всеми силами бороться за свержение Временного правительства и за переход власти в руки Советов рабочих и солдатских депутатов⁵²⁰.

Вероятно, реагируя на один из таких призывов, флотский комитет Ревеля 18 апреля отдал срочное распоряжение: задерживать и арестовывать «лиц, призывающих к гражданской войне». На случай активных выступлений предписывалось на кораблях иметь дежурные боевые взводы⁵²¹.

В ситуации пропагандистской атаки на «ленинцев», обвиняемых в развязывании гражданской войны, большевики вынуждены были смягчить свою риторику. Уже 21 апреля ЦК большевиков постановил:

Партийные агитаторы и ораторы должны опровергать гнусную ложь газет капиталистов и газет, поддерживающих капиталистов, относительно того, будто мы грозим гражданскою войной. Это – гнусная ложь⁵²².

Утром 22 апреля эта резолюция распространялась по Петрограду в виде листовки.

Подобный тактический поворот требовал разъяснений, и в докладе на VII (апрельской) Всероссийской конференции РСДРП(б) Ленин уделил вопросу о внутренней войне особое внимание:

У некоторых является мысль, не отреклись ли мы от себя: ведь мы пропагандировали превращение империалистической войны в гражданскую, а теперь мы говорим против нас самих. Но в России первая гражданская война кончилась, мы теперь переходим ко второй войне – между империализмом и вооруженным народом, и в этот переходный период, пока вооруженная сила у солдат, пока Милюков и Гучков еще не применили насилия, эта гражданская война превращается для нас в мирную, длительную и терпеливую классовую пропаганду⁵²³.

Временный отказ от использования риторики гражданской войны («Мы пока отказываемся от этого лозунга, но только пока») Ленин объяснял изменением ситуации. В историографии корректировка ленинской позиции связывалась с тем, что по возвращении в Россию лидер большевиков непосредственно познакомился с настроениями масс рабочих и солдат, убедился в их искреннем доверии Временному правительству и приверженности революционному оборончеству⁵²⁴. Историки, таким образом, изображали тактику Ленина цельной и непротиворечивой, концентрируясь на его же собственных словах о переходе к «терпеливой классовой пропаганде» и «систематической борьбе внутри Советов»⁵²⁵. В то же время очевидно, что большевики вынуждены были учитывать нарастающий и распространенный страх перед гражданской войной. Жесткая приверженность лозунгам гражданской войны грозила политической изоляцией, что могло оттолкнуть от партии часть сторонников и союзников, и к тому же не отражала мнения всех членов партии, которые и ранее по разным причинам выступали против них. Не только соотношение сил в Советах или доверие многих рабочих и солдат Временному правительству, но и страх перед гражданской войной и опасность оказаться в политической изоляции повлияли на то, что большевистское руководство пошло на корректировку публичной позиции.

Вместе с тем Ленин писал 23 апреля:

Буржуазия выражает свой испуг перед тем, как бы настоящие массы, действительное большинство народа, не взяли власть в свои руки, криками о «призраке гражданской войны». Мелкобуржуазные вожди Совета, меньшевики и народники <…> дают себя запугать⁵²⁶.

Иначе говоря, страх перед гражданской войной, с точки зрения лидера большевиков, стал инструментом политического давления «буржуазии» на умеренных социалистов с целью создания коалиционного правительства. Образ гражданской войны использовался, чтобы побудить Совет отказаться от взятия власти, но в действительности установление советской власти, как утверждал Ленин в другой статье, не предполагало начала гражданской войны:

Как же можно, оставаясь демократами, быть против «диктатуры пролетариата и крестьянства»? как можно опасаться от нее «гражданской войны»? (гражданской войны какой? горстки помещиков и капиталистов против рабочих и крестьян? ничтожного меньшинства против подавляющего большинства?)⁵²⁷.

В дальнейшем не только Ленин, но и другие радикальные социалисты будут заявлять, что, поскольку Советы представляют большинство народа, советская власть приведет лишь к подавлению «буржуазии», но не к гражданской войне. Это станет популярным агитационным приемом в среде левых радикалов после создания коалиционного правительства.

«Характер и смысл большевистской пропаганды все определеннее выясняется. Даже и социал-демократическая печать все суровее начинает относиться к этой проповеди анархии и гражданской войны»⁵²⁸, – отмечала кадетская «Речь». Вместе с тем не все умеренные социалисты, критиковавшие большевиков, возлагали исключительную ответственность за развязывание гражданской войны на одних только «ленинцев»: обвинения адресовались теперь и конституционно-демократической партии и даже всему Временному правительству.

Корреспондент меньшевистской «Рабочей газеты» писал:

Мы решительно восставали против разжигания гражданской войны последователями Ленина. Но теперь сигнал к гражданской войне дают уже не последователи Ленина, а Временное Правительство, опубликовывая акт, являющийся издевательством над стремлениями демократии. Это поистине безумный шаг, и нужны немедленные решительные действия со стороны Совета Рабочих и Солдатских Депутатов, чтобы предотвратить его ужасные последствия⁵²⁹.

Несколько дней спустя автор заметки, напечатанной в этой же газете, обозначил две силы, ответственные за эскалацию конфликта:

…резко борясь с анархо-коммунистическими авантюрами, мы должны не менее резко выступать против всего, в чем заметна хотя бы речь милюковщины. И эти два момента нашей работы мы должны спаять в одно неразрывное целое, ибо ведь и в жизни авантюры Ленина спаяны с авантюрами Милюкова: последнему, чтобы укрепить свою позицию, положительно надо было выдумать Ленина, если бы только тот сам не приехал; и, – в свою очередь, – Ленину нельзя было найти лучшей воды на свою мельницу, чем те дарданельские каскады, что льются из уст нашего министра иностр<анных> дел на столбцы французских и английских газет. С нашей точки зрения и для дела русской революции, и для дела международного рабочего движения обе эти авантюры опасны и вредны, и потому решительная борьба на оба эти фронта – неотложнейшая задача всех тех, кто не хочет в безумной гражданской войне потопить те зачатки светлого будущего, которые порождены русской революцией⁵³⁰.

«Анархо-коммунистические авантюры», призывы к свержению правительства, взятию власти, установлению диктатуры пролетариата – с одной стороны, и «милюковщина», пропаганда лозунгов захватной войны, с другой, – вели, по мнению автора статьи, к эскалации конфликта, чреватого гражданской войной.

О двойной опасности писал и автор «Дня» в статье, вышедшей 22 апреля:

Контрреволюция подстерегает нас в первую очередь не на тех путях, где мы ожидали ее встретить. Время черносотенной контрреволюции, которой все боялись, не придет, пока ей не расчистит почву гражданская война, разжигаемая слева и справа. Первый призрак появился слева, но агитация Ленина встретила дружный отпор не только со стороны либерализма, но и со стороны демократии. Пропаганда захвата Советами власти успеха не имела и вчера⁵³¹.

Не меньшая опасность, по мнению автора статьи, заключалась в образовании «крайних лагерей, резко противоположных, не допускающих примирения, ставящих все точки над i и этим вынуждающих граждан раскалываться по линии глубочайших симпатий и влечений». Корреспондент делал вывод: «В момент столкновения подняли голову сеятели гражданской войны не только слева, но и справа, взаимно друг друга вызывая и усиливая»⁵³².

Автор заметки в «Новой жизни» писал: «Мы опасаемся, что ныне полагается конец внутреннему миру, что отныне начнется та острота отношений, которая может поднять пролетариат и всю демократию на защиту приобретений февральской революции». Называл корреспондент и конкретного виновника сложившейся ситуации: «…пусть подумает Временное Правительство о том, какую тяжелую ответственность оно возлагает на себя, провоцируя внутреннюю войну»⁵³³. Он подчеркивал, что гражданскую войну развязывают либералы, покушаясь на завоевания Февраля и провоцируя пролетариат выступить в их защиту.

Ответственность за выступление «ленинцев» в дни Апрельского кризиса видный деятель партии эсеров Н. С. Русанов возложил на «людей власти», «людей порядка» и «благонамеренную печать», которые «должны бы лучше знать психологию масс и не шутить с огнем», в то время как рабочие и солдаты вняли «горячим словам убеждения своих представителей», избежав тем самым гражданской войны⁵³⁴. Под «представителями» подразумевались умеренные социалисты, депутаты Совета, и факт «предотвращения» ими гражданской войны должен был характеризовать их с положительной стороны, как главных защитников революции. Таким образом, Петроградскому Совету приписывалась заслуга недопущения гражданской войны в дни Апрельского кризиса. В начале мая тот же автор связывал опасность гражданской войны с политикой Милюкова, имея в виду ноту Временного правительства 18 апреля⁵³⁵.

Уже после прохождения острой фазы кризиса эсеры Московского района Петрограда увидели «лозунг гражданской войны» в призыве кадетов к своим сторонникам устраивать манифестации в поддержку правительства 20 апреля. Ленина же эсеры (принадлежавшие, по всей видимости, к левому крылу этой партии) брали под защиту:

Не соглашаясь в целом ни с программой, ни с точкой зрения тов. Ленина, тем не менее протестуем против всяких инсинуаций, кои бросаются буржуазией и темными элементами по адресу тов. Ленина, протестуем против всех уличных демонстраций, направленных против него, доходящих часто до кровопролития⁵³⁶.

Повод опасаться «людей порядка» социалистам предоставил главнокомандующий Петроградским военным округом генерал Л. Г. Корнилов. 21 апреля, в день, когда на улицах столицы произошли кровавые столкновения между сторонниками и противниками Временного правительства, Корнилов попытался вызвать две батареи Михайловского артиллерийского училища на Дворцовую площадь. О приказе стало известно Исполкому Петроградского Совета. По свидетельству меньшевика А. Г. Зурабова, Корнилову было заявлено, что вызов войск

…может вызвать гражданскую войну, на что генерал Корнилов ответил, что он не может взять своего приказания обратно. И немало трудов стоило тов. Чхеидзе, чтобы объяснить, что если их не отзовет сам генерал, то Исполнительн<ый> Комитет вынужден будет сам отменить приказание генерала⁵³⁷.

Корнилов подчинился решению Исполкома Совета.

Если левые силы связывали опасность гражданской войны с «буржуазией» и ее сторонниками, то несоциалистическая печать использовала аргумент об опасности гражданской войны для критики умеренных социалистов. «Биржевые ведомости» в разгар Апрельского кризиса заявляли, что «откровенным проповедникам гражданской войны» «…помогает трусливое лукавство многих <…> Та самая демократия, которая протестует против братоубийственной войны на фронте, вела в тылу граждан на братоубийственную войну с согражданами»⁵³⁸.

К давлению на умеренных социалистов с помощью образов гражданской войны прибегали и либеральные политики. Министр путей сообщения и виднейший представитель левого крыла конституционно-демократической партии Н. В. Некрасов на митинге партии народной свободы требовал от умеренных социалистов отмежеваться от радикальных групп в своих партиях:

Пусть скажут, с кем они [умеренные социалисты] пойдут, с теми ли, для кого дорого достоинство русского государства, будущее многих поколений, или с теми, кто обагрил вчера свои преступные руки братоубийственной кровью?⁵³⁹

Публицист «Речи» использовал образ кровопролития на Невском проспекте для критики умеренных социалистов и рабочих организаций:

Партийные деятели, по привычке, все валят на провокаторов. Народный голос обвиняет ленинцев. Но по совести виноваты не они. Они оказались лишь физическими исполнителями преступления. Его действительным, хотя и невольным виновником был тот, кто допустил организацию особой рабочей гвардии⁵⁴⁰.

Иными словами, обвинение было адресовано не только большевикам, но и эсеро-меньшевистскому большинству Петроградского Совета. Однако это не соответствовало действительности: лидеры Совета стремились предотвратить организацию рабочих вооруженных отрядов, а после Апрельского кризиса открыто высказывались против создания красной гвардии⁵⁴¹. Возможно, лидеры умеренных социалистов были согласны с мартовской статьей П. С. Юшкевича, где утверждалось, что красная гвардия может быть использована левыми социалистами в гражданской войне, хотя открыто эту мысль они не высказывали. Несомненно, в то же время, что и они, подобно консерваторам и либералам⁵⁴², смотрели на красную гвардию как на потенциальное орудие большевиков⁵⁴³. Более того, и некоторые рядовые граждане, наблюдавшие за ходом антиправительственной демонстрации 21 апреля, связывали вооруженные отряды рабочих с именем Ленина. Согласно показаниям студента Петроградского университета П. А. Ушакова, участвовавшего в этот день в манифестации в поддержку Временного правительства, «…все были убеждены, что это идет ленинская „красная гвардия“»⁵⁴⁴.

Некоторые правые социалисты также полагали, что косвенную ответственность за кризис несли представители «демократии», то есть лидеры умеренных социалистов. Корреспондент «Дня» писал, что отказ демократии от власти привел к тому, что «фактически добрая половина ответственности за то, что теперь происходит, за то, что мы очутились на пороге междоусобиц, лежит уже на ней». По мнению автора статьи, «опыт компромиссного „двоевластия“ оказался печальным» и демократия должна была «решиться на попытку компромиссного единовластия»⁵⁴⁵. Воплощением этого компромисса должно было стать коалиционное правительство.

Корень зла в ситуации двоевластия видели и авторы «Русской воли». Корреспондент газеты писал 23 апреля: «…реявший еще вчера над столицей страшный призрак гражданской войны возник как естественное и неизбежное следствие существующего положения вещей»⁵⁴⁶. «Двоевластие, – заявлялось в другой статье той же газеты, – есть уже безвластие и основа для гражданской войны»⁵⁴⁷.

22 апреля ветераны революционного движения Г. В. Плеханов, В. И. Засулич и Л. Г. Дейч выпустили совместное воззвание: «Гражданки и граждане! Отечество в опасности! Не надо гражданской войны. Она погубит нашу молодую свободу. Необходимо соглашение Советов рабочих и солдатских депутатов с Временным правительством»⁵⁴⁸. Лидеры группы «Единство», как и другие правые социалисты, пытались использовать страх перед гражданской войной для лоббирования соглашения между «буржуазией» и «демократией»⁵⁴⁹.

На торжественном заседании членов Государственной думы четырех созывов 27 апреля военный и морской министр А. И. Гучков заявил:

В тех условиях двоевластия, даже многовластия, а потому и безвластия, в которые поставлена страна, она жить не может. В невероятно тяжких условиях небывалой войны и небывалой внутренней смуты бьется наша несчастная родина. Только сильная государственная власть, единая в себе и единая с народом, опирающаяся на высокий моральный авторитет и народное доверие, а потому пользующаяся свободно и смело всей санкцией и всеми атрибутами, присущими самой природе государственной власти, может создать тот могучий жизненный творческий центр, в котором заключается все спасение страны⁵⁵⁰.

Гучков, таким образом, полагал, что «внутреннюю смуту» можно преодолеть, организовав сильную власть. Схожий аргумент использовал автор статьи, напечатанной в журнале «Свобода в борьбе»⁵⁵¹. Характеризуя ситуацию в дни Апрельского кризиса, он писал: «В затяжном периоде разрухи, в началах гражданской войны – слышатся адский смех и рукоплескания черной сотни»⁵⁵². Ответственность за расколы, чреватые гражданской войной, автор статьи возлагал и на правых, и на левых радикалов: «В призывах к грабежу, к убийству, к произвольному разделу имущества – голоса с крайнего левого и справа [так в тексте] сливаются в одну трогательную „гамму вечной памяти“ молодой России и всем надеждам на будущее»⁵⁵³. Автор утверждал, что единственный путь для страны —

путь твердой, непреклонной, революционной власти, которая подчинит себе все живые силы страны, в корне сделает невозможным произвол, с какой бы стороны он не шел и введет демократические основания государственной и социальной жизни, обеспечит стройным порядком и строгою дисциплиною, внутри страны – их безболезненное воплощение в жизнь⁵⁵⁴.

Такой властью и должно было стать коалиционное правительство, создание которого 5 мая стало важнейшим итогом кризиса. В обращении Временного правительства говорилось: «Перед Россией встает страшный призрак междоусобной войны и анархии, несущей гибель свободе». Способ избежать этого – участие в работе правительства представителей «тех активных творческих сил страны, которые доселе не принимали прямого и непосредственного участия в управлении государством»⁵⁵⁵. Коалиция, в соответствии с этой точкой зрения, создавалась для предотвращения угрозы междоусобицы.

Такая интерпретация действий социалистов была закреплена в ряде резолюций. Согласно постановлению Всероссийской конференции РСДРП, проходившей в Петрограде 7–12 мая, вхождение социалистов во Временное правительство было продиктовано стремлением «создания сильной революционной власти», что позволит предотвратить «гражданскую войну»⁵⁵⁶. Схожую резолюцию 14 мая принял Исполком Московского Совета рабочих и солдатских депутатов⁵⁵⁷.

В то же время создание коалиционного правительства не означало автоматического заключения гражданского мира. Один из правых социалистов, с самого начала революции доказывавших необходимость вхождения социалистов в правительство, писал в газете «День»: «Этот выход (коалиционное правительство. – Авт.) многих пугает призраком пресловутого бургфридена»⁵⁵⁸. Однако, продолжал он далее, «…в особенностях нынешней международной обстановки на почве великого революционного переворота вопрос об образовании коалиционного правительства стоит в значительной мере вне этого спора»⁵⁵⁹. Откровеннее сразу после создания коалиционного правительства, 7 мая, на Всероссийской конференции РСДРП высказался меньшевик Б. И. Горев: «Как да кто думает о бургфридене? <…> Неверно предполагать, что это (создание коалиционного правительства. – Авт.) устраняет классовую борьбу»⁵⁶⁰. С точки зрения выступавшего, коалиционное правительство не предполагало заключения гражданского мира, что было равносильно прекращению классовой борьбы. Классовая борьба, по мысли меньшевика, продолжалась.

«Конфликт между Правительством и Советом ликвидирован, но протекшие дни не пройдут бесследно», – писал корреспондент «Дня» в статье «Сеятели гражданской войны»⁵⁶¹. Современные исследователи оценивают Апрельский кризис в качестве «провозвестника радикализации и поляризации общественной атмосферы в последующие месяцы»⁵⁶². Это проявлялось и в том, что понятие гражданская война, которое некоторые видные политики использовали уже во время Февральского восстания, в результате многократного употребления в дни Апрельского кризиса прочно вошло в политический дискурс «свободной России».

В ходе апрельских событий разные политические акторы отличным образом описывали суть гражданской войны, ее причины, участников и виновников. При этом существовало определенное согласие относительно реальной опасности кризиса. Обвиняя друг друга в развязывании гражданской войны, представители разных сил – в диапазоне от консерваторов до большевиков – способствовали тиражированию этого понятия. Словосочетание гражданская война и его синонимы использовались в дни кризиса и для обсуждения ряда важнейших проблем политической жизни, среди которых участие неорганизованных масс в уличных акциях, вооружение граждан, опасность раскола внутри «демократии».

Впервые после Февральского восстания состоялось столь интенсивное обсуждение взаимоотношений «буржуазии» и «демократии». Если их согласованные действия, согласно политическому воображению многих современников, позволили победить монархию в «гражданской войне» в февральские дни, то конфликт «буржуазии» и «демократии» таил в себе риск начала новой гражданской войны. Ради предотвращения этого сценария было решено оформить новое соглашение, на этот раз в виде создания коалиционного правительства.

5. «Испуг справа» и «испуг слева»: понятие гражданская война в мае 1917 года

В ходе Апрельского кризиса понятие гражданская война употребляли представители всех политических сил. Оно сыграло в том числе и сдерживающую роль: политическое использование страха перед противостоянием способствовало формированию коалиционного правительства либералов и умеренных социалистов. Казалось бы, опасения начала гражданской войны были этим развеяны, но нарастание новых конфликтов придавало дискурсу внутреннего противостояния новый импульс.

27 апреля, когда идея коалиционного правительства активно обсуждалась в советских и правительственных кругах, а также в прессе, состоялось торжественное заседание членов Государственной думы четырех созывов. На заседании В. В. Шульгин говорил о недовольстве контролем Совета над правительством, а также о том, что ведущаяся против союзников пропаганда, натравливание солдат на офицеров и безответственная агитация в деревне ведут к миру во что бы то ни стало, что равносильно измене⁵⁶³. Следом взявший слово И. Г. Церетели расценил выступление Шульгина как выражение взглядов «безответственных кругов буржуазии, провоцирующих гражданскую войну». Речь шла об империализме во внешней политике, который и привел к Апрельскому кризису. Церетели заключал:

Но если бы я хотя на минуту поверил, что эти идеи – идеи всей цензовой буржуазии, то я бы сказал, что в России не осталось никакого пути спасения, кроме отчаянной попытки теперь же объявить диктатуру пролетариата и крестьянства, ибо эти идеи – единственная реальная опасность гражданской войны. Восторжествуй они в рядах Временного Правительства, это было бы сигналом к гражданской войне⁵⁶⁴.

Лидер революционных оборонцев связывал надежды с прогрессивной частью буржуазии, готовой пойти на соглашение с «демократией» и отказаться от узкоклассовых интересов. Представителями этой части буржуазии в правительстве сам Церетели и его единомышленники считали министров А. И. Коновалова, Н. В. Некрасова и М. И. Терещенко⁵⁶⁵. От того, насколько прочным окажется союз «живых сил страны», то есть союз «демократии» и прогрессивной части буржуазии, зависел успех революции⁵⁶⁶. Прочность такого союза позволяла нейтрализовать опасности справа и слева⁵⁶⁷.

Как и в апрельские дни, крайние позиции, чреватые гражданской войной, по мнению умеренных социалистов, занимали Ленин и Милюков. По словам сотрудника газеты «День», «неуступчивость партии г. Милюкова в ее империалистическом психозе может соперничать лишь с неистовством большевиков в их максималистском психозе и представляет такую же помеху на пути революции. „Кадетская опасность“ для дела свободы грозит стать такой же серьезной, как и опасность анархо-бланкизма, и она потребует такой же упорной борьбы»⁵⁶⁸.

О «кадетах» и «правдистах», которые «помышляют о захвате власти» и «роют подкоп» под правительство, правые социалисты в «Дне» писали и позднее⁵⁶⁹. Все же чаще и правые социалисты, и несоциалистическая печать связывали перспективу гражданской войны с действиями левых радикалов⁵⁷⁰. Некоторые современники усматривали риск возникновения гражданской войны в агитации «ленинцев» среди крестьян и рабочих.

Об опасности междоусобия в связи с аграрным движением уже в апреле говорили московские кадеты⁵⁷¹. В мае сравнение неорганизованных земельных захватов с гражданской войной стало проговариваться гораздо чаще. 1 мая к этому вопросу на съезде делегатов фронта обратился И. Г. Церетели. Заверив делегатов, что все социалисты согласны с тем, что земля должна принадлежать народу, политик задавался вопросом, как осуществить передачу земли. Путь издания соответствующего декрета Советом рабочих и солдатских депутатов Церетели отверг: «Такой способ передачи земли народу грозит нам гражданской войной», – и призвал солдат дожидаться решения вопроса Учредительным собранием⁵⁷².

С мнением лидера меньшевиков, ставшего новым министром почт и телеграфов, было солидарно частное совещание Государственной думы, принявшее 20 мая резолюцию по докладу члена Главного земельного комитета при Временном правительстве С. И. Шидловского:

Всякие попытки присвоить себе в этом (земельном. – Авт.) вопросе права Учредительного собрания со стороны какого бы то ни было учреждения вызовут в стране смуту. Всякие же попытки разрешить земельную реформу захватным путем, самовольно или насильственно, приведут к бесконечным спорам, несогласиям и даже к междоусобным стычкам⁵⁷³.

Позицию умеренных социалистов тиражировали некоторые представители «комитетского класса». В «Рабочей газете» была напечатана резолюция полкового комитета 423‑го Лужского пехотного полка, в которой самовольные захваты земли осуждались, поскольку они создадут «почву для междоусобной, гражданской войны»⁵⁷⁴. В то же время уже в начале мая некоторые газеты сообщали о начале погромов помещичьих имений, в которых солдаты участвовали наравне с крестьянами. При описании таких инцидентов корреспонденты прибегали к понятиям «междоусобица»⁵⁷⁵, «гражданская война»⁵⁷⁶. Ряд изданий связывал аграрные беспорядки с пропагандой «ленинцами» гражданской войны⁵⁷⁷. В свою очередь, большевики утверждали, что запугивание возможной гражданской войной используется для оттягивания решения земельного вопроса⁵⁷⁸.

Используя тактику завоевания большинства в Советах, большевики активизировали агитацию за перевыборы депутатов от заводов и полков. Это приводило к конфликтам между низовыми активистами и рядовыми партийцами. Один из таких конфликтов произошел на петроградском Трубочном заводе 17 мая. Рабочие-большевики литейной мастерской вывезли на тачке представителя совета старост, эсера, и устроили драку с рабочими, вступившимися за него. Столкновение было воспринято социалистами как «междоусобие»⁵⁷⁹ и даже «гражданская война»⁵⁸⁰ среди рабочих, а ответственность возлагалась на большевиков. Корреспондент газеты «День» увидел в инциденте «первую ласточку столь страстно призываемой большевиками гражданской войны»⁵⁸¹.

Однако все это затмили действия Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов. Вызвавший политический конфликт всероссийского масштаба, «кронштадтский инцидент» вновь побудил современников говорить о том, что страна оказалась на пороге гражданской войны.

13 мая Исполком Кронштадтского Совета постановил, что Совет является единственной властью в Кронштадте⁵⁸². Тем самым Совет отстранил от власти комиссара Временного правительства. При этом если в резолюции 13 мая «по делам государственного порядка» Совету предписывалось входить в контакт с Временным правительством, то в резолюции 16 мая, принятой общим собранием Совета, на месте правительства стоял уже Петроградский Совет⁵⁸³. Действия Кронштадтского Совета были восприняты многими наблюдателями как провозглашение независимой «Кронштадтской республики»⁵⁸⁴.

В решении Совета взять власть в Кронштадте противники левых радикалов увидели то, против чего они так усердно предостерегали: практическое воплощение Апрельских тезисов Ленина. Как писал публицист газеты «День»:

…перед нами первый практический опыт воплощения в жизни ленинской программы захвата власти. «Пролетариат и крестьянство» в Кронштадте смещают власть Временного правительства, и, не ставя себе цели отложения от России и образования самостоятельной республики, признают власть Петрограда, но не в лице «буржуазного» Временного правительства, а «пролетарского» Совета⁵⁸⁵.

О том же писали правые эсеры: «Ведь это начало осуществления программы Ленина и его сторонников»⁵⁸⁶. По словам «Биржевых ведомостей», «фактически вся власть очутилась в руках большевиков самых крайних оттенков»⁵⁸⁷.

В действительности в рассматриваемое время большевики не имели абсолютного большинства в Кронштадтском Совете⁵⁸⁸. Более того, именно эсеры (примыкавшие к левому крылу партии) 16 мая предложили поправку к резолюции Исполкома, поставив вместо Временного правительства как органа для контактов «по делам государственного порядка» Петроградский Совет. За резолюцию эсеров голосовали и большевики, и некоторые меньшевики, анархисты и беспартийные депутаты.

Кронштадтские эсеры оказались радикальнее большевиков, а меньшевики – радикальнее своих партийных товарищей в столице. Специфика Кронштадта заключалась и в том, что и большевики, и эсеры оказались в левой оппозиции своим столичным лидерам. Ленин критически воспринял действия кронштадтских большевиков, оценив ситуацию как способствующую наступлению на крайних левых⁵⁸⁹. Это не препятствовало описаниям «Кронштадтской республики» как дела рук «ленинцев», которые появились на страницах либеральной, консервативной и социалистической печати.

Дискурсивная связь «кронштадтского инцидента» с «ленинцами» позволила вновь актуализировать образы восстания и гражданской войны. Публицист газеты «День» утверждал:

…в апрельские дни главный штаб ленинской партии был серьезно озабочен вопросом, взять ли власть в свои руки или нет. И только не совсем радужные «донесения с мест», которые шли из казарм петроградского гарнизона, поколебали уверенность правдистов и заставили уклониться от решительного шага. <…> теперь для них наступил уже слушный час⁵⁹⁰. Они готовы (к восстанию. – Авт.)⁵⁹¹.

Сторонники Г. В. Плеханова также вспоминали в связи с событиями в Кронштадте дни Апрельского кризиса:

Призрак гражданской войны, исчезнувший после 20–21 апреля, появился вновь. Агитация сторонников Ленина за создание «Республик Советов Рабочих и Солдатских Депутатов» начинает приносить свои плоды⁵⁹².

Консервативное «Новое время» заявляло о якобы готовящемся набеге матросов на Петроград для «демонстрации с требованием переизбрания Совета Рабочих и Солдатских депутатов, состоящего, по их словам, из мелких „буржуев“, и выдачи им бывшего царя»⁵⁹³. По словам видного ученого и члена ЦК кадетской партии В. И. Вернадского, в Кронштадте «открыто создается центр междоусобной войны». Он гневно восклицал: «Неужели людьми, устроившими позорное для России „братание“, перемирие с немцами, будет начата внутренняя кровавая распря, междоусобная война! Братаясь с немцами, будут убивать своих!»⁵⁹⁴

Вернадский использовал страх перед гражданской войной, продолжая тем самым развивать способ дискредитации, примененный против левых радикалов в дни Апрельского кризиса. Кадеты побуждали правительство пойти на жесткие меры в отношении кронштадтцев, проявить «твердую власть»:

Реакция против большевизма назревает в Кронштадте, нетрудно себе представить, какую ненависть разожгла там анархия и, как это ни страшно произносить, но гражданская война неизбежна. Не для того, чтобы пугать, говорим мы это. Но неужели же правительство так и будет равнодушно взирать на это, пока война не вспыхнет?⁵⁹⁵

Не только Ленин отныне персонифицировал крайних левых. В связи с «кронштадтским инцидентом» в фокусе общественного внимания оказались недавно вернувшиеся из эмиграции интернационалисты А. В. Луначарский и Л. Д. Троцкий, анархист-коммунист И. С. Блейхман и один из лидеров кронштадтских большевиков С. Г. Рошаль. Призывая кронштадтцев назвать «имена вожаков многотысячного Кронштадта», газета военной комиссии Временного комитета Государственной думы признавалась: «Пока мы знаем одного Троцкого. Нам известно, что это – политический авантюрист, желающий во что бы то ни стало вызвать губительную гражданскую войну в России»⁵⁹⁶.