Kitobni o'qish: «Молитвенные зовы утра и вечера»

© Свешников В. В., прот., 2022

© Сретенский монастырь, 2022

Введение

Прекрасна, многозначительна и возвышенна жизнь тех людей, кому явлен истинный смысл жизненного устройства, сопряженного с глубокими духовными переживаниями и открытого для той бытийной полноты и знания, которые превыше всего земного. Но часто люди и сами толком не понимают, когда, как и почему и в чем конкретно в них открылись эти высшие жизнь и знание. К сожалению, для многих опыт этот остается столь туманным и малоопределенным, что они неспособны облечь его в слова. Кроме того, по большей части они и вовсе не отдают себе отчета, имеется ли у них это духовное знание, или в них живет и действует скорее полузнание. И все же полузнание, или частичное знание, и полужизнь, или частичная жизнь, лучше, чем полное незнание и нежизнь. Потому что даже и при столь печальной реальности – когда человек едва осознает собственный духовный опыт – можно все же надеяться и ожидать от него хотя бы самых смутных, ошибочных и неустойчивых религиозных переживаний; а затем жизнь может внести сюда свои серьезные коррективы, и тогда начнется все самое настоящее; а может и ничего не внести – и тогда ничего не начнется. Но так или иначе, хотя бы смутно и иррационально, душа может ощущать в себе поиск высших смыслов бытия.

Если же вести речь о вступившем в свое дело живом религиозном опыте, то такой опыт хотя бы отчасти реализуется при обращении к высшему бытию (к Богу), и подобный призыв привычнее и вернее всего было бы назвать молитвой. Но даже если в жизненной реальности человека происходит то, что выше было определено как «нежизнь», психологически и он все же может пережить некий опыт, отчасти похожий на то, что у верующих в Бога людей называется молитвой. Но вряд ли нам есть смысл всматриваться в обстоятельства жизни людей практически почти нерелигиозных. Это не наше дело. Лучше всмотримся – и подумаем о тех людях, кто живет хотя бы и слабо выраженной, но все же несомненно содержательной религиозной жизнью. Одним из явных и верных признаков такой жизни оказывается то, что действительно может быть названо молитвой, то есть обращением человека к Богу, хотя он и далеко не всегда делает это как подобает – потому что плохо умеет прислушиваться не только к Богу, но и к самому себе.

Так часто и столь многие верующие люди – как кажется, живущие вполне осознанно в христианской действительности, иные даже довольно долго, – подходя к таинству Покаяния, исповедуют священнику среди прочих своих грехов только одно, известное почти всем несовершенство религиозного опыта. «Я, – говорят они, – когда встаю на молитву, например при чтении утреннего или вечернего правила, с печалью замечаю за собой, что многие слова молитв воспринимаются мной поверхностно, проходят сквозь меня часто не только безо всякого внутреннего сочувствия, но и безо всякого внимания с моей стороны. И так получается, очевидно, потому, что в это время голова моя забита другими мыслями, порой не просто посторонними, но и совершенно пустыми, а то и вовсе греховными. И ничего с собой поделать не могу». И такое наблюдение их за собой оказывается вполне справедливым.

Другие же даже если и не говорят на исповеди ничего подобного, то вполне отчетливо признают за собой это печальное обстоятельство. Одни не выносят этого на исповедь, потому что не умеют разглядеть в этом никакого повода к покаянию. А иные просто привыкают и на самом деле ничего с собой поделать не могут. Многие свыкаются с таким положением дел настолько, что даже перестают видеть в этой ситуации что-то непристойное в нравственном отношении, но все же как факт они это отмечают – впрочем, не все и не всегда. Более того, это замечается не только как вполне вошедший в привычный образ жизни факт, искажающий личное «келейное» молитвенное упражнение, – в точности такое же явление оказывается вполне заметным и во время общецерковной молитвы.

Это можно назвать вполне тривиальным жизненным феноменом, когда принципиально творческий аспект молитвы – проявление личной энергии при ее совершении – абсолютно искажает первоначальный смысл самого действия. И феномен этот касается не только молитвенного делания. Такое же искажение заметно, например, и при необходимости внимать чтению Священного Писания в церкви, и даже при домашнем чтении Евангелия, которое совершается по вполне сознательно принятой «благочестивой» установке (правда, имеющей несколько «солдатский» характер), – когда такая «процедура» осуществляется безо всякого внутреннего результата. И чем чаще и постоянней совершаются подобные «процедуры», тем заметнее становится их незначительная результативность и даже бессмысленность. К сожалению, хотя некоторый их результат и можно отметить, это результат двусмысленный и, в силу своей двусмысленности, – фальшивый. Ибо с одной стороны, будто бы совершается действие, имеющее позитивный духовный смысл (молитва, приникновение к слову Божию и проч.), а с другой стороны, этот духовный смысл совершенно перекрывается псевдодуховным содержанием – самыми пустыми мыслями. Причем чаще всего это очевидно самому молящемуся.

Иной раз откровенная пустота этих мыслей демонстрируется тем, что их даже и мыслями-то невозможно назвать – а в лучшем случае только помыслами, совершенно не связанными с работой ума, или лишь ощущениями, имеющими психологическую подоплеку, на которых мысль не успевает не только сосредоточиться, но даже и остановиться на мгновение, настолько они смутны и неуловимы; даже и различить эти ощущения практически невозможно в их безмысленном (бессмысленном) потоке, который по причине безмысленности даже и потоком сознания назвать нельзя, а разве что потоком неконструктивной бессознательности.

Но вполне нетрудно опознать и определить то, чем для личности – увы! – перекрываются духовные смыслы, которые должны были бы открываться в евангельских и молитвенных текстах, предстоящих перед взором или слухом молящегося человека, если бы только молитва его была истинной. Смыслы должны открываться – ибо они объективно в этих текстах открыты. Объективно открыты, а субъективно, для молящегося, оказываются закрытыми. Прискорбно, когда объективно открытая истина оказывается для человека мертвенно-закрытой!

Причина этой мертвенной закрытости не является для нас совершенной тайной. Даже когда речь идет о бесцеремонно торжествующей суете безмысленного кружения помыслов, причина эта в определенной степени объяснима: пока в личности не одержан окончательный христоносный триумф Духа над ветходержательным грехом, психологически обусловленная бессодержательность человеческих усилий оказывается – увы! – победоносной. То есть говорить не приходится даже о зачатке того духоносного сердечного напряжения, которое в итоге должно было бы привести к победному шествию христианского харизматического сознания. Больше того, у современных христиан часто не обретается даже соответствующих более-менее вразумительных установок.

Но речь идет не только о той бессмыслице псевдомолитвенной жизни, которую святитель Игнатий (Брянчанинов) называл «парительной» молитвой (когда увлекаемый помыслами ум как бы «парит» в воздухе). К сожалению, те христиане, кто не ведет напряженной духовной жизни, никуда не могут деться от предметно живущих в их сердцах «ценностей», перекрывающих путь к Богу, к небу. Божественная литургия не устает напоминать нам, христианским молитвенникам, об этих «ценностях», и не только напоминать – во время литургии постоянно возносится молитва об освобождении, избавлении от этих «житейских попечений»: «о избавитися нам от всякия скорби, гнева и нужды» просит Бога Святая Церковь на мирной ектенье. Состояния, выражаемые именно этими тремя словами – «скорбь», «гнев» и «нужда», – как это ни печально, пронизывают всю нашу жизнь и с глубокой и гулкой всеобъемлющей экзистенциальной пустотой наполняют все сердечные переживания, связанные как с нашими внутренними и внешними ценностными смыслами, так и с личными взаимоотношениями.

Прежде всего речь идет о тех негативных переживаниях, которые объемлются словом «скорби». Это род переживаний, имеющих самую разнообразную – как наименее отчетливую, так и самую острую – психологическую насыщенность и доходящих порой до психической патологии (как, например, депрессия, невроз, фрустрация¹).

Все сколько-нибудь религиозно живущие люди, несомненно, знают по своему опыту, что ничто не препятствует осознанности молитвенных переживаний (и вообще духовной осмысленности в переживании бытия) столь явственно, как разнообразные скорби. Особенно собственная жизнь далеко отодвигается от Бога, когда эта серьезная психологическая проблема, даже при ее очевидной мотивированности, совсем не осознается самим человеком (хотя жизнь его сама по себе, безусловно, при этом является трудной). Следует еще добавить – порою так сладки могут быть собственные скорбные переживания, что невероятно тяжело бывает от них оторваться, а уж тем более совсем избавиться. Впрочем, если иметь в виду не только скорби, порой надуманные и нелепые, но и собственные радостные переживания, в их пустом, автономном значении (переживания оторванного, самоустранившегося от Бога сознания), – то они точно так же при соотнесении с молитвенными ощущениями окажутся только мешающими, а не помогающими молитве.

Все знают по собственному опыту, насколько тяжелы переживания, когда они связаны с личными отношениями. Очевидно также, что особенно горько могут складываться отношения между близкими родственниками: уж кто-кто, а люди, живущие религиозными смыслами, очень хорошо способны себе представить, что родственные отношения далеко не всегда бывают приятными и безоблачными, даже когда их основанием вроде бы является любовь. Увы! – так часто ведущим мотивом в отношениях между любящими друг друга людьми становится очевидная, хотя порой и малообъяснимая скандальность. Но поскольку почти для каждого человека вполне обычно ощущение собственной правоты, то когда такая «собственная правота» встречается с другой «собственной правотой», сколь часто эта встреча, имеющая характер столкновения, высекает искры!

Очень печально сознавать, что эта горькая эгоцентрическая скандальность не прекращается с окончанием собственно скандала, а продолжает довлеть над проявившими свой дурной нрав его участниками – иной раз в течение часа, иной раз – нескольких часов, а то и долгих лет. Таким образом, когда нормой человеческих отношений становится не любовь, предуказанная Богом, а в лучшем случае любовь, искаженная плотски-душевным пристрастием (от которой до ненависти, как известно, один только шаг), или когда, что бывает еще чаще, неприязнь (иначе говоря, гнев) руководит человеческими отношениями, – то внутреннее переживание этого гнева продолжается даже тогда, когда наступает время молитвы. И эта дурная, гневная память, вступая в дело, совершает свое печально известное разрушительное действие, а молитва, соответственно, отступает.

Третье слово (после «скорби» и «гнева») – «нужда» – таит в себе специфическое пространство огромного, многообразного и многосодержательного материала, отчасти совпадающего со скорбью и гневом, – материала, который, действуя в уме и в сердце, особенно упорно противостоит молитве и для которого особенно остро характерен субъективизм. Нужда есть некоторое ощущение жизненной потребности в том, что представляется одновременно насущно необходимым, а в реальности – либо вовсе отсутствующим, либо, если и имеющим место, то в крайне недостаточном объеме.

Но субъективизм таких ощущений состоит именно в том, что непреложность нужды, психологически обусловленная представлениями о ней человека, на деле чаще всего оказывается иллюзорной. А именно: необходимым ему представляется то, что в реальности является излишним. Особенно это очевидно по отношению к потребительским идеалам, содержанием которых могут быть продукты, предметы быта и т. п. В целом эта кажущаяся нужность находится в области мечтательной. Правда, следует оговориться, что для многих людей, живущих бедно, нужда, и порою довольно острая, есть безусловная и суровая реальность. И лишь глубокая насыщенность жизни духовной перспективой открывает возможность для человека всегда и за все быть благодарным Богу. Такая святая перспектива есть дело нечастое. Поэтому большей частью ощущение нужды, возникающее вначале как простое, мимолетное, разовое пожелание (хотение) – если его не удовлетворить, а с ним жить, – становясь никогда не насыщаемым, обращается в непрекращающуюся прихоть, а в наиболее психологически острых ситуациях – в болезненную похоть. И тогда человек внутренне окружен, как комариными стаями, тучами бессмысленных помыслов (включая скорбные и гневные) – из разряда прихотей и похотей.

Среди всех этих комариных туч ценностных помыслов, которые так занимают сердце и ум и которые в этом неконструктивном брожении часто бывает совсем нетрудно разглядеть и определить, – почти невозможно уловить и сформулировать, в чем состоит негативное влияние вызванных ими психологических ощущений, в основном фрустрационного характера. Но людям, чья жизнь проходит в духовно-нравственном пространстве христианского опыта, едва ли и полезно подробно рассматривать эти психологические брожения.

Следует отметить, что если в человеке не работает (ибо должным образом не сформирована) установка на то, чтобы постоянно удерживать верно направленное внимание ума и сердца, то внимание, хотя и несильно понуждаемое (но все-таки – понуждаемое!), станет держаться близ тех смыслов, в которых оно должно удерживаться, по внутреннему заданию; но если установка совершенно не работает, то и смыслы не удерживаются даже в самой малейшей степени.

Наконец – самое главное. Для того чтобы смыслы (например, молитвы) были услышаны сознанием, необходимо прежде всего, чтобы они были поняты во всей полноте своего вербального объема, а затем приняты и усвоены, то есть сделались как свои для человека, входящего в процесс молитвы. Это доступно не каждому. Для того, кто не вошел в духовно-религиозный процесс внутреннего осмысления жизни – хотя бы в самых первичных, начальных переживаниях, – даже самые простые слова молитв окажутся понятными лишь иллюзорно, возможно, будет оценено их художественное значение, но они не будут осмыслены через призму христианского восприятия как личное обращение к живому Божеству. С самых первых слов молитвенного обращения («Господи, Боже мой») для того, в чьем сознании Бог не стал реально и лично необходимым как Господин бытия в целом и каждого человека в отдельности (здесь можно добавить: «и лично для меня»), – слова молитвы могут оказаться самыми малозначащими, а то и вовсе пустыми звуками.

Но даже при проснувшемся религиозном чувстве не так часто случается то, что реальные, и порою чрезвычайно значимые, жизненные обстоятельства оказываются естественным поводом, чтобы обратиться к Богу подобающим образом. Причины обращения могут быть самыми разнообразными, но чаще всего они сводятся к двум: либо человек встает перед серьезной необходимостью освободиться самому (или его наиболее близким людям) от каких-либо негативных жизненных обстоятельств (тяжелая болезнь, нищета – в общем, скорби); либо – что практически одно и то же – хочет получить от Бога какие-либо давно желанные жизненные перспективы (брак, развод, хорошая оценка на экзамене и многое другое). Причины такого рода обращения к Богу могут быть вполне понятными и даже уважительными. Но беда в том, что для очень многих людей они могут оказаться единственной мотивацией, постоянной и очень опасной тенденцией воспринимать Бога как «золотую рыбку» или «бюро добрых услуг». И в таком случае мы имеем дело с мнимохристианской обращенностью. Но можно ли в действительности называть это молитвой?

И дело не только в том, что из жизни в таком случае вовсе выпадают иные, гораздо более существенные и даже, можно сказать, главные причины обращения к Богу – славословие, благодарение, покаяние; они даже не приходят на ум. Есть опасность, что, по мере того как исполняется просимое, Бог уже перестанет быть нужным – во всяком случае пока не возникнут другие серьезные житейские обстоятельства. Еще печальней обстоит дело, когда человек обретает пустую, бессмысленную привычку мниморелигиозного свойства, связанную с иллюзорной необходимостью проводить свою жизнь в русле общепринятой церковной традиции: довольно регулярно он посещает церковное здание (причем его с головой выдает это нелепое словцо – «посещает»), больше того – прибегает порою (некоторые люди довольно нередко) к церковным таинствам, и чаще всего к Покаянию (обычно без всякого подлинного покаяния) и к Причастию Святых Христовых Таин. Кажется, что жизнь в соответствии с Преданием имеет верную направленность и даже сама по себе интересна. Но на этом – все! Таким образом создается по сути вполне заурядная, но вместе с тем порою довольно яркая мистическая мистификация (или профанирование) духовной жизни. Жизнь проходит в мнимостях.

Так же создаются и молитвенные мистификации. Схемы духовной жизни довольно однообразны. Однообразны и ошибки при реализации этих схем. В этой реализации одинаково важны и объект религиозной жизни, и акт, и содержание. Почти всё – во мнимостях. Разумеется, это относится и к молитвенному устройству.

По-видимому, наименее вероятны ошибки по отношению к объекту веры. Реально объект веры есть всегда Бог. Но на практике это так только в тех случаях, когда речь идет о христианской вере, еще точнее – о ее православном пространстве. Даже в католическом изводе, как известно, переживание и знание Объекта веры (во всем ее объеме, включая и молитву) неизбежно связано с некоторыми вероучительными неточностями. Еще более вероятны неточности при рассмотрении Объекта – Бога – через призму других, ошибочно-церковных и внецерковных (смутных языческих и интеллигентски-невнятных) представлений.

К сожалению, далеко не всегда достаточно ясные, объективные представления о вере, связанные с различными жизненными аспектами, складываются даже у людей, реализующихся, как кажется, вполне в русле православного самосознания. Так часто хорошее православное знание и переживание на деле оказывается либо в изрядной мере мифологичным, либо очень слабо религиозным.

Основное направление личной молитвенной мысли имеет почти исключительно просительный характер – почти все исполнено земными переживаниями и насыщено соответствующими действиями. Подобные нестроения могут иметь место и при чтении обычных утренних молитв, наполненных просительными смыслами, что́ само по себе является вполне естественным, поскольку прошения в этих молитвах насыщены небесными контекстами: «Господи, не лиши мене небесных Твоих благ; Господи, избави мя вечных мук» и проч. Очень хорошо и правильно, когда подобные слова из печатных текстов органично переливаются в личное сердечное молитвенное сознание, а затем становятся содержанием подлинной жизни. Но к сожалению, опыт дает печальную возможность видеть, что подобные смыслы редко находят точное соответствие в уме и в сердце; а это означает, что в основном ум и сердце заняты иным. Это иное содержание, земное, не находит верного контакта с небесным, поэтому и сам акт молитвы в таком случае оказывается за пределами православного предания.

Так, например, православное предание о молитве утверждает, что правильным завершением молитвенного прошения всегда были бы (о чем бы ни шла речь в самом прошении) следующие слова: «Однако не якоже аз хощу, но яко Ты, Господи, да будет на все Твоя святая воля», что находит свое отражение даже в молитве Господней («да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли»). И вообще молитвенный акт, в соответствии с православным преданием, должен всегда совершаться с тем гармоничным сочетанием поклонения и славословия, в котором всегда должно было бы проявляться обращение ко Святому Богу не только в просительном контексте, но и в покаянном, и в благодарственном – что́ с особенной силой, присущей церковному знанию, открывается в глубоком литургически-евхаристическом священном благовестии. Евхаристия в своем молитвенном напряжении всегда одинакова – идет ли речь об индивидуальном или общественном, общецерковном обращении к Богу. Точнее говоря, литургический смысл переходит в личное евхаристическое духовно-нравственное переживание.

Предложенное здесь знание об объекте, содержании и акте молитвенного делания, в его идеале и в конкретной осуществляемости, открывает возможность простого и осязаемого понимания того, что реальность далеко отстоит от идеала. Большей частью вопрос заключается не в том, что при чтении «молитвенного правила» не хватает простой собранности и внимания. Главная причина несовпадения направленности традиционных молитв, принятых в православных текстах, с ценностными этико-психологическими установками современного человека состоит в земных склонностях века сего, определяющих современные личностные жизненные смыслы. Требуется глубокая внутренняя ценностная переустановка представлений человека, живущего вполне земными ценностями и соответствующими личными склонностями, обусловленными, как правило, исключительно психологическими факторами, – чтобы прийти в конечном итоге к обновленному, подлинно христианскому сознанию и жизненному устройству, включающему и молитвенный опыт жизни. Не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего, чтобы вам познавать, что́ есть воля Божия, благая, угодная и совершенная (Рим. 12:2).

Отчасти же требуется и специальное внимание к общепринятым молитвословным текстам, чтобы органично усвоить их содержание и смыслы. Не все в них просто и очевидно. Нужно приложить труд для личного усвоения каждого слова как переданного святыми отцами наследия и одновременно – как своего собственного. А для этого необходимо медленно и вдумчиво прочитать эти тексты, внимательно и сердечно всматриваясь в каждое слово. Тогда, может быть, все утренние молитвы будут открывать для нас начало новой жизни. А вечерние – оказываться последним вечером земного бытия и итогом всех духовных предначертаний перед началом иного бытия; сим и завершается покаянная подготовка к вечности. И тогда, может быть, каждое утро и каждый вечер при чтении правил будут сказаны хотя бы пять слов умом, что, в соответствии с рассуждением святого Павла, лучше, чем тьма слов языком (ср.: 1 Кор. 14:19).

* * *

Автору мнится, что едва ли было бы целесообразным богословски скрупулезно рассматривать здесь все подробности текстов утреннего и вечернего молитвенных правил. За небольшими исключениями, в них почти всё и почти всем понятно; но увы, многим это «почти всё» представляется довольно устаревшим и несколько скучноватым. «Это всё не мои слова», – скажет (или лениво подумает) об этих молитвах иной читатель. Ведь он помнит их почти наизусть, но вот, правда, толку от этого никакого – остается в сердце пустая и бесплодная мертвечина. Наверное, правильным был бы такой подход, при котором среди множества слов, произнесенных языком, хотя бы некоторое их количество (например, поначалу всего пять) остро входили в живую ткань сердечного ума (или умственного сердца).

Вступительные молитвы

Кажется, и не должно быть нужды специально заострять ваше внимание на тех молитвах, которые всегда – и дома и в церкви – предшествуют всякому молитвенному правилу. Необходимость сердечно всматриваться почти в каждое слово каждой молитвы вполне очевидна. И утром, и вечером, и в любое время дня, когда совершается, во всей своей полноте, какое-либо молитвенное правило в Духе Божественном, оно должно начинаться с прославления Бога: «Слава Тебе, Господи, слава Тебе!» Ибо если творению предстоит Творец и переживание Творца для него, в его сердце, мертво с самого начала, то едва ли эта мертвенность сумеет ожить в дальнейшем сердечно-умственном переживании славы Божества. Если общепринятое прославление не переживается молящимися личностно в напряженном осознании величия Божия и радостном поклонении Ему, то, скорее всего, и дальнейшее воспроизведение молитвословий будет осуществляться без должного внимания ко всему, что произносится. Таким образом, прежде всего необходимо настроить себя в духе прославления Божества. Иначе – беда. И только через покаяние можно будет возвратить себя в верное переживание прославления (каясь в том, что не умеешь и не хочешь славить Бога: «Прости, Боже!», «Слава Богу!»).

В обычном (то есть осуществляемом по преданию) духовном строе жизни только в таком случае и может совершаться молитва Духу Святому – как Царю.

Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняяй, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша.

«Царь Небесный» – этими словами именуется не только, как известно, Третья Ипостась Божества – Дух Святой, но и Первая Ипостась – Отец в Царстве Божием, и Вторая Ипостась – Сын Божий, Иисус Христос. Сие видно из Священного Писания: об Отце сказано – Господь сил, Той есть Царь славы (Пс. 23:10), о Сыне – Ты Царь Израилев (Ин. 1:49) – и из содержания многих общепризнанных христианских молитв, обращенных отдельно к Каждой из Ипостасей; об этом же свидетельствует христианское богословие в целом. То же обращение прилагается ко всей полноте Божества. Таким образом, обращение к Духу Святому – «Царю Небесный» – не умаляет, но и не увеличивает значения и величия Бога. Пусть каждый молящийся, начинающий молитву с этих слов, торжественно и радостно осозна́ет то, что он обращается к Третьей Ипостаси Божества, во Святой Троице поклоняемого, – а также все то, что из этого следует. Здесь можно к тому же отметить, что само слово «царь» в современной социально-политической действительности, выстроенной не по монархическому принципу и потому не обнаруживающей конкретных аналогов, могло бы вызвать у читателя недопонимание и поэтому неприятие. Но, слава Богу, в современной языковой исторической памяти это понятие пока еще сохраняется как образ высшей государственной власти. И даже, пожалуй, хорошо, что теперь слово «царь» в основном применяется для выражения высшей религиозной реальности.

«Утешитель». Это слово в молитве как раз направлено непосредственно к Третьей Ипостаси Божества, к Святому Духу. В Своей последней беседе с учениками, незадолго до предания Его на крестную смерть, Иисус Христос сказал: Утешитель же, Дух Святой, Которого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему и напомнит вам все, что Я говорил вам (Ин. 14:26). Слово об утешении, в основном известное в своем нравственно-психологическом аспекте, уже в Ветхом Завете приобрело нравственно-духовный контекст: буду утешаться заповедями Твоими (Пс. 118:47). Еще более отчетливый смысл, одновременно нравственно-психологический и духовно-назидательный, оно приобрело в Новом Завете: Благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, Отец милосердия и Бог всякого утешения, утешающий нас во всякой скорби нашей… Ибо по мере, как умножаются в нас страдания Христовы, умножается Христом и утешение наше (2 Кор. 1:3–5). Таким образом, понятие духовного «утешения» в новозаветное время все более конкретизируется и обретает жизненную актуальность. Пусть знает каждый христианин, пусть помнит, что для него теперь, при наличии и действовании в нашей жизни Святого Духа, и желательно, и естественно в обычных земных скорбях и напастях уметь искать и просить всяческого утешения, потому что нам известен Утешитель.

Именно этот призыв и имя Утешитель приобретает особенный смысл и значение для нас, человеков; оно – единственное, которое соотносит содержание нашей жизни с постоянной промыслительной деятельностью Божества. Оно примечательным образом является существенным для тех, кто, переживая многие горести своей жизни, евангельски рассматривает крестное содержание человеческого бытия, а значит, скорбные переживания для них есть некая неизбежность. Но как же тогда можно всегда радоваться, по слову апостола (см.: 1 Фес. 5:16)? Это возможно лишь тогда, когда источником таинственного и предметного действия утешения становится Сам Святой Дух.

О Ду́ше Святый, Утешителю! Прииди же и вселися в нас! О великая тайного Божественного утешения! О непрекращающаяся тайна Божественной любви!

«Дух истины». Это слово (и имя) дорого для тех, кому дорога́ на деле и сама истина. Блаженны алчущие и жаждущие правды (Мф. 5:6) есть одно из первых учительных слов Спасителя. Поиск правды в высочайшей степени (образ чего и есть алчба и жажда) – особенность тех, кто, услышав (или произнеся) слова «Дух истины», скажет себе: вот Кому следует молиться, и тогда молитва будет безошибочной. Ошибка – это нарушение, разрушение истины, ошибка есть грех. Это оказывается особенно верным, если рассматривать слово «истина» («правда») в нравственно-духовном контексте. Потому что «правда» есть праведное, правильное (особенно в этическом контексте) устроение бытия, во всей его полноте – «везде сый и вся исполняяй». Святая Церковь предлагает знание о Святом Духе как об объекте сопереживания высоконравственной жизни святых («сокровище благих») и о личном источнике бытия («и жизни подателю»). Само же молитвенное обращение к Нему по своему конкретному просительному содержанию отмечено чрезвычайной лаконичностью: мы просим о том, чтобы жизнь протекала в полном единстве с Богом – «прииди и вселися в ны»; об освобождении от нравственной нечистоты – «и очисти ны от всякия скверны»; и о пребывании во блаженной вечности – «и спаси, Блаже, души наша». Все три прошения находятся в тесной взаимосвязи настолько, что даже простое стремление к исполнению одного из них почти автоматически приводит к насыщенности всего молитвенного пространства личности, в величественной тайне ее духовного обращения: «Прииди, Блаже, и вселися в ны!»

Переживание святости и славы Божией, которое начинается уже здесь, при обращении к Царю Небесному, продолжается и далее и всегда, в полноте молитвенного смысла – требуя соответственного внутреннего наполнения. Иначе – и здесь, и далее, и всегда – может сказаться такая несообразность, при которой, с одной стороны, будут объективные слова молитвы, а с другой – личная ненасыщаемость ими сердца и ума, которые тогда уже окажутся наполненными неизвестно чем.

Дальнейшее последование неизменных молитвословий состоит прежде всего из известной, но загадочной и лаконичной ангельской песни: Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас! – трижды повторяемой, со столь же лаконичным продолжением:

Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков, аминь.

Пресвятая Троице, помилуй нас; Господи, очисти грехи наша; Владыко, прости беззакония наша; Святый, посети и исцели немощи наша, имене Твоего ради.

Господи, помилуй. Господи, помилуй. Господи, помилуй.

Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Здесь всё есть призыв к личной готовности для сердечного прославления Божества в Его Троичной святой экзистенции и бесконечном величии. И еще одно, главное слово во всей полноте бесконечной молитвенной повторяемости – это слово «помилуй», и неизвестно никакое другое императивное и просительное слово, настолько же обычное для повседневной религиозной обращенности. Столь милая нашему сердцу поразительная частотность этого слова в обычной личной и общецерковной практике с несомненностью свидетельствует о том, сколь необходимо вначале призывание, а за ним и действие Божественной милости – и всем, и каждому. Слишком понятно несовершенство личной внутренней и поведенческой действительности всех людей и предметных результатов такого несовершенства; следовательно, ясна и необходимость исправления, которое редко и безжизненно поддается собственным усилиям, а значит, необходимо действие высших сил – Божественной любви, милости. «Господи, помилуй!» – есть самое верное и лучшее слово неотступного обращения человека к Богу. И хорошо бы, если бы это слово на деле выражало для человека его постоянное сердечное желание. Это молитвословие может различным образом варьироваться, что следует даже из вышеприведенного молитвенного текста (например: «Пресвятая Троице, помилуй нас») и из разных других молитвенных чтений, включая все последование Божественной литургии; и как наиболее частые эти слова отмечаются в ектениях, но также встречаются и в других молитвах. (Здесь также можно отметить, что эти слова суть основные в известной Иисусовой молитве: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго!»)

Это означает, что общий, главный смысл обращенности человека к Богу, первичная цель его религиозных исканий заключается в постоянном желании заручиться милостью Божией в любом своем деле, и особенно – когда это дело имеет отчетливо выраженную духовную направленность, уж тогда-то точно без милости Божией не обойтись. Милость же Божия есть предметное выражение Божественной любви; она-то и взыскуется в действии Божественной энергии, в Божественной благодати, – как в общей всеобъемлемости, так и применительно к любой конкретности: «Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй!» И эти слова направлены к Богу главным образом ради взыскания от Него прощения, очищения от греха в тайне и таинстве Покаяния.

Нельзя не обратить внимания на то, что даже и в этих самых начальных молитвенных текстах предлагаются покаянные прошения: «Господи, очисти грехи наши; Владыко, прости беззакония наша…» – в них заложена самая суть того смиренного покаянного умонастроения, которому отводится значительная роль и в утренних и в вечерних молитвах. «Очисти» – то есть сотвори так, чтобы сотворенное мною худое делание оказалось якоже не бывшим (а худое сказанное слово – якоже не сказанным). «Прости» – то есть сотвори так, чтобы не стало между нами никакого сердечного препятствия. Если же догадаться, что в этом контексте слово «немощь» употребляется в смысле нравственного знания, а «исцеление» относится к освобождению от греха («исцели немощи наша»), то исцеление и предполагает со стороны Царя Небесного совершение Им над нами предметного покаяния.

Наконец, введение и в утреннее, и в вечернее, и во всякое другое молитвенное правило предваряется молитвой Господней «Отче наш…», а самой молитве Господней предшествует первое славословие Пресвятой Троице: «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков. Аминь».

К сожалению, в обычной православной практике реальный жизненный опыт покаяния, а особенно – реальный жизненный опыт славословия в целом выглядит глубоко удручающим (но в то же время может и должен быть и бывает весьма отрадным). По-видимому, сердечное состояние, относящееся к переживанию покаяния, и еще более – к переживанию славословия, далеко отстоит от того, которое предполагается соответствующими словами традиционных молитвенных текстов. Поэтому очевидно, что для тех, кто признаёт себя христианами, одной из первоначальных задач – и, соответственно, первичных установок христианского подвига – является воспитание духовного, благоговейного отношения к переживанию покаяния и славословия как важнейших аспектов духовного опыта, без которых религиозная жизнь, включающая в себя и молитву, беспредметна и иллюзорна, то есть практически невозможна.

Поэтому для многих людей очень правильным было бы начать свою духовную жизнь и молитвенное дело с самой простой молитвы «Господи, помилуй!», что означало бы: «Господи милостивый, молю Тя, научи меня любить и молиться, каяться и прославлять Тебя, ибо без этой духовной науки аз есмь ничтожество». Только постоянная готовность учиться – молить Бога о выведении нас из ничтожности к полноте духовного бытия – делает с нами все то, что сами мы оказываемся неспособными сделать.

Молитва Господня

Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. Яко Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь.

У многих людей нашего времени существует некоторый психологический барьер, препятствующий простому сопереживанию этой молитве, которая, казалось бы, имеет вполне очевидный и здравый смысл. Что-то, похоже, произошло в минувшем столетии – некий серьезный нравственно-психологический сдвиг. Не только слова «Отец Небесный», но и гораздо более простое слово «отец», в его генетическом и этическом смыслах, практически испарилось из современной действительности. Трудно разобраться, какая из утрат произошла раньше – религиозная или нравственная; скорее всего, обе вместе. Но все же в обычной семейной жизни теперь почти не наблюдается такого глубокого уважительного отношения, которое прежде (до ХХ века) органично вплеталось в общую систему традиционных семейных ценностей, тогда еще религиозно обусловленных, и занимало в ней подобающее место.

В хорошей традиционной семье, заключающей в себе единство нескольких (двух-трех) поколений, старший отец являлся одновременно и главным отцом, авторитет которого в доме всегда был непререкаемым. С течением времени и с разделением одной большой патриархальной семьи на несколько меньших, авторитет отца теперь уже как главы такой относительно малой семьи по существу остался непререкаемым. Такая незыблемая авторитетность восходит к религиозному сознанию: при создании Евы после Адама решение Бога имело обоснование – сотворим ему помощника (Быт. 2:18), то есть второго по значению.

Для эпохи Ветхого Завета не было опытно незнакомым восприятие Бога как Отца в духовно-религиозном смысле. Только у пророка Исаии подобное понимание, в таком мистическом контексте, встречается дважды: имя Ему: Отец вечности (Ис. 9:6); и еще: Только Ты – Отец наш (Ис. 63:16). Такой же религиозный смысл обнаруживается и в словах Псалтири: отец сирот и судия вдов Бог (67:6); будет звать Меня: Ты отец мой (88:27). То же можно видеть и в других ветхозаветных текстах – не очень, впрочем часто. Но лишь в Новом Завете окончательно сформировалось отчетливое представление об отце не только в родовом и социальном контексте, но прежде всего – в абсолютном и доступном для постижения духовно-религиозном, о чем свидетельствует самая первая (Нагорная) проповедь: Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного (Мф. 5:15). Наиболее частым и многообразным было евангельское употребление слова «Отец» прежде всего Самим Иисусом Христом, и более всего в ипостасном значении – как Отца Самого Иисуса, но также и в духовно-нравственном онтологическом смысле – как Отца всех людей.

Но такой подход должен быть понят, принят и усвоен в общем сыновнем переживании (как переживании Церкви). Переживание своего сыновства по отношению к Богу открывается и воспитывается и в семейных династиях, и в церковной практике. Не случайно же перед произнесением молитвы Господней священником в конце Божественной литургии возглашается: «И сподоби нас, Владыко, со дерзновением, неосужденно смети призывати (называть) Тебе Небеснаго Бога Отца, и глаголати: “Отче наш…”» Такая смелость (дерзновение) призывания (или точнее – называния) стала возможной для людей вследстие откровения любви Отца Небесного; по слову апостола Иоанна Богослова: Смотрите, какую любовь дал нам Отец, чтобы нам называться и быть детьми Божиими (1 Ин. 3:1).

Само содержание молитвы Господней многократно описано и изучено. Необходима для каждого христианина лишь жизненная самопроверка (и желательно, чтобы она велась постоянно) – говорит ли в тебе подлинно сыновнее переживание? Если имеется у молящегося интенция (решимость) к тому, чтобы в его сердце предметно освящалось всесвятое имя Господа («да святится имя Твое»), и чтобы несомненно желательным, ожидаемым становилось Его Царство («да приидет Царствие Твое»), и чтобы была готовность к принятию и исполнению Его воли («да будет воля Твоя»), – то так оно и будет.

Но для того чтобы воля Божия была принимаема человеком, ему прежде всего необходимо избавиться от своей грешной воли («на небеси и на земли»). Утоление всякой земной и небесной существенной (по нашему ощущению) потребности (хлеб земной и хлеб небесный) в совершенной полноте становится возможным и исполняемым тогда, когда воспринимается человеком в контексте Божественной воли. Всецелое исполнение воли Господней становится для человека верно и ревностно приемлемым, когда он готов победоносно пройти через все ниспосылаемые искушения (с великою радостью принимайте, братия мои, когда впадаете в различные искушения. – Иак. 1:2) и в результате освобождается от окончательной и смертоносной диавольской гибели («но избави нас от лукаваго»).

Таковым представляется общее начало всякого молитвенного правила, особенно утренних (начало жизни) и вечерних (конец жизни) молитв.

Начало дня

Начальные тропари

Открывается утро. Начинается день… Начинается новая жизнь. Как ее начать? Конечно, вернее и содержательнее всего – с молитвы. Лучше всего со славословной. Предпочтительнее – состоящей из трех слов: «Слава Тебе, Господи!» Но известна и общепринятая норма – утреннее правило.

Правило, предлагаемое традицией, начинается с простой трехтропарной конструкции², не требующей никакого специального размышления, ввиду ее предельной очевидности: Воставше от сна, припадаем Ти, Блаже, и ангельскую песнь вопием Ти, Сильне: Свят, Свят, Свят еси, Боже, Богородицею помилуй нас. «Блаже» и «Сильне» суть простые обозначения Божества, в Его наиболее значимых проявлениях – Добро и Всесилие (грамматически это церковнославянская форма существительного в звательном падеже, образованная от прилагательного – «Благой» / «Сильный»). Глагол «помилуй» при этом в духовном отношении является самым значимым при обращении к Богу. Хорошо, произнося слова этой молитвы, и на самом деле уже быть «вставшим» ото сна, а затем тут же, хотя бы и в мысленном коленном поклонении, «припасть ко Господу». «Востание от сна» означает не только физиологическое пробуждение, но нечто гораздо большее – психологически-духовное переживание своего изменившегося состояния, связанного с переходом от положения горизонтального, характерного для сна, к вертикальному, свойственному бодрствованию и деятельности. Замечателен также первый момент этого бодрствования – «пение», то есть эстетически-духовная манифестация: «ангельскую песнь вопием Ти». Хорошее начало дня, от которого можно ожидать и хорошего продолжения. Замечательно также, что обращение идет от первого лица множественного числа – «помилуй нас». «Нас» – потому что все мы, припадающие к Богу, нуждаемся в помиловании. А кто эти «мы»? Все, кто уже к этому моменту могут считать себя проснувшимися. И ты, проснувшийся, имеешь право говорить от имени всех, кто сознаёт необходимость своего обращения к Богу с самого раннего утра. И наше обращенное к Богу сердце оказывается не эгоцентрически замкнутым, но открытым для всех познавших любовь.

Следующий из этой триады тропарей еще более расширяет пробудившееся ото сна сердце: От одра и сна воздвигл мя еси, Господи, ум мой просвети и сердце, и устне мои отверзи, во еже (для того чтобы) пети Тя, Святая Троице: Свят, Свят, Свят еси, Боже, Богородицею помилуй нас. Сразу же за простым утверждением, что воздвижение человека от сна есть дело Божие, следуют молитвенные прошения о том, чтобы Им же, во-первых, были просвещены ум и сердце, а во-вторых, были отворены уста человека. Первое возвещает печальную весть о том, что едва пробудившееся от сна сознание оказывается поначалу весьма тусклым и духовно не определившимся и потому требуется особенное действие Божие, чтобы ум и сердце приобрели особое духовное качество – стали «просвещенными». Второе – необходимо особое действие Божества, чтобы уста разомкнулись ради воспевания Божества, во Святой Троице поклоняемого, в чем проявляется изначальная и верная обращенность человека к Богу, – а не ради бессмысленного произнесения каких-то, не находящих отклика в сознании, слов (и здесь снова, как и в первом тропаре, предлагается пение).

Наконец, последний, третий тропарь, добавляющий некоторое дополнительное содержание: Напрасно (внезапу – внезапно) Судия приидет, и коегождо деяния обнажатся, но страхом зовем в полунощи³: Свят, Свят, Свят еси, Боже, Богородицею помилуй нас. «Обнажаются» (открываются) и дела наши, порою, от времени до времени, сокрытые от нас самих в сонном забытьи ночи, но для Бога открытые всегда. На этот раз речь идет о промыслительном делании Божества о человеке, пробуждающемся новым утром для обновленной жизни, поэтому самым верным именованием в обращении к Богу оказывается – Судия, видящий и оценивающий не только дела, но и внутреннее состояние человека, его мотивации, довольно часто этически и психологически негативные. Бог в духовно-нравственном отношении определяет и оценивает дела человека, совершаемые им при свете дня; немало греховных ошибок может случиться и ночью, и милостивый Судия оценивает их по справедливости; и «со страхом» ожидает человек этой оценки в брезжущем свете наступающего дня: «Святый Боже, помилуй нас», так часто совершающих эти ошибки! И так замечательна и умилительна просьба ко Господу о помиловании, которого мы ожидаем со страхом Божиим и с неугасающей, радостной надеждой – «Богородицею помилуй нас»; радостно переживается нами и то, что с рассветом начинающегося дня мы включаем в нашу молитву обращение к драгоценной, любимой нами Пресвятой Матери Божией.

Молитва ко Пресвятой Троице

Следующая затем, собственно первая, утренняя молитва начинается с благодарения Тройственному Божеству, возносимого Ему пробудившейся душой, что так естественно, органично для начала новой жизни, при ее первом утре, при первом ударе сердца и первом вздохе после пробуждения – «от сна востав». Органично, ибо органичны для Бога Его благость и долготерпение; органично, ибо свойственно и нашему падшему бытию, в его покаянном, искреннем, а потому и верном развитии, видеть свою леность, грехи и беззаконие; органично и для непреложного человеколюбия Божиего «воздвигать» человека падшего и все еще валяющегося в полудреме («в нечаянии») для начального бодрственного делания – славословия величественной державы Бога. Для этого необходимо, чтобы открылись и просветились закрытые ночною мглою «очи мысленные» – и просвещенный Богом, онебеснившийся разум мог уразумевать Божественные смыслы и ясность простых Божественных заповедей, – разум, в котором открывалась бы готовность творить волю Божию и пребывать в радостном воспевании Троического Божества, и даже не только Божества, но и Его всесвятого имени, которое так драгоценно для всякой христолюбивой личности. Все это совершается при содействии Божием, о чем и молимся мы, выходя из ночного смятения.

Начинается бодрственное и благодарственное созидание души и жизни: От сна востав, благодарю Тя, Святая Троице, яко многия ради Твоея благости и долготерпения не прогневался еси на мя, лениваго и грешнаго, ниже погубил мя еси со беззаконьми моими, но человеколюбствовал еси обычно и в нечаянии лежащаго воздвигл мя еси… Первое слово и первое предполагаемое действие молитвы – благодарение. «От сна востав, благодарю Тя» (и есть за что: мог бы Господь и прогневаться, и погубить – ленивого, грешного, беззаконного, пребывающего в ночных видениях). Но велик Бог – благ, долготерпелив и человеколюбив, и потому – не погубил, но воздвиг.

В этой начальной молитве утверждается смысл и содержание начинающегося в утре новой жизни нового делания в их целеполагании: …воздвиг… во еже утреневати и славословити державу Твою. «Утреневати», то есть полагать начало утреннюющей (новой) жизни. И хорошо бы, чтобы не только ее начало, но и середина, и конец, и вся полнота – все было насыщено славословием Божественной державы. Как совершается милостью Божией это начало? Первое – просвещение ума («просвети мои очи мысленныя»). Вслед за тем обучение правде Божией («поучатися словесем Твоим»). Затем – «изучать заповеди» Божии, чтобы «творить волю» Его. И наконец, «воспевать всесвятое имя Отца и Сына и Святаго Духа». Этим эстетически-духовным воспеванием Пресвятой Троицы завершается молитва утреннего моливенного правила, которую мы можем назвать предначинательной: …и в нечаянии лежащаго воздвигл мя еси… И ныне просвети мои очи мысленныя, отверзи моя уста поучатися словесем Твоим, и разумети заповеди Твоя, и творити волю Твою, и пети Тя во исповедании сердечнем, и воспевати всесвятое имя Твое, Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Вслед за первой, как бы предначинательной, молитвой утреннего правила открывается классическое начало, состоящее из 50-го псалма царя Давида и Символа веры христианской Церкви. Оба этих текста будут рассмотрены не столь подробно, как все остальные тексты утренних и вечерних молитв. Во-первых, потому, что и 50-й псалом и Символ веры принято читать не только при пробуждении ото сна, но и во многих других обстоятельствах молитвенной жизни православного христианина. Во-вторых, потому, что известно очень много различных, в том числе и весьма обширных, толкований этих текстов и здесь имеет смысл остановить на них внимание только в контексте утреннего перехода к началу нового дня. Согласимся и с тем, что ночью с нами могло случаться нечто такое, что хорошо было бы подвергнуть серьезному покаянию.

Псалом 50-й

Ветхозаветный текст 50-го псалма наиболее часто и плодотворно используется в христианской (новозаветной) практике. Этот текст является классическим и потому, что один из главных смыслов обращенности человека к Богу – покаяние – нашел здесь, еще в ветхозаветном религиозном сознании, наиболее целостное, возвышенное и почти новозаветное воплощение.

Псалму предшествует традиционно принятое перед обычным чтением псалмов троекратное поклонение («Приидите, поклонимся…») – ведь уже в Ветхом Завете даруется избранному человеку таинственный смысл славословия и поклонения Богу.

В самом псаломском тексте можно различить три основные смысловые части целостного покаянного обращения: из них первая – понимание и переживание греха, вторая – обращение молящегося человека к Богу в сердечном желании освободиться от греха (покаяние), третья – готовность принести соответствующие плоды покаяния. Ко всем трем уместен общий призыв к Богу о помиловании. Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое. Это есть обращение к непреложному закону великого Божественного милосердия.

Слово о грехе. Амартология

Грех есть беззаконие. Печальная мысль о собственном беззаконии возникает лишь там, тогда и у того, где, когда и у кого с болью отзывается в сердце слово о нравственном законе – религиозном, или общепринятом общественно-национальном, или хотя бы смутно-интуитивно-личностном. И тогда нарушение закона (беззаконие) есть достаточное основание для покаянного обращения к Богу. Движимый нравственным чувством человек способен интуитивно осознавать, что грех есть нравственная нечистота, очищение от которой совершается Богом: Наипаче омый мя от беззакония моего и от греха моего очисти мя.

Грех есть предметная реальность, всегда, или по крайней мере в воспоминаниях, горько осознаваемая: …грех мой предо мною есть выну (то есть всегда). Объективный нравственный закон дается Богом, и потому осознанная вина должна переживаться как лукавство, содеянное перед Богом. Грех есть всегда борьба с Богом, в которой победа всегда на стороне Бога. Грех есть и генетическая реальность: Во гресех роди мя мати моя. Тяжесть (степень) греха тем значительнее, чем более благих даров изначально было получено человеком от Бога. Но в грехе скрывается некоторое почти непостижимое, почти иррациональное стремление к пустоте и готовность к разрушительным контактам с сатанинскими силами зла. …Безвестная и тайная премудрости Твоея явил ми еси.

Слово о покаянии. Очищение

Окропиши мя иссопом, и очищуся. Это первое слово и первое дело, творческое дело – творчески совершаемое Богом по отношению к ищущему покаяния человеку. Ибо грех и беззаконие, которые человек обнаруживает в себе во всей их очевидности, есть нравственная нечистота, даже если читающему псалом не до конца это понятно. Но совершенно ясно одно: поскольку очищение – это дело Божественное, то оно и таинственное, и хотя в нем – тайна и таинство, все же действенность его ощущается лично и переживается в радости и веселии. Причем это только начало. Бог по исканию грешника производит большее – очищает не только все бывшие беззакония, но и целостность сердца утверждает в совершенной чистоте… И еще гораздо большее и окончательное: в полноте покаяния бывший грешник новотворится – в нем открывается Бог, Который созидает сердце чисто и дух прав обновляет. И Дух Святой начинает пребывать в бывшем грешнике. В этом блистательно утверждается манифестирующая и торжествующая мистика новой твари.

Таинственно утвержденная в Духе Святом новая тварь начинает приносить плоды покаяния. Об этом говорит третья часть псалма. Многие люди, в том числе весьма замечательные священники, полагают, что неотъемлемым результатом покаяния должна стать готовность – обращающаяся в решимость, а затем переходящая и в практическое действие (или в то, что, как выражались еще в изящном XIX веке, «устрояется самой вещью») – никогда впредь не совершать греха, во всяком случае в той его степени, осознание которой и привело к покаянию. И на этом этапе можно было бы остановиться, если бы все не сводилось к слишком очевидной его тривиальности. Тем более что само действие (освобождение от греха) производится непосредственно актом Божественным, хотя и по прошению грешного Давида – отврати лице Твое от грех моих (не только прошлых, но и будущих). Но Давид от себя ожидает гораздо больших результатов, переходящих «по ту сторону очевидности».

Вот эти результаты (или плоды).

1) Научение беззаконных путям Божиим: Научу беззаконныя путем Твоим. Это становится возможным потому, что покаявшийся приобрел бесконечно ценный опыт в преодолении греха, удостоившись помилования Богом и обновления своей жизни; и потому, что помилованный сам желает увидеть в ранге помилованных и тех, кто пока еще пребывает в ранге беззаконных.

2) Освобождение от «ветхой» психологии (следующей по путям плоти и крови), что почти невозможно не только принять, но и понять даже тем, кто уже, как кажется, вроде бы начал жить христианской жизнью.

3) Радость воспевать таинственную правду Божию, которую он узрел: Возрадуется язык мой правде Твоей. Действительность этого утверждения хорошо знают многие люди, покаявшиеся и получившие в результате склонность к проникновению в евангельское слово и вообще в чтение духовно-нравственной литературы и любовь к ним.

4) И связанная с этим готовность (по милости Божией) возвещать величие славы Божией – при содействии Божественном: Господи, устне мои отверзеши, и уста моя возвестят хвалу Твою.

5) Отказ от ветхозаветной и всякой иной жертвы ради принесения Богу жертвы сокрушенного и смиренного сердца: Всесожжения не благоволиши… сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит. Что становится хоть сколько-то понятным лишь в опыте кающегося сознания, открывающегося в новозаветном сверхэтическом знании.

Псалом Давида есть манифестирующее торжество начинающего новую жизнь грешника. Манифестация эта имеет три различных аспекта. Во-первых, это манифест грешника, открывающего и величие правды Божией, и самосуд, в котором совершается принципиальный личный суд и личный приговор, не ожидающий никакого оправдания («справедливого»), а только помилования – по бесконечной милости высшей власти. Во-вторых, это делом совершаемый манифест высшей Любви к кающемуся грешнику, той самой Любви, Которая не отвергает грешника от Своего Лица и предлагает ему Свое спасение. В-третьих, это торжество новой твари, получившей от Бога знание о том, что покаяние открывает предметные возможности новой жизни, и начинающей дело спасения от гибели, неизбежной для ветхого, мертвенного устройства жизни.

Символ веры

Символ веры есть следующее в распорядке утреннего правила предисловное начало новой жизни пробудившегося к ней утреннеющего сознания. Собственно, это есть и начало жизни, возрождающейся в христианском бытийном воплощении, поскольку оно открывается для новой твари в чинопоследовании таинства Крещения при чтении именно Символа веры. Сим первым и главным словом символа – верую – утверждается целостность и лаконичное совершенство христианского вероучения, относящегося главным образом к знанию единого Бога, во Святой Троице поклоняемого. Прежде всего это есть знание об Отце как Творце и Создателе всего мироздания и Промыслителе (Вседержителе) всего многообразия Божественного и Родителе вечно рождаемого Им Сына.

Это есть знание о Сыне, рождение Которого совершается Отцом прежде всех век; это есть знание о Сыне как об истинном Боге и Свете; это есть знание об Иисусе, Сыне Божием и, соответственно, о Сыне Человеческом, воплотившемся от Пресвятой Богородицы Марии и совершившем на земле подвиг спасения всех человеков, включая Крест и смерть, воскресение и вознесение, и седение одесную Отца, и Свое Второе пришествие со славою и последующим Страшным судом.

Это, наконец, и знание о Святом Духе, которое есть не простое знание, но духовный опыт открытой и глубоко воспринятой веры и в Духа Святаго, Господа, Животворящаго, Иже от Отца исходящаго, Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшаго пророки. Это вера и знание о Его великолепной функции жизнетворчества и подаянии Им дара человеческого творчества (прежде всего, духовного – через пророков, но и всех прочих творческих даров, всем человекам).

Завершение текста Символа веры есть не столько предлагаемое откровенное знание, сколько опыт неизбежного переживания и надежды. Переживания (личного проживания) живого и мистического величия Церкви (и себя в Церкви). И надежды на свою жизненную соотнесенность с вечностью: Чаю вокресения мертвых и жизни будущаго века.

Всё здесь понятно, и все знают Символ веры. Во всяком случае, кажется, что знают. Но, по-видимому, не очень многие адекватно воспринимают или со значительным вниманием произносят даже и самое первое слово Символа: Верую! Это слово не только схоже звучит, но и по смыслу означает почти ровно то же, что и соответствующее русское слово «верю». Но для любого русского человека, обладающего хорошим чувством слова, совершенно несомненно, что произносимое или тем более выпеваемое (не обязательно даже Шаляпиным) слово «верую» обладает гораздо большей энергией для выражения всей мистической серьезности вложенного в него понятия, чем слово «верю». И силой этого переживания должно быть пронизано всякое пение или чтение (даже если это не чтение вслух, как в утренних молитвах) Символа веры.

Следующие затем молитвы, наконец, относятся по своему смыслу и содержанию к тому, что человеку готовит новый день (новая жизнь), и потому они предлагаются Церковью как некоторая классическая полнота утреннего молитвенного правила. Опытное знание жизни современного религиозно-церковного человека предоставляет удручающую возможность видеть, что совсем немногим удается в реальности постоянно придерживаться этого классического правила, во всей его полноте, применительно к себе.

Причины такой внутренней установки могут быть различными. Бывает, например, натуральная лень. К такой лени часто присоединяется и отсутствие внутреннего осознания необходимости в молитве. Необходимости в молитве вообще, кроме, может быть, специфических обстоятельств наподобие какой-нибудь катастрофы, реальной или ожидаемой, или, наоборот, каких-нибудь долгожданных обстоятельств, которые все никак не перейдут в область реальных (например, брак). И прочее в том же роде.

Но напротив, если даже почти и совсем не возникают никакие внутренние или внешние обстоятельства, которые, по суждению Церкви, непременно требуют неизменной обращенности человека к Богу, то, во всяком случае, начало новой жизни (а таковым всегда символически оказывается утро как образ такого начала) предлагает для этого великолепный повод. Символ веры есть великолепное насыщенное начало такого утреннего обращения.

Господи! Ты пробуждаешь меня. Вот мое новое утро – начало моей новой жизни. Жизнь начинается. Как хорошо, что она начинается с откровенного, глубокого и чистого, как источник, знания о Боге, которое открывает Святая Церковь!

И если она, эта новая жизнь, начинается правильно, то такое начало непременно содержит в себе воздаяние славы Богу, ибо в этом состоит постоянная внутренняя необходимость духовного делания, которая актуальна всегда, если только жизнь человека не есть просто пустая суета практически животного существования белкового организма, обладающего еще набором определенных психологических характеристик… Воздаяние славы, или хвалы, или благословения, или воспевания, или поклонения, или благодарения – в чем так органично выражается отношение творения к Творцу.

И если новая жизнь начинается правильно, то этому началу предшествует некоторое нравственное предначало, или таинственное знание правды человеческого бытия, которое требует внимательного и серьезного рассмотрения минувшего отрезка жизни. Такое знание может многое подсказать, потому что до утра была ночь, и вполне возможно, что в ночи случались нравственные беды, по пробуждении требующие покаяния. Кроме того, наступившее утро дает начало великому пространству последующего дня, в котором наверняка будут и положительные, и отрицательные поводы для многочисленных духовно-этических рефлексий, в которых человеку внутренне придется предстать перед лицом Божиим. И всеми этими этическими обстоятельствами и обусловлено содержание утренних (впрочем, как и вечерних) молитв, которые есть в традиционных молитвословах. И это значит, что по определенному представлению Церкви, какой бы величины ни оказался объем молитвенного правила (утреннего или вечернего), зависящий от личных установок и внешних обстоятельств, – по содержанию он должен соответствовать не субъективным ощущениям, а тому объективному знанию, в соответствии с которым мы проходим свой жизненный путь как сыны и дочери матери нашей Церкви.

Первые четыре молитвы святого Макария Великого. Молитва 1-я

Ее начало – уже знакомо нам. Знакомо хотя бы потому, что это есть, если можно так сказать, одна из главных проекций 50-го псалма, уже рассмотренного выше. Оно – об очищении. Боже, очисти мя грешнаго… Эти слова предваряют все последующие, вероятно, потому, что в продолжение ночи могло произойти нечто не вполне чистое в нравственном отношении (обычно эта нечистота совершается во время сна, в бессознательном состоянии). Порою ее неприкрыто греховный плотский смысл открывается спящему даже в ночное время – во время сна или по пробуждении – в виде более или менее целостного воспоминания, противного, гадкого по самой сути недавно случившегося сновидения, или по его смутным обрывкам, или по покаянному переживанию каких-либо ощущений, если и не вполне ясных, но осознаваемых как безусловно нечистые.

Уже одного этого может быть достаточно для человека, не чуждого добрых и верных нравственных установок, чтобы желать освобождения от ночной отвратительной нечистоты. Но даже если в утренней памяти не осталось ничего сколько-нибудь гадко-определенного, от чего именно сегодня по восстании от сна душа конкретно требует освобождения, – понятно, что, к сожалению, и в дневном бдении, и в ночной неопределенности на душу могут влиять различные психологические факторы, которые порой могут приводить ее в соприкосновение и с нечистыми смыслами (помыслами) и переживаниями. Наверное, в течение дневного времени они по большей части забудутся. Но не исключено, что что-нибудь из этих ночных впечатлений будет смутно продолжать тревожить и терзать душу, однако для того, чтобы освободиться от греховных сонных образов, может оказаться недостаточно собственных усилий. И потому – «Боже, очисти мя грешнаго…»

Но дело, очевидно, состоит не только в том, чтобы быть свободным от мрака ночной нечистоты. Молитвенная мысль продолжается: …яко николиже сотворих благое пред Тобою. И первое, на что обращается верное внимание молящегося, – это слово «николиже» (никогда). Итак, очисти, потому что никогда ничего доброго по сути ради Бога я не сумел сотворить: ни днем, ни тем более ночью. Глубокое покаяние, сопряженное с чувством печали, безошибочно показывает, что жизнь в целом не была построена в соответствии с самыми главными нравственными ориентирами, то есть по заповедям.

Но при этом малодушная душа зачастую совсем и не хочет признать, что обычно она живет более чем плохо, ведь видеть себя именно таким образом – очень болезненно. Но необходимо. Потому что когда настает утро, насыщенное подлинной явью серьезной жизни, человек осознает: пока еще ничего доброго в свете открывающейся для него правды Божией не сделано. Но вот настало утро. Господь очищает грешника от ночных кошмаров. И пора начинать жизнь. Начинается утро – начинается новая жизнь. Как и прежде, с наступлением утра человек обнаруживает в себе искреннее стремление творить благое пред Господом. Прежде – никогда не получалось, но всегда остается надежда, что теперь наконец, может быть, получится. Хотя вполне возможно, что и нынешнее желание, как почти и всегда, имеет мечтательный, иллюзорный характер.

В жизни человека, как водится, встречаются различные помехи, не дающие направить ее в верное русло, привести в соответствие с правдой Божией, открытой в Священном Писании и Предании. Проявляется то негативное качество бытия, которое принято называть злом (лукавство). Не все эти помехи, источники зла могут быть нам вполне понятными. Так, не всегда понятно, откуда они приходят, что является их содержательным (лучше сказать – бессодержательным) источником. Но предание Церкви, да отчасти и собственный опыт, дают возможность осознать, что эти источники могут быть вполне иррациональными: лукавство – от лукавого.

Еще менее понятно, как преодолевать их предметные действия. Чаще всего личные возможности и усилия, прилагаемые для такого преодоления, – недостаточны. Это подтверждается постоянным печальным опытом. Но в опыте же содержится и лучшая возможность освобождения от зла – призыванием Сил более значительных, чем собственные.

…Но избави мя от лукаваго. (Обращение в начале молитвы: «Боже».) Трудно согласиться с тем, что те иррациональные внушения лукавого, которые мешают нам днем, прекращаются с наступлением ночи; нет, не прекращаются, а потом не отстают и при свете нового дня. Трудно понять и каким образом совершаются величественные духовные акты Божества, освобождающие нас от лукавого. Опыт Церкви утверждает, что без всякого изучения того, ка́к это происходит, лучше просто доверяться Богу. И Он Своими посещениями, Своими таинственными благодатными актами избавляет нас от всех лукавых происков.

И продолжается, с началом нового дня, дальнейшая подвижническая жизнь, состоящая в сознательном исполнении воли Божией: …и да будет во мне воля Твоя, суть которой заключена более всего в заповедях Господних (новозаветных), содержащих все основные духовно-нравственные смыслы и интенции (волевые установки). Проявление воли Божией в пробудившемся от сна человеке, в частности (и даже более всего), в том и состоит, чтобы уста его открылись для восхваления Бога: …а неосужденно отверзу уста моя недостойная и восхвалю имя Твое святое, Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. «Неосужденно» открыть недостойные свои уста получается тогда, когда это делается лишь для восхваления и благодарения Бога. Во всех остальных случаях они открываются в связи с различными житейскими основаниями или со всяческими суетными переживаниями, либо, что еще хуже, по различным греховным поводам.

Легко можно увидеть, что эта краткая молитва по своему содержанию вполне соотносится с 50-м псалмом, рассмотренным выше.